Дарья Мирославская
Наследие Аркхарон. Метка Изгоя

Пролог

Давным-давно, когда Вселенная была юной и трепетной, из крупиц времени и пылинок первозданных стихий зародился мир, ставший колыбелью для существ невероятной мощи – Титанов. Среди них возвышались четверо братьев, Верховные Титаны, чья плоть была соткана из самой сути стихий: Пиррос, повелитель огня и вулканической ярости; Таласс, владыка океанов и речных глубин; Эол, хозяин ветров и небесного свода; Крейос, несокрушимый властелин гор и материков. Им служили и помогали творить мир младшие титаны, чьи руки неустанно лепили реальность под мудрым взором повелителей.

Вместе они соткали Аланавью – мир ослепительной красоты, где горы вздымались к пурпурно-голубым небесам чешуйчатыми исполинами, сплошь покрытыми драгоценными камнями. По их склонам низвергались водопады чистейшей воды, а земля дышала жизнью. В лесах из перламутровых деревьев раскрывали свои бутоны искроцветы – их лепестки, подобные застывшему пламени, согревали ночь мягким теплом и рассыпали искры при каждом дуновении ветра. Рядом с ними распускались лунные чаши – хрустальные цветы, чьё серебристое сияние превращало любую поляну в таинственный лабиринт из света и теней.

В чаще этих дивных лесов обитали удивительные создания. Среди них выделялся среброшкурый олень – величественное животное, чья шкура переливалась, как жидкий металл, а ветвистые рога светились мягким внутренним светом, освещая путь сквозь заросли.

Казалось, сама гармония нашла в этом мире свое воплощение, а воздух Аланавьи, наполненный сладким нектаром, был полон безмятежного покоя.

Но чем прекраснее была эта идиллия, тем невыносимее она становилась для того, кто жаждал ею единолично владеть. В сердце Пирроса разгорелся тлеющий уголь зависти и жажды абсолютной власти. Он возжелал не просто своего пламени, но и мощи Воды, необузданной свободы Воздуха, несокрушимой твердыни Земли. Тайно, окутав свои мысли пеленой лжи, Пиррос обратился к младшим титанам, шепча им о мнимой угрозе – будто бы могущественные братья-повелители замышляют поработить и уничтожить младших титанов, дабы править в одиночку. Яд сомнения и страха капля за каплей отравлял доверчивые души, и когда семена предательства проросли, Титан Огня поднял знамя мятежа.

Началась война, расколовшая небо и разорвавшая землю. Небо Аланавьи, прежде сиявшее, почернело, по нему били алые кнуты чистого гнева и боли. Красота гибла под натиском войны, и в своей слепой ярости Пиррос, ценой невероятных усилий и разрушений, сумел одолеть братьев поодиночке и поглотить их силы.

Но в момент своей кажущейся победы, когда он ощутил в себе бурлящий котел всех четырех первостихий, случилось невообразимое – его плоть и дух не выдержали этой мощи. Тело Титана Огня начало распадаться, рассыпаясь на мириады искр и пылинок. Младшие титаны прозрели, охваченные ужасом от содеянного, но было поздно – мир катился в бездну хаоса. Видя неминуемую гибель всего живого, поверженные, но не сломленные духом Верховные Титаны совершили последний акт безмерной любви к своему творению, отдав последние крупицы себя и свою силу, чтобы дать искру новой жизни.

Собравшаяся энергия войны, гнева, распада и последней жертвы достигла критической массы и произошла Великая Вспышка, прокатившаяся по Аланавье как волна абсолютного нуля и жара одновременно. Драгоценные горы рассыпались в пыль, реки испарились, чудесные творения обратились в пепел, а величественные Титаны пали, их тела и души рассеялись по пустоте. Аланавья превратилась в серую, безликую, израненную пустошь, где жизнь теплилась лишь жалкими остатками.

Из пепла титанов, из последних капель их жертвенной силы, возродились не просто наследники стихий – родились новые жизни, демонические кланы, ставшие плотью и духом возрождающейся Аланавьи. Великая Вспышка исказила первозданные стихии, и вместо детей Огня, Воды, Воздуха и Камня возникли сущности иные, несущие в себе и стихию, и отпечаток катастрофы, и семя новой надежды.

Возвысился Клан Вечных – Этерион, мудрые и сильные лидеры, чьи формы сияли как лунный камень и звездная пыль. Им служили советниками и защитниками другие кланы: властители огня и теней Аркхарон, несокрушимый Террадон, целители Сангвинарон, повелители вод Талассион, властители ветра Анемархон и хранители памяти Мнемархон.

Аланавья, хоть и израненная, зацвела новой, мирной жизнью. Кланы научились сосуществовать под мудрым руководством Клана Этерион, которые гасили искры конфликтов силой убеждения или сокрушительной, но справедливой силой, а Аркхарон стоял рядом с ними, его огонь очищал, а тени скрывали уязвимости молодого мира. Казалось, родился новый порядок, выкованный из частиц старого, и мир медленно, но верно залечивал раны.

Но эта гармония оказалась зыбкой, как мираж над раскаленной пустошью. Беда пришла из самого сердца одного из столпов этого мира – Клана Пламени и Теней. С ними случилось нечто неизвестное: то ли их собственное пламя поглотило их разум, то ли тени обернулись против них, то ли гордыня подточила изнутри. Их ясный огонь стал коптящим и зловещим, мудрость обернулась коварством, сила – жестокостью, от них стало веять холодом пустоты и запахом гари. Они перестали быть защитниками и советниками, став проклятыми изгоями.

Вечные попытались вмешаться, но наткнулись на стену искажённого пламени и сгустившейся тьмы. Проклятый клан не подчинился и ответил вызовом, будучи изгнанным с советов и из оазисов. Их имя стало синонимом угрозы, но они не потеряли свою силу – их пламя все ещё горело чёрным светом, а тени могли нападать. Они ушли в окраины, в руины древних гор, в пещеры, пропитанные эхом Великой вспышки, став тенью на сердце возрождающейся Аланавьи, постоянной, жгучей болью и напоминанием о хрупкости мира.

Но тьма не забывает. Где-то в глубинах земель тлеет их метка – двойной кинжал из пламени и дыма, что когда-то был символом мудрости и силы Аркхарона. Она светится слабым, но упорным светом на ключице новорожденного – последнего из проклятого рода, дитя пепла и искажённых теней, пришедшего в мир, отягощённым проклятием, но ещё не знающим его веса. В его жилах бурлит наследие падшего клана – и ясный огонь, и чёрная копоть, и мудрость, и безумие. Что он выберет – восстановить утраченное равновесие или, поддавшись тёмному наследию, добить и без того едва живую Аланавью?

Пока судьба последнего носителя метки висит на волоске, в искажеённом сердце мира, там, где бушевала Великая вспышка и где пали Титаны, нечто шевелится. Оно помнит вкус поглощённой силы, сладость господства и теперь жаждет вернуть утраченное. Оно помнит вкус поглощённой силы и сладость господства. И теперь, притаившись в глубинах, ждёт: слабины в защитах мира, яркой вспышки тлеющей метки… Ждёт своего часа. Чтобы вырваться.

Конец этой истории ещё не написан…

Часть I. Искра и Тень

«Искра, рождённая в пепле обмана, и Тень, вскормленная голосом из бездны. Их дороги ещё не пересеклись, но мир уже содрогнулся от первого вздоха их судьбы. Ибо даже самая малая искра может спалить царство, а самая тихая тень – поглотить солнце»

Глава 1. Рождение Искры

«Величайшие бури рождаются от тишайшего шёпота. Величайшие пожары – от единственной искры, упавшей на благодатную почву обмана»

Из летописи Клана Мнемархон

Прошли столетия с Великой Вспышки. Раны Аланавьи, хоть и затянулись, но напоминали о себе шрамами на теле мира: выжженными долинами, где даже ветер звучал глухо, и руинами древних городов, что ушли под землю, унося с собой тайны погибшей эпохи. Но жизнь, упрямая и настойчивая, брала своё. В сердцах новых поколений демонов теплилась робкая надежда. Мир дышал по-новому, и в его ритме, полном скрытой мощи, уже бились сердца тех, кому только предстояло стать великими.

В одном из тихих переулков, на окраине Аргоссы, города учёных и хранителей, в скромном, утопающем в зелени плюща доме Клана Мнемархон, царила тихая, сдавленная паника. В полумраке комнаты, суетились его обитатели – демоны с бледной кожей и чертами, непримечательными на первый взгляд, но хранившими в себе скрытую остроту. Их волосы были оттенков выцветшего пергамента и тусклого серебра, а глаза казались слишком большими и глубокими, словно вобрав в себя всю боль чужих воспоминаний. На всех без исключения были надеты длинные плащи и туники из «забытого полотна» – дорогой, но неброской ткани сероватых и коричневатых тонов. И на левой ключице каждого, едва заметная под воротом, мерцала таинственная метка – сложный узор из кружащих частиц, напоминающий то ли лабиринт, то ли хоровод пылинок, чьё мерцание сейчас учащённо и тревожно пульсировало, выдавая их внутреннее напряжение. Роды начались раньше срока, слишком рано, застав всех врасплох. Не было времени бежать за лекарем или звать городскую повитуху – ребёнок спешил появиться на свет здесь и сейчас, под присмотром старой Марены, матриарха семьи, чьи морщинистые, иссечённые возрастными пятнами руки помнили древние ритуалы и принимали не одно дитя этого рода. Иона, её невестка, стиснула зубы, заглушая стон в подушку. Её тело сковывала судорога, волна боли, казавшейся бесконечной. Фолиан, её муж, метался в беспомощности у порога, его обычно спокойное учёное лицо было искажено мукой.

Каждый тихий стон жены отзывался в его сердце ледяным уколом.

– Дыши, дочка, – голос Марены был низким, монотонным, завораживающе спокойным, словно она заговаривала не только Иону, но и саму реальность. – Не борись с болью. Пропусти её через себя. Она всего лишь волна. Позволь ей накатиться на тебя и отпустить. Ты – берег, а берег всегда остаётся. Её руки, твёрдые и уверенные, двигались без суеты, подготавливая всё необходимое.

И когда напряжение в комнате достигло пика, когда казалось, что тишина вот-вот взорвётся криком, всё разрешилось. На свет, в кромешную тьму маленькой спальни, появилось новое существо. И раздался первый, чистый, настойчивый крик, пронзивший тяжёлый воздух. Маленькое, сморщенное тельце зашевелилось на руках у Марены. И тогда случилось чудо, которое на мгновение показалось благословением. От младенца исходил слабый, тёплый, золотистый свет. Он был подобен первому лучу зари, робкому и чистому. Он озарил усталое, залитое потом лицо Ионы, и она, обессиленно опускаясь на подушки, прошептала, протягивая дрожащие руки:

– Моя маленькая… моя Искорка…

С лицом, оставшимся непроницаемой маской, Марена бережно, с неожиданной нежностью положила девочку на грудь матери. Фолиан, забыв о приличиях, рухнул на колени у кровати, прижимаясь щекой к руке жены, его плечи вздрагивали от снявшего напряжения. Он смотрел на дочь со слезами на глазах, его улыбка была самой счастливой улыбкой на свете. Это мгновение совершенного, хрустального счастья длилось всего несколько секунд.

Взгляд Марены, опытный и зоркий, привыкший подмечать мельчайшие детали в древних манускриптах, скользнул по тельцу младенца. И застыл. Кровь разом отхлынула от её лица, оставив кожу серой. Её пальцы, только что такие уверенные, дрогнули.

Там, на нежной, почти прозрачной коже новорождённой, проступало нечто, от чего сердце старой демонессы сжалось в ледяном коме. Это был не мерцающий знак Мнемархон, не их узор из спиралей, похожих на танцующие пылинки. Нет. На ключице был чёткий, яростный, словно выжженный изнутри символ. Два перекрещенных кинжала, один – из чистого, живого пламени, второй – из клубящегося чёрно-фиолетового дыма. Метка. Метка проклятого клана, практически стёртого с лица земли. Метка Аркхарона.

– Что?… – Фолиан поднял голову, и улыбка медленно сползла с его лица, словно её сдуло ледяным ветром из самых тёмных преданий. Его взгляд метнулся с ребёнка на мать, с матери на ребёнка, отказываясь верить.

– Нет… – это был не крик, а сдавленный, разбитый шепот Ионы. Она инстинктивно, с силой, неожиданной для такой хрупкой женщины, прижала дочь к себе, пытаясь закрыть её, спрятать от всего мира. – Нет, этого не может быть! Это ошибка!

– Мама? Что… что нам делать? – голос Фолиана дрожал, как у потерявшегося ребёнка. В его глазах читался первобытный ужас.

– Если узнают… – Иона забилась в истерике. – Все… нас… её… нас растерзают! Придадут Сожжению!

Марена, будто очнувшись от страшного сна, резко выпрямилась во весь свой невысокий рост. Её старческие глаза, только что потухшие, вспыхнули стальной, безжалостной решимостью.

– Молчать! – её шёпот был резким, низким, как скрежет камня по камню. Он рубил воздух, заставляя обоих родителей замолчать и смотреть на неё. – Никто. Никто об этом не узнает. Никогда. Вы слышите меня? Никогда.

Она приказала сыну, её голос не терпел возражений, немедленно принести всё, что было нужно для сильнейшего, самого запретного из сокрывающих обрядов: свечи из воска ночной пчелы, пыльцу серебряного лютика, корень молчаливой ивы. Комнату для ритуала – небольшой подвал – она приготовила сама, не пустив туда растерянных Фолиана и Иону. Их паника, их неконтролируемый страх могли ослабить чары.

Заперевшись с ребёнком на руках, старица зажгла свечи. Пламя затрепетало, отбрасывая на стены неверные, мрачные тени. Воздух затрепетал, сгустился, наполнился гулом незримой силы. Она начертила вокруг люльки, служившей алтарём, руны Забвения и Сокрытия, её голос, тихий и властный, зазвучал заклинанием, каждое слово которого давалось ей ценой невероятных усилий:

«Прах предков, пыль времён

Сотри сей знак, оборви нить явную!

Запечатай правду в глубине,

Сокрой от взоров, от памяти, от очей!

Обернись пеленой забвения,

Ложью во спасение!

Пусть видится лишь то, что знать им дано -

Узор наш, пыльный, давно знакомый!

Ценой моих лет , ценою моих сил,

Кровью моей и памятью цепкой,

Да будет так!»

С каждым произнесённым словом её голос слабел и становился всё более хриплым, а кожа будто теряла последнюю влагу, иссушаясь и покрываясь новыми, глубокими морщинами. Она отдавала свою жизнь, свою энергию, своё будущее. На ключице младенца дымящийся, пламенеющий знак начал меркнуть, бледнеть, затягиваясь призрачной, мерцающей дымкой. Пламя и дым кинжалов расплылись, превратились в нечто иное, мягкое и подвижное. И когда дымка рассеялась, на его месте лежал нежный узор, похожий на кружащие пылинки – истинный знак клана Пыли, Мнемархон.

Когда дверь, наконец, открылась, на порог вышла не Марена, а её тень, её измождённое подобие. Она постарела на десяток лет за один вечер, её спина сгорбилась, и она теперь опиралась на резной посох, которого у неё не было ещё несколько часов назад. Но в её потухших глазах, горел неугасимый огонь жертвы и воли.

– Готово, – прохрипела она. – Запомните: она – ваша дочь, дитя Мнемархон, ваша кровь, ваша плоть. Вы будете учить её нашему пути, нашим рунам, нашей памяти. Вы забудете. Вы забудете о том, что видели сегодня. Или её убьют. И нас вместе с ней.

– Надолго ли?.. Надолго ли хватит заклятья? – робко, словно боясь спугнуть тишину, спросил Фолиан, глядя на постаревшую, почти незнакомую мать.

Марена медленно повернула голову к люльке.

– Обряд силён, но он не всесилен. Он не выдержит пристального взгляда мага-проницателя из Клана Вечных. Возможно не переживёт Церемонии Распределения. И есть те, в ком течёт древняя кровь, кто может почувствовать подлог инстинктивно, как животное чует болезнь. Наша задача – никогда не привлекать такого внимания. Никогда.

–Но как?..

–Страхом, – холодно ответила Марена. – Постоянным, ежедневным страхом. Бдительностью, которая не должна ослабевать ни на миг. Мы будем жить с оглядкой, с затаённым дыханием. Это и есть цена её жизни.

Так, под плотным, душным покровом лжи и величайшей материнской жертвы, в семье скромных, ничем не примечательных хранителей знаний началась жизнь девочки, в чьих жилах текла кровь проклятых властителей Пламени и Теней. Девочки, обречённой носить маску, и не знавшей, какое пламя таится под ней.

Глава 2. Чужой в собственной голове

«Бойся не клинка в руке врага, а голоса в собственной голове. Ибо первый может отнять жизнь, а второй – саму душу»

Поучения Смотрителя Клинков

Пока в светлых залах дома Клана Мнемархон учились скрывать и сковывать своё пламя, в далёкой, неприступной цитадели из тёмного камня других готовили к тому, чтобы обнажать его без остатка. Если для Элиры магия была хрупкой тайной, которую следовало заковать в цепи строжайшего контроля, то для наследника Клана Аркхарон она была проклятым правом по рождению – бременем, даром и бичом, который он был обязан обуздать, выковать в остриё клинка и обратить против врагов рода. Но даже здесь, где силу почитали и лелеяли, её истинная природа таила в себе бездонную тьму, способную поглотить самого владельца.

На самых дальних, суровых окраинах Аланавьи, куда не доходил мягкий свет столичных кристаллов, раскинулись владения Клана Аркхарон. Их было не много – горстка уцелевших после великих распрей, выкованная из стали и выживания. Но год за годом их ряды медленно росли, крепли, пополняясь теми, в чьих жилах текла древняя демоническая кровь. Они воздвигли себе не шикарный дворец былых времён, но мощную, суровую крепость, вырубленную в скале. Чёрный камень её стен, казалось, впитывал свет, а острые шпили башен вздымались к небу, словно клыки исполинского зверя. Всё здесь дышало мрачным, воинственным величием: алые знамёна с символом сплетённых пламени и тени хлопали на ветру; в обширных залах алым и тревожным светом полыхали факелы, отбрасывая на стены угловатые танцующие тени. Это был их оплот, их последний рубеж. Их дом.

Они держались вместе, эти демоны. Не только по нужде, но по крови, по памяти об общих потерях и общей славе. Они были единым кланом, семьёй, сплочённой общей судьбой и общей яростью.

В одном из внутренних дворов крепости, замкнутом высокими стенами, под низким свинцовым небом, шли ежедневные тренировки. Воздух был густ от пыли, пота и запаха раскалённого металла. Здесь, на тренировочной арене, демон-наставник по имени Зорин, носивший прозвище «Смотритель Клинков», неподвижно, как изваяние, наблюдал за схваткой двух мальчишек. Его фигура была поджарой и жилистой, без лишней массы, но каждый мускул казался отточенным стальным тросом. Смуглая кожа с едва заметным медным отливом была испещрена сетью старых шрамов, а угольно-чёрные волосы, собранные в строгий пучок, открывали лицо с жёсткими чертами. Даже в состоянии покоя его тело в практичных доспехах из кожи тенегрызуна источала скрытую мощь. Его пронзительные янтарные глаза, похожие на глаза хищной птицы, не пропускали ни одного движения, ни одного промаха.

Сражались Грэм и Каин. Обоим по восемь лет, но Грэм был крупнее, увереннее в своей силе. В их руках были тренировочные копья с притупленными наконечниками. Задача была не в том, чтобы убить друг друга, а в том, чтобы отработать блоки, увороты, почувствовать движение противника. Магию разрешалось использовать лишь самую малость, лишь чтобы на мгновение усилить мышцы, придать выпаду чуть больше скорости. Урок был ясен и суров: магия ненадёжна. Она капризна, она может истощаться. А вот твоё тело, твой ум и твой клинок – всегда с тобой.

Но Грэм был не из тех, кто играет по правилам. Злобный, с комплексом вожака стаи, он то и дело отпускал колкости, стараясь задеть противника глубже, чем это могло бы сделать остриё.

–Что, будущий повелитель? – шипел он, делая выпад, который был опаснее дозволенного. – С такой-то хваткой тебе не кланом управлять, а ворон считать у нас на башнях.

Его копьё, вопреки всем правилам, целилось не по древку соперника, а по рукам, по корпусу, по самым уязвимым местам Каина.

Зорин хмурился. Он сделал резкий, предупреждающий взмах рукой, но Грэм лишь на мгновение сбавил пыл, и в его глазах читалось неповиновение.

Каин молчал, стиснув зубы. Он привык к этому. Он старался игнорировать ядовитые слова, целиком сосредоточившись на ритме боя, на отточенных движениях. Но внутри всё закипало от унижения. От этого намёка на его отца, могущественного и грозного лидера клана, на те непомерные ожидания, которые тяжким грузом лежали на его плечах и которые он, как ему казалось, никогда не сможет оправдать. Жар стыда разлился по его щекам.

И в этот момент его коснулось оно.

Сначала – лишь лёгкое, едва заметное давление в висках, будто на голову начал медленно опускаться железный обруч. Потом – голос. Тихий, вкрадчивый, идущий не извне, а из самой глубины его сознания.

И что-то в Каине… всколыхнулось. Не память, не сознание – нечто более глубокое, первобытное. Что-то на дне его существа встрепенулось от этого шёпота странным, тревожным эхом, будто он слышал когда-то не сам голос, но его отзвук – в ритме собственного сердца, в шепоте крови в жилах. Это было не узнавание, а жуткое ощущение дежавю, пронизанное леденящим ужасом.

Он смеётся над тобой… Над твоей кровью, твоим наследием… Позволишь ли ты этому ничтожному червю топтать твоё достоинство?

Каин заморгал, на мгновение сбился с ритма, и древко его копья дрогнуло.

Он вытирает о тебя ноги, зная, что ты не ответишь… Покажи ему… Покажи всем, кто здесь настоящий правитель, рождённый для власти.

Шёпот стал настойчивее, злее, он вился в самой сердцевине мыслей, заглушая всё вокруг. В ушах у Каина стоял нарастающий, высокий звон. Сознание затуманилось. Он на миг застыл, его копьё опустилось.

Этого промедления было достаточно. Грэм с победным рыком сделал резкий, сильный выпад, легко выбил оружие из ослабевших рук Каина и всей своей массой повалил его на запылённый камень пола, грубо придавив коленом к груди.

– Ну же, наследник, – ехидно прошипел он, склонившись прямо к его лицу. – Где же твоя королевская мощь? Или она только в твоём титуле?

И в тот же миг шёпот в голове Каина, терзавший его, взорвался оглушительным, яростным рёвом, заполнив собой всё. Это был уже не голос, а яростный вопль самой тьмы.

ЗАСТАВЬ ЕГО СКЛОНИТЬ ГОЛОВУ! ПОКОРИ ЕГО!

Сознание Каина не погасло – оно сузилось до крошечной, раскалённой точки ярости и обиды. Его взгляд, всего секунду назад ясный и сосредоточенный, помутнел, стал плоским и пустым, будто изнутри на мир смотрел кто-то другой, Его тело вздрогнуло в судороге и двинулось с неестественной силой. Он не оттолкнул Грэма – он сорвал его с себя, как визгливого скального грифона, одним резким движением руки. Мальчик с коротким, больше удивлённым, чем испуганным криком отлетел на несколько метров и грубо приземлился на спину.

Каин (нет, не Каин, а оно, что-то, вселившееся в него) поднялся. Движения его были резкими, угловатыми, словно марионетки. Воздух вокруг него затрепетал и загустел. От его поднятой руки, сжатой в кулак, потянулись извивающиеся, прожорливые щупальца чистой, необузданной магии тьмы. Той самой, которую здесь уважали, но которую на тренировках строжайше запрещалось использовать. Энергия пожирала свет вокруг, втягивая его в себя, от неё пахло гарью и холодом пустоты.

Зорин, до этого момента наблюдавший со спокойной строгостью, рванулся вперёд с глухим проклятием. Но было поздно.

Чёрный, мерцающий сгусток энергии, извергнутый рукой Каина, с низким рёвом, похожим на скрежет камней, понёсся к оглушённому Грэму. Он уже был в сантиметрах от его груди, когда Смотритель Клинков рывком вскочил между ними. Щит из багрового, сконцентрированного пламени вспыхнул перед Зорином на мгновение, поглотив чёрный удар с оглушительным, разрывающим уши хлопком.

Взрывная волна, горячая и резкая, отбросила всех присутствующих назад. Зал мгновенно заполнил едкий, чёрный дым.

Когда дым медленно рассеялся, картина предстала ужасная. Грэм, смертельно бледный, сидел на полу, его трясло крупной дрожью. Несколько ребят, опомнившись, бросились к нему, помогая подняться, бросая на Каина испуганные взгляды. А Каин стоял на том же месте, словно вкопанный. Он моргал, его взгляд снова стал обычным, ясным, но теперь в нём читалась лишь глубокая растерянность и ужас. Он смотрел на свои руки, на слегка дымящиеся ладони, как будто видел их впервые. Он ничего не понимал. В ушах ещё стоял звон, а в груди бешено колотилось сердце, выбиваясь из груди.

Перед ним возникла высокая, мрачная тень Зорина. Демон-наставник смотрел на него не с яростным гневом, а с тяжёлым, пристальным, подозрительным изучением.

– Что это было, Каин? – его голос был низким, спокойным и оттого более опасным. – Это было не по правилам. Это была не та сила, которую тебе дозволено применять здесь. Всё. Иди. На время ты отстранён от тренировок.

Каин ничего не сказал. Не мог вымолвить ни слова. Он просто молча развернулся и побрёл прочь, к холодной стене двора, чувствуя на своей спине десятки колющих, чурающихся его взглядов. Он прислонился к шершавому, прохладному камню, пытаясь загнать обратно дрожь, пробивавшуюся сквозь кожу.

И тогда, когда он уже был в относительном уединении, он снова его услышал…

Вот видишь… Они теперь будут знать… Они увидели твою истинную суть… Ты поступил как истинный повелитель.

Каин замер, лёд сковал его изнутри. Он сжался, пытаясь стать меньше, спрятаться от этого звука внутри себя.

– Нет… – прошептал Каин, сжимая кулаки и уткнувшись лбом в камень. Его голос дрожал от ужаса перед этим внезапным узнаванием. – Это снова ты? Кто ты? Замолчи. Пожалуйста, замолчи.

Но голос не замолчал. Он не спорил, не настаивал. Он лишь затаился, растворился в подкорке, оставив после себя ядовитое, разъедающее душу чувство – странную, уродливую смесь жгучего стыда за потерю контроля и тёмной, запретной гордости за проявленную мощь.

Позже, когда самые стойкие из учеников чистили оружие в углу зала, Грэм, всё ещё невероятно бледный, с перевязанной рукой, пробормотал, нарочито громко проходя мимо Каина:

– С тобой что-то не так, наследник…

Каин вздрогнул, внутренне сжавшись, ожидая, что сейчас голос снова взорвётся яростью, потребует расправы. Но на этот раз голос отреагировал иначе. Спокойно, почти ласково, с ледяным, безразличным превосходством.

Не обращай внимания на лай бледной гончей Бездны… Его час придёт… Но не сейчас… Всему свой черёд.

Каин не кивал, не соглашался – он просто сидел, не в силах пошевелиться, не в силах осмыслить этот раздирающий его изнутри раскол. Голос в его голове наконец умолк, оставив после себя не облегчение, а лишь леденящий ужас и полную, оглушающую неопределённость. Он остался наедине с тишиной, которая была страшнее любого шёпота.

Глава 3. Наследник и Голос

«Бремя власти тяжело, но бремя чужой воли – невыносимо. Когда твой разум становится троном для другого, ты уже не правитель, а первая жертва»

Древний Лорд из клана Вечных

Каина оторвал от мрачного оцепенения сдержанный, но торопливый шаг. К нему, нарушая все нормы церемонного этикета, стремительно приблизился Аэтел – не просто придворный, а Теневой Советник и правая рука его отца. Его обычно бесстрастное лицо, неподвижное, как маска, было мертвенно-бледным, а в глазах, привыкших скрывать любые эмоции, плясали отблески неподдельной, животной тревоги.

– Каин, – произнёс он, опуская все титулы, и его голос, всегда твёрдый и властный, теперь звучал приглушённо и сдавленно, будто горло сжимала невидимая рука. – Твой отец… С ним что-то не так… Ему плохо. Он требует твоего присутствия. Идём. Немедленно.

Сердце Каина сжалось в ледяной ком, и по спине пробежали мурашки. Он не задавал вопросов – ответ читался в каждой морщине на лице советника, в несвойственной ему суетливости. Он сорвался с места и побежал по мрачным коридорам крепости, мимо замерших в почтительном поклоне стражей, чьи лица были каменными масками. Он мчался, не чувствуя под ногами шероховатого камня пола. Тени от факелов на стенах сливались в сплошную чёрную полосу, устремляющуюся к покоям отца. Сгусток тьмы у его ног рванулся вперёд и силой воли Каина отшвырнул тяжёлую дверь из мрачного дерева мор-тал, испещрённую прожилками алого рубина.

С оглушительным стуком она распахнулась, и юноша ворвался в покои отца.

Воздух в комнате был спёртым и густым, пропитанным терпким ароматом целебных трав и горьковатым дыханием увядания – запахом, который витал над чашами с остывшими отварами и пучками засушенных демонических растений, собранных в тенистых ущельях. Отец, могучий Лорд Аркхарон, лежал на массивной кровати из чёрного дерева. Его дыхание было хриплым и неровным, а лицо, обычно высеченное из гранита воли, теперь осунулось, кожа приобрела неприятный землистый оттенок и покрылась мелкими каплями испарины. Та могучесть, что всегда исходила от него, казалось, вытекала, как песок из разбитых часов. У края кровати на низком столике стоял недопитый кубок с густым тёмным снадобьем.

Сын застыл в дверном проёме, скованный внезапным, животным страхом. Увидеть опору всего своего мира в таком состоянии, слабым и уязвимым, было хуже, чем принять чистый и ясный факт смерти. Сзади, словно призрак, возникла фигура Аэтела. Советник не решался пройти мимо Каина, замерши в немой, тяжёлой тишине, нарушаемой лишь хриплым, прерывистым дыханием повелителя.

Отец, будто почувствовав его присутствие, медленно, с видимым усилием приоткрыл веки. Глаза, когда-то полные огня и власти, теперь были потускневшими, усталыми, но в их глубине всё ещё тлела искра сознания.

– Подойди… сын мой, – голос был хриплым, едва слышным шёпотом, рассекающим тишину, как ржавая пила. После этих слов он тяжело, надрывно закашлялся, и всё его тело содрогнулось от этого усилия.

Каин сделал шаг, потом другой, чувствуя, как каменные плиты под ногами будто стали липкими и вязкими. Каждый шаг давался с трудом. Больно было видеть этого великана, эту скалу, таким сломленным. Ещё утром он хохотал в Совете, его рука, сжимающая посох, была твёрдой, как камень.

– Силы… оставляют меня, Каин, – прошептал отец, и в его шёпоте звучала не боль, а горькая, яростная досада воина, признающего своё поражение перед невидимым врагом. – Что-то во мне гаснет… и маги-целители не могут найти причину. Каин…моё время у власти… просто вышло.

Сын молча кивнул. Он понимал. Все эти годы подготовки, поручений, уроков управления и суровой, требовательной любви – всё вело к этому неизбежному моменту. Но он ожидал его через 8 – 10 лет, а не сейчас.

– Бремя правления… падёт на тебя раньше, чем я надеялся, – отец попытался сжать его руку, но пальцы, лишь слабо дрогнули на его запястье. – Ты мудр не по годам. Силён духом. В тебе течёт… кровь праотцов. Ты должен занять моё место. Держать оборону… пока я… – он снова закашлялся, и слова потонули в хрипе.

Каина охватил страх. Не за себя – за отца. И вместе со страхом на плечи легла давящая, невыносимая тяжесть – груз ответственности за весь их клан, за каждого тёмного жителя этой крепости, за их будущее, которое теперь висело на нём одном.

– Я сделаю всё… что должен, – тихо, но с внезапно найденной в глубине себя железной твёрдостью сказал Каин.

– Ступай, – выдохнул отец, закрывая глаза, будто этот короткий разговор истощил его последние силы. – Мне нужно… отдохнуть. Аэтел… он проведёт тебя.

Каин вышел, не в силах вынести это зрелище дольше. Он чувствовал на себе тяжёлый, оценивающий взгляд советника, который молча последовал за ним, закрывая дверь в покои повелителя с тихим, но окончательным щелчком.

Он почти бежал по коридорам, пока не очутился в своих покоях, захлопнув дверь с глухим стуком, который отозвался эхом в пустоте его комнаты.

Комната наследника была такой же суровой и мрачной, как и всё в этой крепости.

Ничего лишнего, ничего, что говорило бы о личных увлечениях или слабостях. Голые каменные стены тёмно-серого оттенка, тяжёлые шторы цвета запёкшейся крови, массивная деревянная мебель, выкрашенная в глубокий, чёрный поглощающий свет.

На каминной полке лежали разложенные с геометрической точностью карты военных походов отца, а на стене висел его же старый, помятый в боях щит – не украшение, а напоминание. Несколько алых подушек и фиолетовый, истёртый ковёр у огромной кровати лишь подчёркивали общую атмосферу сумрачной, тягостной торжественности. Здесь не жили – здесь готовились к чему-то важному и неотвратимому. Воздух был неподвижен и холоден.

Каин рухнул на край кровати, уткнувшись лицом в ладони, пытаясь осмыслить произошедшее, прогнать прочь накатившую панику. Мысли путались. Что с отцом? Почему именно сейчас? Неужели это просто болезнь, против которой бессильны даже их древние знания? Или нечто иное? Нечто куда более тёмное, какое-то предательство или…проклятие?

И тут в его сознании, словно ядовитый змей, выползший из самой глубины, зашевелился знакомый, ненавистный голос. Он был тише, чем обычно, но оттого лишь более отчётливый и пронзительный.

Ничего не поделаешь, Каин. Цепляться бесполезно. Время его воли для него прошло. Закономерный итог. Природа берёт своё.

Каин вздрогнул, резко выпрямившись и стиснув до боли зубы. Он был здесь, в самой сердцевине его паники.

Не трать силы на скорбь. Прибереги их. Тебе понадобится вся твоя ярость. Нам предстоит многое сделать вместе, – настойчиво, почти навязчиво продолжил голос, обволакивая его разум, как чёрный туман.

– Кто ты? – прошипел Каин в пустоту комнаты, его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в гнетущей тишине. – Что ты делаешь в моей голове? Убирайся прочь! Убирайся!

Я не могу уйти. Я – часть тебя, твой щит и твой меч. И я не дам тебя в обиду, – голос звучал обманчиво ласково, и от этого было ещё противнее, ещё страшнее.

Сегодняшняя ситуация с Грэммом пошла тебе на пользу, я же говорил. Если бы не я, этот червь и дальше бы вытирал об тебя ноги, смеясь у тебя за спиной. А теперь он смотрит на тебя и видит не мальчишку, а грозу. Видит начало власти.

– Это не помощь! – взорвался Каин, вскакивая и начиная метаться по комнате, как зверь в клетке. – Я чуть не убил его! Я потерял контроль!

Но не убил. Я этого не позволил. Контроль – удел слабых. Силу не контролируют – ей подчиняются. А тебе разве не нравится, когда тебя уважают? Когда в глазах других читается уважение, а не насмешка? — голос играл с ним, как умелый пыточных дел мастер, точно зная, куда нажать.

Это только начало. Мы станем великими, Каин. ТЫ станешь великим и могущественным. Мы вернём нашему роду былую славу, затмим всё, чего достиг твой отец. Но для этого нам нужно кое-кого найти… Ключ… Этот ключ откроет нам путь к древней силе, что дремлет в крови наших предков. Силе, перед которой померкнет всё, что ты знал.

– Какую силу? Какой ключ? Что за бред ты несёшь? – Каин в ярости схватил со стола тяжёлый металлический кубок и швырнул его в стену. Металл с глухим стуком отрикошетил на пол, оставив на камне скол. – УБИРАЙСЯ ИЗ МОЕЙ ГОЛОВЫ! Я не хочу тебя слышать! Я не хочу этой силы!

Ты многого не понимаешь, мальчик. Ты слепой щенок, который боится выйти из конуры. Но я помогу тебе всё увидеть. Помогу стать тем, кем ты должен быть. Тем, кем ты рождён быть,– с ледяным, неумолимым спокойствием ответил голос и замолк, оставив после себя не тишину, а гулкое, звенящее эхо своих слов в разуме Каина.

– Что ты такое? КТО ТЫ?!

Внезапно голос в его сознании изменился. Исчезли насмешливые нотки, ядовитые шипения. Он стал чистым, холодным и тяжёлым, как отполированный чёрный камень.

Ты хочешь знать, кто я? – прозвучало в тишине его разума. – Я не призрак и не болезнь. Я – наследие. Я – голос крови, что течёт в твоих жилах. Тот, кого забыли, но чьё имя всё ещё помнят камни этой крепости.

Каин замер, не в силах пошевелиться, захваченный этой внезапной переменой.

Я – тень на стене твоего разума. Я – шёпот, который ты слышишь в тишине. Я – Воракс. И отныне я – твой единственный союзник в этом мире, что рушится у тебя на глазах.

Он сделал паузу, позволив имени и словам осесть в сознании Каина, стать неотъемлемой частью его реальности.

Запомни его. Ты будешь слышать его снова и снова. Пока оно не станет для тебя роднее собственного.

Каин тяжело дышал, чувствуя, как бешено стучит его сердце. Он в самом деле сходит с ума? Голоса в голове, древние силы, какие-то ключи… Что всё это значит? Он чувствовал, как пол уходит из-под ног, а привычный мир рушится, сменяясь кошмарной неизвестностью. Он остался совершенно один, зажатый между болезнью отца и безумием, потихоньку пожирающим его изнутри.

– Хорошо, – выдохнул Каин, пытаясь звучать твёрже, чем чувствовал. – Я не знаю, что ты такое… но я знаю, кто может это определить. Проклятия, порчи, наваждения – всё это лечат. Я пойду к магам-целителям. Они проведут обряд очищения. Они найдут тебя и выкорчуют. Сожгут дотла.

Тишина в ответ была настолько глубокой, что казалось, будто мир замер в ожидании. И затем Воракс рассмеялся. Это был не просто звук – это было ощущение, будто тысяча насекомых внезапно зашевелилась у него в черепе.

К магам-целителям? – голос Воракса прозвучал так, будто он с интересом рассматривал смешного, глупого жучка. – Прекрасная идея. Попробуй. Беги к своим магам с их дымящимися зельями и дремучими заклинаниями. Позволь им водить своими кристаллами над твоей головой и шептать свои никчемные слова. Они будут вглядываться в магические сферы.

Он сделал паузу, и Каин почувствовал, как по его коже пробежали мурашки.

И…они абсолютно ничего не найдут. Потому что я не порча. И уж тем более не опухоль. Для их примитивных инструментов я – пустота. Тишина. Отсутствие чего бы то ни было.

Воракс позволил этим словам повиснуть в воздухе, наслаждаясь эффектом.

Но знаешь, что они обязательно найдут? – продолжил Воракс, и в его тоне появилась игривая, смертельно опасная нотка. – Тебя. Твоё смятение. Твой страх. Твои попытки объяснить то, что не поддаётся их пониманию. Они не увидят меня… но они прекрасно увидят сумасшедшего наследника, который бормочет о голосах в своей голове.

Каин замер, сердце его упало. Он не думал об этом.

Они будут смотреть на тебя с жалостью, Каин. Потом – со страхом. А потом начнут шептаться за твоей спиной. «Сломлен стрессом», – скажет один. «В роду бывало», – вздохнёт другой. И самое смешное? – Воракс тихо усмехнулся. – Они будут правы. Ты и правда будешь выглядеть как безумец. И чем громче ты будешь кричать о моём существовании, тем скорее они решат, что тебя пора изолировать «для твоего же блага».

Он помолчал, давая Каину прочувствовать весь ужас этого сценария.

Так что да, – заключил Воракс, и его голос вновь стал гладким и спокойным. – Обязательно сходи. И тогда узнаешь, во что превратится твоя попытка спастись. Это будет… поучительно.

Присутствие отступило, оставив Каина наедине с новой, удушающей реальностью. Воракс не угрожал расправой – он предложил ему взглянуть на насмешку со стороны всего мира. И это было куда страшнее.

В этот момент в дверь постучали. Резко, отрывисто, но выдержанно – три чётких удара. Не дожидаясь ответа, в комнату вошёл Аэтел.

Его лицо снова было непроницаемой маской, но в уголках губ таилась непроходящая суровость, а взгляд был тяжёлым и всевидящим. Он окинул комнату беглым взглядом, заметил скол на стене и валяющийся кубок, но ни один мускул не дрогнул на его лице.

– Каин, – произнёс Теневой Советник, и в его голосе впервые за всё время прозвучала не просто констатация факта, а безжалостная констатация новой реальности. – Лорд Аркхарон более не в состоянии править. Согласно Закону Тени, власть переходит к тебе как к единственному наследнику. Совет ждёт в Чёрном зале. Клан должен видеть твёрдую руку. Я проведу тебя. Нам всем предстоит обсудить… первые решения.

Каин медленно выпрямился. Он почувствовал, как маска спокойствия нарастает на его лице сама собой – тяжелая и чужая, но необходимая. Он кивнул, и это движение было отчужденным и механическим.

– Я понимаю, – прозвучал его собственный голос, ровный и низкий, будто принадлежавший кому-то другому.

Он сделал шаг к Аэтелу, затем еще один, проходя мимо советника в коридор. Тень скользнула за ним, неотступная и молчаливая.

Отлично, – прошептал Воракс, и в его голосе звенело удовлетворение хищника. – Вот и начинается наше правление. Не бойся, дитя. Я буду шептать тебе на ухо… каждое слово.

Дверь в покои Каина закрылась, оставив за собой осколки его прежней жизни.

Каин, запертый с голосом древней силы в голове, пытался хоть как-то осмыслить новый мир, где он был и повелителем, и пленником. В это же время в другом месте маленькая Элира делала свои первые, робкие и пугающие шаги в мир, где её собственная, неведомая ей сила требовала такого же тотального, недетского контроля.

Глава 4. Урок контроля

«Каждая необузданная эмоция – это щепка, которую ты бросаешь в костёр своей сущности. Позволишь ему разгореться – сожжёшь не только себя, но и всех, кто рядом»

Из поучений Марены

После рождения девочки прошло 6 лет, и за это время имя, данное ей при рождении, – Элира, что на древнем языке демонов означало «искру» или «огненный свет», – обрело свой особый смысл. Фолиан и Иона видели в этом имени пророчество, они надеялись, что дочь возгорится яркой звездой, а её жизнь будет подобна ровному и мощному пламени. Но судьба, увы, редко считается с надеждами родителей. Великая жертва бабушки Марены набросила на истинную природу Элиры плотную пелену иллюзий, но погасить внутреннее пламя полностью была не в силах даже она. Оно тлело в глубине души девочки, и с каждым годом прорывалось наружу всё настойчивее. Одним из таких прорывов стала история с кашей.

– Сейчас будем кушать, моё золотце, – пролепетала Иона нежным, поющим голосом, ставя на стол тарелку с нектаровой кашицей из ферментированных цветов, пахнувшей мёдом и пыльцой. Блюдо было традиционным для юных демонов Клана Мнемархон, должно было укреплять связь с памятью предков. Иона направилась в комнату дочери, где та обычно копошилась с тряпичными куклами.

– Ну что, пош… – её голос оборвался. Сердце матери сжалось, пропустив удар. Стул у кухонного стола был пуст. Знакомый, липкий ужас пробежал по её спине.

– Де-девочка моя, ты где? – голос сорвался на шёпот.

И тогда она увидела. Не движение, а скорее смещение теней в углу комнаты. Воздух дрогнул, и образ Элиры проступил из самой темноты, словно её выткали из мрака. Она сидела на полу, поджав ноги.

– Мам, ну я не люблю эту кашу! – скривилась Элира. Её нос сморщился от отвращения. Она даже не касалась тарелки, лишь смотрела на неё с немым вызовом.

– Как же ты меня напугала! – вырвалось у Ионы. Она сделала шаг вперёд, лицо было напряжённой маской, под которой бушевала паника. Постоянные страхи не стихали – они лишь глубже въелись в душу, становясь её частью.

– Мы же с тобой договорились! Дыши, дочка, дыши глубоко, как бабушка учила! Успокойся! Последние слова она произнесла с отчаянной мольбой.

– Не буду! – закричала Элира в ответ, и её детский гнев, жаркий и неконтролируемый, вырвался наружу. Она не хотела успокаиваться. Она хотела, чтобы противная каша исчезла. Тарелка на столе дёрнулась, подпрыгнула, как живая, и зависла в воздухе на уровне маминых глаз. Вокруг неё задрожал воздух, исказив очертания. Затем тарелка бесшумно испарилась.

Громкий лязг из раковины заставил Иону вздрогнуть. Там, среди посуды, лежало то, что от неё осталось: мелкие, почти в пыль, осколки, смешанные с липкой кашей.

Элира вжалась в стену, глаза, огромные от страха перед собственной дерзостью и маминой реакцией, наполнились слезами.

– Ма-ма… что со мной не так? Почему я так могу? – всхлипнула она.

– Тише, тише, солнышко моё, – Иона рухнула перед ней на колени, обхватывая дрожащими руками, прижимая к себе так крепко, будто хотела вобрать обратно ту опасную силу, что кипела в дочери. – С тобой всё так, ты просто… особенная. Но твоя сила – она опасна. Ты должна держать её в узде. Всегда. Пожалуйста, успокойся…

Её голос дрожал, а пальцы впивались в плечи девочки.

Дверь в кухню скрипнула. На пороге, опираясь на резной посох, стояла Марена. Её лицо, изборождённое новыми морщинами, которые подарил тот самый обряд, было непроницаемо. Но глаза, стальные и всевидящие, видели всё: испуганную невестку, разбитую посуду в раковине и внучку, из которой буквально сочился неукрощённый мрак.

– Иона, иди, приготовь чай из успокоительных кореньев, – голос старухи прозвучал ровно, без упрёка, но с непререкаемым авторитетом. – А ты, девочка, пойдёшь со мной. Урок контроля сегодня только начинается.

Подвал был не просто комнатой. Это было каменное чрево дома. Пахло остывшим пеплом, сушёными травами и вековой пылью. Единственная свеча, вмурованная в массивный подсвечник, отбрасывала на стены гигантские, пляшущие тени. В этом месте они казались куда реальнее, чем предметы, их отбрасывавшие.

Марена не смотрела на Элиру. Она смотрела на пламя.

– Сила, что в тебе, не есть ты, дитя, – её голос сливался с шёпотом огня. – Она – дикий зверь, посаженный в тебя на цепь. Твой гнев, твой страх, твоя радость – они ослабляют звенья этой цепи. Сегодня ты чуть не выпустила его погулять. Мы не можем этого допустить.

– Я не хотела… Она сама… – прошептала Элира.

– «Само» ничего не происходит.

Марена повернулась к ней, и в её глазах горел тот же холодный огонь, что и в свече.

– Всё начинается здесь.

Костлявый палец ткнул Элиру в лоб.

– И здесь.

Ладонь легла на её грудь, где сердце билось, как пойманная птица.

– Ты должна поймать миг между искрой и пожаром. И сделать выбор. Не поддаться.

– Какой выбор? – прошептала Элира.

– Не поддаться. Не позволить эмоции стать ключом, который отопрёт дверь. Сегодня мы будем учиться просто дышать и наблюдать.

Марена зажгла вторую свечу, поменьше, и протянула её Элире.

– Держи. Сосредоточься на пламени. Пусть твои мысли станут тихой водой. Не пытайся его изменить. Просто смотри.

Элира взяла подсвечник. Она зажмурилась, изо всех сил стараясь представить спокойное озеро, тихий сад. Но чем упорнее она гнала прочь страх, тем навязчивее в голове вертелись образы: испуганное лицо матери, липкая пыль на дне раковины. Она чувствовала, как в груди пробуждается знакомое тепло – дикое, живое, откликаясь на её панику.

– Я не могу! – выдохнула она, и её отчаяние стало той самой искрой.

Пламя на её свече не просто заколыхалось. Оно взметнулось вверх, вытянулось в тонкий, яростный язык огня высотой в локоть, осветив подвал ослепительным белым светом. Жар опалил ей челку. Одновременно тени на стенах вздыбились, сгустились в нечто угрожающее и бесформенное.

Вместо испуга Элирой овладел внезапный восторг. Это было красиво! Мощно! Это была она!

– Гаси! – прозвучал стальной голос Марены, не допускающий возражений. Элира судорожно дыхнула на свечу, пытаясь затушить её, как обычную свечку на праздничном пироге. Но её выдох, заряженный остатками вышедшей из-под контроля силы, лишь подхлестнул огонь. Пламя рванулось к потолку, и на мгновение Элире почудилось, что оно обрело форму яростной птицы.

Марена не стала ничего говорить. Она просто резко, точным движением, накрыла пламя ладонями. Раздалось короткое шипение, и в подвале снова воцарился полумрак, пахнувший палёным воском и стыдом.

Элира замерла, глотая слёзы. Её руки пусто тряслись.

– Подавление силой – это не контроль, – спокойно сказала Марена, разжимая ладони. – Это борьба. А в борьбе всегда есть проигравший. Сегодня это была ты. Или эта несчастная свеча.

– У меня ничего не получается! – всхлипнула Элира, чувствуя, как по щекам катятся предательские слёзы. – Я не могу так!

– Никто и не может. С первого раза, – в голосе Марены впервые за вечер прозвучала неожиданная нота усталой теплоты. – Это не заклинание, которому можно научить. Это путь. Долгий и трудный. Ты сегодня сделала первый шаг: ты увидела врага в лицо. Ты почувствовала его вкус. Запомни его. Запомни этот вкус хаоса и потери себя. Чтобы в следующий раз узнать его и сделать иной выбор.

Следующие несколько дней прошли в напряжённой тишине. Элира старалась изо всех сил: ходила неслышными шагами, говорила шёпотом, подавляла любое слишком яркое чувство. Но чем усерднее она пыталась заточить себя в эти невидимые рамки, тем громче в ней звучал зов. Тоскливый, настойчивый, он был похож на песню, которую она слышала сквозь толщу воды, но не могла разобрать слов.

Однажды днём, когда Марена ненадолго отлучилась, Элира подошла к зарешеченному окну. За ним бушевала гроза. Дождь хлестал по стеклу, ветер гнул верхушки деревьев, заставляя их склоняться в диком, неистовом танце. И вдруг она почувствовала это – отзвук. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок, а затем рванулосьнавстречу буре. Её собственная, скрытая буря.

Тёмная жила на её руке, обычно похожая на безобидную тень, на миг проступила ярче, став похожей на трещину в камне, из которой сочится багровый свет. Воздух в комнате загудел, заколебался. Тени под кроватью зашевелились, потянулись к ней, как щупальца. В ушах зазвенел тот самый зов – теперь он был оглушительным, зовущим присоединиться к хаосу, снести эти стены, эти решётки, выпустить на свободу то, что так отчаянно рвётся наружу.

Элира в ужасе отпрянула от окна, вжавшись спиной в холодную стену. Она судорожно сглотнула комок в горле и, зажмурившись, начала беззвучно шептать мантру, которой учила бабушка: «Я – камень. Я – тишина. Я – покой». Она повторяла это снова и снова, пока дрожь в коленях не утихла, а тени не отползли обратно, приняв свои обычные очертания.

Но когда она открыла глаза, то увидела, что горсть засохших цветов в вазе на столе почернела и рассыпалась в пыль.

Следующий урок в подвале был жёстче. Марена была безжалостна. Свеча в руках Элиры снова металась, то почти гаснув, то вырываясь ввысь. Каждая неудача встречалась ледяным молчанием. И тогда, когда отчаяние Элиры достигло пика, случилось это.

Свеча в руках Элиры взметнулась ослепительным столпом пламени. Вместо того чтобы гасить его, Марена резко схватила руку внучки и прижала её ладонь к своей собственной ключице, туда, где под иллюзией скрывался истинный знак.

Элира вскрикнула – не от ожога, а от шока. Сквозь тонкую ткань одежды она почувствовала жгучую, пульсирующую боль, будто прикоснулась к раскалённому металлу.

– Чувствуешь? – прошипела Марена, и её глаза были полны не гнева, а холодной, бездонной скорби. – Это боль, которую ты носишь в себе. Она всегда с тобой. Ты можешь пытаться её спрятать, как прячу я. Но ты не можешь её потушить. Твой контроль – это не просто умение. Это – наша единственная броня. Поняла меня? Если ты сорвёшься, первой сгорит не ты. Сгорю я. Потом твой отец. Твоя мать. Твой контроль – это цена нашей жизни.

Слова обрушились на Элиру тяжелее любого наказания. Вся её шестилетняя ярость, обида и страх разбились об эту простую, чудовищную истину. Её сила была не даром. Она была оружием, приставленным к виску самых близких. И её единственной задачей было никогда не нажать на курок.

Марена отпустила её руку. Элира молча смотрела на свою ладонь, на которой будто остался отпечаток бабушкиной боли.

– Теперь ты знаешь, – тихо сказала Марена. – Теперь твой выбор обрёл вес.

Годы строгого контроля превратили жизнь Элиры в золотую клетку, где каждое движение, каждая эмоция были под присмотром. Но чем прочнее становились стены, тем громче звучал зов извне. Зов её собственной, дикой, необузданной сути.

Глава 5. Случайная встреча

«Три дороги, три судьбы сошлись на перекрёстке. Случайность? Нет. Это будущее потянуло нас за невидимые нити, сводя тех, кому предстоит изменить мир»

Трактат о Незримых узах

Прошло время. Элире исполнилось двенадцать. И её жизнь стала напоминать жизнь узника в самой себе. Её учили не понимать свою силу, а жёстко контролировать её; не исследовать её, а заковывать в цепи. Бабушка неустанно твердила, что проявлять эту силу смертельно опасно и лучшая защита – скрывать её под маской полной обыденности. Каждая вспышка раздражения, искра радости или обиды должна была немедленно браться под контроль, обезврежена дыхательными упражнениями и бесконечным повторением рун Успокоения.

Но сила жила в ней, дикая и могущественная. В моменты крайнего эмоционального напряжения она вырывалась на волю страшными и прекрасными видениями. Если Элира засыпала в слезах, тени в углу её комнаты могли сгуститься в огромного волка с шерстью цвета глубокой ночи с фиолетовыми переливами. Он стоял, охраняя её сон, материальный и прохладный на ощупь, и исчезал с первыми лучами солнца.

Однажды, когда на улице на неё залаяла свора бродячих демонов-псов, от её собственной тени отделилась теневая лиса, оскалилась и издала рык, от которого у псов подкосились лапы, и они разбежались с визгом.

Это пугало её больше всего. Сила проявлялась сама, будто у неё был собственный разум.

Однажды вечером в гостиной это чуть не закончилось катастрофой. Она сидела, делая вид, что изучает свиток. Её отец, Фолиан, чинил старый светильник. Он отошёл от стола на время. Дорогая стеклянная линза покатилась к краю стола. У Элиры не было времени подумать. Мелькнувшая в голове мысль «Осторожно!» слилась с мгновенным всплеском страха.

Из тени под столом вырвался стремительный сгусток тьмы. На миг оформились очертания юркой, сделанной из чистого мрака лисы, которая и подхватила падающую линзу. Предмет мягко отскочил обратно на стол и замер, а тень мгновенно растаяла.

Фолиан обернулся на лёгкое движение воздуха и ничего не увидел. Только недоумённо покачал головой.

Но Марена видела. Она сидела в своём кресле-качалке и не проронила ни слова. Только её пальцы чуть сильнее сжали книгу. Её тяжёлый, полный мрачного предчувствия взгляд встретился с испуганным взглядом внучки.

Позже, в подвале, царила ледяная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием единственной свечи.

– Ты чувствовала страх? – голос Марены был спокоен и тих. Элира, опустив голову, кивнула.

– Страх – это не слабость. Гнев, радость, обида… они не плохи сами по себе. Но для тебя они – ключи. Ключи от клетки, где ты держишь свою силу, – Марена сделала паузу, давая словам просочиться в сознание. – Сегодня твой страх провернул ключ в замке. Он чуть не распахнул дверь. Наша задача – не выбросить ключи, а научиться не подносить их к замочной скважине без твоего осознанного желания.

– Я не хотела! Я просто… испугалась за папину вещь и…

– И это естественно. Но «естественно» для других может стать смертельным для нас. Ты должна видеть этот момент – вспышку эмоции – и делать выбор. Разрешить ей быть, но не позволять ей вести тебя за собой. Не подавлять, а направлять. Понимаешь разницу? Подавленная эмоция ржавеет внутри и однажды взрывается. Направленная – становится тихой рекой, над которой ты стоишь на прочном мосту. Ты должна быть на мосту, а не в воде.

Элира кивнула, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони. Её учили не тому, что её суть – это позор, а тому, что это огромная ответственность, требующая безупречного самообладания.

– Хорошо. Сегодняшнее упражнение – наблюдение. Ты будешь сидеть и дышать. И не просто дышать. Ты будешь ощущать свой страх, который ещё жив в тебе. Ты признаешь его. Но затем ты представишь, что отодвигаешь его на шаг. Ещё на шаг.

Марена зажгла свечу и вонзила её в подсвечник.

– Смотри на пламя. Оно – твоя эмоция. Оно живое, настоящее. Не гаси его силой. Сила – это тоже эмоция. Просто наблюдай за ним. Осознай его жар, его движение. А теперь осознай пространство вокруг него. Воздух, который его питает, но сам остаётся прохладным и неподвижным. Почувствуй себя этим воздухом. Ты позволяешь огню гореть, но не становишься им.

Элира закрыла глаза. Она не стремилась забыться. Она позволила себе почувствовать всё: остатки испуга, усталость, обиду на бесконечные уроки. Она признала их. А потом мысленно отодвинула их, создав внутри тихое, пустое пространство, с которого она могла просто наблюдать за своими чувствами, как с высокого берега за бурной рекой.

Проходили минуты. Часы. Свеча догорала почти до основания. И вдруг, без всякой команды, пламя не заколыхалось, а просто… сжалось. Оно словно утратило свою дикую силу, стало ровным, спокойным и послушным. Оно горело ровно и тихо, пока не истлел весь воск, и тогда фитиль угас с тихим шипением, исчерпав топливо, но не задохнувшись.

Элира не подавила его. Она его умиротворила. Марена внимательно посмотрела на почерневший подсвечник, потом на внучку. В её старческих глазах мелькнуло нечто, похожее на горькое удовлетворение.

– Вот видишь. Контроль – это не пустота. Это порядок. Ты не уничтожила огонь, ты перестала ему мешать. Он сжёг себя сам, потому что ты перестала его подпитывать своим хаосом. Запомни это состояние. Это не крепость. Это равновесие. И твоё спасение.

На следующее утро городок Аргосс, обычно тихий и замкнутый, взбудоражила новость: на переговоры с Советом Старейшин прибыли послы двух могущественных кланов – Клана Крови (Сангвинарон) и Клана Камня (Террадон).

Иона, пытаясь отвлечь дочь от мрачных мыслей, уговорила Марену отпустить их на рынок.

– Пусть увидит, что мир не ограничивается стенами нашего дома, – мягко настаивала она.

Марена, сжав губы в тонкую ниточку, наконец кивнула.

– Но под моим присмотром. И ни на шаг от меня.

Рынок бурлил и пенился чужими голосами и запахами. Воздух, обычно пропитанный ароматом сушёных трав и старого пергамента, теперь звенел от чужих энергий. Члены Клана Сангвинарон выделялись алыми и багровыми одеждами, их бледные лица были бесстрастны, но глаза, цвета спелой вишни или старого вина, видели всё. Рядом с ними, неподвижные, как скалы, стояли воины Клана Террадон. Их кожа отливала сероватым, каменным оттенком, а движения были удивительно плавными и точными для их мощных тел.

Именно у лотка со светящимися кристаллами Мнемархон судьба и столкнула Элиру с двумя чужаками.

Марена на секунду отвернулась, чтобы поторговаться с торговцем. Элира замерла, рассматривая изумительный самоцвет, пульсирующий мягким синим светом.

Вдруг её толкнул вбок кто-то тяжёлый и стремительный. Это был мальчик лет двенадцати из Клана Террадон, с коротко стриженными пепельными волосами и квадратным, упрямым подбородком. Он даже не заметил её, его внимание было приковано к группе сверстников из его клана.

Элира, потеряв равновесие, сделала неуклюжий шаг назад и наступила на ногу девочке, стоявшей позади.

– Ай! Смотри, куда поворачиваешься, булыжник! – взвизгнула та.

Элира обернулась. Перед ней стояла девочка её возраста из Клана Сангвинарон. Её тёмные волосы были заплетены в сложную конструкцию, напоминающую паутину, а в ушах поблёскивали маленькие серёжки-капельки из рубинов. Её глаза, цвета тёмного граната, сверкали не злостью, а скорее азартом.

– Прости, я… – начала Элира, но её перебил тот самый мальчик, обернувшийся на шум.

– Булыжник? Это тебя-то, жидкая водичка, любой ветер колышет, – отрезал он. Его каменное лицо не дрогнуло, но в глазах мелькнула искорка насмешки.

Девочка из Клана Крови вспыхнула.

– Я, Торрин, скорее уж лезвие, чем водичка! А ты… ты просто ходячая гора без мозгов!

– По крайней мере, гора стоит крепко, а не растекается при первой же возможности, Рейна, – парировал мальчик.

Элира, зажатая между ними, чувствовала, как нарастает знакомая паника. Гнев, смущение, страх привлечь внимание – всё это клокотало внутри. Воздух вокруг её пальцев слегка задрожал. Тени под ногами стали гуще.

И тут что-то странное произошло. Рейна, не прекращая строить глаза на Торрина, вдруг повернула голову к Элире. Её взгляд, острый и любопытный, скользнул по её дрожащим рукам, по неестественно сгустившимся теням. Вместо осуждения или страха, на её лице появилось живое, неподдельное любопытство.

– Эй, а ты кто такая? – спросила Рейна, внезапно забыв про спор. – Мне кажется, или мы с тобой сразу могли бы подружиться?

Её слова были настолько неожиданными и искренними, что Элира на мгновение растерялась. Торрин, последовав за её взглядом, нахмурился. Его каменное спокойствие казалось непробиваемым. Он внимательно, с изучающим взглядом посмотрел на Элиру.

– Да, а ты кто? Ты из Клана Мнемархон? – спросил он, и его голос, глухой и ровный, звучал не как вызов, а как простой, прямой вопрос.

В этот момент, под пристальными взглядами двоих чужаков, Элира почувствовала нечто новое. Она не была для них невидимой серой мышью, как для всех в своём клане. Они увидели её – не маску, а смятение души. А Рейна… Рейна и вовсе предложила дружбу с порога, почувствовав что-то родственное.

Внутри всё сжалось. Она почувствовала, как тёмное, тёплое пламя страха и смущения поднимается по позвоночнику, угрожая вырваться наружу. Но затем она вспомнила урок в подвале. «Наблюдай. Будь воздухом, а не огнём».

Она сделала короткий, глубокий вдох и мысленно отступила на шаг от своего страха, позволив ему бушевать, но не позволяя ему управлять собой. Дрожь в руках прекратилась. Тени под ногами снова стали обычными.

В этот момент к ним подошла Марена. Её стальной взгляд скользнул по Рейне, по Торрину, и наконец уставился на Элиру, выискивая признаки срыва.

– Элира. Пора идти.

Рейна и Торрин обменялись быстрыми, понимающими взглядами. Они были чужаками, но язык власти старших был универсален.

– Была рада встрече… Элира, да? – сказала Рейна, широко улыбнувшись. – Мы ещё найдём друг друга!

Торрин просто молча кивнул ей, и в его кивке было больше уважения, чем во всех церемониальных поклонах.

Элира, не в силах вымолвить ни слова, кивнула в ответ и пошла за бабушкой, чувствуя на спине их взгляды.

Той ночью она стояла у окна своей комнаты, глядя на чужие огни в посольских кварталах. Внутри не бушевали эмоции. Царило то самое равновесие, которого она достигла в подвале. Но теперь оно было наполнено новым смыслом – трепетным и пугающим. Она не чувствовала себя одинокой. Где‑то там были те, кто увидел в ней больше, чем испуг. Простое, внезапное предложение дружбы отозвалось в ней тихим, но упорным эхом.

Глава 6. Свет и тень

«Дружба начинается с малого – с улыбки, с общего секрета, со взгляда, полного понимания. Семя, из которого вырастает дерево, способное устоять в любую бурю»

Из поучений Странников Пустоши

Прошли месяцы, а затем и годы. Первый визит послов оказался не разовой дипломатической миссией, а началом долгого и сложного союза. Напряжённая политическая обстановка в долинах Тёмного Тумана заставляла Клан Сангвинарон и Клан Террадон искать прочных отношений с Кланом Мнемархон, хранителями древних знаний и ритуалов. Посольские делегации теперь подолгу жили в их городке, а их штабы стали напоминать обжитые кварталы.

Для Элиры это стало тихой революцией. Строгий распорядок её жизни, состоявший из уроков контроля и уединения, теперь был пронизан яркими нитями общения. Рейна и Торрин, ставшие в тот день на рынке её первыми и единственными друзьями, оказались не мимолётным знакомством, а постоянной частью её мира.

Их встречи, прежде случайные, стали регулярными. Сначала под бдительным оком Марены, которая не спускала с чужаков стального взгляда. Но даже она, видя, как эти встречи помогают Элире сохранять спокойствие, постепенно смягчилась. Однако её предупреждения были постоянным фоном их растущей дружбы: «Не забывай, кто ты. Не позволяй привязанностям ослабить твой контроль. Сердце – роскошь, которую мы не можем себе позволить».

И поначалу всё было почти идеально. Они гуляли по Саду Безмолвных Воспоминаний – древнему святилищу, хранящему дыхание веков. Воздух здесь был густым и прохладным, словно выдержанным в подземных хранилищах, и пах влажным камнем, пылью столетий и горьковатым ароматом памятливых лютиков, чьи полупрозрачные, пергаментные лепестки мерцали в сумраке, будто сотканные из самого света. Гигантские скорболисты образовывали над головой живой, шепчущий свод. Их серебристые стволы, покрытые загадочными письменами, вздымались к небу, а длинные, плакучие ветви сплетались в плотную завесу, сквозь которую солнечные лучи пробивались редкими, пыльными столбами, освещая ковер из призрачного папоротника и хрономоха. Казалось, сам воздух был напоён эхом тысяч забытых голосов, а под ногами, среди корней, мягко пульсировали в такт этому древнему дыханию светляковые грибы-блюдца, их сине-зелёное сияние отмечало тропинки, словно звёзды на ночном небе.

– Слушай, а они всегда так… шепчут? – Рейна, задрав голову, смотрела на кроны, завороженная этим непрекращающимся, тихим шорохом, похожим на перелистывание страниц гигантской книги.

– Всегда, – тихо ответила Элира, останавливаясь возле массивного скорболиста. – Бабушка говорит, что они впитывают слова. Иногда, если очень долго слушать, можно услышать обрывки старых разговоров.

Торрин, шагавший рядом, молча протянул руку и дотронулся до шершавой поверхности дерева.

– Они твёрдые. Почти как наш камень. Но… другие. Он подобрал с земли несколько гладких, отполированных временем камешков и, задумавшись, стал перебирать их в ладони. Через мгновение он разжал пальцы, демонстрируя девушкам изящный каменный цветок, точь-в-точь похожий на растущий неподалёку памятливый лютик.

– Ой, да это же просто! – рассмеялась Рейна, подбежав к живому цветку и легонько коснувшись его бутона. Лепестки слабо дрогнули, а тёмная сердцевина вспыхнула чуть ярче, впитывая её прикосновение.

– Вот, смотри, Элира, он сейчас твой смех запомнит!

Именно здесь таланты каждого раскрывались в полной мере. Однажды Элира, неловко оступившись, ободрала ладонь.

– Дай сюда! – Рейна тут же схватила её за руку. Её ладонь странно потеплела, наполнившись свечением цвета рубина.

И в этот миг Элира почувствовала не просто тепло. Что-то дрогнуло – тонкое, как паутинка, ощущение. Словно невидимая пелена на её ключице задрожала и на мгновение стала тоньше. Рейна на секунду замерла, её брови чуть сдвинулись.

– Странно… – протянула она, не отпуская руку Элиры. – Твоя кровь… она как будто… звенит по-другому.

Сердце Элиры упало. Она увидела, как взгляд Торрина стал пристальным и тяжёлым.

– Всякая кровь звенит по-своему, – глухо произнёс он, делая шаг вперёд. – У тебя от зноя голова кружится, Рейна. Или… от собственной важности.

Рейна на секунду задумалась, потом фыркнула и отпустила руку Элиры.

– Наверное. Пойдёмте, тут душно. Но в её глазах, когда она отвернулась, мелькнул не развеянный, а отложенный вопрос.

Рейна, со своей безудержной энергией, втягивала их в мелкие шалости.

– Смотрите! – она указала на редкий серебристый цветок безвременницы, растущий в расщелине между корнями. – Говорят, он цветёт, когда кто-то сильно радуется или злится. Давайте попробуем его рассмешить!

– Рейна, нет! – засмеялась Элира, но было поздно. Подруга уже начала строить смешные рожицы, размахивая руками перед бесстрастным бутоном, а Торрин, скрестив руки на груди, с невозмутимым видом наблюдал за этой суматохой.

Но идиллия была хрупкой. Иногда, в самый разгар веселья, её накрывало волной. Слишком громкий хохот Рейны, неожиданное прикосновение Торрина, её собственная внезапная радость – всё это могло стать той самой искрой. Внутри всё сжималось в ледяной ком, по коже бежали мурашки, а тени вокруг неё шевелились, словно обретая собственную, неестественную жизнь.

В такие моменты мир для Элиры сужался до одной цели – убежать. Подальше и как можно скорее.

– Извините, мне надо идти! – её голос звучал резко и неестественно, прежде чем она вскакивала и пулей вылетала из сада или библиотеки, оставляя друзей в полном недоумении.

В первый раз они просто опешили. Во второй – Рейна попыталась её догнать, но Элира была быстрее и просто исчезла за углом, сливаясь с вечерними тенями.

– Опять… – это был взволнованный голос Рейна. – И мы опять ничего не можем сделать.

– Можем, – глухо ответил Торрин. – Мы можем подождать. Она сама потом расскажет.

Элира же, задыхаясь, прибегала в свой подвал и сидела в темноте, пока дрожь не утихала.

На следующее утро они встретили её у входа в сад. Не с упрёками, а с тихим, твёрдым пониманием.

– Элира, – начала Рейна, её обычно насмешливый взгляд был теперь серьёзен и мягок. – Мы не знаем, почему ты убегаешь. И мы не будем давить. Может быть, придёт время, и ты сама расскажешь нам».

Торрин шагнул вперёд, его каменная фигура казалась особенно надёжной.

– Не забывай, Элира. Мы всегда рядом. Мы – с тобой.

Простота и искренность их слов обрушились на Элиру с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Это была не жалость, не любопытство, а настоящая, крепкая, как камень Торрина, и тёплая, как кровь Рейны, поддержка. То, чего ей так отчаянно не хватало все эти годы».

–Спасибо, – прошептала она, и это было единственное, что она смогла выговорить, но в этом слове поместилось всё: и стыд, и облегчение, и надежда.

Так и шли их годы – рывками между светом и тенью. Но теперь, после их слов, даже в самые тёмные моменты Элира знала: где-то там, в сумраке Сада Безмолвных Воспоминаний, её ждут. Не требуя объяснений. Просто – ждут.

И однажды ночью, глядя на спящие крыши домов, где жили её друзья, Элира поняла, что её «спасение» – это не тихая гавань, а вечная буря. Но теперь у неё был якорь – два верных сердца, готовых принять её всю, с её тьмой и светом. И её тенистый волк, приходящий по ночам, смотрел на неё уже не с вопросом в глазах, а почти с одобрением, будто говоря, что даже самый дикий зверь нуждается в стае.

Но где ‑ то далеко, за горизонтом, в землях, лишённых такого тепла, другая история набирала силу. Там, где тень не была другом, а становилась оружием. Где свет рождался не из нежности, а из ярости. Где камень поглощал звуки, а адриты пульсировали, как сердца, наполненные чужой волей.

Глава 7. Пламя, зажжённое в пепле

«Изгнание не сломило нас. Оно выковало. Мы взяли камни Пустоши и возвели крепость. Мы взяли свою ярость и выковали новую судьбу»

Из поучений Теневого Совета

Пустошь – само название говорило за себя. Выжженные земли, где серое небо нависало над серой землёй, словно тяжёлая, пыльная крышка. Воздух здесь был едким и горьким на вкус, пахнущим пеплом и одиночеством. Это было место для тех, кому не было пути назад: для отщепенцев, беглецов и изгоев из великих демонических кланов – сломленных существ.

Прежде чем Клан Аркхарон обосновался в Пустоши, эти земли знали лишь один закон – выживание любой ценой. Изгнанники ютились в каньонах, где стены из выветренного камня служили щитом от кислотных бурь.

Их жилища были простыми: ниши, выбитые в скале, навесы из кожи летунов, растянутые между утёсами. Огонь разводили редко – дым мог привлечь хищников или враждебные стаи. Вместо этого грелись у тёплых камней, которые ночью отдавали накопленное за день тепло.

Еда – коренья, выкопанные из трещин, мясо мелких роющих тварей, изредка – ядовитые мхи, обработанные особым способом. Вода собиралась в выдолбленных чашах, где оседал пепел, превращая её в горькую жижу.

Здесь не было праздников, не было песен. Только шёпот, чтобы не потревожить спящих в тени существ, и взгляды, постоянно обращённые к небу – не сгущаются ли тучи, не приближаются ликрылья охотников.

Растительность была чахлой и колючей. Кривые, корявые деревья с чёрной, потрескавшейся корой больше походили на скелеты, застывшие в бесконечной муке. Из-под камней выползали блеклые, ядовитые мхи, а в тени утёсов прятались грибы-биолюминофоры, светившиеся тусклым, мрачным светом, который лишь подчёркивал непроглядную тьму вокруг. Живность, что обитала здесь, была столь же суровой: слепые, покрытые броней твари, роющие норы в камне; хищные летуны с кожистыми крыльями, охотившиеся на слабых; и тихое, вездесущее шевеление в тенях, которое лучше было не проверять. Самым распространённым животным был визгливый скальный грифон – это мелкое, но отвратительное существо, обитающее в горных расщелинах. Размером с крупную кошку, он обладает кожистыми, похожими на кожу летучей мыши крыльями и тощим телом, покрытым колючим хитиновым пушком. Его морда похожа на пасть, усеянную игольчатыми зубами, а большие, абсолютно чёрные глаза лишены всякого выражения, кроме ненасытной жажды.

Своё название он получил за невыносимый, пронзительный крик, который издаёт, цепляясь своими цепкими когтями за что угодно – будь то скала, одежда путника или доспехи воина. Он не нападает с целью убить, а висит мертвым грузом, оглушая жертву своим воем и отвлекая до тех пор, пока на звук не сбегутся более крупные хищники или пока его не сбросят с огромной силой. Его почти невозможно отцепить, не разорвав в клочья, и его упрямство стало в демоническом мире синонимом назойливой, доводящей до бешенства помехи.

Богатства эта земля тоже не знала. Лишь изредка в глубоких расщелинах можно было найти тусклые, похожие на запёкшуюся кровь, камни – адриты. Тогда они были просто минералами, багрово-коричневыми и пористыми, никому не нужными, кроме как одиноким ювелирам-изгоям, пытавшимся вырезать из них грубые поделки для продажи на жалких базарах.

Всё изменилось с приходом изгнанников.

Клан Аркхарона не походил на тех жалких беглецов, что ютились здесь веками. Они не приползли сюда сломленными. Они вошли на эти земли строем, с поднятыми головами, с тенью былого величия в глазах и холодной яростью в сердцах. Их изгнали, но сломить не смогли.

И они принялись за работу. Словно муравьи, раскинувшиеся по мёртвой туше, демоны Аркхарон начали осваивать Пустошь. Первым делом им потребовалась крепость. Не дворец для празднеств, а цитадель. Убежище. Оплот. И они нашли идеальный материал – мглит.

Мглит был плотью самой Пустоши. Его пласты уходили на мили вглубь, и его было несложно добывать.

Этот камень обладал одним уникальным свойством – он поглощал звук. Учёные Рода Знаний долго спорили: является ли звукопоглощение мглита его врождённым качеством или последствием магического воздействия. Истина лежала посередине.

Сам по себе мглит обладал уникальной кристаллической решёткой – её слои, словно страницы книги, были пронизаны микротрещинами, гасящими звуковые волны. Но именно демоны Аркхарон пробудили это свойство, вложив в камень частицу своей воли. Они выстроили цитадель так, чтобы каждый блок мглита стал резонатором безмолвия, а адриты в стенах усиливали эффект, превращая крепость в гигантский поглотитель звуков.

Так природа и магия слились в одном: мглит стал не просто строительным материалом, а живым органом тишины, чьё молчание было громче любого клича.

Из этого камня и выросла их цитадель – некрасивая, угрюмая, лишённая изящества, но невероятно мощная. Она не стояла на земле – она была землёй. Её фундаменты уходили вглубь, сливаясь с пластами мглита, а башни повторяли форму утёсов, окружающих каньон. С воздуха крепость казалась продолжением ландшафта. Только опытный глаз мог различить линии стен среди трещин и теней.

Вода поступала через скрытые каналы, вырубленные в скале. Они тянулись на мили, собирая капли из подземных источников, и впадали в резервуары, где светились камневики – местные камни, обладающие обеззараживающими свойствами. Даже ветер обходил цитадель стороной. Её форма создавала вихри, которые отталкивали кислотные тучи, оставляя над крепостью «окно» чистого неба.

Внутри крепость была лабиринтом. Коридоры из мглита, уходящие вглубь скалы, были словно вены мёртвого гиганта. Залы для тренировок, где молодые демоны оттачивали боевые искусства; тихие комнатки для медитаций и изучения древних свитков; просторные пещеры-амбары с припасами; и, конечно, покои – не роскошные, но практичные, где можно было укрыться от пронизывающего холода Пустоши.

Сердцем управления кланом стал Теневой Совет. В него входили верховные советники – Тенистые Хранители. Это были не просто старейшины, это были живые легенды, демоны, прошедшие через изгнание и не сломавшиеся. Их лица были изборождены шрамами и грузом лет, а в глазах светился холодный огонь непримиримости. Они помнили былую мощь Клана Аркхарон и были полны решимости вернуть её. Среди них возвышался один – Верховный Хранитель, правая рука Правителя. Его слово имело вес в отсутствие лидера, и ему доверяли принимать решения, но лишь те, что шли на благо и выживание клана.

Сам клан был разделён на роды, каждый из которых был винтиком в огромном механизме. Род Кузни отвечал за оружие и доспехи; Род Теней – за разведку и сбор информации; Род Камня – за строительство и укрепление цитадели; Род Знаний – за магию и древние ритуалы. После изгнания эту систему пришлось выстраивать заново, находя хрупкий баланс между родами, и это удалось лишь благодаря железной воле, дисциплине и общей цели – выжить и возродиться.

И самым главным помещением крепости, её символическим сердцем, был зал Теневого Совета.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.