# 23:15

Berliozz

Павлик в пути, не понимая, ведёт ли он к спасению или к гибели. А в идеальном будущем Леночка просыпается в безупречно белой комнате и понимает, что её стерильный мир – лишь иллюзия, за которой скрывается чудовищная правда.

Две реальности, два человека, разделённые временем, оказываются звеньями одной цепи. Их разделяют десятилетия, но объединяет общая тайна, похороненная в стенах заброшенной клиники. Они – две стороны одного эксперимента, две части единого целого, и чтобы вырваться на свободу, им придётся вспомнить то, что должно было остаться забытым навсегда.

## Глава 1

За деревянным коричневым окном медленно опускался вечер, окрашивая небо в оттенки серого и розового цвета. Последние лучи солнца, жидкие и холодные, как расплавленное олово, цеплялись за острые гребни крыш и ржавые трубы заводов, но сразу гасли, тонули в рыхлой, набухшей от влаги мартовской туче. А снег, слежавшийся за зиму, вобравший в себя всю копоть и горечь города, теперь не таял, а словно испарялся, обнажая черную, утомленную землю, и от этого мира веяло не весной, а бесконечной усталостью старой, продрогшей насквозь ваты. Снег, который ещё лежал на земле, несмотря на приближение весны, казался грязным и усталым, как будто он тоже хотел исчезнуть, раствориться в воздухе.

Павлик, развалившись, лежал на своей кровати, держа в руках старый магнитофон, который был для него не просто магнитофоном, а чем-то вроде загадочного портала в другой мир, где не было угнетающего запаха перегара, который, казалось, пропитал каждый уголок их маленькой квартиры на улице Островского.

Комната Павлика была небольшой, с низким потолком и облупившимися обоями, на которых когда-то был нарисован какой-то цветочный узор, но теперь остались лишь бледные следы. На стене висел постер с изображением мотоцикла, который Павлик когда-то вырезал из иллюстрированного журнала. Мотоцикл был красным, с блестящим хромом, и Павлик часто представлял, как едет на нём по бескрайним дорогам, которые вели между высоких гор Башкирии в сторону просыпающегося на востоке Солнца. Его ноги словно врастали в железную плоть мотоцикла, и он становились с ним одним целым. Павлик стремительно уезжал, оставляя позади всё, что его так тяготило.

На поцарапанном столе, который, словно изваяние, стоял у деревянного окна, лежали его старые аудиокассеты, пустые пачки от сигарет свисали с края стола, а некоторые лежали на подоконнике. Несколько монет поблескивали в темноте серо-розовым цветом, отражая уличный свет. Стоявшие под кроватью пустые бутылки из-под портвейна, которые он собирал, чтобы сдать на пункт приема стеклотары, делали комнату еще более унылой. В углу стоял шкаф, который когда-то был белым, но теперь стал серым от времени и пыли.

Магнитофон был чёрный, с потрёпанными углами и глубокими царапинами на корпусе, словно он пережил не одну войну, но всё ещё держался, как старый солдат, который не сдаётся. На крышке едва виднелась потускневшая надпись: «Весна-202», а по бокам красовались наклейки, которые Павлик когда-то в детстве наклеил: одна с изображением мотоцикла «Ява», его заветной мечты, которая так и осталась мечтой, и другая – с надписью "Рок-н-ролл жив!", которая теперь начала отслаиваться, как будто сама жизнь постепенно стирала её.

«Весна-202» всегда была в их доме, и Павлик не помнил, откуда она взялась, но знал, что магнитофон что-то вроде некой семейной реликвии. Мать говорила, что его оставил отец, когда ушёл, но Павлик неохотно в это верил. Для него магнитофон был просто частью их старой квартиры, как скрипучий диван или треснувшее сверху зеркало в прихожей.

Сегодня вечером он снова включил магнитофон, поставив кассету. Песня начиналась с тихого гитарного вступления, которое постепенно набирало силу, как будто кто-то осторожно выкручивал ручку громкости. Павлик провел рукой по лицу, исчезли только блики монет, отражавших небо. Он позволил музыке заполнить комнату. "Still loving you"…[1]

Пронзительный голос Клауса Майне из Scorpions звучал так, будто он обращался лично к нему, к Павлику. Он всегда представлял, что где-то есть тот человек, который поймёт его. Не просто выслушает, а именно поймет. Но в комнате никого не было только тикали часы и стоял запах выпитого им вчера портвейна, смешивающегося с запахом въедливой пыли и старой мебели.

– И в итоге, этот пидор говорит мне: «А с какого хера я должен за тебя платить?» – донесся громкий хриплый мужской голос из кухни. Затем дружный хохот, резонирующий с обстановкой комнаты, ворвался в ритм песни немецкой группы.

Музыка, окутывая пространство, вновь заглушила звуки с кухни, где мать с очередным «другом» уже второй день тесно знакомилась.

– Вот же суки!.. – взорвался Павлик, стервенея. И это было еще самое мягкое, что могло прийти ему на ум сейчас. Сердце, словно двигатель того самого мотоцикла его мечты, начинало стремительно набирать обороты. Пальцы сами в темноте начали шарить по карманам джинсов в поисках сигарет. Вот уже во второй раз залезая в правый передний карман, Павлик понял, что сигарет в кармане точно нет. Дотянувшись рукой до края стола, где валялись пустые пачки, он начал открывать одну за другой. Ему в унисон позвякивал от ветра подоконник с улицы. Супер! В третьей пачке оставалось три «Петра I».

– Ну ничего, ничего! – дрожащими от злости руками Павлик заглотил половину фильтра и прикурил. Обжигающий дым, пробрался в легкие Павлика.

Его большой палец автоматически потянулся к указательному, к тому месту, где кожа у ногтя всегда грубела и отслаивалась. Он даже не заметил, как начал отдирать заусенец сначала аккуратно, потом сильнее, пока не почувствовал знакомое жжение и не увидел капельку крови, выступившую из-под кожи. Это была его особенность. Когда он нервничал, когда в голове крутились мысли, которые нельзя было остановить, пальцы сами находили шершавые участки кожи, которые можно было отодрать, иногда до мяса, иногда до тех пор, пока вся подушечка пальца не становилась розовой и влажной от поврежденных слоев эпидермиса. Сейчас он содрал слишком много, и кровь выступила яркой точкой, и Павлик машинально прижал палец к губам, почувствовав металлический привкус крови. Он вытер кровь о джинсы, оставив след ржавого цвета.

– Ну а ты, че? Что тебе нахер ваще от него надо? – снова донесся рокотом бас того же хриплого голоса с кухни. Всхлипывающий и знакомый ответ матери в ответ Павлик уже не расслышал – вновь начался припев «I’m still loving you…».

Голоса с кухни нарастали, вплетаясь в гитарное соло и превращая его в какофонию бытового ада, от которого уже не спасала и музыка. Нужно было что-то тяжелое, густое, что могло бы залить эту внутреннюю дрожь, погасить огонь в солнечном сплетении. Он потянулся под кровать, пальцы нащупали поллитровую бутылку портвейна «Агдам». Он держал ее за горлышко, и холодок немедленно побежал по руке, обещая скорое успокоение. Он открутил винтовую пробку – жестяная крышка отскочила с тихим щелчком, и воздух комнаты наполнился густым ароматом дешевого крепленого вина. Запах был на удивление стойким, смешиваясь с запахом пыли и старых обоев. Это был запах забвения. Павлик приложился к горлышку и сделал три больших, жадных глотка. Вино текло по горлу густо, почти как смола, оставляя на языке вкус черного хлеба, темного изюма и какой-то химической горечи. Оно обжигало, но это был добрый, знакомый жар, который плыл в желудок, растекался там теплотой и лишь потом ударял в голову, смывая остроту и делая края мира мягкими, не такими ранящими. Он поставил бутылку на пол, и капля «Агдама» алым рубином повисла на резьбе горлышка. Еще один глоток – и крики за стеной стали тише, отдалились, словно доносились не из соседней комнаты, а с улицы. Еще один – и они и вовсе превратились в бессмысленный, неразборчивый шум, фон для его личной трагедии. Он чувствовал, как тяжесть и тепло медленно заполняют его изнутри, вытесняя пустоту и холод. Это был не кайф, это была анестезия: временная, грязная, но единственно доступная, с какой-то извращённой сладостью, ведь это был единственный способ ничего не чувствовать.

За окном голые и чёрные деревья тянули свои тяжелые ветви к низкому темнеющему небу. Пронизывающий ветер гулял по улице, и где-то вдалеке слышался гул проезжающих и устало ворчащих машин. Этот гул время от времени прерывал стук жести подоконника, которая тряслась от налетающих на нее порывов.

Павлик, погрузившись в мысли, попытался вспомнить, когда все пошло не так, когда все пошло к чертям. Может, когда отец, которого он не помнил таинственно ушел, оставив их с матерью вдвоем? Или, когда мать начала пить, а он, еще подростком, понял, что ему не на кого надеяться? Или, когда он впервые осознал, что Челябинск – это не просто город, а невидимая ловушка, из которой нет выхода? Это были не размышления, а гражданская война внутри собственного сознания, и он, истерзанный и обессиленный, был всего лишь пассивным свидетелем того, как его рассудок медленно разрушает сам себя.

За окном мир тонул в мартовской хмари. Дождь, начавшийся еще днем, уже не шел и не лил, он сеял. Мелкий, назойливый, он затягивал улицы в серую, дрожащую пелену. Стекающие по стеклу струйки рисовали на нем причудливые, извилистые карты несуществующих земель. В отсвете одинокого уличного фонаря асфальт блестел, как кожа мертвой рыбы. Он не освещал, а лишь подчеркивал убожество облупившихся обоев, пыльную паутину в углах и пустые бутылки под кроватью, которые казались в его лучах окаменевшими, черными тенями.

Павлик сидел на краю кровати, слушая, как капли за окном сливаются в монотонный гул, когда внезапно донесся глухой удар. Тяжёлый. Чёткий. Словно в стекло бросили камень.

Он замер, даже, казалось, магнитофон, будто затаил дыхание, а плёнка на секунду замедлила движение, голос Клауса Майне растянулся в жутковатый вязкий стон.

Павлик подошёл к окну, которое было мокрым от дождя, заляпанным грязными брызгами. Он протёр ладонью стекло и увидел, что на подоконнике лежала чёрная птица. Ворона. Или грач.

Её крыло было неестественно вывернуто, словно кто-то резко дёрнул за него. Птичьи глаза показались стеклянными, уже мёртвыми, но были широко открыты, будто в последний миг она увидела что-то, отчего застыла в ужасе. Из клюва струйкой вытекала кровь, смешиваясь с дождевой водой.

Павлик распахнул окно, и холодный воздух врезался в лицо, пахнущий железом и сырой землёй. Птица не шевелилась.

Но когда он потянулся, чтобы оттолкнуть её, ему показалось, что её перья взъерошились, будто от налетевшего порыва ветра. А потом… Глаз. Правый. Он дёрнулся. Словно что-то внутри птицы ещё жило.

Павлик отпрянул, ударившись спиной о стол.

– Ну, давай, решайся. Долго будешь еще тянуть? – прошипел вдруг голос, низкий и хриплый, будто медленный скрип несмазанной двери в заброшенном доме. Он звучал так близко, что Павлик почувствовал на шее горячее, противное дыхание, пахнущее дешевым табаком и тлением.

Его пальцы судорожно сжали край стола, впиваясь в темную деревянную столешницу, как в спасательный круг. В груди клокотало что-то горячее и живое, словно пойманная в капкан птица.

– А что, вариантов-то много? – вкрадчиво, как змеиное шипение, вполз второй голос. Он лился, как патока – сладкий, и в то же время тошнотворный. Павлик почувствовал, как по спине пробежали ледяные мурашки, будто кто-то провел по коже сосулькой.

– Повеситься? – гаркнул первый, и в воображении Павлика тут же всплыла картина: скрипучая веревка, дрожащие ноги на шатком стуле, невыносимое давление на горло… Его собственные руки потянулись к шее, защищаясь от несуществующей петли. В горле стоял ком, горячий и колючий, как еловый сучок.

– Только долго это всё. И больно. А ты терпеть не любишь, – добавил голос, и Павлик почувствовал, как его желудок сжимается в тугой узел. Да, он никогда не умел терпеть боль – ни физическую, ни эту, душевную, что годами разъедала его изнутри, как ржавчина тонкую жесть.

– Таблетки? – ввернул второй голос, и в его интонации слышалась фальшивая жалость, как у врача, сообщающего о неизлечимой болезни.

Павлик представил белые таблетки, рассыпанные по грязному столу, и почувствовал смесь страха и странного, предательского облегчения, которое было лишь жалким утешением и подчёркивало всю глубину его падения и неспособность совершить смелый поступок.

– Только где ты их возьмёшь? – продолжал дразнить голос. – У тебя даже на поесть едва хватает…

Это было правдой. Павлик машинально потрогал карман, где лежал аванс. Его пальцы дрожали, как у старика, и это бессилие наполнило его жгучей ненавистью к себе, к этой комнате, ко всему миру.

– Прыгнуть с моста? – предложил первый голос, и перед Павликом тут же возник образ: ледяная речная вода, темная, как нефть, затягивающая в свои объятия. Он физически ощутил ледяные пальцы страха, сжимающие его горло, и понял, что никогда не сможет сделать этот шаг в пустоту.

– Только ты ж высоты боишься, – засмеялся второй голос, и этот смех звучал, как скрежет ножа по стеклу. – И плавать не умеешь. Вдруг не утонешь, а просто покалечишься?

Павлик сглотнул. Он вспомнил тот давний случай на реке Миасс, когда чуть не утонул в шестилетнем возрасте. Схватившись за волосы более старшего двоюродного брата, он успел задержаться на поверхности воды, пока его не вытащили взрослые. Даже сейчас, спустя столько лет, его ладони стали влажными от воспоминания о том паническом, слепом ужасе, который он пережил.

– Тогда вообще пиши пропало, – донесся голос, и Павлик почувствовал, как его сердце бешено колотится, будто пытаясь вырваться из клетки ребер.

– Остаётся только одно, – резко оборвал первый голос, и в его тоне появилась какая-то дьявольская убежденность. – Вены вскрыть. Быстро, относительно безболезненно, и никто не успеет остановить.

Павлик сидел, уставившись в стену, а в его голове шёл разговор. Звучал не его голос, а какие-то другие: настойчивые, чужие, как будто они уже всё решили за него, а он был лишь зрителем в этом спектакле.

Павлик откинул голову назад, голоса замолчали, но их слова продолжали звучать в его голове, как навязчивая мелодия. Он знал, что они правы. Он знал, что должен это сделать. Но что-то внутри него всё ещё сопротивлялось. Что-то, что он не мог ни назвать, ни описать.

Он посмотрел на свои руки. Вены на запястьях были отчетливо видны, как синие нити, готовые порваться. Он взял перочинный нож, которым так гордился в детстве, и аккуратно приложил лезвие к коже. Сердце снова внезапно завелось, как звук мотора мотоцикла с постера. Раз… Два… Рука его неистово дрожала, висок словно колокол раскачивал сознание Павлика. Пот толстой каплей медленно упал с брови на ресницы, слегка затуманив зрение. Он знал, что сейчас должен сделать это. Снова: Раз… Еще: Раз… Два…

В этот момент магнитофон, который раз за разом проигрывал одну и ту же песню, начал громко хрипеть. ПШ… time… ПШШШ… Павлик, чувствуя себя так, словно выскочил на бегу из уходящего поезда, подошел к столу и положил ножик. Скрип деревянного пола дал ему понять, что он не спит и что он в своей комнате в Челябинске на улице Островского.

Поморгав, чтобы сбросить капли пота, нависшие на бровях, он почувствовал, как магнитофон натужно гудит под ладонью, будто прося пощады. Стало понятно: питание на исходе, и музыка сейчас прервётся, оставив его наедине с воем из кухни.

– Чёрт, – пробормотал он, чувствуя, как внутри него поднимается волна бесячего раздражения.

Он поставил магнитофон на стол и начал искать запасные батарейки. В ящике стола лежали обрывки бумаги, сломанные ручки и ещё аудиокассеты, но так необходимых батареек не было.

Павлик тяжело вздохнул, он не хотел, чтобы музыка остановилась. Не сейчас. Ну только не сейчас.

– Ладно, – сказал он себе, найдя отвёртку в столе.

Он начал откручивать крышку отсека для батареек. Винты были старые и заржавевшие, грани болтов были практически сорваны, и отвертка долго прокручивалась, но он справился. Когда крышка отпала, он заглянул внутрь.

Там, среди многолетней накопившейся бурой грязи и между батареек «Планета», лежал аккуратно сложенный клочок бумаги.

Павлик нахмурился. Он не помнил, чтобы клал что-то туда. Он осторожно вытащил бумажку, чувствуя, как его пальцы слегка дрожат.

Дождь, тяжелый, казавшийся каким-то безнадежным, как сама эта весна, усиливался с каждой минутой. Холодные капли снова жестоко забарабанили по жестяному подоконнику, сливаясь в раздражающую какофонию с хриплым, испитым голосом, доносящимся с кухни. Павлик судорожно сжал записку в кулаке, ощущая, как мокрая бумага прилипает к его потной ладони, словно живое существо, не желающее отпускать.

На листке карандашом незнакомым ему почерком, как будто в спешке, были написаны слова:

> "Миасс / 23:15 / забыть нельзя / Фершампенуаз / ключ под камнем"

– Что это может быть?!! Что это может быть?!

Павлик давай, думай!

Он положил записку на стол и с надеждой снова заглянул в отсек для батареек, там ничего больше не было. Павлик взял записку и снова прочитал ее. Слова казались случайными, несвязанными между собой, но что-то в них заставляло его вздрогнуть. Он подошёл к окну и посмотрел на улицу. За окном был обычный вечерний Челябинск: серые дома, грязный снег, редкие прохожие, которые шли, опустив головы, как будто несли на плечах невидимый груз. Ничего необычного.

Единственное, что сейчас было понятно из записки – Фершампенуаз – маленький город в Челябинской области, о котором он слышал только вскользь на уроках истории края и это было в какой-то старой жизни.

В этот момент наверху, в квартире соседей, началась очередная перепалка. Ругались Света и Стас. Их крики доносились сквозь бетонный потолок панельного дома, глухие, обрывочные, как будто из другого мира. Стас был всего на несколько лет старше Павлика и недавно вернулся из Афганистана. Но вернувшийся Стас, был совсем не Стас. Про его беспробудные и ежедневные пьянки знал весь двор. Продавщицы в соседнем ларьке ему уже давно не отпускали в долг, а достать выпивку было негде, денег у него не было, потому что вот уже 12 месяцев после возвращения оттуда, он не хотел устраиваться на работу. Работала только Света. Ее нищенской зарплаты воспитателя в детском саду «Золотой ключик» хватало лишь на два дня выпивки Стаса. Те деньги, которые Света прятала, чтобы как-то прожить до следующей зарплаты, он находил в течение получаса – сноровка афганца давала о себе знать. И, конечно, после очередного ежедневного подпития он вновь начинал подозревать Свету в изменах. Их ссоры стали частью жизни Павлика, как скрип кресла или запах перегара.

– Ты опять с ним была?! – кричал Стас, и его голос был как удар грома.

– Я тебе сто раз говорила, это мой брат! – отвечала Света, и ее голос дрожал.

Потом послышались звуки ударов. Глухие, тяжелые, как будто кто-то бил кулаком по стене. Павлик зажмурился, он не просто ненавидел эти звуки, это была целая наука мучения. И сегодня они ему казались, нечто большим, чем просто соседская драма. Эти удары были как эхо его собственной бессмысленной, жестокой жизни, полной боли.

Павлик вернулся к столу и снова посмотрел на записку. Каждое слово жгло глаза, как капля кислоты. Он перевернул клочок бумаги дрожащими пальцами – на обороте едва виднелись выцветшие синие линии, бледные, как воспоминания его детства. Чей-то детский почерк выводил неровными буквами: "Когда придет время, найди меня". Сердце Павлика бешено заколотилось как узник колотит по двери камеры, он узнавал этот корявый почерк. Свой собственный, каким писал классе в третьем.

Где-то в глубине квартиры с грохотом, подобным взрыву, захлопнулась дверь. Мать орала что-то пьяным, осипшим голосом, стеклянная бутылка с душераздирающим звоном покатилась по полу, словно сигнал к началу очередного акта этого бесконечного похабного спектакля. Павлик автоматически съёжился, вжимая голову в плечи, как затравленный хорек, но на этот раз звуки казались далекими, приглушенными, как будто его затянуло в вязкий, мутный мир под толщей воды, где всё двигалось медленно и нелепо.

Он поднес записку к лицу, вдыхая запах – слабый металлический аромат, как от старых монет, и… неуловимый, но отчетливый запах… жасмина? Какого еще жасмина? Откуда? Откуда в этой прокопченной челябинской хрущёвке мог взяться жасмин? В висках застучало, словно маленький молоточек методично бил по черепу, и перед ним всплыл образ, яркий, как вспышка магния:

Мальчик лет шести (он сам? Неужели это он? Или нет?) копается в песочнице у большого плоского камня, похожего на спящую серую черепаху. Его детские ручки, еще не испорченные работой на заводе, усердно разгребают песок. Со стороны реки доносится серебристый женский смех: чистый, звонкий, без привычной алкогольной хрипотцы. "Мама!" – зовет мальчик, и его голосок звучит так незнакомо для него самого. В голове, будто резко переключается некая камера и он видит тот же камень, но теперь рядом стоит военный в странной, будто инопланетной форме без каких-либо нашивок. "Запомни, Павлик! Когда придет время, найди меня"… – говорит мужчина, и его голос звучит одновременно и строго, и по-отечески тепло.

Голову пронзила острая, обжигающая боль, будто кто-то вогнал раскаленную спицу прямо в мозг. Павлик схватился за виски, роняя драгоценную записку. Когда он, превозмогая тошноту, поднял её с пола, обнаружил новую деталь – в углу листка проступила едва заметная цифра «23», как будто проявившаяся от его пота, словно невидимые чернила реагировали на его прикосновение.

"Двадцать три"… – прошептал он, и его собственный голос показался ему чужим. В этот момент магнитофон, который уже минуту молчал, словно затаившись, сам включился с резким щелчком. На кассете должна была быть только запись Scorpions, но вместо до боли знакомых гитарных аккордов раздался чистый, почти ангельский детский голос:

"Раз, два – камень свищет,
Три, четыре – ключ находит тех, кто ищет"…

Голосок замолк так же внезапно, как появился. Павлик окаменел, ощущая, как будто тысячи невидимых ножек паука пробежали под кожей – это была считалка, которую он напевал в детстве, когда жил у бабушки в деревне. Но откуда она могла взяться на кассете? Он рванул к столу, но плёнка уже перемоталась до конца, издавая жалобный писк, словно смеясь над его потугами что-то понять.

Из кухни донесся оглушительный стук: кто-то тяжело рухнул на пол. Мать завопила матом так громко, что, казалось, стены задрожали. Обычно Павлик вздрагивал от этих звуков, как от удара током, но сейчас они казались ей неважными, далекими, словно доносились из другой вселенной. В кармане джинсов он нащупал деньги, это был аванс, который он получил сегодня на заводе. Бумажные деньги почему-то показались ему необычно теплыми.

Перед выходом он бросил последний взгляд на комнату: постер с мотоциклом, который когда-то казался окном в другую жизнь, теперь выглядел жалкой пародией; пустые бутылки, стоящие как немые свидетели его поражения в жизни; привычная вонь перегара, будто въевшаяся в темные стены. Вдруг стало ясно, с кристальной, почти болезненной четкостью: он больше сюда не вернётся. Либо найдет ответы в Фершампенуазе, либо… В кармане заскрипел перочинный нож, напоминая о другом варианте. Лезвие казалось неожиданно тяжелым, будто налитым свинцом.

Дверь захлопнулась за ним с окончательным, похоронным звуком как раз в тот момент, когда часы башни на Южноуральской показывали 23:15.

В опустевшей комнате, где теперь витал лишь призрак присутствия Павлика, магнитофон сам включился в третий раз, щелкнув, словно чьи-то невидимые пальцы нажали на кнопку. Из динамиков полилась искажённая, будто пропущенная через воду версия "Still Loving You", где среди гитарных аккордов, как призрак, проступал тот же детский голосок, настойчиво повторяющий, завывая, как ветер в печной трубе:

"Он идёт… он идёт… он идёт"…

На подоконнике, где только что лежали последние сигареты Павлика, появился маленький белый цветок жасмина, совершенно свежий, будто его только что сорвали в каком-то волшебном саду. Его аромат, сладкий и дурманящий, быстро заполнил комнату, перебивая запах нищеты и отчаяния, а на стене, под постером с мотоциклом, обои вдруг пошли пузырями, как кипящая каша, проявляя скрытую надпись кроваво-красного цвета:

> "ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ, ИСПЫТУЕМЫЙ № 23"

## Глава 2

Леночка проснулась от резкой боли в виске.

Приоткрыв глаза, она почувствовала, как белизна ослепила ее, будто вспышка электросварки. Зажмурившись, она, даже сквозь веки, прочувствовала как этот ослепительный свет проникал внутрь, заполняя череп холодным молочным сиянием.

Комната была совершенно белая. Но не просто окрашенная в белый цвет, она была соткана из белизны, как лист чистой бумаги, отражаясь всеми оттенками белого. Идеально ровный потолок без единого стыка, словно выточенный из цельного куска слоновой кости, излучал мягкий свет, будто за матовой поверхностью пряталось рассветное небо. Стены казались гладкими, как ледяная поверхность озера в безветренный день. Когда Леночка провела по стене пальцами, она оказалась теплой, почти живой на ощупь. Пол был покрыт ковром такой густой белизны, что, казалось, ноги могли утонуть в нем, как в свежевыпавшем снегу. Кровать была широкая, без изголовья, застеленная бельем, которое пахло… ничем. Абсолютной стерильностью. Когда она сжала простыню в кулаке, ткань не зашуршала, а бесшумно поддалась. Воздух с едва уловимым запахом озона был неподвижным, без малейшего дуновения.

Леночка уткнулась лицом в подушку, пытаясь выцепить из памяти хоть что-то, кроме этой ослепительной белизны. И вдруг вспомнила запах мокрой земли после первого весеннего дождя. Резкий, холодный, пьянящий. Воспоминание было таким ярким, что она почти физически ощутила под пальцами шершавую кору молодой березы, увидела, как с ее набухших, липких почек падает тяжелая капля, и услышала оглушительную, полную жизни трель скворца где-то совсем рядом. Она открыла глаза и свет комнаты от этого воспоминания стал еще более стерильным, мертвым и невыносимым.

Леночка поднялась, кровь прилила к голове и мир на мгновение поплыл перед глазами.

– Где я?

Голос звучал словно чужой, приглушенный, будто комната поглощала каждый звук. Леночка медленно огляделась.

Она была заперта. Паника подступила горячей, липкой, сжимающей горло волной. Она бросилась к стене, начала ощупывать ее ладонями, искать хоть какую-то неровность, щель, кнопку.

– Эй! Кто-нибудь!

В ответ тишина. Только ее собственное дыхание, учащенное, прерывистое.

Она прижалась спиной к стене, медленно сползла на пол, начиная вспоминать, как недавно проснулась от резкого запаха жасмина.

* * *

Сладкий, удушливый аромат заполнял комнату, хотя ни цветов, ни духов в спальне не было. Она привычным движением руки потянулась к виску, на котором тёплым горел нейроинтерфейс, хотя никаких уведомлений не приходило.

"М-да, странно", – подумала она.

Матвей Денисович спал рядом, его дыхание было ровным и неестественно тихим. Леночка наклонилась ближе, его веки не дрожали, как во сне, а были неподвижны, словно нарисованные, нос и глаза его создавали впечатление хищной птицы, эффект от которых сглаживали пухлые губы. Она провела пальцем по его щеке – кожа не была теплой, но была слишком гладкой, как у манекена.

"Проснись. Он лжёт", – прошептал женский голос прямо в её сознании.

Леночка вздрогнула, потому что это не было обычным сообщением через интерфейс, слова прозвучали как будто изнутри её черепа, а во рту она почувствовала металлический привкус. Она поднялась с кровати, оставив его лежать одного, и вышла в округлый светлый коридор. Кабинет Матвея Денисовича притягивал взор, а дверь, всегда плотно закрытая, сегодня была приоткрытой ровно настолько, чтобы видеть узкую полоску темноты внутри. Леночка подошла ближе – от щели тянуло прохладой и запахом старой бумаги. Она перешагнула порог, дошла до массивного дубового стола и провела пальцами по краю столешницы. Дерево было холодным и идеально гладким, но под подушечками пальцев она ощущала невидимые глазу царапины, следы времени, которые не сумела стереть никакая полировка. Свет от настольной лампы падал узким лучом, выхватывая из полумрака детали кабинета: микроскопическую паутинку в углу верхней полки, крошечную зазубрину на ручке ящика, каплю засохшего клея на стыке двух листов бумаги. В этом царстве идеального порядка эти мелкие изъяны казались криками о некой помощи, тайными посланиями от реального мира.

Первое, что она увидела, была фотография на столе. Да, не снимок голограммы, как теперь все делают, а фотография на бумаге, о которых давно рассказывала еще бабушка. Она лежала ровно в центре, будто её специально положили, чтобы все увидели. На снимке Матвей Денисович, широко расставив ноги стоял у реки, за которой начинался густой лес. Леночка точно знала это место – они бывали там в марте прошлого года, когда только начинали встречаться. Рядом с Матвеем Денисовичем была женщина. Другая женщина. Красное льняное платье обнимало ее изящный стан. Руки ее Матвей Денисович нежно сжимал в своих. Но её лицо кто-то старательно выцарапал ногтем, оставив вместо него расплывчатое пятно и прядь тёмных волос.

Леночка взяла фотографию дрожащими пальцами. В один момент все экраны в кабинете вспыхнули синим светом, ослепив её. Когда зрение через короткое время вернулось, она с испугом увидела – на каждом мониторе, на каждой проекции одну и ту же надпись:

> "ОНА НЕ НАСТОЯЩАЯ"

Буквы пульсировали ядовито красным, как будто дышали. Леночка отшатнулась и наткнулась на что-то мокрое. Капля упала ей на плечо, затем ещё одна. Леночка медленно подняла голову.

Потолок в углу комнаты был покрыт тёмным, почти чёрным пятном, которое росло, также пульсируя, как живое. Густые капли от пятна падали на белый пол с мерным «плюхом», оставляя после себя маленькие кляксы. Леночка наклонилась – жидкость отчетливо пахла медью и чем-то ядовито-сладковатым.

Кровь. Да, это точно была кровь.

– Матвей! – её голос сорвался на крик. Но тут же затих, будто погрязнув в густой пелене комнаты. Леночка резко обернулась.

В дверях стоял Матвей Денисович. Но что-то было не так – его глаза были закрыты, словно он еще спал, а рот растянут в улыбке, слишком широкой для человеческого лица.

– Ты не должна была это видеть, – сказал он железным монотонным голосом.

Но губы Матвея Денисовича в этот момент даже не пошевелились.

Голос раздался прямо у неё в голове, как и тот странный шёпот перед пробуждением. Леночка почувствовала, как морозный ветерок обнажал нервы. Она начала медленно пятиться, пока не наткнулась на стол.

Экраны за её спиной взорвались каскадом пикселей. На секунду воцарилась оглушительная тишина, в которой каждая мысль отдавалась громким эхом. Вдруг все мониторы разом завыли пронзительным, нечеловеческим звуком. Из динамиков полился шёпот – десятки, сотни голосов, говорящих в унисон:

"Она не настоящая, она ненастоящая, онане настоящая, онанененастоящая".

Звуки переливались так, что можно было, прислушавшись, услышать каждый голос из этой сотни, можно было услышать каждого. Это была мука гипербдительности, когда каждый голос растягивался, становясь пыткой, и она была вынуждена проживать его с нечеловеческой, изнуряющей подробностью, словно ее мозг, перегруженный ужасом происходящего, стал записывать реальность на плёнку, которая вот-вот порвется.

Леночка стремительно закрыла уши руками, но голоса звучали прямо в её сознании, становясь всё громче и громче. Теряя чувство реальности происходящего, она почувствовала, как что-то тёплое течёт из носа, потрогала пальцем. Это была кровь, которая теперь начала растекаться по верхней губе. Вытерев ее рукой, Леночка опустила глаза в пол и увидела, как ярко красные капли начали падать на ее белые носки.

Когда она подняла голову, Матвей Денисович уже стоял вплотную к ней. Так близко, что казалось, от его дыхания могут шевелиться ее веки. Но дыхания его совсем не чувствовалось, а было ощущение холода. Леденящего холода по всему телу. Его лицо постепенно начало меняться, кожа начала стекать, словно воск, обнажая под ней металлические шестерёнки и провода.

– Ты не должна была это видеть, – также монотонно повторил он.

Горло Леночки разорвалось стеклянным визгом, и комната задрожала, как будто звук был не голосом, а ножом, режущим саму реальность.

* * *

Она очнулась в своей белоснежной кровати в белой комнате. Сердце колотилось словно большой ротор, одежда была мокрой от липкого пота.

Леночка глубоко вдохнула. Ротор внутри начинал снижать свои бешеные обороты.

"Это просто кошмар! Просто кошмар…", – подумала она.

Но когда она повернула голову налево, на белоснежной подушке лежал маленький белый цветок жасмина. А на запястье, там, где еще вчера была маленькая родинка, теперь красовался крошечный шрам в форме цифры "23".

* * *

Матвей Денисович сидел в своём круглом кабинете, который больше походил на стерильную лабораторию, чем на рабочее пространство. Он подошел к встроенному в стену бару, состоящему из матовой хромированной панели, которая бесшумно выдвинулась при его приближении. Внутри, в нише, подсвеченной мягким голубым светом, стояла единственная бутылка: настоящее шотландское виски тридцатилетней выдержки, в стеклянном флаконе без этикетки. Это виски было его личным заказом, синтезированное не для вкуса, а для точного химического состава, дающего предсказуемое состояние легкой, контролируемой меланхолии.

Он налил на один палец в тяжелый хрустальный стакан, специально выточенный под его ладонь. Виски было цвета темного янтаря, с густыми, медленными «ножками», стекающими по стенкам. Он не стал добавлять лед, ведь он для новичков, он только заглушал вкус. Матвей Денисович поднес бокал к носу, вдохнул запах. Аромат был сложным – дуб, вереск, едва уловимая дымность и что-то отдаленно медицинское, напоминающее о старых аптеках. Первый глоток был обжигающим и бархатистым одновременно. Алкоголь не гнал в голову тупой волной, а растекался по телу целенаправленным, согревающим потоком, расслабляя мышцы спины, снимая напряжение с висков. Это был не допинг, а инструмент, точный, как скальпель. Он пил, чтобы упорядочить хаос мыслей, загнать их в стройные, логичные рамки. Каждый глоток был шагом назад от эмоционального края, возвращением к холодному, выверенному расчету.

Его кресло, казавшееся невесомым, парившим в воздухе, на самом деле удерживалось мощным магнитным полем, подстраиваясь под малейшее движение тела и обеспечивая идеальную поддержку позвоночника. Перед ним в воздухе плавали несколько голограмм: личные биометрические данные, котировки акций крупных международных корпораций, новостная лента, отфильтрованная алгоритмом ИИ под его предпочтения. Он мог перемещать окна легким движением пальца, увеличивать или стирать ненужное. Весь его дом был пронизан невидимой сетью сенсоров: пол анализировал походку, определяя уровень усталости; умные стекла на окнах не просто затемнялись, а регулировали спектр проникания света, имитируя идеальное для циркадных ритмов естественное освещение, даже сон был оптимизирован: кровать, на которой они спали с Леночкой, не просто была удобной, она отслеживала фазы сна, будила мягкой вибрацией в нужный момент, а в случае ночных кошмаров (которые система считала «нежелательной активностью мозга») впрыскивала микродозу седативного средства через подушку. Леночка же ненавидела эту кровать, просыпаясь с ощущением, что не отдыхала, а находилась на длительной медицинской процедуре. Ее бунт против этой идеальной системы выражался в мелочах: она приносила с прогулок в парке настоящие, неидеальные шишки и ставила их на полку, нарушая безупречный порядок, она включала на полную громкость старые оцифрованные записи с виниловых пластинок, наслаждаясь потрескиванием и помехами – тем, что система определяла как «шумовые артефакты, подлежащие удалению». В этом мире, где все было под контролем, ее тяга к хаосу и случайности была самой опасной формой инакомыслия.

Стены были белыми, почти слепящими, а мебель была минималистичной, словно её создавали не для удобства, а для того, чтобы подстраиваться под форму тела и подчёркивать отсутствие лишнего. Абсолютная чистота была кругом. На белом полу и мебели не было ни пылинки, ни пятнышка. Дорогой белый ковер с ворсом почти по щиколотку покрывал поверхность пола.

По ту сторону стерильной тишины комнаты, в основной части апартаментов, жизнь текла по законам безупречного хайтека: воздух здесь не просто очищался, а синтезировался системой «Атмосфера-7» – без запаха, со сбалансированной влажностью и ионизацией, идеальный для дыхания и безупречной кожи. Стены представляли собой сплошные экраны, которые по умолчанию демонстрировали абстрактные, плавно перетекающие друг в друга пейзажи – то футуристические городские дали, то цифровые копии полотен старых мастеров. Мебель, разработанная биодизайнерами, была лишена углов и острых линий, плавно вырастая из пола и формируя идеальные эргономичные формы. Матвей Денисович ценил именно эту предсказуемую безупречность: ни пылинки, ни лишнего предмета. Тишина здесь была не просто отсутствием звука, а активным поглотителем шума, создавая некий вакуум, в котором даже собственные мысли звучали громко и отчетливо.

Он смотрел на голографический проектор, но не видел его, мысли мужчины были где-то далеко.

– Матвей Денисович, – раздался голос из невидимого динамика, встроенного в стену. – У вас запланирована встреча через десять минут.

Он вздохнул и провёл рукой по лицу. Ему было сорок пять, но он чувствовал себя старше. Его жизнь была чётко распланирована: работа, встречи, редкие ужины с Леночкой, которые давно перестали приносить радость.

– Хорошо, – ответил он, не поворачивая головы и опять уткнувшись в графики, а звук его голоса опять завяз в бесконечной тишине кабинета.

Голограмма перед ним мигнула, и на её месте появилось изображение Леночки.

– Матвей Денисович, – сказала она, – ты не забыл, что сегодня у нас ужин?

– Нет, – ответил он, вздрогнув от неожиданности, и стараясь, чтобы голос звучал чуть мягче добавил: – Я не забыл.

– Хорошо, – сказала она, и её голос зазвучал как эхо. – Я приготовлю что-нибудь особенное.

Голограмма исчезла, и Матвей Денисович снова остался один. Он посмотрел на свои руки, которые показались ему чужими, и подумал о том, как давно он не чувствовал себя живым.

* * *

Вообще, Леночка была необычной: ее внешность нельзя было назвать классически красивой, но в ней была какая-то магия, которая притягивала взгляды. У нее были оттопыренные уши, которые она всегда старалась прикрывать волосами, но они все равно выглядывали, добавляя ей особого шарма. Эти уши делали ее непохожей на других, и именно это делало ее невероятно привлекательной. Они были как будто напоминанием о том, что она – настоящая, живая, неидеальная, но именно поэтому такая близкая.

Ее волосы были светлыми, почти белыми, и всегда слегка растрепанными, как будто она только что проснулась, а глаза большими, серо-голубыми, с легкой дымкой мечтательности. Когда она смеялась, что случалось часто, ее лицо озарялось такой искренностью, что даже Матвей Денисович, обычно сдержанный и холодный, не мог удержаться от улыбки.

Леночка носила яркую одежду, которая иногда казалась слишком эксцентричной для их мира, где все стремились к минимализму и функциональности. Ее платья были с узорами, которые напоминали то ли абстракцию, то ли детские рисунки. Она любила аксессуары: браслеты, кольца, длинные серьги, которые звенели при каждом ее движении. И хотя они не вписывались в окружающую картину, были частью ее, и Матвей Денисович не мог представить ее другой.

Матвей Денисович, напротив, был воплощением сдержанности. Его внешность была строгой, почти аскетичной. Высокий, с прямым носом и тонкими губами, он всегда выглядел так, будто только что вышел с деловой встречи. Волосы у него были темными, с проседью у висков, которую он никогда не пытался скрыть. Глаза были холодными, серыми, словно сталь. Они редко выражали эмоции, но, когда он смотрел на Леночку, в них появлялась едва уловимая теплота. Он всегда был одет в темные костюмы, которые идеально сидели на его фигуре. Его стиль был простым, но дорогим, никаких лишних деталей, только качество и элегантность. Даже дома он редко позволял себе расслабиться, предпочитая носить рубашки и брюки, а не удобные халаты или футболки.

Между ними существовало молчаливое соглашение, тонкая, невидимая мембрана, которая пропускала свет, но глушила звук. Леночка была громкой, эмоциональной, всегда говорила то, что думала, пытаясь эту мембрану разорвать. Матвей Денисович, напротив, говорил мало, и его слова всегда были взвешенными, как будто он заранее продумывал каждую фразу, тщательно подбирая их для проникновения сквозь невидимый барьер. Они никогда не ссорились, но между ними всегда витало напряжение, как будто они оба знали, что что-то не так, но не решались это обсудить. Леночка часто пыталась вывести его из состояния равновесия. Она включала громкую музыку, танцевала посреди комнаты, смеялась над его серьезностью. Матвей Денисович смотрел на нее, иногда с легким раздражением, но чаще с удивлением. Он не понимал, как она может быть такой… живой. В их мире, где все было продумано до мелочей, где каждый шаг был рассчитан, она была как глоток свежего воздуха.

– Матвей Денисович, – говорила она, подходя к нему и обнимая за шею. – Ты когда-нибудь просто… отпускаешь себя?

Он смотрел на нее, не зная, что ответить. Отпускать себя – это было не в его природе. Он был человеком контроля, порядка, дисциплины. Но когда Леночка была рядом, он чувствовал, как что-то внутри него начинает меняться.

– Я не знаю, как это, – отвечал он честно.

Леночка смеялась, и ее смех был как музыка, которая заполняла все пространство вокруг.

– Ну, попробуй! – кричала она, беря его за руки и заставляя танцевать. – Просто двигайся, не думай!

И он пытался, неловко, неуклюже, но он пытался, и в эти моменты он чувствовал, как что-то внутри него оживает.

Но потом наступали другие моменты. Когда Леночка сидела у окна, смотрела на дождь и молчала. Ее лицо становилось серьезным, и в ней появлялась какая-то глубина, которую он не мог понять. В эти моменты он чувствовал, что она далека от него, как будто она живет в другом мире, куда ему нет доступа.

– О чем ты думаешь? – спрашивал он, подходя к ней.

– О прошлом, – отвечала она, не отрывая взгляда от окна. – О том, чего у нас никогда не было.

Матвей Денисович не понимал, что она имела в виду, ведь их мир был идеальным, у них было все, что нужно для счастливой жизни. Но иногда он чувствовал, что Леночка мечтает о чем-то другом. О чем-то, что нельзя купить за кредионы. Их отношения были как танго: шаг вперед, шаг назад, где никогда не говорят о своих чувствах, но в молчании больше смысла, чем в словах.

* * *

Леночка сидела за столом, держа в руках бокал с виски. Она налила себе немного, но не пила, а просто крутила бокал в руках, глядя на него как на золотистый нектар, который переливался в свете люстры сложной композиции из оптического волокна и жидких кристаллов, имитирующей движение медуз в толще воды. Виски было настоящее. Единственная уступка Матвея Денисовича прошлому. Он пил один и тот же сорт, тридцати лет выдержки, из хрустального бокала, который ничем не отличался от остальных, но он знал, что виски настоящее. Это был их немой ритуал – редкие совместные ужины. Еда появлялась на столе из ниши в центре, поднимаемая бесшумным лифтом из кухни-лаборатории этажом ниже. Сегодня это были капсулы со «вкусом» лосося с авокадо, спаржа, выращенная на аэропонике, и прозрачный, шипучий напиток «Энерджи-плюс» с витаминным комплексом. Леночка ткнула вилкой в идеальный кубик авокадо, но он не хрустел, был однородным, таящим во рту, лишенным всякой текстуры. Она мечтала о простой жареной картошке с подгорелой корочкой, о хрустящем огурце с грядки, о чем-то, что имело бы историю, а не было собрано молекула за молекулой в стерильном реакторе. Нейроинтерфейс Матвея Денисовича, который постоянно отслеживал его жизненные показатели, даже когда уровень стресса от спора с Леночкой повышался, и система незаметно распыляла в его личную зону успокаивающий феромон, позволял ему жить в коконе технологий, который оберегал его от любых потрясений, включая человеческие эмоции.

* * *

– Матвей Денисович, – начала она, стараясь говорить спокойно. – Ты не забыл, что завтра к нам приезжает твой брат?

Матвей Денисович тяжело вздохнул и отложил вилку. Он знал, что этот разговор неизбежен, но всё равно надеялся, что его удастся избежать.

– Нет, не забыл, – ответил он, стараясь чтобы его голос звучал нейтрально.

– И его семья тоже? – спросила Леночка, поднимая глаза на него.

– Да, и его семья тоже, – подтвердил он.

Леночка нахмурилась и поставила бокал на стол.

– Ты знаешь, как я отношусь к этим визитам, – сказала она, стараясь сдержать раздражение.

– Леночка, они же моя семья, – ответил Матвей Денисович, чувствуя, как внутри него начинает нарастать напряжение.

– Твоя семья, – повторила она, как будто пробуя это слово на вкус.

– Они дети, Леночка, – сказал Матвей Денисович, стараясь сохранить спокойствие. – Они не могут сидеть тихо, как взрослые.

– Они не могут сидеть тихо, потому что их никто не воспитывает, – возразила она и встала из-за стола. – Вадим и его жена позволяют им всё, что угодно.

– Леночка, – он посмотрел на неё, и в его мозгу мелькнуло что-то, чего она не могла понять. – Они моя семья. Я не могу просто от них отказаться.

– А я? – спросила она, её голос дрожал. – Я разве не твоя семья? Или я просто человек, который живёт с тобой в одной квартире?

– Леночка, – он тоже встал, чувствуя, как напряжение достигает предела. – Они приедут. И ты будешь вести себя прилично.

– Прилично? – она засмеялась, но в её смехе не было радости.

Он не ответил, а просто стоял, глядя на неё с тем выражением, которое она не могла понять.

Леночка повернулась и вышла из комнаты, оставив его одного.

Проходя мимо кабинета Матвея Денисовича, Леночка внезапно вспомнила ночной кошмар, который ей сегодня приснился. Дверь овального кабинета была чуть приоткрыта.

В кабинете Матвея Денисовича пахло жасмином.

Леночка замерла на пороге, нервно вжавшись в дверной косяк. Этот запах был тот же самый, из сна. Сладкий, удушливый, неестественный. Она провела пальцем по виску, нейроинтерфейс молчал, но в ушах стоял звон, будто кто-то вогнал в ее череп тонкую иглу.

На рабочем столе лежала фотография.

Та самая – с рекой, лесом, Матвеем Денисовичем и незнакомой женщиной в красном, только теперь ее лицо не было выцарапано. Леночка подняла снимок дрожащими пальцами: таинственная женщина улыбалась, и это была её собственная улыбка. Её глаза, её родинка над губой.

Но Леночка никогда не носила красного.

Где-то в глубине дома глухо хлопнула дверь. Леночка судорожно сунула фотографию в карман, когда её взгляд упал на экран терминала. Система была активна – на огромном мониторе светилось:

> СИНХРОНИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА: 27%

> ОСТАТОК: 2 ДНЯ 17 ЧАСОВ

А под этим сообщением – список файлов.

> • Проект "Л.Д". – финальная стадия

> • Архив 23 (Клиника "ЭОС")

> • Протоколы замены (папка)

Леночка потянулась к сенсорной панели, но в этот момент терминал завибрировал, заставив ее вздрогнуть, выбросив новое сообщение:

> "ОН ЗНАЕТ, ЧТО ТЫ ЗДЕСЬ".

За спиной скрипнул пол, звук, похожий на скрип дорогих туфель по идеально чистому полу. Леночка резко обернулась, в дверях стоял Матвей Денисович, но не тот, что спорил с ней на кухне, этот был… другим. Его кожа слишком равномерно лоснилась под светом ламп, как у куклы из воска.

– Я просил тебя не заходить сюда, – сказал он. Его губы двигались, но голос шёл откуда-то со стороны, будто кто-то говорил с ней через динамик.

Леночка начала пятиться к окну.

– Кто она? – наконец, выдохнула она, доставая из кармана фотографию.

Матвей Денисович (если это был он) наклонил неестественно голову вправо, чуть подождал и вкрадчиво ответил:

– Ты.

– Но ведь я не ношу красного!

– Пока не носишь, – он сделал уверенный шаг вперёд, и Леночка увидела, как его рука касается стены – пальцы слегка провалились (да, именно, провалились) в ее поверхность, словно в мягкий пластилин.

Окно за её спиной было холодным и чуть влажным. Леночка нащупала ручку двери на улицу.

– Не открывай, – предупредил он. – Ты ещё не готова увидеть, что снаружи.

В этот момент терминал за её спиной взорвался каскадом цифр:

> 23 23 23 23 23.

Матвей Денисович замер. Его лицо на несколько секунд замерло в странной гримасе, но потом вдруг потекло, как расплавленный парафин, обнажая на секунду что-то металлическое под кожей.

– Выходи, – прошептал он уже другим голосом – низким, хриплым. – Они стёрли данные в клинике. Только ты можешь…

Пол дрогнул. Из коридора донёсся звук шагов – чётких, размеренных. Настоящих.

Матвей Денисович (восковой? мнимый?) резко выпрямился, его лицо снова стало гладким.

– Спрячься, – бросил он, и Леночка вдруг поняла, что это не предупреждение. Это была четкая инструкция.

Она рванула к скрытой панели у книжного шкафа – той, что случайно обнаружила неделю назад. За ней была ниша, достаточно тесная, чтобы вместить одного человека.

Дверь кабинета распахнулась.

– Леночка? – раздался голос. Голос настоящего Матвея Денисовича.

Она прижала ладонь ко рту, чувствуя, как цифра «23» на запястье пульсирует, будто живая.

В кабинет вошёл… Матвей Денисович. Тот самый – в тёмном костюме, с усталым взглядом и сединой в волосах. Он в одно мгновение окинул взглядом комнату, затем его внимание привлек терминал.

– Опять сбои, – пробормотал он, быстро стирая полученные сообщения.

Леночка не видела, куда делся восковой двойник, но когда ее взгляд скользнул по полу, то заметила возле ног Матвея Денисовича едва заметную лужицу, похожую на расплавленный парафин. А на столе, где только что была фотография, теперь стоял маленький белый цветок жасмина.

## Глава 3

Центральный автобусный вокзал Челябинска на улице Разина в 7 утра был безлюдным. Павлик стоял под навесом, докуривая «Петр I», наблюдая за редкими прохожими, которые спешили укрыться от дождя. Низенькая бабушка-татарка рядом продавала пирожки с ливером и семечки в граненном стакане. Влага пропитывала уральский воздух, все вокруг было сырым, и даже висевшие под навесом капли воды находили способ добраться до его куртки. Не самые приятные ощущения.

Автобус № 56, который должен был отвезти его в Фершампенуаз, стоял на перроне, его мотор тихо урчал, как будто звал Павлика скорее занять место.

Он бросил окурок в лужу, купил у бабули семечек, насыпав их в карман, и поднялся в ПАЗик. Внутри автобуса было тепло, но также сыро, как и снаружи. Похоже, что эта сырость стала уже частью автобуса, так запах бензина вместе с сыростью создавали определенно уникальный «аромат». Его взгляд зацепился за календарь, наклеенный на стеклянной перегородке, отделявшей водителя от пассажиров. Декабрь 1984 года. На картинке была Дева Мария в синем одеянии, держащая на руках младенца Иисуса. Лик Богородицы был неестественно бледным, почти прозрачным, а глаза очень большими, словно она видела что-то ужасное, но продолжала смиренно улыбаться. Младенец же смотрел прямо на Павлика, не по-детски осознанным взглядом.

Павлик выбрал место у окна, положил рюкзак на соседнее сиденье и прижался носом к стеклу.

Дождь тихо барабанил по крыше, сливаясь с дребезжанием мотора в монотонную, убаюкивающую колыбельную, создавая ритмичный шум.

Автобус медленно заполнялся людьми: пожилая женщина в красном платке и с корзиной, кряхтя и охая, медленно пробиралась между сиденьями, парень в бейсболке USA California, который явно был одет не по сегодняшней погоде, молодая мать с ребенком, который капризничал из-за того, что его разбудили среди ночи, но Павлик почти никого не замечал, его мысли были далеко.

Он смотрел на отражение своего лица в стекле, там, в темноте, он видел не себя, а призраки прошлого.

Вот он, маленький, сидит на чьих-то плечах. Высоко-высоко. Крепко держится ладонями за колючие, коротко стриженные виски. Снизу доносится смех, гулкий и раскатистый, от которого вибрирует все его маленькое тело. Он видит город как на ладони – не грязный и серый, а яркий, усыпанный солнечными зайчиками. Это чувство полета, власти и абсолютной безопасности. Чьи это плечи? Чей смех? Ответа не было. Только сосущая пустота в груди на месте того человека. А следом воспоминания о матери, которая приходила домой пьяной и плакала, пока он пытался уснуть; о школьных днях, когда он чувствовал себя чужим среди сверстников.

Одно воспоминание было особенно ярким: он просыпается от грохота. В комнате мать, пьяная в стельку, пытается вставить ключ в замочную скважину шкафа, где она прятала деньги на еду. Не попадает. Бешено, но тихо ругается матом. Потом с размаху бьет кулаком по дверце и раздается хруст, но не дерева, а ее костяшек. Она не кричит, только облизывает сбитые суставы, смотрит на них пустыми, мокрыми глазами и медленно сползает на пол, обхватив голову руками. Он притворяется спящим, боясь пошевелиться, и слушает, как она тихо стонет, качаясь на полу в отражении лунного света.

Автобус тронулся, и свет фонарей за окном начал мелькать, как кадры из старого черно-белого фильма. Мир Павлика сузился до темноты под веками, но сон не шел, вместо этого он думал о том, что ждет его в Фершампенуазе. Что это за место? Почему оно кажется таким важным? Зачем он собрался туда ехать?

В салоне стало немного теплее. На резиновом молдинге окна дрожали две одинаковые капли – будто два глаза, которые ничего не хотят знать о том, что за окном – расходящиеся, как трещины на старом льду, колеи. На металлическом поручне, покрытом облупившейся краской, чья-то детская рука оставила отпечаток из сахара – блеск липкого квадратика тянулся нитями, когда автобус подпрыгивал на швах асфальта, и эти тонкие нити мгновенно делали мир более настоящим. Где-то сзади, возле колеса, монотонно постукивал ложечкой о стенку термоса мужчина так, что стук легко принимался за биение сердца. У водителя на щитке висел облезший пластмассовый букетик гвоздик. Салон, со спертым от дыхания пассажиров воздухом, казался термосом, в котором невозможно ни согреться, ни остыть окончательно.

# Примечания

1

«Все еще люблю тебя» – англ.