# Город ночных птиц

Чухе Ким

Санкт-Петербург, 2019 год. Бывшая прима-балерина Наталья Леонова возвращается в город, где началась история ее взлета и падения. Прошло два года после несчастного случая, разделившего ее жизнь на «до» и «после», и теперь некогда знаменитая танцовщица Мариинского и Большого театров, покорявшая Париж и Нью-Йорк, походит на жалкую версию самой себя.

Призраки прежней жизни дают о себе знать: замкнутая мать и два талантливых артиста, сыгравшие важные роли в драме героини, мягкий Александр и высокомерный Дмитрий. Последний делает Наташе заманчивое предложение: вернуться в балетный мир.

Но чем ей предстоит пожертвовать ради мечты?

Наташу снова затягивает водоворот безжалостных амбиций и надежд.

«Пронзительная история о силе и хрупкости, о любви к профессии и каждодневном преодолении себя, о непростом пути героини – от первых шагов в балете до признания на мировой сцене». – Ксения Попова, хореограф, кандидат искусствоведения, декан балетмейстерского факультета ГИТИСа, научный консультант книги

«"Город ночных птиц" – психологический роман о поисках себя в современном мире на фоне как глобальных трансформаций, так и не столь заметных, но зачастую не менее сокрушительных изменений в нашем ближайшему кругу, а равно в нас самих. Чухе Ким предлагает нам вместе с трогательной героиней отправиться на поиски "загадочной русской души"». – Кирилл Батыгин, переводчик, редактор, востоковед, двукратный лауреат премии «Ясная Поляна»

Juhea Kim

City of Night Birds

* * *

Copyright © 2024 by Juhea Kim. All rights reserved

Published by arrangement with Ecco, an imprint of HarperCollins Publishers

© Батыгин К., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

## Дисклеймер

Это произведение – художественный вымысел. Все имена, названия, организации, места и события – либо плод воображения автора, либо представлены в художественном ключе. Сходство с настоящими людьми, как живыми, так и покойными, с событиями и местами – исключительно совпадения.

## Предисловие автора к русскому изданию

> Всем моим читателям

> и светлой памяти моего дедушки Ким Сугёна (1925–1994)

Любой роман подобен птице. В исключительных обстоятельствах птице без вреда можно добавить или удалить перья, не причинив ей вреда. Но если вырвешь слишком много, то птица больше не сможет летать. Мы не знаем, где проходит эта грань между заботой и увечьем. Меняются времена, меняются птицы, и этот баланс постоянно сдвигается – даже сейчас, когда вы, уважаемые читатели, знакомитесь с этим текстом. Мы в полной мере осознаем, какие небесные дали предстоит преодолеть нашей птице над просторами России, и понимаем нашу ответственность за то, чтобы эта птица смогла подняться на ту высоту, которая ей предначертана судьбой. Мы постарались максимально бережно обойтись с нашей дорогой пташкой. Мы надеемся, что сделали достаточно, чтобы не лишать нашу птичку той жизнестойкости, той жизнеспособности, без которых искусство прекращает существовать.


Октябрь 2025 года

## Увертюра

> Называй же беззаконницей,
> Надо мной глумись со зла:
> Я была твоей бессонницей,
> Я тоской твоей была.

> Анна Ахматова. Я окошка не завесила…

> И мне показалось, что это огни
> Со мною летят до рассвета,
> И я не дозналась – какого они,
> Глаза эти странные, цвета.

> И все трепетало и пело вокруг,
> И я не узнала – ты враг или друг,
> Зима это или лето.

> Анна Ахматова. Отрывок

Я подливаю вина. По вкусу оно – та странная тоска, которую ощущаешь, прибывая в родной город посреди ночи.

Сквозь облака за круглым иллюминатором мерцают огни Петербурга. Я вспоминаю, что сейчас белые ночи. При спуске из сероватых высей земля напоминает ночное небо больше, чем сам небосвод, и меня на мгновение охватывает чувство, будто я лечу вниз, навстречу звездному полю. Я прикрываю глаза, делаю вдох и медленно открываю веки. Город одновременно знакомый и незнакомый, подобно лицу прежде любимого человека.

Представьте, что вы по чистой случайности сталкиваетесь с ним в парке или на лестнице от партера к бельэтажу с купленным впопыхах в антракте бокалом шампанского в руке. Вы направляетесь вверх, а ваш бывший любимый – вниз. Узнаете вы его не по чертам лица, те уже изменились, а по выражению. Вас терзают сомнения, что, может быть, это и не он, но уже в следующую секунду вы признаете, что это может быть только он и никто иной. Вы окидываете его фигуру оценивающим взглядом, заодно строя догадки, как в этот момент выглядите сами – макияж, прическа, тяжелые кольца и пара сережек, о которой вы вспомнили в последнюю секунду, за что вы теперь премного себе благодарны. Вы все еще не решили, следует ли встретиться с ним глазами, остаться прохладно-безразличной, улыбнуться или что-то сказать, когда будете проходить мимо друг друга по исхоженной мраморной лестнице, а уже слышится звонок, возвещающий конец антракта. Все завершилось гораздо быстрее, чем шампанское перестает пузыриться.

– Ремень подтяните.

В проходе стоит стюардесса. Удостоверившись выразительным взглядом, что я пристегнулась, она собирает пустые бутылочки и закидывает их в пластиковый пакет. Ранее на свадьбу одна из ее коллег попросила у меня автограф, а я взяла и отказалась.

– А вы разве не Наталья Леонова? – спросила девушка, прежде чем вернуться к группке выстроившихся в кухонной зоне подруг.

После этого бортпроводники старательно игнорировали меня, будто пренебрежение к одному из них – знак неуважения сразу ко всему экипажу. Я закрываю глаза на их косые взгляды и вижу лица тех, кого я оставила в этом городе.

Приземление самолета рассеивает мои грезы. Все, о чем я думаю, – как бы спрятаться в месте, где никто, за исключением меня самой, не думает, что я – отвратительный человек.

Я заселяюсь в «Гранд Корсаков», гостиницу неподалеку от Невского проспекта, в которой останавливаюсь регулярно. С балкона открывается лучший вид из всех возможных на Питер, но я отгораживаюсь от белой ночи занавесками. На чайном столике – бутылка «Вдовы Клико», ваза с двадцатью пятью розами цвета парного молока и открыточка, на которой значится: «Добро пожаловать домой, госпожа Натали». На миг я задумываюсь об отправителе, но вензель отеля на карточке подсказывает, что Игорь Петренко, управляющий отелем, вероятно, просто более обычного порадовался моему имени в списке броней. Больше никто не знает, что я здесь.

Я раздеваюсь, откупориваю шампанское и захватываю бутылку вместе с лекарством в кровать. Мне всегда нравилось ощущение, когда скользишь ногами по свежим простыням, и даже сейчас я позволяю себе отдаться неге, но и это слабое утешение вскоре оборачивается омерзением, когда становится понятно, что больше у меня ничего не осталось. Чтобы предать забвению этот факт, я кладу таблетку обезболивающего себе на язык и отпиваю прямо из горлышка. Когда пена заполняет рот, мои чувства притупляются, и я меньше тревожусь обо всем – о своей глупости, своем сердце, своих скрепленных изношенными сухожилиями щиколотках.

Небо рдеет всю ночь, как горящая свеча. Занавески не уберегают меня от неумолимого сияющего пурпура. Проворочавшись с боку на бок, я открываю глаза, когда в комнате уже совсем светло. Видимо, я разоспалась – уже четыре часа дня. Невольно я издаю стон, когда свешиваю ноги с кровати. Я почти два года не танцевала, а стопы у меня болят, как у старухи, которая в первый раз за день спустила ноги на пол. Не включая свет, прихрамывая, я отправляюсь в душ и задерживаюсь под струями горячей воды. Они придают мне достаточно сил, чтобы вытащить себя на улицу. Но недостаточно, чтобы повидаться с мамой.

Я выскальзываю из мраморного лобби, избегая встречи с управляющим. Летом воздух в Питере плотнее и слаще, чем зимой, – как мороженое в сравнении с кофе глясе. В воздухе витают ароматы цветов, молекулы испаряющейся из каналов воды и перламутровые блики солнца между Невой и небом. Люди ходят группами, фотографируются и смеются, их движения неспешны, словно в замедленной съемке, – частое явление в холодных краях в пестрые жаркие дни.

Я захожу в кафе и заказываю капучино навынос. Затем я следую на запад по Невскому проспекту и окольными путями добираюсь до берега Невы, которая сияет голубой лазурью, напоминающей одеяние Богородицы с иконы. Справа от реки, на Марсовом поле, пышно цветет сирень. Когда-то я провела здесь один из лучших дней в своей жизни. Даже не закрывая глаз, я практически наяву вижу тени наших тел на траве.

Недалеко от того места, где мы валялись, струнный квартет начинает играть Stabat Mater Вивальди. Судя по немного отличающимся вариантам белого верха и черного низа, музыканты – учащиеся консерватории.

Контратенор заводит: «Stabat Mater dolorosa juxta crucem lacrimosa, lacrimosa…». «Стояла мать скорбящая возле креста в слезах, в слезах…» Слова воспроизводят в памяти мамино круглое лицо и ее раскрасневшиеся от розацеа и тяжелой работы руки. А еще – тусклые волосы кофейного оттенка, которые с возрастом истончились и обмякли, подобно траве с наступлением зимы. Я задерживаюсь на этом образе, желая, чтобы он даровал мне умиротворение. Однако когда я осознаю, что не могу вспомнить мамин голос, во рту появляется привкус золы. После всех моих попыток вернуться к маме, я все еще не готова увидеться с ней.

Голос певца обездвиживает меня, приковывая больные ноги к земле, пока музыканты не доводят до конца арию Вивальди, а затем еще одну вещь, которая мне незнакома. Небольшая толпа праздношатающихся награждает исполнителей теплыми аплодисментами, которые цветасто расплываются в воздухе. Музыканты стоят, сияя от такого восторженного приема, а затем ослабляют струны на смычках, прячут инструменты и, согбенные под весом жестких футляров и пюпитров, уходят. Наверное, собираются где-нибудь поужинать. Только тут до меня доходит, что я целый день ничего не ела. Я не особенно голодна, но под влиянием музыки и надежд на лучшее от пребывания среди счастливых людей достаю телефон и пишу Нине. Раз уж мы так близко друг от друга, то, кажется, я могу после стольких лет молчания позволить себе прелюдию к встрече.

> «Я прилетела вчера ночью. Если ты свободна – хочешь поужинать?»

Я волнуюсь, а затем чувствую необычайное воодушевление, когда на экране появляются три заветные точки.

> «Наташа! Что ж ты мне раньше не сказала! Не могу. Вечером „Лебединое озеро“».

> «Ничего страшного», —

спешно отзываюсь я – одновременно с разочарованием и облегчением. Я не сверилась с расписанием Мариинки. Да и, если честно, ничто не может заставить меня туда вернуться или даже взглянуть на их афиши.

> «Подождешь до конца спектакля? К одиннадцати я должна освободиться. Ты где?»

Я колеблюсь, вспоминая все те разы, когда мы, украшенные не до конца смытым гримом и молодостью, уплетали вареники после спектаклей.

> «Я у Марсова поля».

> «Погуляй там и приходи за мной в театр. Ладно?»

> «Мне, наверное, лучше пораньше лечь спать. Я только с самолета», —

печатаю я. Нина не отвечает, и я в приступе сожаления осознаю, что даже не пожелала ей «ни пуха».

Сильно ноют ноги, но в отель мне не хочется. Я добредаю до Летнего сада и прохожу под цветущими липами. Их нектар так дурманит, что пчелки падают на землю от одного глотка.

Я останавливаюсь, дойдя до аллеи, уставленной статуями античных богов. Я присаживаюсь на зеленую скамейку между изваяниями и наблюдаю, как небо из кобальтового обращается в лиловое и розовато-золотистое. Сумерки продлятся до следующего восхода. Нигде, кроме Петербурга, летом я не ощущала такого замедления времени. Прошлое, настоящее и будущее не следуют здесь упорядоченно, одно за другим, как вагоны в железнодорожном составе, а невидимо наслаиваются друг на друга, и события многолетней давности кажутся такими же близкими и реальными, как вчера, а завтра – таким же далеким, как сегодня.

Мои мысли будто бы приоткрыли завесу времени, и я замечаю его между белых статуй. Возможно, это лишь призрак. Или же частичка воображения, мотыльком унесшаяся в ночь. Я хватаюсь за подлокотник скамейки. Однако видение движется ко мне, и его проворные движения явственно говорят о том, что это реальный человек. Господи, лишь небольшому числу людей дано выглядеть такими живыми. Он темнеет, светлеет, чернеет, бледнеет, проходя в тени скульптур. Вновь затемнение. Снова просветление. И мне открываются изогнутые брови и темные волосы. Сверкающие зеленые глаза, которые могут без слов гневаться или смеяться. Для почитателей это великий Дмитрий Островский, для друзей – Дима, для артистов труппы – Дмитрий Анатольевич. А для меня – Янус. Мой двуликий рок, единственный человек в мире, которого я без колебаний могу назвать врагом. Мы не отрываясь смотрим друг на друга, пока он резко не тормозит у моей скамейки.

– Наташа, – окликает он меня, кивая, будто в нашей случайной встрече нет ничего необычного.

– Дмитрий. – Я стараюсь не повышать голос – хочу лишить его радости осознания, что он вывел меня из равновесия. – Ты-то что здесь делаешь?

– Странное приветствие для старого… – Он смеется. – Ну, как ни назови… Позволишь? – Он указывает на место рядом со мной и садится, не дожидаясь ответа. – С возвращением в Питер, – заявляет он, вытягивая ноги и скрещивая лодыжки.

– Давай без любезностей, – говорю я.

Он снова улыбается.

– Никогда не понимал, за что ты меня так не любишь.

Дмитрий переводит взгляд на статуи, покачивая головой и слишком усердно изображая досаду. Но уже в следующее мгновение черты его лица разглаживаются. Он мало изменился со времени нашей последней встречи. Я помню, как свет пробивался через бокал шампанского у него в руке в облюбованном нами баре близ площади Вогезов. Я слышу, как лунный свет пробегает по четырем фонтанам и ниспадает в чаши россыпью посеребренных ложечек. Наши друзья бормочут тосты на смеси французского и русского: «Santé! Будем!»

Эта была ночь накануне случившегося со мною несчастья – и я вдруг понимаю, что Дмитрий, возможно, остался таким же, как прежде, а вот я все потеряла.

– Мне тебе нечего сказать. Разве что – лучше бы мы не виделись. – Мне удается заставить свой голос звучать спокойно и плавно. Воздух между нами мерцает теплым багрянцем.

Подперев подбородок рукой, Дмитрий поворачивается ко мне.

– Наташа, я-то всегда искренний. Я делаю и говорю то, во что верю. Сама знаешь, что это кажется странным большинству людей, тем, кто живет обманами и обманывает прежде всего самих себя, – объявляет он с усмешкой. – А ты всегда была искренней?

– Что ты здесь делаешь? Как ты меня нашел? – шиплю я, приподнимаясь. Он выбрасывает руку вперед и придерживает меня за локоть. Поразительно нежное касание, и мое тело сразу же узнает его. «Лебединое озеро». Запахи пота, измельченной канифоли и влажного деревянного пола.

– Прекрасно. У меня к тебе разговор, – вспоминает он, отводя кончики пальцев и оставляя на коже только синяки воспоминаний. – Точнее, работа. Хочу, чтобы ты станцевала Жизель в Мариинском этой осенью.

Я недоверчиво смотрю на него, он невозмутимо выдерживает мой взгляд. Я не могу удержаться от вопроса:

– На что я тебе сдалась?

По его лицу скользит насмешливая тень. Его оставляет вальяжность, и он снова впадает в шутовство.

– Задача руководителя – показывать людям то, что они хотят увидеть. А никто лучше вас, Наталья Николаевна, не делает кассу.

– Да ни одного билета не купят, когда прознают, что я два года не выступала. – На этих словах я вращаю лодыжками, нащупывая пороги боли. Когда та возвращается, в глазах щиплет, а язык набухает тяжестью у меня во рту. Дмитрию неизвестно, что после того случая я даже в студии не появлялась. О том, чтобы выйти на сцену, и речи быть не может.

– Уныние тебе не к лицу, Наташа. Я тебе предлагаю премьеру с нашим новым солистом в роли Альберта. Повторяться не буду. – Он встает, разглаживая штанины на бедрах. Прежде чем исчезнуть среди изваяний, Дмитрий оборачивается и бросает: – Класс все так же начинается в одиннадцать. До завтра.

В десять утра я спускаюсь к завтраку. Солнце пробивается через выложенную зеленым витражным стеклом перегородку. Молодые официанты в белых жилетах, преисполненные осознанием собственной важности, кружатся вокруг столов. Я сажусь и заказываю капучино и круассан. Эта привычка выработалась у меня еще в Париже. Плотный запах сливочного масла укутывает меня теплым пледом. На мгновение забываю, что я в Петербурге. Я будто вернулась в наше любимое кафе. Квартал Маре. Субботний день. Но ощущение умиротворенности преждевременное. От малейшего прикосновения круассан осыпается сотней золотистых осколков на чистую скатерть. Пока я сметаю разлетевшиеся крошки, до меня доносится звучный бас Игоря Петренко:

– Наталья Николаевна, какое счастье видеть вас снова!

В поле моего зрения появляется управляющий гостиницей. На нем – темно-синий костюм в полоску, круглые запонки и широченный галстук, который с трудом удерживает зажим с бриллиантом. На сгибе левого запястья господина Петренко, прямо под массивными часами с золотым циферблатом, висит пакет из бутика. В глубине сердца я всегда испытывала скрытое пренебрежение к мужчинам, чей стиль в одежде тяготеет к нарочитой элегантности. Однако Игорь Владимирович всегда был со мной идеально обходителен, из чего я заключаю, что он – просто тот, кого мы могли бы назвать старомодным джентльменом.

– Игорь Владимирович, и я вам рада. И спасибо за цветы и шампанское.

– А это не моя заслуга! – вздыхает управляющий. – Это все от господина… – Прежде чем я успеваю поинтересоваться от кого, Игорь Владимирович протягивает пакет. – Того же господина, который прислал вам сегодня утром это. От Дмитрия Анатольевича Островского.

Капучино во рту сразу ощущается горькой черной жижей. Отмечая изменившееся выражение моего лица, Игорь Владимирович тактично ставит пакет на стол, вместо того чтобы вручить его мне в руки.

– Прекрасного вам дня. Если я чем-то могу быть вам полезен – только попросите. – Управляющий с улыбкой оставляет меня.

Как только он уходит, я достаю содержимое пакета. Пара новеньких пуантов. Того же размера и фасона, что и у моей последней пары в Мариинке. Резинка и ленты. Набор для шитья. Три пары трико: одно розовое и два черных. Три купальника: темно-зеленый, белый и розовато-лиловый. Черный трикотажный комбинезон для разминки.

Взгляд на телефон – уже 10:40. Я смотрю на туфли, откидывая с лица волосы. Мне вдруг становится тяжело дышать. Как он узнал, что я здесь? И почему он не оставит меня в покое? Больше всего на свете меня раздражают люди, которые навязываются. Не могу их понять. Всю свою жизнь я предпочитала уходить не прощаясь.

Складывая обратно в пакет обувь и вещи, я обнаруживаю на дне пакета листок бумаги. Это распечатка списка исполнителей на постановки осеннего сезона. Я отмечаю несколько имен артистов моего поколения и некоторых танцовщиков помладше, которые мне незнакомы. В списках «Жизели» я обнаруживаю: «Тхэхён Ким (Альберт)». А рядом приписка от руки: «Наталья Леонова (Жизель)». Я фыркаю от наглости приманки. Дмитрий знает, что меня цепляет: жажда соперничества, сцена и талантливые партнеры. Тхэхёна я видела на гала-концерте в Токио несколько лет назад, после того как он в возрасте двадцати четырех лет стал новоиспеченным премьером Мариинки. Сцена была большая, почти такая же огромная, как в Большом, но он легко перемахивал ее на coupé jeté. Наблюдающим из-за занавеса ведущим артистам – «Ла Скала», «Колон», «Американский балет», «Ковент-Гарден», «Штутгартский балет» – оставалось только выдохнуть в изумлении, когда он закончил вариацию тремя двойными турами. Такого трюка вживую я ни от кого ни прежде, ни после не видела. Кто-то произнес: «Fuck me now!» – и эта реплика необычайно точно отражала общие впечатления от увиденного. Когда Тхэхён прошел за кулисы, ведущие танцовщики – все как на подбор мировые звезды – понеслись к нему, будто зачарованные артисты кордебалета. Он терпеливо фотографировался с ними и говорил о себе с глубоким смирением – качество, которое редко видишь у невероятно талантливых молодых премьеров. В том, как он танцевал, я чувствовала ту же скромность. В истинных артистах на сцене видишь и ценишь не мастерство. Пытаешься понять, что они за люди.

10:45. Я подхватываю пакет, набитый пуантами и одеждой, и вызываю такси до Мариинки. К тому времени, как я забираюсь в машину, небо уже подернулось дымкой. Оно окрасилось в молочный цвет, отчего кажется, будто весь город заключен в крупную жемчужину. Когда я оказываюсь на площади, громадный бледно-зеленый театр сияет в лучах солнца, которое едва пробивается через облачную завесу. Всматриваясь в здание, я чувствую, как у меня скручивает живот. Кажется, я задыхаюсь, и я почти что останавливаюсь. Мышечная память.

И все же какая-то частица во мне хочет знать: сколько правды в том, что я помню?

## Акт первый

> Нет ничего лучше Невского проспекта, по крайней мере в Петербурге; для него он составляет все… О, не верьте этому Невскому проспекту!.. Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется!

> Николай Гоголь. Невский проспект


## Картина первая

Я не должна была стать танцовщицей. Так получилось по той единственной причине, что наше северное окно через двор смотрело на квартирку пары с Украины: стройного, тихого почтальона Сергея Костюка и его жизнерадостной темноволосой жены. Их жилище представало моим любопытствующим от скуки глазам живой диорамой, как это часто бывает в стесненных условиях небогатых районов. Притом что я не считала себя бедной.

У четы Костюк был сын моего возраста. Его звали Сережа. Он слонялся по комнатам в одних трусах и майке без рукавов – это один из первых образов, отпечатавшихся в моей памяти. Руки у Сережи были одной толщины от плеча до запястья. Это был бледный, худосочный, мягкотелый парень, который мне напоминал ватную палочку. Как и другие мальчишки из нашего класса, он вызывал во мне разве что отвращение. Я терпеть не могла те обрывистые, накладывавшиеся друг на друга выкрики, которыми они перебрасывались и которые были понятны только им, как и то, что они таскали девочек за косички и ходили с засохшей грязью под ногтями и что от них пахло влажной землей, как от дождевых червей. Из всей компании самым неприятным был Сережа, потому что он постоянно натыкался на меня вне школы. Когда мы встречались на лестнице, я холодно отводила взгляд в сторону, хотя мама и велела мне быть с ним повежливее, поскольку он был вежлив со мной. Сережа же терпел меня, по моему мнению, лишь по той причине, что его мама говорила у нас за спинами, что я с ним мила. И так продолжалось из раза в раз – из-за круговой поруки матерей, понуждавших детей вести себя прилично с соседскими ребятами.

Стояло холодное и сырое воскресное утро. В мертвых листьях и побитых яблоках, которые усеивали двор, ощущалась какая-то отрешенность. Вороны на проводах раскаркались, и Сережа повернулся к окну – увидел, что я на него уставилась, покраснел и исчез. Чуть позже он спешно задернул желтую занавесочку в своей комнате. Птицы начали галдеть еще громче, а потом улетели прочь, когда во дворе показалась Света. Благодаря Свете я поняла, что есть женщины, которые красивы, даже когда на них смотришь сверху. Я крикнула маме:

– Света идет!

Она открыла дверь прежде, чем мама успела пройтись веником по квартире. Света – так я называла ее, безо всяких там «теть», по ее же собственной просьбе, – приходила к нам, сколько я себя помню. Даже когда я подросла и мама стала чаще задерживаться в театре, Свете нравилось проводить время у нас дома за чаем, сплетнями и подгоном одежды ей по фигуре. Стаскивая палец за пальцем облегающие кожаные перчатки, Света расцеловала маму в обе щеки, а меня клюнула в самую макушку. Потом она задержалась перед швейным столиком мамы, являя собой само очарование в десять часов утра в воскресный день. Мелкие детали иногда оказываются роковыми в балете, уверяла Света. Корсет феи Сирени слишком жал ей, а бретельки сковывали движения плеч, когда она выпархивала на сцену для своей вариации, так что держать ballon у нее не получалось. Света умоляла старшую швею женского костюмерного цеха ослабить бретельки, чтобы они были слегка приспущены на плечах, но ей ответили жестким отказом. Это была копия костюма первой постановки «Спящей красавицы» 1890 года, и менять что-либо по прихоти второй солистки шло вразрез со всеми принципами Мариинского, а принципы эти сводились к традиции – первооснове балета, которая передавалась из ног в ноги на протяжении двух столетий. Пока Света все это рассказывала, я воображала себе пуанты, безжалостно топтавшие бледно-голубой занавес с золотистыми кисточками.

Мама заверила Свету, что беспокоиться не о чем, и отправила меня поиграть в гостиную. Я включила телевизор и села на пол, пока мама раскладывала готовые костюмы, чтобы отпарить их. Закончились новости, и на экране появилась черно-белая фигурка балерины. Она была похожа на Свету – с длинными, тонкими ногами, оканчивающимися напоминавшими булавки пуантами. Девушка прыгнула на этих заостренных ножках и даже завела одну ногу назад, да так высоко, что та почти коснулась ее изумительного прогиба. Каждое движение отличалось быстротой и проворством воробушка, словно ей и не требовалось касаться земли. Но сильнее всего меня захватила музыка. Я сбегала к нам в спальню и достала пачку, сшитую мамой из обрезков тюля. Нацепив пачку на бедра, я стала подражать балерине на экране, крича:

– Мама, Света, посмотрите на меня!

Я врубила телевизор на полную громкость, прекрасно понимая, что это их разозлит. Однако я не рассчитала, насколько сильно могу искушать судьбу, и из-за рокового прыжка с выгнутой спиной приземлилась прямо поверх разложенных мамой костюмов.

Мама кинулась ко мне с криком, прежде чем моя нога успела выскользнуть из-под меня, а попа – удариться об пол.

– Я нечаянно, – начала оправдываться я, свернувшись калачиком. Я ощущала, как на ягодицах расползается огромный синяк, но не осмелилась заплакать на глазах у мамы. Та цыкнула на меня и один за другим осмотрела костюмы. На пачке из мягкого белого тюля зияла прореха размером с палец, и, проглатывая бранные слова, мама побежала к шкафчику с тканями в нашей комнате. В тех случаях, когда я учиняла нечто подобное, мама проходилась по мне ремнем. Я гадала, поступит ли она так же и на этот раз, и мне вдруг расхотелось танцевать, носить пачки, вообще что-либо делать. Жить расхотелось.

Я потянулась вперед и ухватилась за руку Светы.

– Света, – прошептала я, прикрыв глаза. – Забери меня с собой.

Она пригладила мне волосы и мягко провела по спине точно так, как мне хотелось бы, чтобы почаще делала мама. Света присела на корточки, чтобы расцеловать меня в обе щеки, и сказала:

– Наташа, я не могу.

Разочарованная, я сделала шаг назад, но она придержала меня за плечо и улыбнулась.

– Видела, как ты танцевала. Знаешь, что такое балет?

Я покачала головой.

– Это был сольный номер из балета «Дон Кихот». Ты только что исполнила прыжок Китри. Сколько тебе лет, Наташа?

– Семь, – ответила я, закатывая глаза к потолку и пытаясь припомнить немногочисленные значимые даты моей короткой биографии. Шел 1992 год, и мне уже было семь лет и три месяца. Еще и года не прошло с тех пор, как все красно-желтые флаги заменили на бело-сине-красные.

– Давай поступим следующим образом. Я скажу твоей маме, что тебе стоит начать заниматься балетом как можно скорее. Такие, как ты, – редкость среди танцовщиц. Наталья Леонова, ты – прирожденная прыгунья.

В этот день Света ушла от нас рано, обещая скоро вернуться – еще посплетничать и примерить костюмы. В ту же минуту, как она вышла, мама подозвала меня и отвесила мне затрещину. Всего один раз – чтобы я знала свое место и вела себя прилично, а не как дикарка. Наказывала она меня не потому, что не любила, – как раз наоборот, это было по любви, заявила она позже, крепко прижимая к себе. Я верила ее словам, теплоте нашей скрипучей кровати, нежной руке, которой мама вопреки переутомлению успокаивающе гладила меня по голове, будто гребя на лодке с веслами посреди озера. Мама так уставала, что иногда засыпала с открытыми глазами, но всегда старалась приласкать меня, пока я не забывала, что она меня била той же рукой. «Вот что такое любовь, – думала я, – умение прощать». Но счастьем это не было.


Я понимала, что мама не могла научить меня быть счастливой, потому что сама никогда не была счастлива. По крайней мере, после отца, чью фамилию я носила, но который оставался для меня незнакомцем. Мама о нем никогда не заговаривала. Все, что мне было известно, я подслушала из разговоров шепотом между мамой и Светой, которые они заводили, когда думали, что я уже спала. Мама познакомилась с Николаем – так звали моего отца, – когда работала в универмаге. Как-то раз к ним зашли купить зимние костюмы и пальто и подогнать их прямо на месте двое довольно бедно одетых мужчин. Друзья занимались лесозаготовками на Сахалине. Они приехали в отпуск на месяц после полутора лет непрерывной работы. Низенького, худого, вежливого, чисто выбритого человека звали Павел, а длинного, блондинистого, бородатого, тихого и со слегка безумными глазами – Николай. Нерастраченные деньги жгли им карманы. За все время на заработках на острове они видели не более пяти женщин. И оба были готовы легко расстаться с накопленными деньгами и прижать к груди первую попавшуюся особу противоположного пола. И так получилось, что именно Николай заговорил с мамой, задав общий тон последовавшим событиям. Если бы Павел первым попытался сблизиться с мамой, то Николай из уважения уступил бы другу и мама все равно приняла бы участие в их игре, но вся ее жизнь сложилась бы иначе.

Мама подогнала друзьям пальто по фигуре, и они пригласили ее после смены поужинать. После нескольких таких встреч Павел как-то сам собой отпал, а Николай и мама стали проводить время наедине. За мамой вплоть до того момента никогда не ухаживали. Никто не покупал ей шоколадки в подарок и не прогуливался с ней вдоль живописных каналов, вместо того чтобы ехать на метро. Николай сыпал цитатами поэтов и расспрашивал ее о детстве, а когда она объяснила, насколько одиноко чувствовала себя всю жизнь, он крепко обнял ее, так что выжал из легких весь воздух – а заодно и все печали. Отец Николая осушал по бутылке спиртного в день, вынудив сына бежать из дома в четырнадцать лет. Тогда у парня и началась самостоятельная жизнь. Родными и близкими ему были только книги и деревья. Каждое утро он, открывая глаза, всматривался в одиночество. Но тому наступил конец, заявил он, переплетая пальцы своей руки с мамиными. Каждое его слово, каждый взгляд, каждый поцелуй обжигали ее, как раскаленные угли. В общем, мама влюбилась в Николая.

В конце месяца Николай улетел обратно на Сахалин, пообещав звонить и писать как можно чаще. И долгое время он действительно звонил каждую неделю – даже после того, как мама сообщила ему о беременности. Потом она родила, и ей пришлось оставить работу в универмаге, а Николай начал присылать ей деньги. Мне было девять месяцев, когда он приехал в отпуск. Он часами играл со мной, читал мне Пушкина и пел колыбельные. Несколько раз он отлучался и возвращался лишь под утро, заявляя, что засиделся с товарищами-лесорубами и не заметил, как пролетело время. Но маму так обнадеживало его присутствие, да и времени, которое они могли провести вместе, оставалось так мало, что она на все закрывала глаза.

Через несколько месяцев после того, как Николай отбыл обратно на лесопилку, он перестал выходить на связь. Мама все пыталась дозвониться до него. Он не подходил к телефону, и ей приходилось оставлять ему сообщения. Скучал ли он по ней и Наташе? Любил ли он ее по-прежнему? Он перезвонил, и они коротко обсудили ее сомнения, прежде чем ему пришлось вернуться к работе. Их звонки повторялись еще несколько раз – от четырех до двенадцати, насколько мама помнила. Но она не могла забыть, как во время звонка, который стал для них последним, он процитировал ей вот эти строчки из Данте: «Не бойся; нашего пути отнять нельзя; таков его нам давший».

Тем временем приближался положенный отцу месячный отпуск. И мама верила, что настанет день, и он придет с коробочкой шоколадных конфет и игрушками для меня. Поразительно, но она не теряла веру вплоть до последнего дня его предполагавшегося отпуска. Когда и в тот день от отца не поступило никаких известей, мама, наверное, сошла бы с ума, если бы ей не надо было кормить и растить дочку. Николай многие месяцы не присылал денег, и мама понятия не имела, как ей самой зарабатывать. Как-то зимой, когда она собралась с силами и вывезла меня на прогулку в коляске, на улице ее окликнул какой-то человек. Это был Павел – все в том же пальто из темно-зеленого шерстяного габардина, которое мама продала ему будто в другой жизни. У Николая имелось точно такое же – не удержалась она от воспоминания. У нее промелькнула мысль, что она предпочла бы увидеть Николая в этом пальто, но мама устыдилась своей слабости, когда Павел обхватил руками в перчатках ее собственные. Павел бросил лесозаготовки еще в прошлом году – накопил достаточно денег на комнату в коммуналке для себя и жены. Послушав его какое-то время с трепетавшим от нетерпения сердцем, мама дрожащим голосом спросила, нет ли вестей от Николая. Она опасалась, что он погиб в результате несчастного случая на лесопилке. По взгляду Павла было понятно, что он не знал, какие слова подобрать, пока разглядывал личико малышки в коляске. Наконец он печально проговорил:

– Я к вам слишком хорошо отношусь, Анна Ивановна, и мне больно, что ни правда, ни ложь не принесут вам утешения. А потому, думаю, вы предпочтете услышать правду. У Николая все хорошо. Он нашел работу с приличной зарплатой во Владивостоке – там все же покультурнее, чем на Сахалине. Я не знал, что он прекратил вам звонить.

К чести мамы, она не разрыдалась прямо на улице. Она поблагодарила Павла за то, что тот был с ней искренен. К чести Павла, он сделал все, чтобы помочь женщине, с которой, стоит признать, общался считаные дни несколько лет назад. Его жена была знакома с гримершей в Мариинке, и через нее маме начали предлагать швейные заказы, которые она могла брать на дом.

Я очень рано узнала, что самое болезненное в мире – неопределенность. Непонимание, кому можно довериться. Незнание, кто останется рядом. Единственный способ убедиться, что тебя не бросят, – уйти первой.

Лежа ночью в кровати, я не мечтала, как остальные девочки, о свадьбе в белом платье. Я мечтала о том, чтобы уйти.

Вот только не исчезнуть, как Николай, а стать настолько известной, чтобы те, кого я оставила, могли видеть меня на снимках в газетах.


У служебного входа сидит незнакомый вахтер, слушает по радио Пуччини. Когда я подхожу, он прекращает подпевать, выпрямляет ноги и так резко поднимается с кресла на колесиках, что то отлетает к стене.

– Наташ… Наталья Николаевна, – выговаривает он с запинкой. – Как же я… Рад видеть вас.

Мне стыдно признаться, что его я совсем не помню.

– Пожалуйста, просто Наташа, – отвечаю я. – Я на класс.

– Да, разумеется. – Вахтер нервно улыбается, одной рукой приглаживая поредевшие волосы, а другой указывая в сторону коридора. Когда я собираюсь отвернуться, он придерживает меня за локоть. – Наташа, – говорит он, сжимая мою руку, и мне стоит больших усилий, чтобы не вздрогнуть, – добро пожаловать обратно в Мариинский. – Он объявляет это довольно торжественно и, когда я улыбаюсь и благодарю его, отпускает меня с выражением робкой радости на лице.

Раздевалка пуста. Так тихо, что ясно слышится тиканье малой стрелки на желтых настенных часах. Три минуты двенадцатого. Труппа уже на классе. Я переодеваюсь в один из новых купальников и трико. Не смотря в зеркало, собираю волосы в пучок. В пуантах стопы кажутся более живыми и гибкими. Я чувствую связь с полом, ощущаю, как поднимаются коленные чашечки, как выворачиваются бедра. Лопатки сами собой устремляются назад, а шея вытягивается и выпрямляется. По телу проносится волна облегчения. На мгновение я снова узнаю себя. Будто бы разрастающееся и затем выравнивающееся пламя свечи.

В раздевалку струйкой просачивается музыка, и я следую за ней по коридору. Дверь в репетиционный зал открыта. Они отрабатывают pliés, и, когда я проскальзываю внутрь, чтобы занять место у станка, их глаза устремляются на меня – и тех, кто смотрит в мою сторону, и тех, кто уставился на мое отражение в зеркале. Бесстрастные взгляды. Я не могу понять, рады они мне или настроены враждебно. Только Нина, держась за жердочку, посылает мне быструю, милейшую улыбочку. По привычке я оглядываюсь, тщетно ожидая увидеть Сережу. Его отсутствие отзывается в сердце мимолетной резкой болью. Словно заноза попала под ноготь. Единственный человек, решительно отказывающийся смотреть на меня, – Катя Резникова, которая и в сорок один год остается такой же обворожительно прекрасной и властной, какими бывают только подлинные примы. Все это происходит до того, как заканчиваются pliés. Дмитрий встает перед труппой, уперевшись рукой в бок, и объявляет:

– Наташа погостит у нас осенью, станцует «Жизель» с Тхэхёном. Поприветствуем ее.

Жидкие аплодисменты, преимущественно от Нины. Я нахожу местечко у станка и самостоятельно выполняю несколько pliés, прежде чем присоединиться к battements tendus вместе с остальными. Кончики пальцев ударяются о пол, словно я перебираю струны арфы. Это простое и такое привычное движение наполняет меня приятным осознанием своего тела. Впервые после несчастного случая я ощущаю надежду. Но во время battements frappés я вновь чувствую боль в ногах, она ползет вверх по лодыжкам и перебирается в голени. От короткой комбинации на середине зала у меня подкашиваются щиколотка и свод стопы, так что я и одного pirouette выполнить не могу. Когда Дмитрий объявляет простую коду, оканчивающуюся fouettés, мне только и остается, что покинуть зал, чтобы не показать несостоятельность в исполнении элемента, который раньше был моим коронным.

В раздевалке я падаю на скамью, упираюсь локтями в колени и обхватываю чугунную голову руками. Когда отдаленные аккорды фортепиано стихают, я собираю вещи и выхожу.

Дмитрий ожидает меня у двери, облокотившись о стену, как подросток.

– Переговорим в кабинете, – говорит он невыразительным голосом, в котором отсутствуют всегдашние едкие нотки.

– Нет необходимости, – отвечаю я гораздо холоднее, чем хотела бы. – Послушай, Дмитрий… Если не считать того, что было в прошлом, я благодарна тебе за оказанное доверие. Признаю, это было заманчиво. Но ты и сам видишь, что я не могу. – На секунду я беспокоюсь, что после признания сломаюсь. Но глаза остаются сухими – во мне не осталось никаких эмоций по поводу всей этой ситуации.

– Можем здесь остаться. Давай поговорим. – Дмитрий проходит в пустой зал и жестом приглашает меня следовать за собой. Раз уж я пришла к нему на класс, то по меньшей мере обязана переговорить с ним. Дмитрий опускается на стул перед зеркалами, я сажусь рядом. Он откидывает волосы с лица, выдыхает и просит то, чего я от него вовсе не ожидаю. – Расскажи о травме.

После стольких лет нашего знакомства Дмитрий остается загадкой – не только для меня одной, для всего мира. Наверное, поэтому мои глаза сразу увлажняются от одного намека на сочувствие в голосе постороннего человека. Его неожиданное участие застает меня врасплох и вынуждает заговорить:

– Стопы. Ахиллы. Икры тоже. Но в основном ступни и щиколотки.

– С какой стороны? С обеих?

– С обеих.

Мы какое-то время сидим в тишине. В комнате по соседству концертмейстер начинает играть pas de deux из третьего акта «Баядерки» – звуки такие же успокаивающие и светлые, как мирный лунный свет. Лунный свет, фонтаны, звон бокалов, смех Дмитрия в компании моих друзей, пока я прячусь от боли в уголке. Воспоминание оживает нарастающей пульсирующей му́кой в стопах, а затем распускается свежим гневом.

– Мои травмы – из-за тебя.

Дмитрий резко переводит на меня взгляд.

– Наташа, я в курсе, что ты не из числа моих поклонниц. Но будем честны: меня никак нельзя назвать виновником твоих травм.

– Если бы не ты… – Я не могу увязать слова вместе. – Не было бы аварии.

Все следы того, что я приняла за сострадание, исчезают с его лица.

– Меня даже там не было, Наташа. Я… – Он иронично задирает брови и издает брезгливый смешок. – Ты раньше несла ответственность за собственную жизнь. По крайней мере, именно это мне в тебе и нравилось.

Снова тишина. Пара в соседнем зале, должно быть, разговаривает – прорабатывает сложные поддержки и переходы. Через минуту фортепиано возобновляет свою прерывистую игру.

– Вот что я думаю, – начинает Дмитрий. – Не стоило выпускать тебя сразу к труппе. Давай ты потихоньку начнешь работать один на один с педагогом. И еще запишем тебя на физиотерапию. Я знаю, что ты справишься.

– Это невозможно, – слабо протестую я.

Дмитрий снова теряет терпение.

– Наташа, я следил за тобой на классе. Хочешь знать мое искреннее мнение? – Он смеряет меня своими глазами цвета травы. Я передергиваю плечами. – Вот где твоя проблема, – заявляет он, постукивая себя у виска. – По большей части, а может, и полностью – у тебя в голове.


На выходе я прохожу мимо зала, где репетируют «Баядерку», и вижу, как Нина работает с партнером. Вдруг она останавливается посреди танца, из-за чего концертмейстер сбивается. Затем Нина подходит и сжимает меня в крепких объятиях.

– У меня перерыв через полчаса. Чай будешь? – предлагает Нина, стоя так близко, что я вижу прорезающие ее лоб морщинки и очаровательный румянец на щеках. Кожа у нее на шее, ключицах и коленях стала дряблой, но это незаметно на сцене. Вне софитов этот изъян оказывается неожиданно привлекательным, по аналогии с тем, как белая рубашка ощущается более изящной после нескольких часов носки, когда она уже не столь идеально выглажена. Из других обновок: падающие звезды, пронизывающие прямой пробор полуночно-черных волос. Старение Нине идет. Ее внешность завораживает, будто я встретилась с известной актрисой в реальной жизни – многое в Нине теперь существует для меня лишь в воспоминаниях.

– Прости, Нина, – молю я. – Обязательно пообщаемся, но я совершенно вымоталась. Ты сама все видела, так что понимаешь, что к чему. Завтра снова приду.

– Так ты правда вернулась? – с сомнением в голосе уточняет она.

Я киваю. Ее лицо смягчается, потому что та Наташа, которую она знала, не остановилась бы ни перед чем, чтобы исполнить свое обещание. Нине просто неведомо, что той Наташи уже нет. Все, о чем я могу сейчас думать, стоя с пересохшим горлом и воспаленными ногами, – обезболивающее на прикроватном столике. Таблеточки дребезжат, как белые пчелки во флаконе. Скоро они перенесут меня в комнату, где все, от пола и стен до потолка, – пуховые подушки. Я так этого жду, что в уголке моего глаза выступает слеза.

Нина по ошибке принимает влагу за признак обыкновенного разочарования от неудавшегося класса и утешающе похлопывает меня по руке.

– Все будет хорошо. До завтра, Наташа.


До знакомства с Ниной у меня не было настоящих друзей. В школе я всегда была сама по себе. И дело не в том, что мне не хотелось иметь подруг. Другие девочки подсознательно ощущали, что я отличалась от них. Они все как на подбор были ягнятами – мягкими, милыми, игривыми, их устраивало быть ведомыми и держаться стадом. Я же была лишена таких притягательных качеств. Я не была ни миловидной, ни обеспеченной, ни обаятельной, ни особенно умной. Я успела стать задумчивой и серьезной, а моя прирожденная упертость мучила и утомляла меня в отсутствие надлежащей цели. То, что потом сослужило мне хорошую службу, в начальной школе не делало меня лучшей подружкой в обеденный перерыв. Я тушила свет, который излучали мои глаза, смеялась шуткам одноклассниц и прятала нечто, что тлело угольком внутри, а порой жгло раскаленным камнем. Тайную силу, о которой остальные даже не подозревали. Эту часть себя я скрывала и дома, чтобы у мамы не было лишнего повода для переживаний. Только наедине с собой мне не нужно было притворяться и вести себя как та, кем я не была. И только тогда я не чувствовала себя так, будто огонь прожигал меня от корней волос до кончиков пальцев ног.

Как-то раз после школы я шла домой по запорошенным снегом улицам. Это было мое любимое время дня. Я могла свободно созерцать мир, пускай он и ограничивался лишь голыми черными деревьями, кирпичными домами и белым дымом, поднимавшимся по трубам и устремлявшимся в подернутое пунцовым светом небо. Летом запах удушливой гари жалил нос, и я как можно скорее пробегала по улице. Зимой же легкий морозец будто бы придавал всему идеальную чистоту, и я вдыхала только аромат безупречного снега. С наступлением вечернего холода подул ветер. Вороны раскаркались на электрических проводах, на вершинах зданий и даже в разреженном воздухе, в котором их не было видно, но было хорошо слышно. А затем поверх этой какофонии звук чьих-то спешных шагов наложился на отзвуки моих ног, и на мгновение кровь застыла у меня в жилах. Прежде чем я поддалась панике, он догнал меня.

– Наташа. – Это был Сережа с раскрасневшимися от мороза щеками. Как пара черепашек, ползущих по песку, мы неуклюже обгоняли друг друга по росту, так что в один год он был выше, а в другой – я. Судя по всему, тот год был за Сережей: он подрос с нашей последней встречи, и я увидела, что теперь он вымахал ровно на высоту пианино, так что мне пришлось задрать голову на несколько сантиметров, чтобы взглянуть на него.

Слегка запыхавшись, с взлохмаченными на бегу светлыми волосами, он спросил, не хочу ли я сходить с ним на праздник. Оказалось, что некий Резников, начальник начальника папы Сережи, да не просто какой-то почтальон, а крупная шишка в Минсвязи, устраивал новогодний вечер. Вопреки разнице положений, Резниковы были знакомы с Костюками: их дочь раньше училась в той же балетной школе, что и Сережа. А я и не знала, что он занимался танцами с трех лет, и глядела на Сережу, пока у того щеки не стали совсем красными, цвета свекольного сока. Прежде мне не доводилось бывать в гостях. Я согласилась, и глаза Сережи заблестели так, что я смогла четко разглядеть заметавшиеся на голубом фоне звездочки. На краткий миг они почему-то напомнили мне снежинки.

В тот вечер было очень холодно, и мы с Костюками поехали на метро. Вышли на улицу. Пришлось пройти несколько перекрестков вдоль Фонтанки. Мама Сережи периодически оборачивалась и спрашивала, все ли у нас в порядке. Мы с Сережей каждый раз пожимали плечами, хотя я и чувствовала, как в сапогах намокли и хлюпали обе пары плотных колготок. Наконец шедший впереди папа Сережи свернул к зданию с нарядным фасадом и жестом предложил нам последовать за ним. По обе стороны от входа живым огнем прыгали в танце фонари. Канал мерцал в лунном свете белым сиянием за исключением тех мест, где люди оставили следы на снегу, обнажив твердый черный лед.

Дверь нам открыла изящная дама постарше и покрасивее и моей мамы, и мамы Сережи. Ее рыжеватые волосы были собраны в низкий пучок – такая прическа обычно больше подходит юным девушкам, но и ей она очень шла. Женщина расцеловала дядю Сергея в обе щеки, затем переключилась на жену и сына. Наконец дядя Сергей, указывая на меня, смущенно заявил:

– А это Наташа, подруга Сережи. – Дама едва взглянула на меня, но та улыбка, которой она наградила Сережу, подсказала мне, что они уже были знакомы – и что она о нем высокого мнения. И тут до меня дошло, что Резниковы пригласили Костюков не из-за дяди Сергея, а из-за Сережи.

– Ты готовишься к вступительным в Вагановку? Как твой double tour? – спросила дама у Сережи, ведя нас через увешанную картинами прихожую.

– Уже лучше, спасибо, – ответил Сережа, когда мы вошли в залу. Она была залита мягким золотистым светом, который сглаживал все углы. Гости собирались либо парами, либо по трое, но не поодиночке или группой более четырех человек. Все они были прекрасно одеты, причесаны и остроумны, как актеры в рекламных роликах. Женщины отличались стройностью, ухоженностью и миловидностью, из-за чего мне стало неловко за маму Сережи. Госпожа Резникова указала на необычайно эффектную красотку, чья огненная грива напоминала ее собственную, и, прежде чем влиться в толпу приглашенных, сказала:

– А вот и Катя. Не забудь поздороваться.

Сережа удивил меня: он сразу подошел к Кате и поприветствовал ее. Она была заметно выше его, ей можно было дать лет шестнадцать-семнадцать, но она, как и мать, улыбалась ему без всякого нетерпения. Сережа представил меня, стоявшую чуть позади него, и незнакомка улыбнулась и мне. Я смутилась: с чего бы такой красивой и взрослой девушке вести себя так, будто они с Сережей дружили? Тот редко отвечал на уроках и не производил особого впечатления. Наша учительница едва ли уделяла ему больше внимания, чем мне. А здесь Сережа чувствовал себя непринужденно. Они поговорили о предстоящих просмотрах в Вагановской академии, где Катя числилась звездной ученицей выпускного класса. Из разговора я поняла, что это была лучшая и старейшая балетная школа в России, где самые талантливые ребята учились и тренировались целыми днями в надежде стать профессионалами.

С наступлением ночи гости начали налегать на заливное, фаршированные яйца и бутерброды с маслом и икрой. Я проголодалась, но старалась не подходить к фуршетному столу, чтобы не привлекать к себе внимания. Никто и не заметил, что я не ела и ни с кем не заговаривала, – ни Сережа, ни его родители, которые в тихом ужасе нарезали круги по комнате.

Часы пробили одиннадцать. Все опрокинули по стопке, и хорошие манеры улетучились. Гости растеряли свою благообразность: мужчины раскраснелись и вспотели, у женщин осыпался и поплыл макияж, делая кожу похожей на высохшую маску. Тут высокий мужчина с отливавшими оловом волосами, который всю ночь обменивался рукопожатиями с присутствующими, поднял бокал и призвал всех к вниманию. Наступила тишина.

– Благодарим наших гостей. Спасибо, что нашли время. Дружба с вами – истинное благословение для нас, – начал Резников и стал оглашать длинный список гостей, несомненно, в порядке убывания статуса при ведомстве. Это продолжалось довольно долго, и в воздухе чувствовалось легкое напряжение. Некоторые приглашенные полагали, что будут занимать высокие позиции в рейтинге Резникова, поэтому – в моих фантазиях – позже еще долго не могли заснуть и ворочались по постелям от оскорбления.

Затем – и это было совсем из ряда вон – Резников упомянул Сережу.

– Хочу обратить ваше внимание на этого прекрасного молодого человека, талантливого танцовщика, с которым я познакомился, когда наша Катя занималась в прежней студии. Признаю, я всегда думал, будто бы балет – занятие для девочек. Радовался, что Катя обучается танцу, но сам не проявлял к нему интереса. Только увидев, как танцует Сережа, я научился ценить искусство балета.

Я думала, что Сережа вновь зардеется как свекла и, потупившись, уставится в ноги, но ничего подобного не произошло. Он вытянулся по струнке и весь светился под восхищенными взглядами интеллигентных взрослых вокруг.

– Раз уж заговорили о балете. – Резников указал на Катю, которой разрешили чуточку пригубить во время тостов. – Кате только что – за шесть месяцев до выпуска! – Мариинский театр предложил главную роль в «Золушке».

Резников захлопал, и гости, изумленно бормоча, последовали его примеру. Госпожа Резникова обняла дочь за плечи и прижала к себе. После того как аплодисменты затихли, Резников сменил музыку и попросил Сережу станцевать. Это удивило меня меньше, чем то, что Сережа – застенчивый паренек, живший через двор от нас, – без малейших колебаний откликнулся на просьбу хозяина.

Глаза Сережи блестели, однако не мечтательным, нежным, чистым снегом, как обычно, а твердыми бриллиантами. Он встал в центре залы с деревянным полом, мягко покачивая головой в такт струнным. Гости предупредительно замолкли. Без подготовки или предупреждения Сережа отвел правую ногу в сторону и толчком встал на пальцы левой ноги, уперев пальцы правой ноги в левое колено. Затем он закрутился. И крутился, и крутился.

Я поняла, почему Резниковы проявили к нему интерес. В Сереже, несмотря на молодость, чувствовался талант. Если в тебе достаточно таланта, то не имеет значения, что твой папа – почтальон, а мама – грузная и немодная. Даже богачи будут от тебя в восторге. И будут помнить твое имя. И заметят, если ты ничего не ешь и не пьешь. Однако не этому я завидовала. Меня обожгла тоска от выражения лица, с которым крутился вокруг своей оси Сережа. В то мгновение я осознала, что внутренний огонь, которым я так гордилась, не был талантом, как у него. А лишь жаждой обрести желаемое.


Дома меня дожидалась мама. Она куталась в одеяло и пила чай за кухонным столом. По телевизору в гостиной тихо звучала мелодия из популярной новогодней комедии – единственное свидетельство праздника в нашей семье. Я села рядом с мамой и спросила, могу ли я пойти на просмотр в Вагановку. Я ожидала услышать отказ, в основном потому, что мама не одобряла все новое и «глупое». Однако она сделала долгий глоток чая и ответила, что могу, если очень захочу. По ее мнению, это была дурная затея. Каждый год в академии просматривают тысячи девчушек и отбирают тридцать. Половина из поступивших недотягивает до последнего года обучения. Из оставшихся лишь несколько лучших выпускниц попадают в кордебалет Мариинки, преимущественно для того, чтобы стоять живым реквизитом на задворках сцены. Если очень повезет – в какой-нибудь год выдастся станцевать Повелительницу дриад в «Дон Кихоте» или Мирту в «Жизели». А потом тело начинает разваливаться, и на твое место приходит новый выводок желающих славы выпускниц, а ты прозябаешь в толпе посредственностей. Так что карьера заканчивается годам к тридцати восьми, к которым артистка подходит без иного образования или опыта работы за пределами театра. Лучше было бы заняться чем-то более благоразумным. Медсестры и учителя нужны всегда.

– Мама, я уверена, что смогу. И Одетту станцую. Все смогу станцевать, – тихо проговорила я.

Мама покачала головой.

– Наташка, мне как-то сказали одну умную вещь. Примы рождаются раз в десять лет. – Говоря это, мама добавила еще одну ложку варенья себе в чашку, словно желая сгладить горечь своих слов. И это были не просто слова. Это был ее взгляд на мир, да и на меня.

В тот раз я впервые осознала кое-что важное. Все – одноклассницы, учителя, даже мама – считали меня ничем, пустым местом. Нет, ничто, подобно обширным черным пустотам космоса, хотя бы было бесконечно и существенно. Я же всему моему окружению напоминала нечто настолько ничтожное и повседневное, вроде котенка, расчески или чайника, что им казалось нелепостью полагать, будто такая песчинка может попытаться стать чем-то иным. Слезы бежали по лицу и капали мне на колени.

– Я не хочу, чтобы ты страдала, Наташка, – сказала мама, похлопывая меня по спине.

Однако через несколько дней мама позвонила Светлане, которая преподавала в Вагановке. Светлана одобрила задумку с показом и пообещала записать меня на августовские просмотры.

– Не знаю, зачем она хочет перепрыгнуть через собственную голову, – проговорила мама в трубку, даже не пытаясь понизить голос. – Наверное, она обязана рано или поздно что-то такое попробовать.

Услышав это, я тихонечко запрыгала, размахивая руками. С того момента я практиковалась, повторяя каждое движение, которое видела по телевизору, прыжками добираясь до школы и делая растяжку перед сном.

В июне Сережа показался и прошел в академию, о чем с гордостью сообщила нам на лестничной клетке его мама. Моя мама улыбнулась и согласилась, что Сережа обладал поразительным талантом. Она даже не упомянула, что я тоже готовилась к прослушиванию. Когда мы вернулись домой, мама открыла дверь кладовки и тихо проговорила, обращаясь к батарее банок с соленьями:

– Не стоит ни на что надеяться. Главное – показаться, Наташка.


В день просмотра мы вместе с мамой поехали в академию Вагановой на улице Зодчего Росси. Здание оттенка бисквита, украшенное белыми колоннами, растянулось вплоть до Александринского театра. У входа в академию толпились десятки детей с родителями. Мы встали в очередь по одну сторону каменного крыльца.

Мужчина с кожей цвета бронзы и высокими скулами повернулся к маме и спросил:

– Ваша дочка показывается?

– Да, ее зовут Наташа, – ответила мама, гладя меня по голове.

– Она в хорошей форме, – небрежно похвалил мужчина и продолжил как ни в чем не бывало: – Мой Фархад тоже на просмотр. – И он несколько раз похлопал по плечу тощего паренька. Сынок с темными глазами-миндалинками и заостренным овалом лица был копией отца в миниатюре. – Давно ваша занимается балетом? – с нажимом поинтересовался мужчина, хотя мама и стиснула рот, демонстрируя, что поддерживать беседу не намерена.

– Нет, она никогда не ходила на занятия. Но отлично танцует.

– Фархад занимается и выступает с пяти лет. – Мужчина то и дело бросал полные любви взгляды на сына, который легким дискомфортом от неустанного внимания родителей напоминал мне Сережу. – Но вы не беспокойтесь! Уверен, что у вашей дочки – Наташи, верно? – все получится. Когда меня принимали в Вагановку, у меня тоже не было никакой подготовки. Они отбирают по способностям, а не по опыту.

– Вы здесь учились? – спросила мама, позабыв, что ее раздражала чрезмерная общительность мужчины.

Тот ответил на вопрос с еще большим энтузиазмом:

– Да! Поступил в тысяча девятьсот шестидесятом году, до того, как Нуреев остался за границей. Мне было десять лет. Мы с отцом три дня на перекладных ехали из Акмолинска в Ленинград. Мы основательно запаслись едой, так что к концу поездки меня воротило от вареных яиц. А папа говорил, что яйца дают силу и энергию! Мы проезжали через Уфу, Самару и, конечно же, Москву. Я смотрел на все из окна. Но эти впечатления поблекли, когда я попал в академию. Папа говорил, что это был самый счастливый день… Забавно: мы с сыном ехали тем же маршрутом. И я захватил для себя и Фархада те же продукты, хотя уверен – он все это ненавидит, так же как и я в свое время. Сын пока не знает, что для него хорошо. – Мужчина улыбнулся. Глаза у него светились воспоминаниями.

– Дети не сразу все понимают, а потом уже слишком поздно, – вставила мама.

– Так и должно быть, наверно? – Мужчина провел рукой по темным волосам сына. И добавил невпопад: – Знаете, а Нуреев – татарин и мусульманин.

– Правда? Ну и ну. А вы танцевали в труппе?

– Да, какое-то время в Алма-Ате. А потом я получил травму… Тогда мало что могли сделать с вывихнутым бедром. Не то что сегодня. Сейчас занимаюсь ремонтом.


Когда люди уже начали уставать от ожидания и даже папа Фархада замолк, вышла преподавательница и предложила родителям вверить своих чад ей. Педагог отступила в сторону, позволяя детям самостоятельно пройти в фойе. Попав внутрь, я тотчас же поняла: вот он, мир, для которого я родилась на этот свет. Это был мой домашний очаг: светло-серые стены цвета февраля, запах старинного дерева, голубая ковровая дорожка на лестнице и портреты в рамах всех легендарных выпускников академии начиная с 1742 года. Я узнала воздушную Анну Павлову по плакату, который висел у нас в школе, а остальных сразу же запечатлела у себя в памяти: Нижинский, Баланчин, Барышников. И, восторженно осматриваясь на месте, я получила явный знак, что просмотр обязательно выдержу: в голове у меня звучала музыка, которую я прежде слышала всего один раз. Это был тот самый балет, который показывали по телевизору в день, когда Света назвала меня прыгуньей. Я вспоминала мелодию ноту за нотой. Партитура все это время хранилась в подсознании. Сама странность и невероятность предчувствия заставили меня ощутить абсолютную уверенность в реальности происходящего.

Однако по мере прохождения медосмотра и хореографического показа я поняла, что далеко не из лучших. У большинства абитуриентов за плечами были многие годы танца и гимнастики. Моя же подготовка сводилась к отработке шпагатов, когда мама выходила из гостиной. Остальные девочки казались мне восхитительными. Но учителя – достаточно громко, чтобы всем все было слышно, – бормотали: «жесткая спина», «слабая выправка», «низкий рост», «ноги коротковаты», «слишком развитая мускулатура» и – самое ужасное – «полновата». При виде меня последовал комментарий: «плохие стопы». Это сказали не один, не два, а целых три члена приемной комиссии, разглядывая и подгоняя меня, пока я стояла или двигалась по их командам в одном нижнем белье. На следующий день врач – один из великого множества людей, будто рожденных в среднем возрасте и плохой обуви, – разъяснил мне, словно сравнивая сорта картофеля у себя на грядке:

– У тебя типичная греческая стопа. Это создаст проблемы в дальнейшем, будет сложно вставать на пуанты.

По окончании второго круга медицинских осмотров вышла Светлана и вывесила на доску объявлений результаты. Мне не хватило смелости заглянуть в список, и я позволила остальным протиснуться вперед. Там была еще одна девочка. Березина. Она тоже с испуганным видом держалась позади. Девочка выглядела оживленной, но хрупкой, подобно крылышкам бабочки, в белом купальнике, в белой юбке из шифона. Темные глаза, длиннющие ресницы и идеально черный пучок, и только светло-розовые мочки ушей указывали на то, что передо мной земное существо. Она единственной из всех абитуриентов не удостоилась уничижительных комментариев. У нее не было заметных недостатков. Одна из девчонок, оказавшаяся у доски, повернулась и крикнула:

– Нина, мы в финале!

Только тогда юная Березина нашла в себе храбрость двинуться вперед. До меня донеслись слова ее подруги:

– Тебе-то чего нервничать, Нина? Ты здесь одна из лучших.

Сердце мое билось прямо под кожей, которая стала тонкой, как воздушный шарик. Остальные девочки тоже приценивались к конкуренткам. Вот и я неизбежно открыла для себя Березину, а на меня никто не обращал внимания и не глядел с завистью. Подавленность обратилась в бешенство, которое подтолкнуло меня к доске. Сердце пропустило удар, когда я увидела собственное имя в списке.

Отобранные к финальным испытаниям пятнадцать претенденток выглядели похожими друг на друга, как яблочки на рынке. Маленькие головки, ивовые шейки, тонкие плечики, гибкие спинки, длинные, худые ножки, узкие стопы – по образу и подобию Вагановой. Говорят, что продолжательницы дела великой балерины более изящные и грациозные, чем ученицы любой другой балетной школы в мире. Физические отступления от шаблона были искоренены. Даже просто стоявшие в нижнем белье девочки создавали приятное впечатление единого кордебалета. Мгновение я не могла отыскать себя в зеркале. А потом увидела собственное отражение: та же пластичность, та же плотно натянутая поверх ребер кожа, те же высокие скульптурные бедра, те же ноги-палочки, те же затянутые назад в пучок темно-каштановые волосы. Во всем похожая на остальных, без особых отклонений, не считая «плохих стоп».

– Девочки, в одну шеренгу. Шестнадцать sautés из первой позиции, шестнадцать из второй, шестнадцать changements, – скомандовала женщина из комиссии, руками показывая нам фигуры. Она же подала сигнал концертмейстеру.

Девочки в зеркале запрыгали в унисон. А затем одна из них – мое собственное отражение – поднялась выше, чем все остальные. Силу я постоянно сдерживала в себе. Мне казалось, что стоило только вытянуть руки, и я смогла бы дотянуться хоть до потолка, если бы только захотела. Члены комиссии теперь указывали на меня. Шепот и вздохи. «Вот так попрыгунья». Я подпрыгнула даже еще выше. Стоит мне только захотеть – я и в открытый космос могу рвануть, и к звездам прикоснуться.

Когда звуки фортепиано стихли, я наконец-то спустилась на землю, чувствуя на щеках тепло от взглядов остальных девочек. Я выпрямила спину и встала в идеальной пятой позиции, пока приемная комиссия продолжала перешептываться и чиркать в бумажках за длинным столом. Наконец они, кажется, пришли к согласию. Сгрудившиеся у центрального стола, чтобы переговорить с коллегами, педагоги вернулись на свои места. Светлана откашлялась.

– Мы берем двух девочек, – объявила она. Двух из пятисот. – Наталья Леонова. Нина Березина. Остальные свободны.

Я прощаюсь с Ниной и возвращаюсь в гостиницу к трем часам дня – самое неоднозначное время суток. Занавески задернуты с момента моего приезда, и воздух в комнате плотный и теплый. Я раздвигаю шторы и открываю дверь на балкон, впуская бледный, пенистый свет. По ту сторону – живая картина: карнизы домов, машины и люди, которые то и дело появляются и исчезают за рамой, каждый предмет – целый мир в себе. В тот самый миг, когда я отворачиваюсь от балкона, мои глаза ловят первый оброненный одной из кремовых роз лепесток. Он с мягким шепотом касается кофейного столика.

Приняв душ, я падаю на кровать, все еще завернутая в полотенце. К каждой связке будто привязано по гире. Ощущаю себя так, словно могу провалиться вниз сквозь этажи, прямо в лобби, и до самого центра земли, пока мне на язык не ложится таблеточка обезболивающего. Я выплываю обратно на поверхность. Тихий ветерок и шум автомобилей за окном убаюкивают, и я закрываю глаза. Сон обрушивается на меня волной, я вижу черную птичку с блестящими, черными как смоль перышками, изогнутым желтым клювом и большими глазами, напоминающими масляные пятна. Я и раньше видела эту птицу. Она летит передо мной, а я следую за ней. Словно из ниоткуда появляется все больше и больше черных птиц, сгущающихся облаком в небе. Их крики обволакивают меня звуковой завесой, унося за собой ввысь. Птицы упорядоченно кружат вокруг меня, образуя вихрь перьев над облаками, прежде чем ринуться на землю. И я лечу вместе с ними – вниз, вниз, вниз.