# Собаки и волки

Ирен Немировски

Роман «Собаки и волки» погибшей в 1942 году в Освенциме французской писательницы российского происхождения Ирен Немировски – последняя книга, опубликованная при ее жизни. Жизнь в черте оседлости в дореволюционном Киеве, эмиграция и попытки ассимиляции, поиск корней, осознание своего еврейства, роковая и безнадежная любовь главных героев, связанных давними воспоминаниями – художницы Ады Зиннер и ее возлюбленного, богатого банкира Гарри, отпрысков двух принадлежащих к разным мирам еврейских семей, способность и неспособность интегрироваться – вот немногие из вопросов, которые поднимает роман.

На русском языке публикуется впервые.

* * *

© Л. Шендерова-Фок, перевод, 2025

© А. Веселов, обложка, 2025

## Об авторе

Французская писательница Ирен Немировски родилась в 1903 году в Киеве, в состоятельной еврейской семье. Ее отец, Лев (Арье) Немировский, был членом правления нескольких коммерческих предприятий, президентом банка и купцом первой гильдии, что давало ему и его семье право жить вне черты оседлости. До революции 1917 года семья жила в Санкт-Петербурге. С трехлетнего возраста Ирен воспитывала гувернантка-француженка, поэтому французский язык стал для нее вторым родным, тем более, что с матерью, Фанни Маргулис, у Ирен были весьма сложные отношения – мать заботилась в основном о том, как сохранить свою молодость и красоту, и не только не испытывала к дочери никаких материнских чувств, но открыто ненавидела ее. Дочь платила ей тем же, что найдет отражение во многих ее произведениях. Однако Ирен получила блестящее домашнее образование, кроме русского и французского бегло говорила на нескольких языках – польском, английском, баскском, финском, понимала идиш.

После революции, спасаясь от большевиков, семья переехала в Финляндию, затем в Париж. Льву Немировскому удалось сохранить свое состояние, он встал во главе одного из филиалов своего банка и семья продолжала вести роскошный образ жизни. Ирен училась в Сорбонне, затем вышла замуж за эмигранта Михаила Эпштейна, в этом браке родились две дочери. В 1929 году был опубликован ее первый роман «Давид Гольдер», который сразу принес ей широкую известность. Постепенно она становится популярной писательницей, ее романы высоко оценивают современники, а «Давид Гольдер» почти сразу экранизируют. Однако получить французское гражданство ни ей, ни ее семье так и не удастся. Во Франции, как и повсюду в Европе, начинают поднимать голову антисемитские настроения, и в 1939 году Ирен Немировски решает перейти в католичество. В 1940 году после немецкой оккупации Франции она с семьей переезжает жить в деревню, надеясь найти там убежище. Но к власти приходит коллаборационистское правительство Виши, и в 1941 году в стране принимают пакет антисемитских законов. Положение семьи становится тяжелым – муж Ирен Михаил Эпштейн лишается работы, сама она больше не может публиковаться. Свидетельство о крещении ничем ей не помогло. Она и ее семья были обязаны носить желтую звезду, в июле 1942 года ее арестовали «как лицо еврейского происхождения без гражданства» и депортировали в Освенцим, откуда она уже не вернулась. Согласно лагерным документам, причиной смерти был указан грипп, но в те годы этот диагноз ставился умирающим от тифа. В газовой камере Освенцима погиб и ее муж, но дочери, благодаря спасшей их няне, уцелели, сохранили бумаги матери и, спустя много лет, в 2004 году был опубликован ее самый известный роман «Французская сюита», посвященный оккупации Франции.

Предлагаемый читателю роман «Собаки и волки» – последняя работа Ирен Немировски, опубликованная при ее жизни. Роман в некотором смысле автобиографичен. Двое главных героев, отпрыски двух эмигрантских семей, мятежная художница Ада Зиннер и ее возлюбленный, богатый банкир Гарри, связанные давними воспоминаниями – две ипостаси, в которых угадывается личность автора. Жизнь в черте оседлости, эмиграция и попытки ассимиляции, перипетии, через которые приходится пройти тем, кто решил изменить свою жизнь, поиск корней, осознание своего еврейства, способность и неспособность интегрироваться – вот лишь немногие из тех вопросов, которые поднимает роман.

Любовь Шендерова-Фок

## 1

Украинский город, родина семьи Зиннер, с точки зрения живших там евреев состоял из трех совершенно обособленных частей, совсем как на старинных полотнах: внизу, в темноте и языках адского пламени – грешники; в середине – освещенные бледным и спокойным светом обычные смертные, а наверху – прибежище избранных.

В нижнем городе, у реки, жила всякая шантрапа, евреи, не внушающие доверия: мелкие ремесленники, бродяги, арендаторы дрянных лавчонок – там дети копошились в грязи, говорили только на идише, носили драные рубахи, а над ломкими шеями и длинными черными завитыми пейсами возвышались огромные картузы. Очень далеко от них, высоко на холмах, усаженных липами, среди домов важных русских чиновников и польских помещиков стояло несколько красивых особняков, принадлежавших богатым евреям. Этот район они выбрали не только из-за чистого воздуха, но и прежде всего потому, что в России в начале века, в царствование Николая II, евреям было разрешено жить совсем не везде – только в определенных городах, районах или улицах, а иногда даже только на одной стороне улицы, в то время как селиться на другой им было запрещено. Однако подобные ограничения существовали только для бедняков. Еще никогда никто не слыхал, чтобы самый строгий из этих запретов нельзя было обойти за взятку. Вести себя заносчиво для евреев было делом чести, не из напрасного тщеславия или духа противоречия. Было совершенно необходимо дать понять своим соплеменникам, что ты лучше них, что заработал больше денег, что выгоднее продал свою свеклу или пшеницу. Это был удобный способ обнародовать размеры своего состояния. Такой-то и такой-то родился в гетто. В двадцать лет у него были гроши, он поднялся по социальной лестнице – переехал подальше от реки, поближе к рынку, на границу нижнего города. Женившись, стал жить на четной (запрещенной) стороне улицы, прошло время, и он поднялся еще выше – поселился в квартале, где по закону ни один еврей не имел права ни родиться, ни жить, ни умереть. Его уважали, он одновременно и был предметом зависти, и внушал надежду: вознестись на эти высоты возможно. С такими примерами перед глазами голод, холод и грязь были нипочем, и многие взгляды из нижнего города были устремлены на желанные холмы богачей.

Посередине между этими двумя районами располагался средний город, зона умеренности, тусклое место, где не рождались ни бедность, ни богатство, и где без особых стычек мирно сосуществовали русские, евреи и поляки.

Однако же средний город тоже был разделен на несколько кланов, каждый из которых завидовал другим или, наоборот, их презирал. Верхнюю ступеньку занимали врачи, адвокаты, управляющие больших поместий, а презренную чернь составляли аптекари, портные, лавочники, и т. п.

Но существовала и еще одна социальная категория, служившая связующим звеном между разными районами, она зарабатывала свой хлеб тяжким трудом, бегая из дома в дом, из нижнего города в верхний. Отец Ады Израиль Зиннер был членом этого братства «маклеров», проще говоря – посредников. От имени своих клиентов они занимались куплей и продажей свеклы, сахара, пшеницы, сельскохозяйственных машин – то есть всего того, чем торговала Украина, но к списку товаров, в зависимости от потребностей клиента, они добавляли шелк и чай, рахат-лукум и уголь, икру с Волги и фрукты из Азии; они клянчили, умоляли, поносили соперников и их товар, сетовали, лжесвидетельствовали, использовали всю силу своего воображения и изощренное искусство вести полемику; их узнавали по торопливому говору и суетливой жестикуляции (хотя в те времена и в тех краях никто никуда не спешил), по их подобострастности и настойчивости, да и по многим другим качествам, присущим этой братии.

Ада, еще совсем маленькая, иногда ходила по делам вместе с отцом, маленьким худеньким человечком с грустными глазами, который любил ее и в возможности держать ее за руку находил поддержку и утешение. Ради нее он сбавлял шаг, заботливо наклонялся над ней, поправлял коричневую бархатную шапочку с ушками и большую серую шерстяную шаль, которую она носила поверх старого пальто, прикрывал ей лицо рукой, когда сильно задувало: на перекрестках улиц резкий холодный северный ветер высматривал прохожих и бросался на них с какой-то веселой свирепостью.

– Как ты? Тебе не холодно? – спрашивал отец.

Он говорил ей дышать через шаль, чтобы ледяной воздух согревался, проходя сквозь шерсть, но это было практически невозможно: она начинала задыхаться, а стоило ему отвернуться, как она ногтями проделывала дырку в ткани и пыталась поймать снежинки кончиком языка. Ада была так закутана, что представляла собой маленький угловатый сверток на худых ножках, а между темной шапкой и серой шалью видно было только пугливый и внимательный, как у дикого зверька, взгляд больших черных глаз, казавшихся еще больше из-за густых темных ресниц.

Ей только что исполнилось пять лет, и она начала замечать то, что ее окружало; до сих пор мир, в котором она жила, был ей настолько несоразмерен, что она едва осознавала, что он вообще существует: он ее подавлял. Ее это волновало не сильно больше, чем притаившееся в траве насекомое. Но она выросла и начала знакомиться с настоящей жизнью: оказалось, что огромные великаны, неподвижно стоящие у домов, с ледяными сталактитами, свисающими с усов, выдыхающие алкогольные пары (любопытно было смотреть, как они сначала превращаются в струйки пара, а затем в ледяные иголки), эти гиганты – просто обычные люди, дворники и сторожа. Еще она познакомилась с другими существами – за ними волочились блестящие сабли и казалось, что их головы теряются где-то в облаках. Они назывались офицерами. Они были страшные, потому что отец, завидев их, старался стать еще меньше и вжимался в стену, но, несмотря ни на что, она верила, что они принадлежат к роду человеческому. Она уже осмелела настолько, что у нее получалось на них посмотреть – кое у кого из них серые широкие пальто были на красной шелковой подкладке (блестящую ткань, знак генеральского достоинства, было видно, когда они садились в сани), у некоторых были длинные белые бороды, совсем как у ее дедушки.

На площади она ненадолго останавливалась, чтобы полюбоваться на лошадей. Зимой их покрывали красными или зелеными сетками с помпонами, чтобы снег с копыт не попадал на брюхо. Здесь был центр города – прекрасные гостиницы, магазины, рестораны, огни и шум; но очень скоро они с отцом опять оказывались на маленьких плохо замощенных извилистых улочках, сбегающих вниз к реке в тусклом свете фонарей, и наконец останавливались перед домом потенциального клиента.

В накуренной полутемной комнате с низким потолком пять или шесть человек, они орут как резаные. Лица у них красные, на лбу набухли вены. Они воздевают руки к небу или бьют себя в грудь. Они говорят:

– Пусть Господь покарает меня прямо здесь, если я лгу!

Иногда они указывают на Аду:

– Над головой этого невинного ребенка перед Богом клянусь, что шелк был нетронут, когда я его покупал!.. Виноват ли я, обремененный семьей бедный еврей, что его часть по дороге погрызли мыши?

Они сердятся; уходят; хлопают дверями; останавливаются на пороге; возвращаются; покупатели с притворным безразличием пьют чай из больших стаканов с серебряными подстаканниками; посредники – когда пахло выгодной сделкой, их всегда оказывалось человек пять-шесть одновременно – обвиняют друг друга в жульничестве, воровстве, в самых ужасных преступлениях; казалось, они готовы прямо сейчас растерзать друг друга. Затем все успокаивается: сделка состоялась.

Отец берет Аду за руку, и они уходят. На улице он испускает тяжелый глубокий вздох, заканчивающийся качанием головы и глухими сетованиями: «О Господи, Господи Боже ты мой!» – и в том случае, когда «гешефт» не состоялся, и все усилия и целые недели переговоров и хлопот оказались напрасными; и даже когда сделка состоялась и он одержал верх над своими соперниками. Вздыхать и сетовать надо было в любом случае: Бог был здесь, он караулил, застыв, как паук в центре своей паутины, готовый наказать любого, если он будет так тщеславно гордиться своим счастьем. Бог всегда был здесь, ревнивый и завистливый; его надо было бояться, и, воздавая ему благодарность за доброту, ни в коем случае не давать ему понять, что он исполнил все желания своего создания, чтобы он его не оставил своими заботами и продолжал защищать.

Потом они шли в другой дом, потом в следующий. Иногда поднимались до самых особняков богачей. Ада ждала в вестибюле, настолько потрясенная великолепием мебели, количеством домашней прислуги и толщиной ковров, что не смела даже пошевелиться. Она сидела на краешке стула, затаив дыхание и широко раскрыв глаза; иногда ей приходилось щипать себя за щеки, чтобы не уснуть. Наконец они возвращались домой на трамвае, молча и держась за руки.

## 2

– Симон Аркадьевич, – сказал отец Ады. – Я как тот еврей, что пришел к цадику жаловаться на свою бедность и просить совета…

Израиль Зиннер изобразил разговор бедняка с цадиком:

«Ребе, я очень беден, у меня десять детей, которых надо кормить, сварливая жена, теща в добром здравии, бодрая и с очень хорошим аппетитом… Что мне делать? Помогите!» Ребе отвечает: «Заведи дюжину коз». – «Но что мне с ними делать? У нас так тесно, что мы как сельди в бочке; спим все вместе на дрянном соломенном тюфяке. Мы и так задыхаемся. Куда я их дену?» – «Слушай меня, маловер. Возьми коз к себе в дом и будешь благодарить Господа». Через год бедняк возвращается. «Ну что, ты стал счастливее?» – «Счастлив? Да моя жизнь – просто ад! Если мне придется держать и дальше этих проклятых коз, я руки на себя наложу!» – «Ну вот, а теперь убери коз, и ты познаешь счастье, о котором и не подозревал раньше. Без козьей вони и рогов твоя бедная лачуга тебе дворцом покажется. Все на земле познается в сравнении». Симон Аркадьевич, я и сам роптал на провидение. Мне нужно было содержать тестя и кормить дочь. Я много работал и плохо их кормил, но это же естественно – человеку надо пролить много пота, чтобы заработать немного хлеба. Я зря жаловался. Теперь я узнал, что мой брат умер, и моя невестка, его вдова, переезжает жить ко мне с двумя детьми. Еще три рта, которые надо кормить. Трудись, трудись, несчастный человек, бедный еврей: ты только под землей и отдохнешь…

Вот так Ада узнала о приезде кузенов, да и вообще об их существовании. Она силилась представить себе их лица. Эта игра надолго захватила ее, она не видела и не слышала ничего, что происходило вокруг, а потом словно очнулась ото сна. Она услышала, как ее отец сказал Симону Аркадьевичу:

– Мне говорили про груз изюма из Смирны. Купите?

– Оставьте меня в покое! Что вы хотите, чтобы я сделал с этим вашим изюмом?

– Не сердитесь, не сердитесь… Я могу добыть вам партию ситца из Нижнего, по хорошей цене.

– Идите вы к черту вместе с вашим ситцем!

– А что вы скажете насчет парижских дамских шляпок, они немножко помялись из-за аварии на железной дороге? Они сейчас на складе на границе, их можно купить за полцены.

– Хм… Сколько?


Когда они вышли на улицу, Ада спросила:

– Они будут жить у нас, тетя и кузены?

– Да.

Они шли вдоль широкого пустынного бульвара. Новые улицы, согласно грандиозному плану, пронзали город насквозь; они были такими широкими, что между двойными рядами лип мог совершать маневры целый эскадрон, но сейчас по ним гулял только ветер, раздувая пыль с резким и веселым свистом. Это было летним вечером. На чистом прозрачном небе пылал красный отблеск заката.

– В доме будет женщина, – наконец сказал отец, грустно посмотрев на Аду, – она будет о тебе заботиться…

– Я не хочу, чтобы обо мне заботились.

Он покачал головой:

– Чтобы прислуга больше не воровала, и чтобы ты больше не таскалась со мной целыми днями…

– Тебе не нравится? – спросила Ада дрожащим голосом.

Он ласково погладил ее по волосам:

– Мне нравится, но я должен ходить медленно, чтобы у тебя ножки не устали, а мы, комиссионеры, зарабатываем на хлеб, бегая по городу. Чем быстрее мы бегаем, тем быстрее доберемся до богатых. Другие зарабатывают больше меня, потому что бегают быстрее: они оставляют детей дома, в тепле.

Он подумал: «С женщиной…».

Но говорить о мертвых не следовало из суеверного страха навлечь на себя болезни и несчастья (демоны всегда были начеку) и чтобы не огорчить ребенка. У детей будет достаточно времени, чтобы понять, как трудна жизнь, как она неопределенна, как всегда готова отнять самое дорогое…

Да и в конце концов, что прошло, то прошло. Если думать об этом, можно растратить силы, которые нужны, чтобы жить. Поэтому Ада росла, едва помня имя своей умершей матери, никогда не бывала на ее могиле и ни разу не слышала, чтобы о ней и о ее недолгой жизни сказали хоть слово. Дома хранилась выцветшая фотография, на которой была запечатлена молодая девушка в школьной форме, с длинными распущенными черными волосами, спадающими на плечи. Полускрытый тенью от шторы портрет, казалось, смотрел на живых с выражением упрека: «Я была такой же, как вы, – говорили ее глаза. – Почему вы меня боитесь?» Но какой бы нежной, какой бы робкой она ни была, она пугала, она жила в царстве, где нет ни еды, ни сна, ни страха, ни горьких споров – словом, ничего из того, что уготовано человеку на земле.

Отец Ады побаивался приезда невестки с детьми, но дом был слишком запущен, там было слишком грязно, и нужна была женщина, чтобы заботиться о малышке. Что же касалось его самого, то он смирился с тем, что навсегда останется необразованным бедняком, хотя он мечтал совсем о другом, когда женился… Но ни он сам, ни его собственные желания не имели больше никакого значения. Живут, работают, надеются – ради детей. Не есть ли они наша плоть и кровь? Пусть Аде достанется больше земных благ, и он будет доволен. Он представлял себе ее хорошо одетой, в нарядном вышитом платье, с бантом в волосах, как у детей богачей. Откуда ему было знать, как одевать ребенка? Ее одежда, которую он выбирал только из-за качества ткани, была для нее слишком широкой и длинной, из-за чего девочка выглядела болезненно и старомодно, да и цвета не всегда хорошо сочетались… Он взглянул на ее платье из шотландки и черный бархатный жакетик, сшитый кухаркой Настасьей. Ему не нравилась и прическа дочери, густая челка до самых бровей и черные кудри, неровно подстриженные на шее. Бедная тоненькая шейка… Он взял ее пальцами и легонько сжал. Сердце затрепетало от нежности. Но так как он был евреем, ему в мечтах недостаточно было видеть, что его дочь сыта, ухожена, а позже – удачно выдана замуж. Ему хотелось обнаружить в ней какой-нибудь талант, какой-то необыкновенный дар. Не станет ли она когда-нибудь музыкантом или великой актрисой? Его желания простирались недалеко, ведь у него была только дочь. Ах, что за напрасные мечты, какое горькое разочарование!.. Сын!.. Мальчик!.. Господь не захотел! Но он утешался мыслью о своих друзьях, чьи сыновья совсем не радовали их в старости, а, напротив, были бедой, позором и видимым наказанием Всевышнего: одни пошли в политику, их посадили в тюрьму или отправили в ссылку по приказу правительства; другие скитались где-то на чужбине. Не то, чтобы он не хотел когда-нибудь послать Аду учиться в Швейцарию, в Германию или во Францию… Но надо было работать, надо было беспрестанно копить. Он сверился с засаленным блокнотом, где были записаны товары, и ускорил шаг.

## 3

Вечером в тесной столовой все, с трудом уместившись на кожаном диване, пили чай. Крепкий, горячий, один стакан за другим, с ломтиком лимона и сахаром вприкуску, до тех пор, пока Ада не засыпала прямо тут же, сидя на стуле. Дверь в кухню была все время открыта, оттуда тянуло дымом от плиты. Там копошилась Настасья, гремела посудой, ворошила дрова в печке, время от времени то напевая, то полупьяно ворча. Она была грузная и оплывшая, босая, голова повязана косынкой. От нее сильно пахло спиртным, зубы у нее все время болели и щека была обмотана старым полинявшим платком. Несмотря на все это, она слыла местной Мессалиной – редки были те ночи, когда перед грязной и драной занавеской, закрывавшей кровать, не стояла пара солдатских сапог – казарма была совсем рядом.

Дед Ады со стороны матери, красивый старик с длинной белой бородой, тонким носом и покатым высоким лбом тоже жил у своего зятя. Жизнь его была странной: еще совсем молодым он сбежал из гетто и путешествовал по России и по Европе. Им двигала не жажда богатства, а страстное желание учиться. Он вернулся таким же бедным, как и уехал, но с сундуком, полным книг. Его отец умер, ему надо было содержать мать и выдать замуж сестер. Он никогда никому не рассказывал ни о своих странствиях, ни о том, что ему пришлось пережить, ни о своих мечтах. Он принял дело отца – у того была ювелирная лавка; он продавал недорогое столовое серебро и украшенные уральскими самоцветами кольца и брошки, которые покупали новобрачные из нижнего города. Но если весь день он проводил за прилавком, то как только наставал вечер, он вешал на дверь замок на цепи и открывал сундук, доверху забитый книгами, доставал пачку бумаги и старое скрипучее перо и писал книгу, конца которой Ада так и не дождется и о которой она знала только совершенно непонятное для нее название: «Личность и оправдание Шейлока».

Лавка располагалась на первом этаже дома, где жили Зиннеры. После вечернего чая дедушка с рукописью подмышкой, с пером и чернильницей в руке спускался в магазин. На столе чадила керосиновая лампа, набитая дровами раскаленная докрасна печка гудела, испуская волны жара. Отец Ады уходил в город, а сама она, оставив Настасью в объятиях очередного солдата и потирая сонные глаза, спускалась вниз вслед за дедом. Она молча проскальзывала на стул, стоявший у стены. Дедушка читал или писал. Ледяной сквозняк с улицы задувал сквозь щель между дверью и косяком и трепал конец его длинной бороды. Эти тихие задумчивые зимние вечера были самыми приятными моментами в жизни Ады. И вот теперь, когда приедут тетя Раиса и ее дети, такого больше не будет.

Тетя Раиса была худой, сухопарой, языкатой и энергичной, с острым носом и подбородком; взгляд ее блестящих глаз был колючим, как игла. Она очень гордилась своей тонкой талией, которую по тогдашней моде потуже затягивала в высокий корсет, а сверху еще надевала пояс с пряжкой. Она была рыжая, контраст между пламенеющими волосами и невыразительным поблекшим лицом был странным и неприятным. Прическа у нее была в стиле Иветт Гильбер – тысячи завитков на лбу и висках; она держалась очень прямо, немного втянув худую грудь, чтобы казаться еще прямее. Тонкие губы были плотно сжаты; от пронизывающего, пугающего, всепроникающего взгляда из-под полуопущенных век ничто не могло ускользнуть. Когда она бывала в хорошем настроении, у нее бывала своеобразная манера слегка надувать шею и немного помахивать руками, что делало ее похожей на длинное и тонкое насекомое, шевелящее крыльями. Худобой, живостью и бодрой и деятельной злобой она была похожа на осу.

В молодости тетя Раиса разбила не одно сердце; по крайней мере, она намекала на это, легонько вздыхая. От нее веяло высокомерием – когда-то она вышла замуж за владельца типографии, но овдовев, почувствовала понижение статуса в обществе: знававшая многих интеллектуалов – говорила тетка с самодовольной и надменной улыбочкой – теперь она просто бедная родственница! Ее приняли из милости! Теперь ей приходится жить над убогой лавчонкой в еврейском квартале, какое падение!

– И все же, Изя, – говорила она деверю, – разве ты не обязан, ради имени, которое ты носишь, растить детей не в таком грязном и позорном месте? Ты, кажется, забыл об этом, но пока я жива, я буду помнить, что фамилия моего бедного мужа, а значит и твоя, – Зиннер.

Ада слушала, сидя на своем обычном месте, на старом диване между кузенами, Лилей и Беном. Скорее всего, эта сцена происходила сразу после приезда тети Раисы. Это было одно из первых воспоминаний Ады. Пили чай вечером. Дедушка, отец и тетя Раиса сидели за столом на плетеных стульях с черными спинками – Ада не понимала, почему они назывались венскими, хотя были куплены у старьевщика на рыночной площади. Дети расположились на обитом коричневой кожей диване с прямой высокой спинкой. Дом всегда казался Аде мрачным и негостеприимным, и так оно и было. Это был старый дом; четыре комнаты соединяли узкие, плохо освещенные коридоры, повсюду были глубокие шкафы; все комнаты были на разных уровнях, так что, чтобы пройти из одной комнаты в другую, надо было подниматься и спускаться по шатким ступенькам, проходить через какие-то клетушки без определенного назначения с ледяным кирпичным полом, куда по вечерам проникал бледный дрожащий свет уличного фонаря. Дом часто пугал Аду, но диван был ее убежищем: на нем она играла, ждала отца, засыпала по вечерам, когда вокруг нее разговаривали, забыв отправить ее в кровать. Она прятала за подушками старые картинки, сломанные игрушки – те, которыми больше всего дорожила, и цветные карандаши. Диван был старый, потертая кожа висела клочьями, пружины скрипели. Но она его любила. Теперь на нем будет спать Бен, и ей казалось, что ее обокрали, у нее отобрали то, что принадлежало ей по праву.

Она держала в обеих руках полную чашку с чаем и дула на поверхность так усердно, что ее маленькое личико, казалось, почти исчезло – было видно только густую темную челку.

Тетя посмотрела на нее и сказала, стараясь быть поласковее:

– Иди сюда, Адочка. Я подвяжу тебе волосы красивой ленточкой, дорогая.

Ада покорно встала, но места между ногами сидящих и столом не было, поэтому она медленно обошла вокруг. Когда она подошла к тетке, та уже о ней забыла. Ада проскользнула на колени к отцу и стала слушать взрослый разговор, пытаясь просунуть палец в колечки дыма от отцовской сигареты; они были голубоватые, невесомые, и исчезали, как только она протягивала к ним руку.

– Мы же Зиннеры, – спесиво заявила тетя Раиса. – А кто в этом городе самый богатый? Старый Соломон Зиннер. А в Европе?

Она повернулась к дедушке Ады:

– Иезекииль Львович, вы же путешествовали, вы видели фамильные дворцы в Лондоне и в Вене?

Отец Ады сконфуженно усмехнулся:

– Мы не такие уж близкие родственники.

– Да неужели? Не такие уж близкие? Почему, ну я тебя умоляю? Не была ли твоя собственная бабушка двоюродной сестрой старого Зиннера? Они оба бегали по грязи босиком. А потом она вышла замуж за твоего деда, который торговал одеждой и подержанной мебелью в Бердичеве.

– Это называется старьевщик, – встрял вдруг Бен.

– Помолчи, – строго сказала ему мать. – Ты не знаешь, о чем говоришь. Старьевщики таскают на спине поношенное тряпье и ходят по дворам из дома в дом, предлагая его купить. А у твоего деда был магазин и приказчик, даже два в удачные годы. В это время Соломон Зиннер работал и разбогател, а его сыновья процветали и разбогатели еще больше – настолько, что их состояние теперь сравнимо с тем, что есть у Ротшильдов.

Но тут по недоверчивому выражению их лиц она поняла, что зашла слишком далеко.

– Ну да, у них на несколько миллионов меньше, чем у Ротшильдов, на два или на три, не знаю, но они очень и очень богаты, а мы их родственники. Не следует забывать об этом. Если бы ты, мой бедный Изя, был более предприимчивым, и если ты не был похож на побитую собаку – это выражение было написано у тебя на лице с самого твоего рождения, как говорил твой брат, – ты мог бы стать кем-то в этом городе. Деньги есть деньги, но родня есть родня.

– Деньги… – мягко сказал отец.

Он вздохнул, слабо улыбнулся. Все замолчали. Он налил немного чая на блюдечко и выпил, покачав головой. Деньги нужны всем, но еврею они необходимы, как вода, как воздух. Как жить без денег? Как платить взятки? Как устроить детей в школу, если процентная норма превышена? Как получить разрешение на поездку туда или сюда, на продажу того или этого? Как уклониться от военной службы? Ах, боже мой, как жить без денег?

Дедушка слегка шевельнул губами и вспомнил наконец ускользавшую от него цитату из псалма, нужную ему для седьмого параграфа двенадцатой главы его книги. Семейная болтовня для него как будто не существовала. Внешний мир имел значение только для грубых натур, не способных к абстракции, бескорыстным размышлениям и чистой игре разума.

Тетя Раиса с плохо скрываемым отвращением оглядела бедную и неубранную комнату, полную дыма, который сквозняком тянуло с кухни. Темно-зеленые обои с серебряными пальмами были грязными и ободранными, единственное кресло – просиженным, а плюшевая обивка протерлась до дыр. С берега реки было слышно нечеловеческие крики пьяного, которого избивали полицейские. У нее больше не было сил, чтобы восстановить свое состояние. Когда-то давно она, однако, сделала все, что могла. В молодости она не хотела довольствоваться услугами свахи: она сама искала себе мужа среди городских студентов, серьезных и умных, от которых можно было ожидать, что они добьются успеха в жизни; она не сдавалась, но сколько раз приходилось начинать охоту заново… До тех пор, пока один из них не попался в ловушку, и сколько же мучений ей это стоило! Сколько раз она терпеливо перешивала шелковые нижние юбки, сколько раз в ночной тишине, закрывшись в спальне, переделывала шляпки! Как долги были прогулки по улицам родного города, где в вечерних сумерках фланировали молодые люди и девушки на выданье! Столько взглядов искоса, столько безмолвно проглоченных обид, столько уловок и упорных размышлений, как увести избранника от более богатых и красивых подруг! Какая долгая, жестокая борьба! Но что она могла сделать теперь, бедная беззащитная вдова? Она состарилась, а муж, которого она после стольких интриг и борьбы наконец завоевала, – хороший муж, владелец лучшей типографии города, внезапно умер и оставил ей двух детей – прелестную Лилю и шалопая Бена. Теперь ее единственной надеждой была Лиля.

Одетая в школьную форму Лиля с нежным и серьезным лицом и подхваченными на затылке черным атласным бантом темными волосами, и Бен с длинными черными кудрями и тонкой прозрачной шеей сидели рядом на диване, бросая вокруг боязливые и любопытные взгляды. Бен выглядел скорее насмешливым, нежели напуганным. Ему было шесть лет, и для своего возраста он был слишком маленьким, но казался старше из-за саркастического, горького и проницательного выражения лица, если такие чувства в этом возрасте вообще возможны. Временами он напоминал хилую и болезненную хитрую обезьянку. Лицо у него все время подергивалось, он говорил мало, но взгляды и улыбки были вполне красноречивыми, руки все время двигались, губы шевелились, он по очереди изображал то мать, то дядю, то деда – не столько в насмешку, сколько повинуясь бессознательному желанию им подражать. Его интересовало все: он поднял крышку сахарницы, чтобы посмотреть на муху, попавшую внутрь, моргнул, скорчил гримасу, наклонился, чтобы лучше уловить движение ее маленьких лапок, поймал ее и опустил в чашку Ады, потом схватил дядины часы, проворными пальцами открыл их и начал двигать стрелки. Время от времени он сползал со своего места и подходил к окну, прижимался к стеклу бледным точеным личиком, но стекла замерзли; он живо вертел головой то направо, то налево; его дыхание протаивало влажный и темный круг в морозных узорах; так он мог разглядеть улицу, где не было ни души, а во всех магазинах было темно; потом возвращался к Лиле.

На старом закопченном потолке, в тенях и пятнах, Ада искала тонкую белую фигуру, видимую только ей самой, которую она могла разглядеть, если наклонялась под определенным углом – фигура наклонялась к ней и делала таинственный знак. Ада улыбнулась, прижалась к плечу отца, закрыла глаза и заснула.

## 4

Аде исполнилось семь лет. Мало-помалу она привыкла жить с тетей и кузенами. Лиля и Бен не трогали ее. Тетя занималась ею только в присутствии отца, который, смирившись со своей участью, больше не брал ее с собой. Поэтому она росла еще более одинокой, чем раньше, и тихо играла сама с собой на старом диване или во дворе. По воскресеньям Лиля ходила гулять вместе со своей маленькой кузиной; идя на свидания с гимназистами, было очень удобно положиться на маленькую девочку, которая послушно бежала впереди, никогда ничего не разбалтывала, а по возвращении домой лгала именно так, как ее просили.

Зимой подростки собирались в кондитерских (они были в том возрасте, когда любовь возбуждает аппетит), где ели устрашающее количество маленьких сердечек, начиненных кремом и политых розовой сахарной глазурью, частью которых щедро делились с Адой; поедая их, они должны были тщательно следить за тем, чтобы не уронить ни крошки в складки пальто, что выдало бы их существование всепроникающему взору матери. Говоря о Лиле, она язвительно усмехалась:

– Моей дочери не удастся меня обмануть. У цыгана не украдешь.

Эта местная поговорка означала, что нельзя быть хитрее человека, который сам жульничает. И на первый взгляд казалось, что тетя Раиса знала, о чем говорит… Но она никогда не замечала ни Лилиных раскрасневшихся щек, ни блестящих глаз, ни растрепавшихся волос, когда та возвращалась домой. Летом подростки встречались в городских парках, в городе их было четыре: Николаевский сквер, Ботанический сад, а на холмах – Царский сад и Купеческий круг. Воскресенья, окутанные пылью, когда вокруг беседки под музыку ходили парами, держась за руки, девочки в плоских соломенных шляпках, в фартуках, туго обтягивавших едва намечавшуюся грудь, и платьях с пышным турнюром сзади, и мальчики в светлых блузах – ремни с пряжкой с имперским орлом туго затянуты на талии, а фуражки залихватски сдвинуты на затылок. Обменивались ласковыми взглядами и нежными записочками. Медь военного оркестра вибрировала в розовом вечернем свете. Школьные надзиратели ходили туда-сюда и внимательно следили за любовной каруселью – нравы были суровыми. Но и от них удавалось ускользнуть, встречались за оградой, когда темнело. Медленно шли по пустынному бульвару, где в полном одиночестве, позванивая колокольчиком, скучал продавец мороженого. Ада получала из рук кузины маленькую ракушку шоколадного мороженого и бежала перед парой, внимательно вглядываясь в подозрительные тени домов, свистела, когда замечала прохожего, а мороженое в это время медленно таяло – вечер был теплым.

Однажды весной Лиля и ее поклонник, с Адой, следовавшей за ними по пятам, пошли прогуляться в Ботанический сад, довольно безлюдное и заброшенное место. В железных клетках сидело несколько полусонных животных – кавказский орел, весь изъеденный червями, волки и медведь, который еле дышал от жажды. Одна из клеток была пуста: говорили, что лисы, которые там жили, несколько лет назад вырыли нору и сбежали. Остались только железные решетки, ржавый засов и колыхавшаяся на ветру табличка с надписью «Лисы». Но Ада все надеялась, что хоть один из лисят вернулся домой. Она прижалась лицом к решетке, тщетно взывая:

– Выходите, я никому не скажу, что вы здесь!

Наконец, разочаровавшись, она отошла от клетки, бросила орлу и волкам несколько сухариков. Звери не пошевелились, они были больны и им было все равно. Она украдкой взглянула на Лилю, которая сидела рядом со своим сегодняшним избранником, миловидным гимназистом лет пятнадцати, и совсем не думала присматривать за своей маленькой кузиной. Аде было скучно, комары кусали ее голые руки; она пошла по аллеям сначала просто медленно, потом подпрыгивая на одной ноге – до тех пор, пока не добралась до двух больших камней, которые в этих местах называли «дидко» и «бабко», то есть дедушка и бабушка. Их полустертые черты смутно напоминали человеческие лица. Аде говорили, что это старинные языческие идолы: бог грома и его жена, царица плодородия. У их ног, на цоколе жертвенника, еще можно было различить желоб для стекания крови жертв, но для Ады они были просто близкими друзьями, настоящими дедушкой и бабушкой, которые дремали на пороге своего дома, пригревшись на солнце. Она обошла их сзади и построила маленький, не выше кротовой кучки, шалаш из веточек и опавших листьев и представила себе, что это их дом, что они вышли оттуда, чтобы отдохнуть при свете дня, и что вечером они туда вернутся. Потом она сплела венок из горьковато пахнущих желтых маргариток с черными серединками и водрузила его на лоб страшного идола, потом залезла ему на плечи и погладила старого громовержца, как собачку. Но ей очень быстро опять стало скучно.

Она подошла к Лиле и потянула ее за платье:

– Ну пойдем, погуляем.

Лиля вздохнула. Она была слишком доброй и слабохарактерной, чтобы долго сопротивляться Аде. Можно было бы откупиться от нее конфетами или теми красными надувными шариками, которые продавались под названием «тещин язык» – когда их надували через мундштук, они пронзительно гудели. Но Ада не поддалась на посулы, а у Лили и ее кавалера больше не было денег. Поэтому они покинули свое заросшее мхом убежище в густой листве, вышли из Ботанического сада и поднялись наверх на холмы.

Какие красивые дома! Ада здесь раньше никогда не бывала. Она подходила к каждой из запертых решеток и смотрела на большие сады, усаженные липами. Время от времени по улице проезжала пролетка. Здесь все дышало покоем и богатством. Ада увидела, как перед одной из оград с позолоченными пиками остановилась машина. Из дома вышел мальчик, ровесник Бена, с какой-то женщиной. Никогда раньше Ада не видела, чтобы дети так одевались. Все мальчики, с которыми она была знакома, либо носили школьную форму, либо на них были отрепья, как на детях с еврейских улиц нижнего города. Этот мальчик был одет в кремовый чесучовый костюмчик с большим кружевным воротником, но его сходство с Беном было поразительным – те же черные кудри, тонкий нос, длинная хрупкая шея, слишком длинная, выгнутая вперед, как у любопытной птицы, огромные глаза, блестящие, но с поволокой, – как огонь, горящий в масле… Ада схватила Лилю за руку, и, не в состоянии произнести хоть слово, указала на мальчика кивком головы. Машина уехала.

– Это Зиннеры, – сказал Лилин приятель.

Потом он посмотрел на нее:

– У них та же фамилия, что и у вас? Вы родственники?

– Я не знаю… Не думаю, – пробормотала Лиля, густо покраснев от одной мысли о том, как этот особняк не похож на их дом в нижнем городе.

– Они богатые евреи, – сказал мальчик со странной и едва уловимой смесью уважения и насмешки, которую Ада, хоть и была совсем маленькой, очень хорошо распознала. – Мальчика зовут Гарри.

Он обхватил Лилю за талию и повелительным тоном сказал Аде:

– Закрой глаза и досчитай до ста.

Ада повиновалась. Лиля и ее кавалер долго целовались, Ада наблюдала за ними, растопырив пальцы, закрывавшие лицо. Потом ей наскучило. Она забралась на парапет и стала сквозь прутья решетки смотреть на просторный и величественный дом с колоннами, стоявший в тени старых лип.

До сих пор она просто разглядывала окружающий мир с любопытством, свойственным умному ребенку, но это никогда не доставляло ей какого-то особенного удовольствия. А тут вдруг она почувствовала настоящее наслаждение. Острое и нежное, оно пронзило ее, словно стрела. Она вдруг впервые увидела чудесный цвет неба, сиреневый и фисташковый, как мороженое; было еще светло, но в небе уже плыла луна – бледно-желтая, без ореола, а на горизонте было видно легчайшие мягкие облачка, и казалось, что луна их вдыхает и они растворяются в ней. Никогда Ада не видела ничего прекраснее, чем это небо. И никогда она не видела ничего прекраснее дома Зиннеров. Наступили сумерки, в окнах загорался свет, и Ада попыталась угадать, какое же из окон – спальня Гарри. Она выбрала то, что справа, оно сияло, как звезда. Потом она прижалась разгоряченной щекой к железной решетке и тихо сказала:

– Гарри… Гарри… Гарри…

Она почувствовала такое же сладостное и почти болезненное наслаждение, как тогда, когда смотрела на небо и красивый дом. Это неизвестное, странное имя, звучавшее так благородно и так необычно, запечатлелось на ее губах, как поцелуй.

## 5

Настасья мыла окна раз в год, на Пасху. Все остальное время стекла были замызганные, снаружи на них были следы от дождя, а изнутри они были захватаны грязными детскими руками. Даже в самый солнечный день в комнатах было полутемно. Ада не замечала этого до того момента, когда они с Беном заболели одновременно и им пришлось провести почти месяц вместе в комнате Ады.

Пол в мансарде, служившей Аде спальней, был дощатый, выкрашенный желтой краской, а стены были оклеены обоями с нарисованными китайцами и китаянками. В часы лихорадки Ада и Бен считали и пересчитывали, каждый про себя, фигурки, которые им было видно со своих кроватей. Китайцы носили большие соломенные шляпы, они были босиком, и, опираясь на посохи, смотрели на китаянок, жеманившихся под зонтиками. Некоторые были синие, некоторые – красные, но так как водосточный желоб был совсем рядом, то темные пятна сырости размыли цвета и смешали их в лиловый, который плавно перетекал от сливового оттенка к малиновому.

Прямо над обеими кроватями нетерпеливые детские пальцы сорвали обои и кончиком карандаша выцарапывали лица и животных на белой штукатурке стен. В углу спальни с потолка свешивалась паутина, колыхавшаяся под вечным сквозняком из кухни в ожидании взмаха метлы накануне Пасхи. Дверь в глубине дома всегда была открыта, чтобы очередные Настасьины любовники могли приходить, когда им вздумается.

Когда Бен или Ада болели, тетя Раиса разогревала над пламенем свечи немного свиного жира, смешивала его со скипидаром и натирала своими худыми и сухими руками детям спину и грудь. Потом она заставляла их выпить горячего чаю, а если болезнь принимала достаточно серьезный оборот, то добавляла компресс на шею и давала ложку касторки. Чтобы перебить противный вкус лекарств, Лиля тайком приносила им пирожки с капустой и яйцами и липкие конфеты, больше недели провалявшиеся в карманах ее поклонников. Так что для Ады и Бена болеть было даже вполне приятным времяпрепровождением. Но в этот раз все слишком затянулось. Лихорадка, слабость, боль в горле и ушах все никак не проходили. В конце концов, нельзя же все время спать или вырезать целые горы бумажных кукол: детям было скучно. Только в конце третьей недели Бену пришла в голову блестящая мысль, которая должна была в корне переменить их тоскливое существование.

Поначалу они, как и все дети мира, играли в необитаемые острова; они делили между собой воображаемые земли, но этого им было недостаточно. Позже никто не мог вспомнить, кто из них первый придумал то, что они потом назовут «той игрой», забыв про все остальные. Она состояла в том, что все дети под предводительством Бена и Ады должны будут однажды утром собраться и уйти, найти себе страну, про которую никто не знает, и жить там одни, и чтобы ни один взрослый туда не допускался. У них будут свои законы, своя армия, свои министры. Дети каменщиков построят города, дети художников, конечно, смогут расписать стены. Место должно быть неприступным, окруженным высокими горами, и кроме того, никому в голову не придет их искать, ведь взрослые будут рады избавиться от детей, думали они. Разве они не слышали, как их родители все время стонут? Все так дорого! Одежда, еда, образование… А потом девочкам надо будет собирать приданое, а мальчиков – пристраивать! Столько забот! Конечно, взрослые были бы рады узнать, что их дети далеко, живы-здоровы и счастливы.

Ада с раскрасневшимися от жара щеками закрывала глаза и представляла себе, как они уйдут. Раннее утро. Или, еще лучше, темная ночь, без единого луча света; все спят, и из каждого дома выходят дети, босиком, чтобы не шуметь, и каждый прячет под пальто потайной фонарь (это было самое главное). Они собираются где-то за городом и отправляются в путь. Естественно, они идут гораздо быстрее, чем их родители, старые и неповоротливые. Даже если кто-то захочет их догнать, это будет невозможно. Перед глазами Ады стояли они все – дети из ее квартала, города, всей России, маленькие юркие тени, собравшиеся вместе, устроившие привал в темном лесу или на берегу реки. Они будут идти долго, неделями, месяцами, если потребуется, прежде чем доберутся до страны, которая их ждет. Ада не знала, где она, но ей казалось, что она ее видит. Там были дикие звери для охоты, враги для игры в войну и засушливая земля, чтобы наслаждаться трудом и завоеваниями.

– Как мы назовем ее, Бен?

Но по этому поводу они так и не смогут договориться.

– А если они пошлют за нами полицию?

– А зачем? Думаешь, нас кто-нибудь хватится?

– Но помнишь, когда в прошлом году умерла маленькая Роза, дочь портного, ее мать плакала?

– Но она была мертва, глупышка; мы будем очень даже живы!

– А что, если они рассердятся, что мы уехали без разрешения, и пошлют за нами полицию?

Глаза Бена сверкнули.

– Дети императора будут с нами. Полиция им подчинится, конечно!

– Ты думаешь, дети императора пойдут с нами?

– Ну конечно. Они такие же дети, как и мы. Разве им не хочется быть свободными, строить дома, торговаться и делать покупки в магазинах?

День за днем игра обрастала деталями, новыми приключениями. У детей будет форма, украшения, литература, улицы, законы.

– Но кто будет главным?

Они наблюдали друг за другом краем глаза: мальчик лежал на спине, простыня и серая шерстяная шаль, служившая ему одеялом, были натянуты до подбородка; маленькая девочка приподнялась на подушке, опираясь на локоть. От Бена было видно только кончик длинного, тонкого, дрожащего носа и черную прядь волос. Она нетерпеливо тряхнула каштановой челкой; от жара ее губы пересохли, а щеки горели. На ней была короткая дневная рубашка и старая Лилина кофта; сквозь слишком широкие рукава виднелись тонкие голые руки. Ночной рубашки у нее не было: вполне естественно тратить деньги на одежду, которую видно, но не на белье, которое не видно. Она решительно и быстро взмахнула рукой.

– Ни ты, ни я не будем главными, потому что мы можем быть только равными. Иначе у нас будет два правительства и начнется война.

– Ну и отлично! Почему бы и нет? – спросил Бен. – Ты можешь командовать девочками, а я – мальчиками.

– Ну ты и дурачина, нам же нужен кто-то совсем главный, чтобы решить, кто из нас победит!

– Когда мы вас побьем, нам не будет нужен главный, и так будет понятно, кто победил!

– Но во время войны, – возбужденно сказала Ада, – пока мы будем биться, кто же будет главным? Заботиться о…

Она сделала неопределенный жест рукой.

– О других… о тех, кто не захочет сражаться…

– Кого ты предлагаешь? – подозрительно спросил Бен.

Ада опустила глаза и тихо сказала:

– Гарри Зиннер.

Ее сердце замерло от того, что она всего лишь произнесла вслух его имя. Она долго хранила секрет: со дня их короткой встречи прошло уже шесть месяцев, и с тех пор она его больше не видела. Но она никогда его не забывала, и то, что она назвала его по имени, как будто вызвало его призрак здесь, в их с Беном убогой спальне.

Бен хихикнул:

– Это еще кто такой?

– Да он выше тебя! – крикнула она дрожащим от негодования голосом, с чисто женской интуицией безошибочно выбрав самое уязвимое для мужского самолюбия (для своих восьми лет Бен был маленьким).

– Он, по крайней мере, намного выше тебя, – сказала она, показав рукой рост Гарри. – И еще он сильнее тебя! Он умеет такое, что тебе и не видать! И еще он ездит верхом.

– Ты видела, как он ездит верхом?

Чтобы не врать на словах, она кивнула.

– Неправда!

– Нет, правда!

Некоторое время они орали во все горло, бросая друг другу «нет» и «да» в искаженные от ярости лица. Когда они, наконец, замолчали, охрипнув и устав от собственных криков, стало слышно, как на кухне томно напевает Настасья. Тетя Раиса ушла за покупками к Альшвангу, портному, который одевал городских буржуа; мужчины занимались своими делами, а Лиля была в школе.

– Поклянись! – наконец потребовал Бен.

Ада поклялась так, как это делала Настасья: быстро перекрестилась.

– Вот те крест святой, клянусь!

– Сесть на лошадь не так уж трудно, – сказал Бен, помолчав немного. – А вот купить лошадь гораздо труднее. Но он не умеет ни залезть на подножку трамвая, прицепившись к ней так, чтобы объехать на нем весь город и не попасться на глаза полицейским, ни повести шайку мальчишек с Еврейской улицы против рыночных, ни драться один на десятерых…

– Ты дрался один против десятерых? Когда?

– Больше раз, чем у тебя зубов, девочка моя, – обиженно огрызнулся Бен, повторив язвительную отповедь Настасьи одной торговке селедкой, ее сопернице, обвинившей ее в том, что до сих пор никто из ее любовников никогда не предлагал на ней жениться. Устав от криков и бурного спора, Ада и Бен замолчали. Уже наступили сумерки: зимой темнеет рано. По комнате, виляя и шевеля усами, неторопливо прогуливался таракан, его товарищи карабкались по стенам, радуясь исходившему от печки теплу. За ними не гонялись: это был признак достатка в доме. Сквозь замерзшее оконное стекло тускло поблескивала вывеска соседа-сапожника – позолоченный жестяной сапог со шпорой, припорошенный снегом и освещенный слабым светом уличного фонаря. Все было тихо, но этот покой был тоскливым и безрадостным. Ада уткнулась лбом в подушку и закрыла глаза. Сквозь веки ей виделась длинная дорога в ночи, но ночь эта была летней и теплой. Она шла вместе с Гарри. Гарри устал, и она поддерживала его; Гарри был голоден, и она кормила его. Потом ей стало страшно, холодно, плохо, и Гарри утешал ее, успокаивал, защищал. Игра стала похожа на сон, видение было явственным, но залитым особенным светом, серым и бледным, как в первое мгновение рассвета, а звуки – голоса детей, сбежавших вместе с ними, смех Гарри, их шаги по дороге – были слышны отчетливо, хотя и приглушены расстоянием. Гарри! Какое прекрасное имя… Как у принца… Этого было бы достаточно, чтобы заставить ее полюбить его. Даже если бы она никогда не видела ни его лица, ни его дома. Чтобы ее впустили, хотя бы на порог, чтобы она увидела комнату Гарри, его игрушки… Возможно, он разрешил бы ей прикоснуться к ним. Возможно, он скажет, положив в руки Ады книги, коробки с цветными карандашами и воздушные шарики:

– Возьми. Я хочу с тобой поделиться.

Она почти слышала, как он шепчет ей на ухо. Погрузившись в лихорадочную сонливость, она почувствовала щеку своего воображаемого спутника рядом со своей, свежую и нежную, как персик. Она взяла его за руку. Она заснула.

## 6

Евреи из нижнего города были крайне религиозны и фанатично следовали своим порядкам; евреи из богатых кварталов строго соблюдали ритуал. У первых иудейская вера была заложена настолько глубоко, что отделиться от нее казалось так же невозможно, как жить без сердца. Для вторых верность традициям отцов представлялась хорошим тоном, доказательством достоинства, нравственной утонченностью, не менее, а может быть, даже и более, чем подлинная религиозность. Между этими двумя классами, каждый из которых был набожен по-своему, мелкая и средняя буржуазия жила по-другому. Они обращались к Богу с просьбой благословить деловую сделку, вылечить родителей, супруга или ребенка, но тут же забывали об этом, а если и вспоминали, то со смесью суеверного страха и робкого недовольства: Бог никогда не давал… именно того, о чем его просили.

Отец Ады время от времени ходил в синагогу, как приходят к капиталисту, который мог бы, если бы захотел, помочь с бизнесом или даже навсегда вытащить из нищеты, но у которого слишком много просителей, которому надо защищать слишком многих и который действительно слишком богат, слишком велик, слишком могуществен, чтобы думать о тебе, скромном земном существе; но у которого всегда можно встать на пути… Почему бы и нет? Может быть, он заметит?.. Или еще, когда все шло не так, о Нем вспоминали с тихим ропотом, вздыхая: «О Боже, Боженька!», со слабой надеждой и печальным, покорным упреком: «Почему ты меня оставил?»

Но традиции были слишком сложными, слишком странными, и следовать им неукоснительно было трудно. Какие-то из них соблюдали, а что-то просто бросали. Постились раз в году, а на Пасху ели пресный хлеб без дрожжей, и если его положить на одну тарелку с обычным русским хлебом, то это считалось страшным грехом. Один раз такое произошло, просто по небрежности, и ничего плохого не случилось – Божья кара не поразила семью. Жизнь продолжилась. В детстве Ада видела, что единственное, что взрослые соблюдают, – это постный день (и даже это впоследствии было забыто). Отец объяснил ей, что в этот день в жизни людей произошло нечто очень серьезное и страшное, потому что у Бога на коленях была огромная книга, «как книга учета в магазине у твоего дедушки», где в актив людям записывались добрые дела, а в пассив – грехи. Ада поняла, что чтобы задобрить Бога, нужно не есть, но ей не надо было поститься – она была слишком мала и худа, да и кроме того, у детей на совести нет никаких серьезных грехов. Они появляются позже. Она так никогда и не узнала, заканчивались ли религиозные познания ее отца на этом или он считал ее слишком маленькой, чтобы она могла понять все как следует, и держал оставшееся при себе.

Что же касалось тети Раисы, то после замужества она попала в несколько более прогрессивную среду, в которой делом чести считалось держаться как можно дальше от тех, кого называли (с таким презрением!) простыми евреями, бедными евреями.

Итак, в семье Зиннеров иудаизм больше не приносил радости, зато порождал проблемы. Бедных единоверцев с радостью оставили бы и дальше коснеть в грязи, бедности и предрассудках. Но, к несчастью, о них нельзя было совсем забыть из-за кошмарного жилья и лавки на первом этаже, из-за улицы, которая сама по себе не представляла собой гетто, но была очень близка к этому, ее запахов и криков, не считая других неудобств, гораздо более серьезных и временами трагических – погромов.

Аде в ее восемь лет не приходилось этого видеть, но так же, как люди знают, что на свете существует смерть, она знала, что в жизни есть опасности, которых, конечно, не может избежать все остальное человечество, но больше всех они грозят именно жителям этого города, этого квартала; каждая из них могла настигнуть внезапно, но могла и пощадить. Этой доли неопределенности было достаточно, чтобы ее успокоить. Да и кроме того, взрослые вокруг нее так часто говорили об этом, что их слова перестали хоть как-то действовать на ее воображение. Так ребенок, родившийся вблизи вулкана, никогда не думает об извержении, по крайней мере, до тех пор, пока оно не произойдет и он не увидит это собственными глазами. Этих угроз было две – погромы и холера.

О них говорят совершенно одинаково, думала Ада: понизив голос, долго качая головой и возводя глаза к небу. Во время летней жары, когда смертность, которая в нижнем городе и так была очень высокой, взлетала еще выше, когда весной появлялись паломники с язвами и паразитами, во время голода или засухи люди шушукались: «Этим летом точно…», и если в России случалось какое-нибудь событие, хорошее или плохое (мир, война, победа, поражение, рождение долгожданного наследника в царской семье, покушение, громкий судебный процесс, революционные волнения или большая нужда в деньгах) те же голоса тревожно шептали:

– Это случится в этом году, в будущем месяце, нынче ночью…

Ада слушала их с таким безразличием, как будто погром уже случился, а она об этом и не подозревала, хотя при ней уже неделю говорили о беспорядках, массовых убийствах, разгромленных магазинах, убитых женщинах, юных девушках… Тут поникали головой, а Лиля придавала своему лицу выражение чрезвычайной невинности. Казалось, что на нем написано: «О чем вы говорите? Я вас не слушаю, и даже если бы слушала, я бы все равно ничего не поняла». Лиля с каждым днем становилась все красивее. Она стала убирать длинные косы в тяжелый низкий узел, волосы на висках и на низкому лбу слегка кудрявились. Контраст между белой, как у блондинок, кожей и иссиня-черными волосами притягивал к себе внимание. Руки у нее были тонкие и изящные. Несмотря на все свидания с гимназистами в городских садах и несколько поцелуев, у нее нет никаких дурных наклонностей, думала умудренная опытом тетя Раиса.

Все свои надежды тетя Раиса возлагала на Лилю… Лиля была так очаровательна, так женственна, ее легкая походка, нежный цвет лица и прирожденное стремление быть любимой придавали ее движениям робкую и трепетную призывную грациозность. Прелестная Лиля… Ее все обожали. Бен говорил: «Она гусыня, но хорошенькая, нежная и беленькая…» А потом добавлял: «Ее съедят с большим удовольствием». В свои девять лет Бен понимал о жизни несколько больше, чем его сестра – в пятнадцать. У своей матери Лиля вызывала некоторое уважение, смешанное с беспокойством. Так владелец конюшни благосклонно, но не без определенной тревоги относится к хорошенькой кобылке, которая еще не показала, на что она способна; однажды она оправдает возложенные на нее надежды, если не сломает ногу при первой же скачке.

Наконец, мечты тети Раисы о будущем для своей дочери были весьма экстравагантными. Ей было недостаточно найти ей удачного мужа! Нет! Ей нужно было другое! Лиля… ее ждет совсем другая судьба. Она станет актрисой или танцовщицей… Или певицей в Гранд-Опера. Она была так послушна, так податлива. Ее мать могла лепить из нее все, что ей заблагорассудится. Это не Ада, от которой ничего нельзя было добиться. Эта малышка, то молчаливая и замкнутая, то упрямая, вечно витает где-то в облаках… Она достаточно сделала для своих собственных детей. Как говорит русская пословица: «Своя рубашка ближе к телу, чем одежда соседа». Но когда тетя Раиса говорила «дети», «мои дети», в действительности она имела в виду только Лилю. Поэтому, когда начинались волнения, Лилю отправляли к родителям одной из ее одноклассниц. Та семья была православная, так что под их кровом ей ничего не грозило. Что же касается Бена и Ады, потом видно будет.

В тот год Ада впервые прикоснулась к книгам своего деда. Она еще не ходила в гимназию, поскольку проболела все приемные экзамены, но к ней ходил давать уроки студент-первокурсник, за обеды и две пары башмаков в год. Она усердно занималась и было видно, что ум ее глубже и живее, чем у Бена, но не такой стремительный и резкий. Тем не менее, тетю Раису это раздражало:

– Почему, – едко спрашивала она, – еврейский ребенок всегда или слишком глуп, или слишком умен? У Лили разум восьмилетнего ребенка, а Бен на каждое замечание отвечает как столетний старик. Вот кого Ада копирует. Ну почему они не могут быть как все, ни глупее, ни умнее?

Но на этот вопрос ей никто ответить не мог.

Дедушкину библиотеку составляли произведения русских авторов и переводы английской, немецкой и французской классики. Перед Адой открылась целая неведомая вселенная, краски которой были такими яркими, что реальный мир вокруг нее бледнел и истончался. Слова, которые произносили Борис Годунов, Атали, Демон и король Лир, были так весомы, каждый слог был так невыразимо драгоценен, поэтому что толку в тех скучных и бессмысленных разговорах взрослых, в передававшихся из уст в уста новостях, которые не имели для Ады никакого значения: «Говорят, генерал-губернатору угрожают смертью… Говорят, что начальник полиции ранен… Говорят, что арестовали евреев… Если это правда, увы… быть беде… И даже если неправда… Сохрани нас Бог…»

Однажды вечером, когда Ада уже собиралась ложиться спать и наконец отложила книгу, она услышала с улицы, обычно такой тихой в это время года, какой-то странный незнакомый шум. Стоял февраль, было не очень холодно, но снега было много, и дул сильный ветер. Что эти люди делают на улице? Когда она подошла к замерзшему окну и подышала на него, чтобы растопить лед, то увидела, что по улице идет возбужденная толпа, то крича, то свистя. Ада смотрела, ничего не понимая, пока в комнату вдруг не вошла тетя Раиса. Ее лицо было все в красных пятнах, которые появлялись, когда она злилась или ею овладевали сильные чувства. Она схватила Аду за руку и оттолкнула от окна.

– Что ты здесь делаешь? Ну что за невыносимый ребенок! – закричала она. (Она явно была рада, что племянница оказалась под рукой, чтобы выместить на ней злость и страх.) – Когда ты нужна, тебя никогда нет, а если не нужна, то вечно путаешься под ногами! Это неразумно, моя дорогая, – закончила она совсем другим тоном, так как на пороге появился отец Ады.

Ада совсем не удивилась этой внезапной перемене: она привыкла к тому, что у тети два лица и два голоса, и она может переходить от ругани к мягкости с немыслимой легкостью и быстротой. Вот и сейчас ее злобное шипение во мгновение ока превратилось в нежный и жалобный звук флейты.

– Дитя мое, это неразумно. Ты уже давно должна была спать, уже пробило десять часов. Иди, Адочка, маленькая моя, но…

Они с деверем посмотрели друг на друга.

– Сними только платье и туфли.

– Почему?

Взрослые ничего не ответили.

– Сегодня ночью ничего не будет, – сказал дед, войдя в комнату. – Они разобьют несколько окон и пойдут спать. Вот когда придут солдаты, только тогда…

Он не договорил. Все трое осторожно подошли к окну. Свет в комнату проникал только от лампы, стоявшей в соседней спальне, но отец Ады взял ее, прикрутил фитиль наполовину и свечение стало тусклым, дымчато-красным и почти невидимым. Ада с любопытством смотрела на них; они прижались друг к другу в полутьме, шептались, по очереди дыша на черное стекло, но она была в том возрасте, когда желание спать настигает внезапно и с непреодолимой силой, будто опьянение. Она несколько раз глубоко зевнула и в темноте подошла к кровати. Как ей и было велено, она сняла только башмаки и платье, потом, улыбнувшись, проскользнула под одеяло – в старой кровати было тепло и уютно – и заснула под звуки первых камней, брошенных в окна нижнего города.

## 7

В течение нескольких дней происходили некоторые волнения, начинавшиеся по вечерам и потом стихавшие сами собой, убытки от которых заключались в криках, оскорблениях и разбитых окнах. Днем было спокойно. Однако детей больше не выпускали гулять, и они часами сидели бок о бок на старом диване, продолжая придуманную ими игру, которая стала еще интереснее – настоящая эпопея с тысячами персонажей, с войнами, поражениями, осадами и победами. Из первоначальной идеи каждый вечер вырастали новые истории, как ветви на стволе старого дерева. От этой игры их охватывало лихорадочное возбуждение, дыхание перехватывало, во рту пересыхало, глаза слезились. Как только наступали сумерки, им не оставалось ничего другого, поскольку им запрещалось зажигать лампы. Весь нижний город едва дышал, скорчившись за двойными рамами, в маленьких, тесных, жарких и душных комнатах.

Но однажды, наконец, реальный мир оказался сильнее мира грез. Бен и Ада находились во власти иллюзий до такой степени, что перестали слышать друг друга. Оба говорили одновременно, глухо и монотонно, стуча ногами по деревянному каркасу дивана. И вдруг услышали не гул и не рокот, который их ухо уже перестало воспринимать, а дикие, нечеловеческие вопли, раздавшиеся так близко от них, что казалось, это кричит сам дом, его стены или старый пол. В тот же миг дверь распахнулась, и кто-то – черты лица были настолько искажены страхом, что они его не узнали – кто-то внезапно появился позади них, схватил их, подтолкнул и потащил прочь. Бен потерял ботинок и кричал, чтобы ему дали его подобрать, но его не слушали. Их провели через всю квартиру, вывели через кухонную дверь и, пихая, толкая, дергая за запястья, руки и ноги, в конце концов потащили по лестнице куда-то на чердак. Они упали наземь, нащупали в темноте угол сундука и старый подсвечник, валявшийся на полу, и поняли, что они в кладовке под крышей. Отец Ады – теперь они узнали его хриплое, торопливое дыхание за дверью, словно его грудь вот-вот разорвется от ужаса и безумной гонки – отец Ады прошептал в замочную скважину:

– Не шевелитесь. Не плачьте. Спрячьтесь.

Потом, еще тише:

– Не бойтесь…

– Но я не хочу тут сидеть! – закричала Ада.

– Замолчи, глупая! Не шевелись. Ни слова, ни звука!

– Но папа, мы не будем тут спать!

– Дядя, мы есть хотим!

Они изо всех сил заколотили кулаками в запертую дверь. Но отец торопливо сбежал вниз, и они услышали, как он убирает приставную лестницу. Как только они остались одни, Бен успокоился.

– Кричать бесполезно. Тут уж ничего не поделаешь. Он ушел.

Окно кладовки выходило во внутренний двор, высокий и узкий, как глубокий колодец, зажатый между толстыми стенами. Невыносимые вопли время от времени стихали, казалось, что толпа отступила и это морской прилив чудесным образом течет по улицам старого города, а волны бьются о стены домов. Порой солдаты, бродяги, профессиональные мародеры, исступленные евреи стекались к воротам гетто, и то, что происходило – Бен и Ада, конечно, не имели ни малейшего представления, что именно – подступало к самым дверям их дома, прямо к их порогу. Толпа ревела, как разъяренный зверь, и казалось, что она, словно таран, бьет в стены, обрушивается на них, отступает, вдруг возвращается, чтобы расшатать их получше, и снова тщетно наносит удары.

Дети сидели на краю сундука, прижавшись друг к другу, слишком потрясенные, чтобы плакать. Время от времени до них доносились какие-то звуки, выделявшиеся из монотонного гула тысячи голосов. Навострив уши, с дрожащими руками они жадно впитывали эти звуки, которые пугали их меньше, чем другие, потому что были им знакомы:

– Вот, это бьют стекла. Слышишь, как падают осколки? Это камни летят в стены и железные шторы магазина. А это смеется толпа. Вот женщина кричит, как будто ее режут. За что? А это поют солдаты. А это…

Они замолчали, пытаясь понять суть донесшейся до них глухой, ритмичной волны.

– Это молитвы, – сказал Бен.

Патриотические гимны, русские церковные молитвы, звон колоколов – слышать эти знакомые звуки было почти приятно. Шли часы. Дети уже не так боялись, но чувствовали себя все хуже: им было холодно, а сидеть на окованной крышке сундука с острыми краями было больно и неудобно. Оба хотели есть. Бену пришла в голову идея открыть сундук. Похоже, что там было полно бумаги и старых тряпок. Они порылись в нем на ощупь, сделали подстилку и улеглись, охая и толкаясь, каждый притягивал к себе тряпки помягче и оставляя газеты, которыми было застелено дно, другому. Пахло пылью и нафталином. Дети чихали, их трясло. Наконец они смогли улечься бок о бок. Теперь им стало получше, и так было теплее, но крышку закрывать они не стали – боялись, что она захлопнется и они задохнутся. Они смотрели на нее, широко раскрыв глаза в темноте, и мало-помалу смогли разглядеть поблескивающие металлические оковки.

Шабаш снаружи продолжался. Вдруг Ада вскочила и закричала не своим обычным голосом, но более резким и низким, как будто через нее взывал о помощи кто-то другой:

– Я больше не могу! Я умру, если это не закончится!

– Это не закончится, – зло сказал Бен. – Я тебе даже больше скажу: ты можешь сколько угодно орать, ныть, плакать и молиться хоть до завтра, тебе ни одной картофелины в клювик не упадет!

– Мне… все… равно, – заикаясь, всхлипнула Ада. – Пусть я больше никогда не буду есть, только бы они замолчали!

– Они и не думают затыкаться, – пробурчал Бен.

Это было настолько очевидно, что Ада вдруг успокоилась и постепенно даже повеселела.

– Тогда давай поиграем, – сказала она.

– Во что?

– Это корабль, – оживленно заговорила Ада. – Корабль в бурю. Слышишь? Вон как задувает ветер. Волны разыгрались.

– Да! Мы пираты! – закричал Бен, вскочив на ноги. Пол сундука трещал и стонал, как корпус тонущего корабля. – Спустить паруса! Тяни кливер, брамсель, поднять флаг! Земля! Земля! Земля!

Теперь они были счастливы; холодный сквозняк был подобен ледяному дыханию айсберга, с которым они столкнулись в темноте; звук трясущихся досок, старое тряпье, даже сам голод, который их терзал – все это было больше не наяву, а стало романом, приключением, сном. Крики снаружи, мольбы о помощи, гвалт и брань на старой улице – это был шум волн, рев бури, и они с восторгом прислушивались к мрачным звукам набата и обрывкам молитв, доносившимся до них словно с далекого берега.

Когда Бен нашел в кармане коробок спичек, огарок свечи, клубок толстой нитки, несколько сухарей, свисток и два забытых грецких ореха, стало совсем хорошо.

Они разделили орехи, оставшиеся с последней рождественской елки, золотистые снаружи, но сухие и горькие внутри. Потом они зажгли свечу и прикрепили ее к краю сундука; крошечное пламя, мерцающее в холодном воздухе чердака, усиливало фантастическое ощущение темного и беспокойного мира – то ли сон, то ли игра. Так прошла ночь. Наконец шум снаружи вроде бы утих. Дети, опьяневшие от криков, голода и странной обстановки, рухнули на дно сундука и заснули глубоким сном.

## 8

Рано утром дверь открыла тетя Раиса. Поначалу она не увидела детей – она тревожно искала их глазами и вскрикнула от испуга, когда они вдруг высунулись из сундука. Одежда на них была помята и перепачкана, волосы посерели от пыли. Она взяла их за руки и вытащила из укрытия.

– Вы пойдете к друзьям Лили. Сейчас на улицах никого нет и вы сможете пройти. Вы поживете там, останетесь на одну-две ночи.

Полусонные дети спустились вниз вслед за ней. Руки и ноги у них заледенели, все тело ломило. Они машинально терли пальцами перепачканные лица и тщетно пытались открыть глаза пошире – тяжелые воспаленные веки тотчас опускались.

Они очнулись только на пороге кухни.

– Ты нас не покормишь?

– Я есть хочу. Хочу чаю и хлеба, – заявила Ада.

– Поедите у Лили.

– Но почему?

– Сегодня печь не топили.

– Но почему?

Тетя Раиса ничего не ответила. Но пока они одевались, она дала им кусок черного хлеба, который был явно приготовлен для них, так как она вытащила его из пакета, который держала в руках. Еще там было немного белья.

– Здесь по чистой рубашке и по паре чулок для каждого, на тот случай, если… если все продлится дольше…

– Дольше чего?

– Замолчи, Ада! Дольше, чем мы думаем.

– А что с нами сделают?

– Ничего. Замолчи.

– Тогда почему мы должны куда-то идти?

– Да заткнешься ты наконец, идиотка? – прошипела тетя Раиса, тряхнув сына за плечо.

Она осторожно открыла дверь на улицу. Настасья ждала снаружи.

– Бегите, скорее!

Она прошла несколько шагов вместе с ними. Никогда еще они не видели, чтобы она выходила на улицу просто так, без шляпы и без пальто. Было очень холодно. Лицо у нее было мертвенно-бледным, а уголки рта посинели. Бен впервые в жизни ласково взял мать за руку:

– Пойдем с нами, мама.

– Я не могу. Надо позаботиться об Адином дедушке.

– Что с ним сделали? – спросил Бен. Ада побледнела и уставилась в землю. Она не знала почему, но ей было страшно услышать ответ.

– Ничего, – сказала тетя Раиса. – Но они бросили его рукопись в огонь. Теперь он не в себе.

– Почему? Что за ерунда, – вывернулся Бен. – Если бы они его самого бросили в огонь, я бы еще понял. Но из-за старых бумажек?

– Заткнись! – заорала Ада, обливаясь слезами. – Ты ничего, ничего не понимаешь! Ты… ты просто…

У нее не нашлось достаточно обидных слов, и она влепила ему пощечину. Он в ответ отвесил ей две по обеим щекам.

Тетя Раиса разняла их:

– Хватит, дети! Идите с Настасьей! Быстро!

Она поцеловала их и ушла. Настасья торопилась, дети бежали рядом, держась за ее юбку и в ужасе оглядываясь по сторонам. Неужели это была их улица? Она изменилась до неузнаваемости, стала совсем другой, странной и страшной. Трех-четырехэтажные дома пострадали совсем немного – кое-какие окна разбиты, но лачуги, которых в бедных кварталах было много, ларьки, кошерные мясные лавки, магазины, состоявшие из одной комнаты, чердака и прохудившейся крыши, выглядели так, словно их вырвали из земли и взгромоздили один на другой, как после урагана или наводнения, – почерневшие от дыма, лишившиеся окон и дверей, выпотрошенные, слепые и угрюмые. Земля была завалена какой-то неописуемой смесью из металлолома, битой черепицы, кусков чугуна, досок и кирпичей; невообразимые кучи рухляди, в которой можно было разглядеть то ботинок, то осколки глиняного горшка, ручку кастрюли, подальше – женскую туфлю со сломанным каблуком, потом сломанные стулья, почти новую шумовку, то, что когда-то было синим фаянсовым чайником, пустые бутылки с отбитыми горлышками. Все это было выброшено наружу для последующего грабежа, но некоторые вещи уцелели, как бывает, когда пожар, неизвестно почему, иногда щадит какой-то хрупкий предмет обстановки. Все магазины были пусты, выбитые окна зияли чернотой.

В воздухе медленно кружились белые и серые перья: это пух из вспоротых перин дождем сыпался с верхних этажей.

– Скорее, скорее! – подгоняла Настасья.

От вида пустых улиц и разоренных домов было страшно.

Нижний город от верхних отделяла лестница, где по рыночным дням, примостившись между ведрами и корзинами, торговки продавали рыбу, фрукты и маленькие рассыпчатые пресные рогалики, посыпанные маком.

И дети, и Настасья смутно надеялись, что жуткое зрелище разграбленных улиц останется позади; как только они вышли из нижнего города, они рассчитывали снова увидеть привычную обстановку, весело скользящие сани, мирных прохожих, магазины, полные товаров. Но и тут все было иначе… Может быть, потому что было еще раннее утро, хмурое и пасмурное, как вечерние сумерки. Кое-где все еще горели фонари. Воздух был ледяным, с резким привкусом снега. Еще никогда Ада так остро не ощущала холод, хотя была тепло одета: впервые в жизни она оказалась на улице, не выпив чашку горячего чая; хлеб был вчерашний, и она проглотила его с трудом: горло болело.

Бульвар, через который они переходили, был пуст, магазины забаррикадированы, витрины заколочены досками: некоторые из лавочников были евреями, другие боялись бандитов, босяков, как их тут называли, – они мешались с солдатами и грабили, не делая различия между религиозными верованиями своих жертв. На балконах и окнах домов, где жили православные, выставили иконы в надежде на то, что уважение к святым образам остановит нападавших.

Дети пытались разговорить Настасью, но она, казалось, их не слышала. У нее было такое же деревянно-неподвижное, суровое и угрюмое лицо, как бывало, когда тетя Раиса упрекала ее за то, что она опять оставила мужчину ночевать в кухне, или сожгла жаркое, или была выпивши. Она только крепче стянула шаль под подбородком и шла дальше, ничего не отвечая.

Перед церковью они впервые увидели человеческие лица: несколько женщин, стоявших на паперти, смотрели куда-то вдаль и оживленно разговаривали. Одна из них, увидев Настасью, окликнула ее:

– Ты куда?

Настасья назвала улицу, где жили друзья Лили.

Бабы окружили ее и затараторили наперебой:

– Сохрани Господь! Не ходи туда… Пьяные казаки сбили женщину и затоптали лошадьми… Она никому ничего не говорила, просто спокойно шла… Они въехали на лошадях прямо на тротуар… Нет, они думали, что она убегает; у нее в руках был сверток, они хотели его отобрать, а она не дала, и… Да нет! Это глупости, просто лошадь испугалась… Она хотела перебежать улицу и упала… Но все равно, она мертвая, не ходи туда… да еще с детьми…

Они тянули Настасью за рукав, за юбку. Сбившиеся платки трепал ветер.

Ада заплакала. Одна из баб попыталась ее утешить, кто-то продолжал кричать. Другие ссорились, осыпая друг друга проклятиями и ударами. Настасья в замешательстве переходила от одной к другой, наконец взяла детей за руки и кинулась дальше по улице, оглядываясь и причитая:

– Что же делать? Люди добрые, что делать? В нижнем городе грабят, здесь убивают… Куда идти, что делать?

Одна из женщин, до этого державшаяся в стороне, подбежала к ней с криком:

– Они идут! Сейчас будут здесь! Все пьяные! Крушат все на своем пути! Господи Исусе Христе, смилуйся!

По улице галопом неслись казаки. В суматохе Аду и Бена оторвало от Настасьи. Они бросились в первый попавшийся двор, потом в другой, забежали в переулок и опять оказались на бульваре. Было слышно крики казаков, лошадиное ржание, стук копыт по замерзшей земле. Дети обезумели от ужаса. Они побежали вперед, задыхаясь, ничего не видя, держась за руки, абсолютно уверенные, что за ними гонятся полчища солдат и что с ними случится то же, что и с женщиной, которую раздавили незадолго до этого. В тяжелых, неудобных зимних пальто бежать было трудно; Бен потерял картуз, слишком длинные волосы падали на глаза, он ничего не видел. С каждым глотком воздуха ему казалось, что ему в грудь воткнули нож. Ада посмотрела на казаков только один раз. Она быстро оглянулась и увидела, как один из них скачет галопом и смеется. К седлу у него была приторочена штука бархата, ткань размоталась и волочилась по слякоти, смешанной с грязью. Аде никогда не забыть этот цвет, розово-лиловый, с серебристым отливом. Было уже совсем светло.

Дети инстинктивно бежали все выше и выше, в сторону холмов, прочь от гетто. Наконец они остановились. Больше ничего не было слышно. Казаки их не преследовали, но они оказались совсем одни и не знали, куда идти.

Ада, всхлипывая, привалилась к тумбе. Она потеряла шапку, перчатки и муфту, подол пальто был разорван и лохмотья повисли самым жалким образом. Она терла лицо обоими кулаками, бледные щеки были перепачканы, пыль прошедшей ночи смешалась со слезами и оставила длинные темные разводы.

Бен сказал срывающимся голосом:

– Мы спустимся обратно и попробуем найти Лилю.

– Нет, нет! – закричала Ада, у нее совсем сдали нервы. – Я боюсь! Я туда не пойду! Я боюсь!

– Слушай, давай сделаем так – мы пойдем дворами. Нас никто не увидит, и мы ничего не увидим.

Но Ада все повторяла:

– Нет! Нет!

Она вцепилась в тумбу обеими руками, как будто это было единственное убежище на свете.

Они стояли на одной из самых богатых и спокойных улиц города. По сторонам тянулись большие сады. Все здесь дышало безмятежностью. Те, кто жил здесь, наверняка ничего не знали о том, что случилось у реки. Ни один казак не нарушил их покой.

Возможно, они созерцали царившие в гетто смятение и ужас, как зрители в театре – немного острых ощущений от происходящей на сцене драмы и сразу успокоение, ведь они-то в безопасности: «Со мной такого никогда не случится. Никогда!» Они такие счастливые, втройне счастливые. И все-таки, они ведь такие же евреи, как она? Ада представляла их ангелами, которые свешиваются с небесных балконов и равнодушно смотрят на бедную землю. Она хотела остаться именно здесь, с ними! Она не хотела спускаться.

– Давай останемся здесь, Бен, – тихо взмолилась она.

Он рассердился, обозвал ее идиоткой, дурой и трусихой, но она прекрасно понимала, что и он сам не хочет уходить из этого благополучного места.

Они взялись за руки и пошли дальше, сами не зная куда. Ада хромала, уцепившись за плечо кузена. Когда он упал, на нем порвались штаны, и коленка теперь кровоточила.

– Может быть, мы найдем кого-то, кто пригласит нас войти в дом? – робко сказала Ада.

Бен криво усмехнулся:

– Думаешь?

– Бен, – сказала Ада помолчав немного. – Здесь живут Зиннеры.

– Ну и что?

– Они ведь наши родственники…

– Ты что, к ним пойдешь?

– А почему бы и нет?

– Они нас выгонят.

– Почему?

– Потому, что они богатые.

– Мы же денег у них не просим!

Бен опять обозвал ее идиоткой, на что Ада не возразила, грустно вздохнула и пошла дальше. Она чувствовала, как рядом с ней Бен дрожит от холода.

– Вот здесь они и живут, – сказала Ада, показав на улицу.

– Мне плевать.

Но ветер задул еще сильнее. Она взяла своего спутника за руку.

– Мы могли бы ненадолго спрятаться на крыльце. Я помню, там есть крыльцо с колоннами и крышей… из мрамора, – добавила она, немного подумав.

– Из мрамора? – Бен пожал плечами и ухмыльнулся. – А что же не из чистого золота?

– Во всяком случае, на крыльце можно спрятаться от ветра.

– Ну и как ты попадешь в сад?

– Ты, кажется, хвастался, что перелезешь через любую решетку, даже самую высокую?

– Я да, но ты… девчонка!

– Да ты ничуть не ловчее, чем я! – сердито сказала она.

– Да? Посмотри на себя! Тащишься по снегу еле-еле, а всего-то полчаса надо было пробежать…

– Ну да, а ты, конечно, на бегу не падал? Вон у тебя коленка в крови.

– Спорим, я перелезу через решетку и спрыгну в сад, а ты даже на первую перекладину забраться не сможешь!