# Адвокат моего бывшего

Легран

Мы разводимся после пяти лет брака.

Не из-за одного проступка – из-за всего, что мы потеряли по пути.

На суде его представляет адвокат – молодой, спокойный, слишком внимательный мужчина, который должен быть мне противником… но почему-то постоянно оказывается поддержкой.

Я запуталась в собственных чувствах, в его взглядах, в нашем прошлом – и в том, что всё это значит.

А когда тест показывает две полоски, я понимаю самое неприятное: я не уверена, кому могу доверять – ему, его адвокату… или собственным решениям.

## Глава 1: Начало Конца

Утро начиналось так, как и сотни до него – ровно, правильно, по расписанию. Кофемашина выдала два густых эспрессо, аромат которых наполнил кухню бодрящим ароматом, а за панорамным окном рассветное солнце медленно поднималось над застывшим перед пробуждением городом на горизонте.

Владлена любила эти минуты – первые двадцать спокойных минут перед бурей рабочего дня. Кофе, новости без звука, планшет с расписанием встреч. Всё выглядело правильно, как в глянцевом журнале о «женском успехе».

Только тишина была слишком плотной. Не уютной – чужой.

Она сидела за барной стойкой, следя, как капля воды стекает по стеклянной чашке. На мраморной столешнице отражался её профиль – ухоженное лицо, чуть усталый взгляд, слишком прямые плечи. Всё под контролем. Как всегда.

Дверь наверху хлопнула.

Она даже не подняла головы: шаги мужа по лестнице можно было узнать среди сотни других – чёткие, уверенные, с тем особым нажимом, который оставляют мужчины, привыкшие к власти.

– Ты уже встала, – сказал он, проходя мимо, словно мимо очередной подчинённой. – Хорошо. Надо поговорить.

Владимир был идеально выбрит, в свежей рубашке, с тем самым выражением лица, за которое она когда-то и полюбила его – уверенность, сила, умение принимать решения. Теперь всё это раздражало, казалось неуместным и излишним.

Она молча подала ему чашку кофе. Он не взял.

– Ты слышала, что я сказал?

– Слышала, – спокойно ответила она, глядя в окно. – Только не уверена, что сейчас лучшее время.

– Лучшего не будет. Мы уже третий месяц живём как соседи. Это ненормально.

Она аккуратно поставила чашку обратно на стол, чтобы не расплескать кофе.

– А ты хотел бы, чтобы мы делали вид, будто всё хорошо?

Он вздохнул, проходя по кухне. Квартира была большой – слишком большой для двоих, и каждая комната теперь звучала эхом их несказанных фраз и данных слишком давно обещаний.

– Влад, я устал от этого ледника. От твоего молчания, от вечного контроля. Всё время кажется, что я на собеседовании.

– А я устала быть твоей декорацией, – тихо сказала она.

Он остановился.

– Декорацией? Ты живёшь в доме, где каждая вещь куплена ради тебя, создана, чтобы тебе угождать. Машина, украшения, путёвки – это всё декорации, да?

– Всё, кроме любви, – ответила Владлена тем спокойным ровным тоном, который так раздражал её мужа последнее время.

Пауза была долгая, почти осязаемая. Потом Владимир коротко усмехнулся – без веселья, отводя взгляд в окно.

– Любовь, – повторил он и процедил это почти сквозь зубы. – Ты вспоминаешь о ней только когда всё рушится.

Она встала, сложила руки на груди. В ней было всё то, за что её уважали партнёры – собранность, холодная логика, умение держать удар. Но сейчас это умение работало против неё.

– Я вспоминаю о ней, когда понимаю, что больше ничего не держит, – сказала она. – Ни уважение, ни привычки, ни даже страх остаться одной.

Он резко повернулся, словно хотел что-то ответить, но промолчал. Сжал пальцы в кулак, а затем всё-таки взял подготовленную для него чашку кофе, словно запоздало принимая её заботу.

– Мы не закончим этот разговор и ни к чему не придём, – сказал он ровно. – Как обычно. Ты погрузишься в свою работу, я – в свою. И вечером всё повторится.

– Возможно, – спокойно ответила она, руки опустились по швам, больше не сложенные на груди, словно ей больше не от чего было защищаться. – Но документы уже готовы.

Тишина сгустилась и начала душить мгновенно.

Он замер, как будто не сразу понял смысл сказанного. Чашка кофе, из которой он так и не отпил, с глухим стуком опустилась на столешницу рядом с ней.

– Повтори. Какие документы?

– Развод. Через суд.

Владимир шагнул к ней ближе – не угрожающе, но с тем самым напором, который когда-то казался ей мужественным.

– Без разговора со мной? Без попытки разобраться?

– Мы разбирались пять лет, – тихо ответила Владлена, она была сильной, иногда слишком, но сейчас опустила взгляд в пол, чтобы он не видел её глаз и того, что в них плескается уже очень давно. – Просто ты не заметил.

Он хотел что-то сказать, но промолчал. Отступил, взял пиджак со спинки стула.

– Знаешь, – сказал он наконец, обдумывая свои следующие слова, – может, это и к лучшему. Ты всё равно не умеешь быть счастливой.

Она улыбнулась – устало, почти ласково, понимая, что он просто пытается её уколоть, проверить её решимость.

– Возможно. Но теперь это будет моя ошибка, а не наша.

Она сжала ручку чашки чуть крепче, чем следовало, когда вновь подняла её со столешницы и сделала глоток, даже не чувствуя горького вкуса. Горечи она уже вкусила с лихвой.

Кофе уже остыл, но она всё равно сделала ещё один глоток – просто чтобы потянуть время и не сказать лишнего, не начать сомневаться или объяснять своему мужу причину её решения, так, будто он действительно не знает в чём дело. Тонкий след помады на ободке казался единственным ярким пятном этим утром.

Кремовая рубашка, идеально выглаженная, сегодня раздражала. Манжеты будто слишком сильно сдавливали запястья, ткань липла к коже. Каблуки, любимые лодочки, в которых она обычно чувствовала себя собранной и уверенной, впивались в пятки. В зеркале, позади Владимира, отражалась всё та же ухоженная женщина с холодным взглядом и чёткой линией губ. Однако, напротив него будто стояла лишь её бледная уставшая копия, которая не хотела этого признавать.

– Я спросил, почему?! – голос Владимира прорезал воздух, как вспышка, когда он понял, что его маленькая провокация не сработала. – Почему ты опять решила всё сама? Без меня, без совета, как будто меня нет вовсе!

Он стоял напротив, в безупречном костюме, сшитом специально для него, с лицом, которое она когда-то считала самым родным, самым красивым. Сейчас же ей хотелось отвернуться – не от слов даже, от выражения в его глазах: смесь раздражения и снисхождения, словно он пытался достучаться до несмышлёного ребёнка, который сделал очередную глупость.

– Потому что ты всё равно не слушаешь, – спокойно ответила она, не поднимая взгляда. Поставила чашку на столешницу и провела тонкими пальцами по краю блюдца, будто проверяя, не треснул ли фарфор.

– Не слушаю? – Владимир усмехнулся, шагнул ещё ближе, почти прижимая её к столешнице. – Да я последние полгода только и делаю, что выслушиваю твои упрёки. Кроме них ты ничего и не говоришь, всё тебе не так: работа, дом, я, воздух, которым ты дышишь.

Она хотела сказать, что воздух действительно стал тяжелее. Что утро в их доме пахнет не кофе и свежестью, а напряжением, будто в нём кто-то оставил следы раздора, застрявшие в стенах, впитавшиеся в дорогие панели. Но зачем? Он не услышит. Не захочет услышать.

Вместо этого Владлена просто поправила рукав – тот упорно задирался, цепляясь за браслет, как будто и ткань устала играть роль приличной жены.

– Может, потому что это не дом, а выставка достижений? – её голос прозвучал тише, чем она ожидала. – Ты не разговариваешь со мной, ты отчитываешь. Как подчинённую.

Он резко выдохнул.

– Ты сама захотела этого уровня. Хотела статус, комфорт, положение. Я дал тебе всё. А теперь ты недовольна, потому что тебе скучно и недостаточно внимания?

Она чуть усмехнулась.

– Я устала быть твоим проектом, Володя.

– И что теперь? К этому мы пришли, грозишься подать на развод?

Владлена подняла на него глаза. Впервые за всё утро – прямо.

– Нет. Я не грожусь. Я уже написала заявление. Завтра юрист передаст его в суд.

Пауза. Секунда – и будто воздух в комнате сменился.

Тишина вытянулась, стала вязкой. Где-то внизу, за окнами, сигналил проезжающий автомобиль – ровно, безэмоционально, как напоминание о мире, где их драма ничего не значит.

Он отпрянул, взглянул с такой искренней эмоцией удивления и растерянности, что Владлена не могла даже вспомнить, когда последний раз видела его таким, настоящим.

– Ты… Что сделала?

– Всё, что ты давно хотел, просто не решался сказать.

Он молчал. Взял себя в руки, на лице снова привычная маска контроля. Только пальцы снова сжались в кулак, костяшки побелели.

А Владлена впервые за долгое время почувствовала не страх – пустоту. Холодную, как этот кофе.

Тело словно отмерло от напряжения: плечи затекли, спина ныла от привычки держаться ровно, будто от этого зависела её жизнь, или что еще важнее сейчас – гордость.

Она хотела сесть, но не села. Просто стояла. Потому что, если сядет – может, больше не сможет подняться с места.

Владимир медленно выдохнул, глядя в сторону.

– Ты не понимаешь, что делаешь, – сказал он глухо. – Это не игры.

– Я слишком давно в твоих играх, – ответила она, и голос не дрогнул.

Она вышла из кухни, оставляя его позади, будто сквозь плотный воздух, где каждое движение отдавало болью в висках. Коридор, когда-то кажущийся просторным, теперь выглядел чужим – слишком глянцевым, слишком холодным. Стены, обтянутые серым текстилем, молчали. Даже стук каблуков глушился ковром.

Шагов за спиной не раздавалось – он не пошёл за ней.

На вешалке висело её пальто – то самое, в котором Владимир когда-то сказал: «Ты выглядишь, как женщина, знающая себе цену».

Она провела по нему рукой и вдруг увидела, как пальцы дрожат, слишком тонкие и бледные на фоне крупных драгоценных колец на её руке, которые в миг показались слишком тяжёлыми.

Цена, подумала Владлена, – это то, что обязательно платишь, когда решаешь остаться.

Сегодня она выбирала заплатить иначе.

Сумка, ключи, телефон. Пальто идеально дополняет образ. Всё привычно, механически. Но пальцы никак не могли попасть в замок. Металл лязгнул громче, чем следовало.

Уже из гостиной донёсся его голос – сдержанный, усталый, без злости, он смотрел ей в след, провожая взглядом каждое её движение:

– Не делай глупостей. Подумай хотя бы день.

Она не ответила. Не потому, что не хотела. Просто слова потеряли смысл. Всё уже было сказано.


Никто не знал, что у них происходит.

Владлена никогда не говорила о ссорах, не жаловалась подругам, не посвящала в личное коллег. Для всех вокруг она оставалась тем же эталоном уверенности – собранной, успешной, холодно-спокойной женщиной, рядом с которой, казалось, невозможно ошибиться. Даже мать знала лишь то, что “у них всё хорошо”.

Она привыкла прятать трещины под расписанием: встречи, отчёты, презентации, цифры. Работа стала её убежищем – идеальным местом, где можно не думать. Чем хуже становились отношения, тем больше она тонула в задачах, в звонках, в цифрах. И только теперь, когда всё наконец оборвалось, Владлена поняла, что даже внутри себя говорить об этом не умеет.


На улице воздух оказался резким, почти до боли чистым.

Холод ударил в лёгкие, и впервые за много месяцев она почувствовала вкус – ни вина, ни кофе, ни горечи из разговоров, а просто свежего воздуха.

Город шумел где-то внизу, машины скользили по асфальту, прохожие торопились по своим делам. Мир продолжал существовать, будто ничего не произошло.

Она пошла, не разбирая дороги, даже не стала брать машину, купленную специально для неё, как не преминул заметить Владимир. Каблуки цокали неровно, шаги сбивались. Тело требовало тепла, покоя, хотя бы скамейки, но Владлена шла дальше.


Мозг упорно подсовывал сцены – как они выбирали эту квартиру, как он настаивал на кухне в итальянском стиле, как она смеялась, потому что не понимала, зачем человеку, живущему на работе, столько ящиков.

Тогда это казалось счастьем. Теперь – декорацией.

Телефон завибрировал. Владимир – на экране, уже не записан как «Муж» или «Любимый». Она долго смотрела на имя и просто нажала «Без звука». Потом ещё раз – «Удалить».

Руки тряслись, будто от холода, но на самом деле от секундного облегчения. Это было бессмысленно, ведь его номер она и так знала наизусть.

Её горло перехватило, но не от слёз – от тишины. Слёзы не приходили. Возможно, позже. Или никогда.


Она остановилась у витрины кафе, в отражении увидела себя – строгий макияж, волосы идеально уложены, пальто сидит безупречно.

Только глаза… Как будто слегка не в фокусе.

Она вдруг подумала, что выглядит не как женщина, которая уходит, а как та, кто только что освободился. Вырвался. Выжил.

И было в этой мысли что-то пугающее.

Кофе в кафе пах слишком тепло, совсем не так, как на пустой идеальной кухне, где практически ничего и не использовалось кроме кофемашины.

Она зашла, заказала капучино и положила телефон экраном вниз, устраиваясь за столиком у окна.

Официантка вскоре принесла чашку – с маленьким сердцем из пены, банальным и неуместным.

Владлена усмехнулась.

– Даже кофе намекает, – пробормотала она.

Пальцы наконец согрелись и перестали дрожать, почти обжигаясь о поверхность чашки с ароматным напитком.

И впервые за много дней ей захотелось просто… Посидеть. Без спешки, без решений, без чужих взглядов.

Просто прожить этот момент.

За соседним столом двое спорили – кажется, о работе. Она слушала неосознанно, взгляд скользнул по окну. За стеклом мир был в движении – проезжающие машины, смеющиеся и кривляющиеся дети, молодой парень выгуливает собаку, женщина спешит на автобус с сумками. Всё как обычно.

И только внутри Владлены начало медленно формироваться новое чувство – не радость, не страх. Что-то вроде тишины перед первым вдохом. Она не знала, куда пойдёт дальше.

Но знала точно: назад – уже нет.

Она сделала ещё один глоток капучино, чувствуя, как тёплая пена касается губ. И вдруг – резкий укол где-то под рёбрами. Нечто почти физическое, будто воспоминание имело вес. Как вспышка – тот вечер:

Телефон, лежащий на его тумбочке. Вибрация, быстрый взгляд, чужое женское имя на экране. Даже не потрудился переименовать.

Потом второй раз. Третий.

Она тогда не стала проверять. Не спрашивала. Не устраивала сцен. Просто узнала.

Интуиция у женщин безошибочна – особенно у тех, кто слишком долго делает вид, что не чувствует. С тех пор их спальня пахла не парфюмом и теплом кожи, а ложью.

Она помнила всё до деталей: как он стал чаще задерживаться «на совещаниях», как говорил слишком вежливо, отстранённо, будто с посторонней.

И как однажды вечером пришёл домой с чужим ароматом на рубашке – не резким, не вызывающим, а тёплым, терпким, женственным. Таких запахов не придумать, их носят по привычке, а не ради эффекта.

Она тогда просто стояла у окна, держа бокал вина, и слушала, как он что-то говорит о пробках, партнёрах и встречах. Не перебивала. И вдруг поняла, что всё закончилось не сейчас – оно умерло тогда, в тот вечер.

Развод лишь подписал свидетельство о смерти.

Мысли медленно возвращались в настоящее. Люди вокруг пили кофе, смеялись, спорили. Обычный день. А Владлена смотрела в чашку и думала, как странно – чужая измена может быть не взрывом, а долгим тлением.

Ты просто перестаёшь гореть рядом с тем, кто уже зажегся где-то ещё. Она провела пальцем по ободку чашки, чувствуя лёгкую дрожь. Наверное, именно поэтому пустота внутри сейчас не пугала.

В ней впервые за долгое время не было боли – только покой.

## Глава 2: Бракоразводный шторм

Телефон зазвонил, когда она уже почти допила кофе. Звук был режущим, неуместным – как выстрел среди тишины.

Номер незнакомый, но с кодом города, в котором они с Владимиром жили все эти годы. Владлена не хотела отвечать. Ни на какие звонки, ни на какие разговоры. Однако палец сам нажал на экран.

– Владлена Алексеевна? – голос был спокойный, низкий, без нажима. – Добрый день. Меня зовут Адиль Сафаров, я представляю интересы Владимира Николаевича Крылова.

Она замерла, не сразу уловив, о чём речь. Слова дошли с задержкой, как через толщу воды.

– Интересы… – повторила она, – понятно.

– Мне необходимо согласовать с вами встречу, чтобы обсудить условия раздела имущества и предварительные документы.

– Вы быстро работаете, – сухо заметила она.

– Профессия обязывает. – В голосе не было ни иронии, ни самодовольства, лишь констатация факта. – Если удобно, то завтра в одиннадцать, нотариальная контора на Сретенке.

Он произнёс адрес, словно читал по бумаге, но в его интонации слышалось что-то большее – не равнодушие, скорее внимание. Будто он уже заранее знал, с чем и с кем будет иметь дело.

– Хорошо, – ответила Владлена после паузы. – Буду.


Она положила телефон, и сразу стало тихо. Слишком тихо, будто её поместили в аквариум среди этого кафе, где жизнь продолжалась, но больше не была ей доступна, а Владлена захлебывалась в своих мыслях за стеклом.

Слова «представляю интересы» всё ещё звенели в голове, как гул в ушах после громкого звука.

Вот оно – начало.

Бракоразводный шторм не приходит с оглушительным и громогласным рёвом. Он приходит ровным тоном юриста, вежливым и немного отчужденным голосом по телефону с заученными фразами.


Телефон с утра разрывался – подготовка к совещаниям, письма, отчёты. Владлена выключила звук.

Потом всё же набрала секретаршу:

– Отмени встречи на неделю. Все. Да, даже презентацию с инвесторами.

– Назвать причину?

– Скажи – форс-мажор. Они догадаются.

Когда трубка замолчала, Владлена впервые за много лет почувствовала странное облегчение.

Ничего не решать. Не принимать. Просто молчать.

После их последнего разговора Владимир переехал в дом за городом – “на время”, как он сказал. Владлена не спрашивала, на сколько именно. Она осталась в квартире. Не из упрямства – просто не хотела ещё и переездом доказывать, что уходит. Пусть будет так. Пусть он уйдёт первым.


Сейчас Владлена стояла перед зеркалом и пыталась понять, что надеть. Не для впечатления, не ради привычной маски «успешной женщины», а чтобы не чувствовать себя уязвимой.

Рубашка казалась слишком открытой. Пиджак – слишком строгим. Каблуки – слишком громкими.

В итоге она выбрала серое платье, простое, приталенное, длинные волосы собрала в тугой пучок. Минимум эмоций. Максимум контроля.

Но внутри было другое – комок, застрявший между дыханием и мыслью.

Там, где раньше был страх, теперь поселилось странное напряжение: что-то между ожиданием и злостью, пришедшими на смену почти приятной пустоте.


Контора оказалась безликой – бежевые стены, мягкие кресла, запах бумаги и кофе.

И именно там, за стеклянной перегородкой, она впервые увидела его.

Адиль Сафаров был не тем, кого она ожидала. Она вспомнила, что уже слышала о нём раньше от мужа – его находка, новый надежный адвокат, неподкупный, знающий своё дело. И теперь это дело против неё, а не против очередного партнера, который не исполнил свои обязательства.

Он не был сухим клерком на пенсии с портфелем, холодными глазами и сальными волосами, она быстрым взглядом осмотрела его: ухоженный мужчина с аккуратной бородой, с внимательными, чуть усталыми глазами и сдержанными жестами. Он был даже моложе её мужа, возможно, лишь немного старше её самой.

Он поднялся навстречу, когда она прошла в кабинет, лёгкое движение руки – ни намёка на фамильярность, ни излишней дистанции.

– Владлена Алексеевна, рад, что нашли время.

– У меня его теперь достаточно, – ответила она, садясь в кресло напротив его стола.

Он раскрыл папку, аккуратно выложил документы. Бумаги шуршали слишком громко.

– Я понимаю, что ситуация непростая, – начал он, – но моя задача – сохранить порядок и не допустить ошибок.

– Порядок, – тихо повторила она. – Это то, чего нам как раз не хватало.

Он поднял взгляд – чистый, прямой. В нём не было жалости, но было понимание.

– Иногда порядок начинается с хаоса.

Владлена слегка улыбнулась, впервые за эти дни, даже если всего лишь дрогнули уголки её губ.

А потом он произнёс имя Владимира и стал говорить о совместно нажитом имуществе, счетах, долях компании. Каждая цифра звучала, как гвоздь. И всё же она слушала. Не потому, что должна – потому что могла.

Потому что теперь, когда из уравнения ушли чувства, осталась только она сама. Так её хотелось думать.


Но где-то в глубине, под ровной поверхностью, уже поднималась волна: нежданное любопытство к мужчине напротив. Не в смысле «интереса», нет. Только ощущение присутствия – живого, другого, не похожего. Того, кто вошёл в её жизнь не по любви, а по закону. И, может быть, именно поэтому всё только начинается.

Владлена поймала себя на том, что почти не слушает.

Слова Адиля текли ровно, размеренно – о нотариальных доверенностях, банковских выписках, долях, оформленных на обоих супругов. Она кивала машинально, только бы не выдать, что внимание давно ушло внутрь.


В какой-то момент его голос стал просто фоном – низкий, спокойный, обволакивающий, как шелест дождя по стеклу.

Не слова – тембр.

Не смысл – ритм.

И ей вдруг стало не по себе от того, как быстро он успокоил её.

– …Вы согласны с предложенным вариантом раздела? – спросил он.

Она вздрогнула, возвращаясь к реальности, словно вынырнула на поверхность.

– Простите, я задумалась. Повторите, пожалуйста.

Он коротко кивнул, словно это было вполне ожидаемо, и подвинул к ней документ.

– Вот здесь, – он указал ручкой, – доля в компании. Владимир предлагает компенсировать вашу часть деньгами. Сумма указана в приложении.

Она взглянула.

Сумма была щедрой. Даже слишком. Почти как выкуп за молчание, за избежание драмы, огласки и потраченного её мужем такого драгоценного времени.

– Щедро, – озвучила то, что крутилось в голове Владлена с легкой усмешкой. – Он, должно быть, хочет поскорее закрыть вопрос.

– Возможно, – ответил Адиль, – или просто не хочет лишнего шума.

– Смешно. Он всю жизнь создавал шум вокруг себя. Даже тишина у него – поза.

На миг между ними повисла пауза.

Он отложил ручку и посмотрел на неё прямо.

– Владлена Алексеевна, я не буду делать вид, что не слышал о причинах вашего решения. Но сейчас – моя работа говорить цифрами, не чувствами.

– Тогда говорите, – тихо сказала она. – Чувства уже ничего не решают.

Он слегка кивнул.

– Это не всегда правда. – В уголках его глаз мелькнула усталая улыбка, будто сказанная фраза была не советом, а личным опытом.

Она не ответила. Просто опустила взгляд на его руки – спокойно сцепленные в замок на столе, уверенные, чуть смуглые, с аккуратными ногтями и простыми часами на запястье. Не тот ослепительный блеск, что был у Владимира. Не напоказ.

В движениях Адиля было что-то непривычное – точность без спешки, уверенность без показного холодка. На пальце —кольцо. Не обручальное. Просто кольцо. И почему-то этот штрих запомнился. Она поймала себя на том, что думает, какая у него жизнь за пределами этого кабинета. Дом? Кто его ждёт? Мысль была странной и неуместной. Но почему-то не уходила.

«Так и выглядит человек, у которого ещё осталась совесть», – подумала Владлена, переключая своё внимание.


Он вновь заговорил, вернувшись к деловому тону.

– Завтра я направлю в суд предварительное уведомление. Возможно, ваш адвокат свяжется со мной для согласования.

– Мой адвокат – это я, – ответила Владлена спокойно. – Я сама себе защитник.

– В таком случае, – он чуть опустил взгляд, – нам с вами придётся иметь дело напрямую.

Фраза прозвучала не как угроза, а как констатация – и почему-то внутри Владлены что-то откликнулось.

У неё, конечно же, был свой юрист, которому она доверяла, но буквально этим утром тот внезапно отказался вести дела дальше.

“Не хочу проблем, Владлена Алексеевна, извините, но Владимир Николаевич – серьёзный человек, а репутация в наши дни очень хрупкая. Надеюсь, вы поймёте.”

Тогда она решила: хватит. Никто не будет больше решать за неё. Деньги – не проблема. Проблема – в доверии.

Она устала от того, что всё покупается, всё решается, всё можно “замять”, не стала искать других, даже если лучшие могут отступить из страха за свою репутацию и карьеру.

Пусть будет честно. Пусть сама.


Она вдруг почувствовала усталость – не физическую, а ту самую, когда на тебя одновременно давит прошлое, настоящее и необходимость держать спину ровно. Она знала, что еще рано думать о свободе, но реальность происходящего пошатнула её сильнее, чем она готова была признать.

– На сегодня всё? – спросила она.

– Да. Но если позволите… – он замялся на секунду, что показалось ей странным. – Если станет тяжело, не принимайте решения в состоянии злости. Суд – место не для эмоций. Лучше, если у вас будет холодная голова.

– Благодарю за совет, господин Сафаров, – она поднялась. – Но я всегда сохраняю голову холодной.

Он встал вслед, подал пальто. На секунду их пальцы соприкоснулись – случайное, мимолетное прикосновение из-за вежливого жеста.

Кожа кольнуло, как от разряда электричества.

Он убрал руку первым. Не поспешно одернул, как смущенный подросток, а как мужчина, который не хочет поставить её в неловкое положение и акцентировать на этом внимание.

– Всего доброго, Владлена Алексеевна.

Она кивнула, не попрощалась. Развернулась и вышла из его кабинета.


В коридоре пахло мебельным лаком и, всё так же, кофе, запахи которого преследовали её последние дни, ничего не изменилось пока её жизнь заключалась в рамки бездушного распечатанного текста. Владлена шла медленно, пытаясь вернуть себе привычное чувство контроля, но мысли всё равно оставались там, в переговорной. Она не слышала шума вокруг, даже стука собственных каблуков по отполированному полу.

Сколько лет прошло с тех пор, как мужчина смотрел на неё без осуждения?


На выходе из офиса, возле стеклянных дверей, она столкнулась с Владимиром.

Он появился так внезапно, будто специально выжидал момент.

Та же уверенная осанка, безупречный костюм, только глаза – уставшие, раздражённые. Впрочем, и это уже было не в новинку.

– Быстро, – сказал он холодно. – Не теряешь времени.

– В отличие от тебя, я не привыкла откладывать решения, – ответила она, отодвигая сумку на плечо. Она даже не стала спорить, что именно он был тем, кто моментально передал всю информацию своему «защитнику», хотя она и была уверена, что он сделал это вчера сразу же, как только она переступила порог дома. Не Владимиру было упрекать её в нежелании тратить время попусту.

– Значит, мне теперь чтобы поговорить с собственной женой нужно передавать слова через адвоката?

– Мы давно не разговариваем. Мы обмениваемся формальностями.

Он усмехнулся, шагнул ближе, взглянул на неё сверху вниз, слегка наклонившись, чтобы компенсировать разницу в росте, но голос его был уже ниже, почти интимный. Владимир прекрасно знал, что она в нём любила раньше, что её «цепляло»:

– Ты знаешь, что всё это – глупость, Влада. Через месяц остынешь, и всё можно будет вернуть.

Она посмотрела прямо, без страха. Дрожь от его тона действительно прошла по её телу, но на этот раз от отвращения к собственному мужу.

– Вернуть? Что, Володь? Твоё презрение? Или ту женщину, чей парфюм я отстирывала с твоих рубашек?

Он вздрогнул.

На секунду в его взгляде мелькнуло что-то похожее на стыд – и тут же исчезло, уступив место злости. Он отступил, сделав небольшой шаг назад и прищурив глаза.

– Не ожидал от тебя дешёвых уколов.

– А я от тебя дешёвых измен. Мы квиты.

Она обошла его и вышла на улицу.


Ветер ударил в лицо, волосы выбились из пучка, но ей стало немного легче. Они обходили тему измены стороной, она не устраивала скандалов, но он всё понимал. И от этого было ещё тяжелее – он всё понимал, но всё равно думал, что Владлена закроет на это глаза, будет любить, терпеть и мириться с этим. В конце концов, он видный мужчина, как сам не раз любил заявлять.

За стеклом в холле мелькнуло отражение: Владимир стоял всё на том же месте, сжав кулаки, челюсть напряжена, словно он сдерживался чтобы не закричать ей вслед.

А позади него, в глубине коридора, стоял Адиль, наблюдая.

Молчал. Не вмешивался.

Но в его взгляде было что-то вроде понимания.

Как будто он уже знал – этот развод не закончится на бумаге.

Но Владлена не оглядывалась, не видела никого из них, ей нужно было немного времени одной, чтобы снова стать сильной.

Выпрямленные до боли плечи опустились, как только она отошла достаточно далеко от здания нотариальной конторы, словно наконец-то, спустя столько времени, не выдержали груза, который лежал на её плечах.


Квартира встретила её тишиной.

Она сняла пальто, поставила сумку, прошла по коридору – всё так же чисто, идеально, будто ничего не произошло. Только в зеркале – другая женщина, уже слишком давно она не могла узнать саму себя в отражении.

Она наливала вино, а рука дрожала. Ей не хотелось думать, что это от страха, ведь она учила себя, дрессировала чуть ли не с самого детства. Никогда ничего не бояться. Страх – это стыдно, страх – это слабость и Владлена не могла себе позволить ничего из этого. Но дрожащим пальцам приказать всё равно не смогла.

«Ты сама хотела всё закончить», – сказала она себе. Но почему казалось, что это только начало? Нет, даже не начало развода, а…

В памяти всплыло лицо Адиля. Его глаза, спокойные и внимательные.

Сколько людей смотрело на неё так – не оценивая, не ожидая? Ни один. Даже когда любили.

Владлена коснулась подушечками пальца ножки бокала и поймала себя на мысли, что хочет заплакать. Навзрыд, громко, чтобы разрушить эту вечную идеальную тишину неуместно огромной квартиры.

Но слёзы так и не появились.

Как будто внутри всё высохло. Не осталось ни капли, ни даже воспоминания о том, как это – позволить себе перестать держаться.


Она стояла посреди кухни, глядя, как по бокалу медленно сползает капля вина. Красное пятно растекается по стеклу – будто символ того, что чувствовать ещё можно, но только извне.

Когда-то она могла заплакать от фильма, от музыки, от случайной фразы. Не напоказ, тихо, выплескивая эмоции, пусть даже только в одиночестве.

Теперь – нет.

Теперь каждая эмоция проходила через фильтр вины, стыда и осторожности.


Она села на край дивана, сняла каблуки, поставила их рядом. Ноги ныли. Платье мешало. Все эти годы она привыкла выглядеть безупречно, даже когда хотелось просто лечь на пол и выть. Но Владлена давно научилась: безупречность – лучший панцирь. Никто не подойдёт ближе, если ты идеально собрана. Никто не увидит слабых мест, в которые можно вцепиться зубами.

С кухни донеслось тихое тиканье часов, разбавляющее гудящую тишину. Эти часы подарил Владимир на третью годовщину свадьбы.

Она вспомнила, как тогда он говорил:

«Пусть тикают тебе на счастье. Отсчитывают всё время, что мы проведём вместе».

Теперь каждый щелчок звучал, как издевка, как отсчёт до чего-то неизбежного.

Она встала, подошла и просто сняла часы со стены.

Тишина, которая воцарилась, ощущалась почти физической – глухой, вязкой, тяжёлой, обволакивала и оседала на коже. Такой тишиной встречают перемены.


Телефон на столе мигнул уведомлением – сообщение от банка, потом от какой-то знакомой, потом рекламная рассылка. Ничего важного. Никто не спрашивал, как она.

Когда-то таких сообщений было десятки – подруги, коллеги, деловые партнёры.

Теперь – почти тишина. Она сама к этому привела.

Слишком долго отстранялась, прятала, делала вид, что всё под контролем. Скрывала усталость за ровным голосом, обиду – за улыбкой, отчаяние – за графиками и планёрками. Люди быстро учатся не спрашивать, если ты слишком убедительно показываешь, что тебе не нужна помощь.

Теперь не спрашивал никто. И, может быть, это действительно было к лучшему.


Она подошла к окну. За тонким стеклом вступал в свои права ноябрь – серый, холодный, с дождём, который не решался перейти в снег. Город жил, двигался, а она – стояла, будто между прошлым и будущим.

И почему-то снова вспомнила Адиля, к которому возвращались мысли, словно пытаясь зацепиться в памяти хоть за что-то, кроме развода, и по иронии цеплялись за адвоката мужа.

Его взгляд… Не то чтобы тёплый, нет. Просто внимательный. Без желания что-то доказать, без привычного мужского снисхождения. Так, наверное, смотрят врачи, когда видят рану и понимают: больно, но заживёт.

И вдруг Владлена поймала себя на мысли, что ей хочется снова встретиться с ним.

Не для разговора о бумагах. Просто чтобы рядом был кто-то, кто видит, кто знает и не лезет с утешениями.


Она отвернулась от окна, допила остатки вина и поставила бокал в раковину. Стекло тихо звякнуло.

– Всё, – сказала она вслух. – Завтра будет проще.

Но внутри знала – не будет.

Пока что всё только начинается.

## Глава 3: То, что утрачено

Суббота началась с тишины.

Телефон лежал выключенный, ноутбук закрыт. Владлена впервые за много лет позволила себе ничего не планировать. Отпуск – формально “по состоянию здоровья”, на самом деле – по состоянию души.

Квартира казалась слишком большой.

В гостиной стояла привычная идеальная чистота, но теперь она только раздражала. Всё расставлено слишком ровно, на своих местах, будто из каталога. Ни запаха кофе, ни звука шагов Владимира, ни привычного шелеста его бумаг по утрам, ни голоса из соседней комнаты говорящего по телефону об очередных делах.

Она прошла по комнатам, будто гостья. Касалась спинки кресла, края стола, трогала безделушки, которые раньше даже не замечала. Каждая вещь была напоминанием – куплено, выбрано, согласовано вместе. В этих стенах всё было “под них двоих”: от цвета штор до ширины ступеней. Но будто это пространство просто невозможно было заполнить по-настоящему.


На кухне Владлена достала из шкафа бокал, потом поставила обратно. Пить не хотелось. Даже кофе – не хотелось. Просто стояла, слушая собственное дыхание. В голове всплыло: «Ты живёшь в доме, где каждая вещь куплена ради тебя». Когда он это сказал, в его голосе звучала обида. А ведь тогда она не спорила. Потому что это было правдой.

Она прошла в спальню. На прикроватной тумбе всё осталось, как было: его часы, книга с заложенной страницей вместо закладки: наверняка какой-то черновик договора, фотография, где они на море – смеются, ветер путает волосы, и кажется, будто всё только начинается. Владлена провела пальцем по стеклу.

Потом открыла нижний ящик. Там лежал альбом. Белая кожа, золотые буквы: «В.В.»

Владимир и Владлена.

Когда-то им казалось это символом – два одинаковых инициала, словно судьба сама поставила подпись под их браком.

Она села на край кровати и раскрыла альбом. Первое фото – свадьба. Он – в темно-синем костюме, с лёгкой небритостью и уверенной улыбкой. Она – смеётся, чуть откинув голову. Настоящая. Живая. Лист за листом – счастье, застывшее на глянце. Поездки, вечеринки, друзья, новый дом.

А потом – тишина. Фотографий после четвертого года почти нет. Только деловые снимки: официальные встречи, банкеты с потенциально полезными знакомыми.


Она вспомнила тот день, когда они впервые заговорили о детях.

Владимир стоял у окна и сказал, почти не глядя на неё, но она знала, что он улыбается, сжимает губы, чтобы не выдать, как счастлив на самом деле:

– Может, пора?

Она улыбнулась и ответила, что пора. Тогда это казалось началом нового этапа.

Но годы шли, анализы, врачи, уколы, лекарства, надежды, и каждая неудача превращалась в трещину. Сначала он поддерживал её – приносил чай, шутил, говорил, что всё получится.

Потом у них начались долгие вечера дома. Владимир старался быть рядом, даже когда не знал, как помочь. Он приносил ей плед, ставил на прикроватную тумбу чашку ромашкового чая – и просто был рядом.

Иногда они молчали часами. Иногда он читал вслух новости или абзацы из книги, которую сам же и выбрал, – не ради сюжета, просто чтобы она не оставалась в тишине.


Бывали дни, когда она возвращалась с работы на пределе, вся в цифрах и отчётах, и даже улыбка казалась тяжёлой, будто к уголкам губ привязали грузики. Тогда он встречал её в дверях, снимал пальто, обнимал сзади и говорил:

– Сядь. Ни слова.

И пока она закрывала глаза, Владимир массировал ей руки, потом плечи, потом ноги, стопы, с нежностью перебирал каждый пальчик, до тех пор, пока из тела не уходило напряжение.

Она всегда говорила, что у него «лечебные руки». Он смеялся в ответ:

– Нет, просто люблю, когда ты перестаёшь быть каменной.


Он не был человеком, умеющим говорить о чувствах, – зато умел молчать так, что в этом молчании помещалось всё.

Если Владлена просыпалась среди ночи и не могла уснуть, он не задавал вопросов. Просто притягивал ближе, клал ладонь ей на живот и дышал ровно, пока дыхание не выравнивалось у обоих, даря ей то самое чувство защищенности.

Иногда они позволяли себе редкие глупости, которые, казалось бы, были «не по статусу»: пиццу на диване, сериалы без звука, редкие воскресенья, когда он жарил яичницу, а она, не умея готовить, так гордо помешивала кофе, словно принимала участие в создании кулинарного шедевра.

Он всегда хвалил, даже если кофе был слишком крепкий.

– Главное, ты сама налила, – говорил он, тихо смеясь. Она так любила этот редкий тёплый звук, когда его низкий голос смягчался от улыбки.


Был вечер, когда после очередного приёма у врачей она разрыдалась прямо в машине, закрыла лицо руками, пыталась остановить слёзы, пыталась не издавать звуков, заглушить предательские всхлипы просто оставаться сильной, но не получалось. Владимир тогда просто вышел под дождь и стоял, пока не промок насквозь, давая ей возможность не думать о том, чтобы «держать лицо», пусть даже рядом с ним. Когда она выбежала за ним, он сказал:

– Пусть хоть кто-то из нас сегодня поплачет, а не держится.

Это был единственный раз, когда она видела его по-настоящему слабым, со сжатыми побледневшими губами, слегка покрасневшими глазами. И в тот вечер она впервые поняла, насколько ему самому тяжело быть тем, “на кого можно опереться”.


Он не умел быть нежным часто, но, когда позволял себе это – на нём исчезала вся броня.

После таких моментов они будто возвращались друг к другу, к тем самым просто мужчине и просто женщине, которые могли сидеть рядом, не доказывая, кто сильнее.


А потом снова начинались рабочие недели, совещания, командировки.

Нежность становилась редкостью, как роскошь, которую откладываешь “на потом”, ищешь ей более подходящее время.

И это “потом” всё никак не наступало.

Ведь потом – Владимир замолчал. Стал уходить в работу, задерживаться, отстраняться. Она понимала: ему больно смотреть, как рушится мечта, но не знала, как его вернуть.


Владлена прижала альбом к груди. Только теперь поняла, что не злилась на него – не по-настоящему. Просто устала от ожидания. От борьбы, где оба уже знали исход, но всё равно делали вид, будто можно что-то исправить.


В гостиной висели часы – новые, без звука, электронные. Она поставила их недавно, чтобы избавиться от того навязчивого “тик-так”, убрала ещё вчера те самые подаренные часы подальше в ящик, чей отсчёт звучал как напоминание о времени, ушедшем впустую. Но от тишины стало ещё хуже.

Она подошла к окну. Снег, наконец, начинал идти – редкие, медленные хлопья, которые таяли, не долетев до земли. Иногда жизнь точно такая же – красивая, но не успевающая стать настоящей.

Телефон лежал на столе. Мигнул экран: уведомление о новых письмах. Работа напоминала о себе. Коллеги писали – совещание перенесено, отчёт готов, проект согласован. Она смотрела на экран и не открывала ни одного письма.

“Сколько лет я спасалась в этих цифрах”, – подумала она.

“Работа была единственным местом, где не болит. А теперь – даже она кажется чужой.”


Она проверила, что телефон на беззвучном и вернулась к альбому.

На последней странице – фото, сделанное в их годовщину. Они на террасе, бокалы вина, за спиной закат. Он обнимает её за плечи. Последняя не «формальная» фотография.

Она помнила, как он тогда сказал:

– Мы с тобой справимся, правда?

– Конечно, – ответила она.

И поверила в это, так искренне и отчаянно, как могут верить только те, для кого нет иного выхода как «справиться».

Владлена закрыла альбом и наконец-то убрала обратно в ящик. Дом снова стал просто местом, одним из многих. А она – женщиной, которая впервые за много лет осталась по-настоящему наедине с собой.


Она долго сидела неподвижно, пока не почувствовала, что начинает задыхаться. Тишина, казалось, расширялась, как вакуум. Чтобы не сойти с ума, она привычным движением потянулась к ноутбуку, положила на колени, резким движением открыла – рефлекс, выработанный годами.

Экран ожил, и на нем снова вспыхнула цифровая жизнь: уведомления, отчёты, десятки писем с пометкой «важно» и «срочно».

Секретарь писала, что совещание в понедельник ждёт подтверждения. Коллега спрашивал, одобрят ли бюджет. Бухгалтерия требовала подписи.

Она вздохнула и набрала короткое сообщение для автоматических ответов:

“В отпуске. Все срочные вопросы – через Синицыну. Я на связи по необходимости.”

Сохранив, она поняла, что делает всё на автомате – никакой “необходимости” быть на связи у неё не было, просто страшно отключить привычный режим, где она всегда что-то решает, даже если он уже осточертел.

Пальцы по клавиатуре двигались быстро, но взгляд скользил по экрану мимо цифр.

Когда-то Владимир шутил:

– У тебя работа – как щит, без него ты не выходишь из дома. Любой повод выйти за дверь, так это «по работе», «для работы» или «из-за работы». Тогда это звучало даже мило. Сейчас – больно точно.

Она просмотрела пару договоров, отметила правки, открыла таблицу с финансовыми сводками. Через несколько минут цифры снова поплыли перед глазами.

Она захлопнула крышку ноутбука с раздражением, потёрла виски. Часы показывали 10:47.

“Боже, только утро”, – подумала она.

А впереди – целый день, который нужно как-то прожить. Она решила прибраться – бессмысленно, но хоть что-то для женщины не привыкшей быть не у дел.

На кухне протёрла уже блестящие поверхности, в спальне перестелила постель, вылила воду из вазы, где давно завяли цветы, как вспомнила лишь потом – сухоцветы. Как она вообще умудрилась налить в них воду? Выбросила.

Из ящика достала его старую рубашку – ту самую, в которой он когда-то жарил яичницу. Запах давно выветрился, но память осталась. Она осторожно сложила её обратно, даже не понимая зачем вообще открывала этот ящик.

В конце концов Владлена поймала себя на том, что моет уже чистую посуду, споласкивает бокалы, из которых никто не пил.

– Прекрати, – сказала она себе вслух.

И засмеялась – коротко, нервно, почти со злостью.

Чтобы отвлечься, включила телевизор. Рекламные блоки сменялись ток-шоу, новости – повтором сериалов. Всё сливалось в фоновый шум. Она поймала себя на том, что слушает реплику ведущей:

“Женщина, которая слишком долго держалась, рано или поздно ломается.”

Выключила.

Не выдержала.


Сделала кофе, налила в любимую чашку – белую, с трещиной на ручке. Когда-то Владимир хотел выбросить её, а она настояла, что “вещи с историей живут дольше”. Сейчас чашка казалась символом их брака – трещина есть, но ещё держится на воспоминаниях.


Кофе остывал, а она всё так же сидела, не притронувшись к нему. Иногда одиночество приходит не как боль, а как странная ясность: всё лишнее уходит, остаёшься только ты – и комната, которая слишком хорошо тебя знает.

Телефон глухо завибрировал на столе, номер – знакомый до боли: ни имени, ни подписи – она ведь удалила контакт ещё тогда.

Несколько секунд Владлена просто смотрела на экран. Палец сам потянулся, но она отдёрнула руку и нажала “отклонить”. Через пару мгновений пришло сообщение, высветилось на экране поверх прочих уведомлений, на которые ей было всё равно:

«Я знаю, что ты читаешь. Мы всё равно встретимся – по делу. Суд назначит дату.

И да, я скучаю. Это, кажется, не запрещено законом.»

Она перечитала несколько раз. Почерк его – короткие фразы, ироничный тон, попытка держаться. Ни извинений, ни давления. Но каждая строка – как удар в солнечное сплетение.

Сердце глухо стучало в висках, тошнота подступила к горлу. Кофе уже не хотелось, не хотелось ничего, даже несмотря на то, что она не ела весь день. Такой ритм был привычен среди плотного графика и перекуса «на ходу», лишь бы организм не подвел в нужные моменты.

– Ненавижу, – прошептала она.

И сама не поняла, кого – его, себя, или то, что до сих пор реагирует.

К вечеру квартира снова утонула в тишине. Она переставила остывшую чашку на стол, так и не притронулась к кофе, облокотилась на подоконник. За окном – мягкий снег, редкие огни. Город жил, не зная, что в этой квартире кто-то учится быть одной.


Иногда она ловила себя на том, что говорит вслух – короткие фразы, как будто кто-то слушает.

“Где ты положил зарядку?”, “Ты кофе будешь?”.

Ответа, разумеется, не было.

Раньше тишина в доме казалась признаком покоя, стабильности. Теперь – пустоты. В комнате звучал только мягкий гул отопления, и этот звук становился невыносимым, когда она стала его различать на фоне тишины квартиры.

Владлена попыталась включить музыку, но остановилась на первой песне: они слушали её в машине в тот самый день, когда решили поехать к морю. Остановила, сняла наушники, и снова наступила тишина.

Она поняла, что за годы совместной жизни их голоса вплелись в пространство квартиры. И теперь дом будто осиротел. Иногда память – худшая форма любви, она не отпускает, даже когда всё уже кончено.


Телефон беззвучно ожил на столе, коротко мигнув в темноте. Владлена вздрогнула – после целого дня, проведенного в изоляции, это показалось вторжением. Экран светился ровно, ненавязчиво: неизвестный номер.

Она потянулась, нажала. Сообщение.

«Добрый вечер. Простите, что поздно. Завтра назначено первое заседание.

Хотел уточнить пару организационных деталей.

Если неудобно говорить – напишите, когда сможете.

Адиль Сафаров (адвокат Владимира).»


Несколько секунд Владлена просто смотрела на текст. Вежливо. Без нажима. Странно, что он вообще написал – в его положении это не требовалось, им обоим: и ответчику, и его адвокату, было бы гораздо удобнее, если бы она не узнала о заседании, назначенном в такие короткие сроки, её бы просто не успели оповестить, а потом это отразилось бы и на процессе.

Она перечитала ещё раз и, прежде чем успела передумать, набрала ответ:

«Можем созвониться сейчас. Я всё равно не сплю.»

Ответ пришёл почти сразу:

«Через минуту.»

Голос в динамике был низкий, ровный, чуть хрипловатый.

Профессиональный – но с какой-то мягкой нотой, будто человек на том конце говорил не «по делу», а просто не хотел, чтобы кто-то оставался один в такой вечер. Хотя, конечно, это было всего лишь домыслом одинокого разума.

– Извините, что отвлекаю так поздно, Владлена Алексеевна, – начал он спокойно. – Просто завтра могут задать пару стандартных вопросов. Лучше, если вы будете к ним готовы.

– Например? – она удивилась, как спокойно звучит её голос, перенимая его интонации, лишь с легкой хрипотцой после целого дня молчания.

– Подтверждение факта совместного проживания, свидетельство о браке, копия паспорта. Финансовые документы – если речь сразу дойдёт до имущества. Госпошлина, уведомление о принятии иска. Ничего сложного, но, – он помедлил, – судьи не любят, когда стороны путаются.

Он говорил спокойно, без нотки превосходства, хотя формально должен был стоять по другую сторону баррикад. И всё равно – помогал.

– Вы не обязаны мне подсказывать, – заметила она, чуть настороженно.

– Знаю. – короткий выдох в трубке. – Считайте это… профессиональной вежливостью. В конце концов, вы сами себя защищаете на этом процессе.

Она улыбнулась – устало, но искренне. Сколько времени прошло с тех пор, как кто-то просто говорил с ней без нажима, просто по-человечески?


Он объяснял чётко: как отвечать, не перебивать, не оправдываться, держать паузу, если зададут личные вопросы.

“Не спорьте с адвокатом мужа,” – сказал он и тут же поправился, – “со мной, то есть.”

Она тихо рассмеялась, хотя звук собственного смеха показался чужим и будто даже неуместным в своей внезапной искренности.

– Учту.


В трубке тоже прозвучала улыбка, приглушённая.

– Рад, что хоть немного помог. На этом, пожалуй, всё.

– Спасибо, Адиль.

– Спокойной ночи, Владлена Алексеевна.

– Вам тоже.

Он отключился, а она ещё долго держала телефон у уха, слушая тишину, в которой только что был чей-то голос. Не мужской, ей было всё равно на это сейчас – просто живой. Эта тишина вокруг теперь казалась не такой тяжёлой.

Владлена положила телефон рядом, повернулась к окну и впервые за день почувствовала – завтра действительно будет по-другому.

## Глава 4: Первое заседание

Владлена проснулась раньше рассвета.

Будильник ещё молчал, но она уже знала – больше не уснёт. Голова гудела, тело ныло, будто от долгой болезни, а не от недосыпа. Вчерашний разговор с Адилем оставил странное послевкусие: спокойный, вежливый голос, в котором не было ни фальши, ни жалости. Он помог ей собрать мысли, но не дал облегчения.

Кофе остывал на подоконнике, когда Владлена подошла к окну. Город только просыпался: редкие машины, первые огни. Ей хотелось, чтобы время остановилось – хотя бы на пару часов, чтобы не идти туда, где всё закончится официально.

Она заставила себя переодеться.

Тёмно-синее платье, плотный жакет, тонкие чулки. Макияж сдержанный, волосы убраны в гладкий пучок.

Женщина, готовая к прощанию, а не к переговорам.

Когда застёгивала браслет, пальцы дрожали.

– Хватит, – тихо сказала она себе.

И сразу почувствовала, что голос звучит чужим.


Здание суда оказалось холоднее, чем она ожидала. Коридоры пахли затхлостью, бумагой и чем-то металлическим – как в архиве.

Владлена шагала уверенно, пока не увидела его. Владимир Николаевич Крылов стоял у окна, руки в карманах, взгляд упрямо устремлён в сторону улицы через пыльное окно. На нём – серый костюм, рубашка безупречно выглажена. Слишком идеальный, слишком спокойный, будто пришёл решать очередной рабочий вопрос.

Он обернулся и их взгляды встретились.

– Не опоздала, – сказала Владлена, сдержанно, больше для себя.

– Ты никогда не опаздываешь, – тихо ответил он. – Даже сюда.

В его голосе не было укора – только то странное тепло, от которого ей когда-то хотелось прожить с ним всю жизнь.

– Влад, – он сделал шаг ближе. – Мы ведь можем решить всё без этого спектакля.

– Без суда, ты имеешь в виду? После того, как ты нанял адвоката, чтобы доказать, что у нас просто "разные взгляды на брак"?

– Я хотел спасти хотя бы видимость.

– После гостиницы на Лесной, Володя? Какую именно видимость?

Он дернулся, будто от пощёчины.

Взгляд стал жёстким, но уголки губ дрогнули – словно он не ожидал, что она скажет это вслух, пусть даже так тихо, чтобы услышал только он.

– Я… – начал он, но не договорил.

– Не надо. Ты ведь не из тех, кто оправдывается.

– Влад, я был дураком. Но ты… Ты закрылась от меня задолго до этого.

– Я закрылась, когда устала ждать, что ты снова посмотришь на меня, а не мимо.

Между ними повисло молчание, напряженное, тягучее, грозящее разорвать последние нити между ними.

Владимир шагнул ближе, поднял руки, словно хотел привычным движением мягко обхватить её за локти, но вовремя опустил руки, понизил голос, смотря на неё сверху вниз:

– Ты всё ещё злишься. Значит – не остыла.

– Нет, – прошептала она, – это значит, что мне есть, что помнить.

Именно в этот момент дверь зала приоткрылась.

– Крыловы? Заседание номер три, проходите, – сказала секретарь.

Владимир чуть кивнул, пригласил её жестом – галантно, почти как раньше.

Она прошла мимо, чувствуя на себе его взгляд – как электрический ток по коже, но не обернулась.


В зале пахло пылью и чьим-то тяжелым парфюмом. Стены блеклые, потолок низкий, словно само помещение было создано для того, чтобы давить этой удушающей атмосферой любого, у кого была надежда на хороший исход и срубать её на корню.

За столом ответчика – Адиль Сафаров собственной персоной. Сидел прямо, спокойный, собранный, а увидев Владлену чуть кивнул в немом приветствии. Она уловила этот жест и почувствовала, как напряжение в груди чуть ослабло. Может, всё пройдет не так плохо? От него исходило то редкое, почти невидимое спокойствие человека, который не спешит ни оправдываться, ни нападать. После утреннего хаоса его присутствие ощущалось как пауза – короткий вдох, дающий возможность выпрямиться.

Судья быстро вошла и заняла своё место – женщина лет пятидесяти, в очках, деловая, сдержанная, с цепким и внимательным взглядом.

– Судебное заседание по делу Крыловых объявляю открытым, – произнесла она.

– Истец – Крылова Владлена Алексеевна. Ответчик – Крылов Владимир Николаевич. Присутствует представитель ответчика – адвокат Сафаров Адиль Валидович.

Адиль поднялся, представился. Голос – ровный, без попытки произвести впечатление, но отчётливо звучный.

Владлена поймала себя на том, что слушает его интонации так, будто в них можно спрятаться, будто пока он продолжает говорить она может выдыхать.

Судья уточнила даты брака, причину развода.

– Стороны согласны, что дальнейшее совместное проживание невозможно?

– Да, – ответила Владлена.

– Нет, – произнёс Владимир, чуть подался вперёд, сцепив руки в замок перед собой. – Я считаю, что брак можно сохранить.


Она не посмотрела на него, говорила глядя прямо на судью, не удостоив почти бывшего мужа даже взглядом. Хотела делать вид, что ей всё равно, а на деле боялась показать слабость, боялась, что если посмотрит на него сейчас, то глупейшим образом внезапно передумает, заберет заявление и будет делать вид, что ничего не произошло, лишь бы сохранить те моменты, которые ещё грели где-то глубоко. Там, где она не хотела признаваться даже самой себе.

– Когда уходит уважение, сохранять нечего.

Он усмехнулся, коротко, с надрывом.

– Уважение? Не смеши. Ты просто устала притворяться, что тебе не больно. Проще было уйти, чем смотреть в глаза и разбираться.

Он чуть наклонился вперёд, пальцы сжались крепче, голос стал резким, хриплым:

– Или ты правда думаешь, что я не вижу, как тебе хочется, чтобы виноватым остался только я?

Она медленно выдохнула.

– Может, потому что это правда.

– Правда? – он хмыкнул. – Тогда скажи честно: ты ведь решила всё задолго до суда. Просто ждала момента, когда можно будет красиво поставить точку.

Судья подняла голову, постучала ручкой по папке:

– Господин Крылов, без личных комментариев.

Владимир откинулся назад, но в глазах – ни тени покаяния. Только то самое, от чего Владлене всегда становилось трудно дышать: гордость, смешанная с отчаянным желанием, чтобы она хоть на секунду сорвалась.


Судья пролистала бумаги:

– Уточните, пожалуйста, вопрос имущественных претензий. Госпожа Крылова, вы заявляете долю в совместном бизнесе супруга?

Зал будто сжался. Потолок стал ниже, пол – шатким, а стены будто должны были вот-вот зажать её в тиски.

Владимир повернулся к ней, на его губах всё ещё сохранилось это подобие улыбки. Он ждал этого момента.

– Разумеется, заявляет, – сказал он хрипло. – Ты всегда была практична.

Владлена подняла голову, пальцы до тихого хруста сжали ручку в ладони, лишь бы скрыть их мелкую дрожь, но голос звучал уверено, спокойно. Сейчас её ход.

– Нет. Отказываюсь.

– Что?

– Эта доля всегда была символической. Пусть останется тебе.

Судья кивнула, делая пометку.

Владимир замер, губы приоткрылись, будто он собирался возразить, но слов не нашёл. Только посмотрел на неё – медленно, не отрываясь, будто впервые видел. Так он смотрел на неё когда-то давно, в тот вечер, когда впервые признался в любви – как будто удивлялся, что такая женщина вообще согласилась быть рядом с ним.

– Ты… серьёзно? – голос прозвучал тихо. – Просто отдашь?

– А ты думал, я держусь за цифры? – ответила она так же негромко, но с нажимом.

– Я думал… ты хотя бы оценишь, сколько вложила.

– Я оценила. Именно поэтому ухожу с пустыми руками.

Он откинулся на спинку стула почти обессиленно, сжал ладонь в кулак, будто удерживая себя от вспышки, а по лицу скользнула тень раздражения, сменившаяся чем-то почти горьким.

– Ты умеешь бить красиво, Влад, – тихо сказал он. – Так, чтобы не остались следы.

Она не ответила. Но когда опустила взгляд, заметила, что он так и не вернул себе прежнего самообладания, словно только сейчас начал понимать, что всё происходит всерьёз.

Адиль, сидящий рядом с её, почти бывшим, мужем, едва улыбнулся краешком губ – лёгкое, почти незаметное движение. В нём не было ни насмешки, ни сочувствия, только уважение к тому, как она в одно короткое предложение собрала всю свою силу.


Судья перелистнула бумаги.

– Вопрос с имущественными претензиями я зафиксировала. Переходим к уточнению личных обстоятельств. Госпожа Крылова, вы подтверждаете, что за последние два года супруги проживали частично раздельно?

– Да, – без колебаний подтвердила Владлена.

– Причина?

Владимир подался вперёд, словно ему было некомфортно просто сидеть на месте, что было совсем не похоже на него, он прочистил горло, привлекая к себе внимание.

– Работа, – ответил он, не дожидаясь разрешения. – Мы оба жили в режиме «вставить вечер вдвоём в рабочий график».

Он говорил ровно, но глаза его оставались на Владлене, словно в надежде всё-таки поймать её взгляд.

– Иногда люди теряют не любовь, а время. И когда пытаются вернуть – оказывается, уже поздно.

Судья подняла взгляд.

– Господин Крылов, прошу отвечать по существу.

– По существу, – повторила Владлена, – причина – отсутствие доверия.

Он резко повернулся к ней.

– Отсутствие доверия – это то, что начинается с подозрений, Влад. А ты начала раньше, чем я дал тебе повод.

Она чуть прищурилась, он всё же привлёк её внимание, вынудил повернуться в его сторону. Владлена не знала специально ли он разбрасывался словами, чтобы уколоть её и вывести на эмоции, или действительно так считал, но оба варианта заставляли её ладони дрожать сильнее, из-за чего их приходилось прятать.

– А ты, как всегда, путаешь следствие и причину.

На секунду зал словно потемнел. Или, может, ей стало совсем плохо из-за духоты в помещении и этой атмосферы безысходности?

Даже судья подняла голову от бумаг, вскинув брови.

Адиль лёгким головы движением кивнул Владлене, так, чтобы она увидела— коротко, уверенно, как будто говоря без слов: “Не поддавайся, дыши ровно.”

Она уловила этот кивок и выпрямилась.

– Госпожа Крылова, – уточнила судья, – вы заявляете, что брак фактически прекращён с прошлого года?

– Да, – ровно ответила Владлена, выдыхая и выпрямляя напряженные плечи, осанка вновь прямая настолько, словно в её позвоночнике металлический каркас. – Мы пытались… но доверие не восстанавливается, если в доме живут двое, а возвращается один.

Владимир усмехнулся – натянуто, с горечью, перебирая пальцами по столу.

– Как всегда, метко. Молодец. Скажи, а тебе самой легко с собой жить?

– Сложнее, чем тебе со мной, – парировала она.

В зале кто-то тихо кашлянул. Даже судья едва заметно поправила очки, будто скрывая реакцию.


Процедуры и бесконечные вопросы продолжались, в какой-то момент ей показалось, что вопросы идут по кругу, а может она сама слишком часто прокручивала их в голове.

Делиться чем-то личным вдруг стало обыденностью в момент. Она не рассказывала коллегам, подругам, даже собственной матери, а сейчас отвечала на прямые официальные вопросы о самом личном так же – словно это была очередная формальность, галочка в правках к договору поставок.

Кажется, судья была благосклонная к Владлене, почти не делала ей замечаний. Может потому, что она сама женщина, а может потому, что она пыталась защитить себя сама, в то время как её муж обзавелся себе защитником. Адиль, однако, почти не вмешивался, только наблюдал.

Когда Владимир допустил очередную колкость, которая заставила её вздрогнуть —

– “Ты ведь умеешь показать, что тебе больно, когда это выгодно.” —

Адиль слегка подался вперёд, и ровным голосом произнёс:

– Прошу, Ваша честь, напомнить сторонам о деловой форме.

Голос звучал без раздражения, но с той уверенностью, которая сбивает пыл.

Судья кивнула.

– Замечание принято. Господин Крылов, придерживайтесь корректности и отвечайте по существу.

Владимир замолчал, но взгляд его остался на Владлене.

Теперь в нём не было злости. Только безысходность и что-то похожее на тоску, словно та, кто была его миром, сейчас просто утекала сквозь его пальцы.


Судья продолжила:

– Суд рассматривает иск о расторжении брака. Стороны опрошены, документы предоставлены. Следующее заседание будет назначено через месяц для окончательного решения.

Молоточек опустился.

Тишина после этого звука показалась почти громом.


Владлена поднялась, собирая бумаги. Рука дрожала, ручка выскользнула из ослабевших пальцев и упала. Прежде чем она наклонилась, подошедший ближе Адиль уже поднял её.

Положил на край папки – не глядя прямо, просто осторожный жест.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– Пожалуйста, – ответил он, – вы сегодня держались безупречно.

Эти слова прозвучали не как формальный комплимент. Она почувствовала: он видел, сколько усилий стоило ей не сорваться.


Владимир подошёл ближе, остановился в шаге от неё, пока Адиль возвращался к месту за документами.

– Красиво сыграно, Влад. Даже я чуть не поверил в то, что тебе всё равно.

– Это была не игра, – ответила она спокойно.

Голос не дрогнул, но пальцы вцепились в край папки.

– Нет? Тогда почему руки дрожат? – Он сказал это едва слышно, почти нежно, и от этого стало больнее. Не издевательски, а так будто не хотел, чтобы кто-то ещё услышал.

Она выпрямилась, плечи снова напряглись, словно она пыталась придать себе более внушительный вид.

– От усталости.

Он усмехнулся, но взгляд остался тепло-горьким.

– Ты всегда врала убедительно. Даже себе.

Воздух между ними стал плотнее.

Судья уже вышла, зал пустел, но напряжение не исчезло – наоборот, будто именно теперь, без свидетелей, стены наконец продолжили сжиматься.

Он стоял теперь слишком близко. Так, что она чувствовала его дыхание – спокойное снаружи, но сбивчивое в глубине. На секунду у неё в голове даже возникла безумная мысль добиться от суда запрета на приближение, слишком сильно он влиял на неё, когда был ближе расстояния вытянутой руки.

Владимир внешне выглядел собранным, даже холодным, но за этим спокойствием таилась лихорадка. Она знала, она видела, больше, чем хотела, ведь давно устала понимать и «входить в положение», но прожив столько лет с человеком она не могла не замечать, как её муж пытался удержать достоинство, но в каждом его движении, в каждом вдохе, даже в том как близко он стоял к ней, ощущалось отчаянное “останься”.

Владлена знала этот взгляд.

Он всегда видел её насквозь – замечал мельчайшие жесты, перемены в тоне, движение плеч, паузы в дыхании.

Ему не нужно было спрашивать, он и так понимал, когда она лгала.

И сейчас – понимал.

Понимал, что ей не всё равно. Что каждое его слово, каждый шаг отзывается внутри, как боль от старой раны, которую не трогали годами. Она чувствовала, как внутри всё сжимается – от злости, от жалости, от того, что он это видит.

– Перестань, – прошептала она, губы сжались в тонкую полоску, пытаясь сохранить контроль. – Не смотри на меня так.

– Как?

– Как будто мы ещё можем что-то исправить.

Он молчал, не двигаясь. И вдруг всё его спокойствие дало трещину:

– А может, можем, Влад. Всё равно ведь не отпускаешь. Я вижу.

Она сжала зубы, подняла взгляд – ровный, острый, как лезвие.

– Ты видишь то, что хочешь.

Но в глубине, под этим лезвием, что-то всё же дрогнуло.

Он поймал этот миг, зацепился взглядом и будто вдохнул его полной грудью – больно, с надрывом, но с облегчением: значит, не пусто. Он не сказал ни слова, но глаза выдали всё – тоску, вину, надежду, отчаянную любовь. Такая смесь бывает только у тех, кто потерял слишком многое и всё ещё не смирился.

Владлена почувствовала, как грудь стянуло изнутри, хотелось отвернуться, но тело не слушалось. Он всё ещё обладал этой властью – не приказной, не грубой, а той, что рождается из знания. Он знал, где её боль, и умел прикасаться к ней, даже не поднимая рук.

Молчание стало невыносимым.

Она сделала шаг назад, будто отрезая невидимую нить, и сказала ровно:

– У тебя и меня больше нет “мы”, Владимир. Есть только факт, который сегодня зафиксировали и завершим через месяц на следующем заседании.

Он смотрел ей вслед, как она отстраняется, и в этом взгляде была не злость – мольба. Он хотел что-то сказать, но остановился. Плечи опустились, словно из него вышел не воздух – жизнь.

А Владлена впервые ощутила, что победа – тоже форма потери. Горькое противное послевкусие осталось на языке.


Повисшую паузу прервал Адиль, который уже собрав все документы, встал и подошёл к ней. Владимир отвлекся на телефонный звонок с явным нежеланием, оставляя своего адвоката с женой.

– Госпожа Крылова, подпишите здесь, пожалуйста, протокол о вручении уведомления.

Она взяла ручку. Пальцы всё ещё дрожали, но почерк был ровный, выверенный годами. Когда она вернула лист, он едва ощутимо коснулся её руки, принимая протокол – будто случайно, но тепло передалось мгновенно.

Прикосновение прекратилось почти сразу, они оба немного неловко, немного резче, чем следовало, одернули руки, но Владлена уже почувствовала – тепло от прикосновения не исчезло.

Странное, тихое ощущение живого присутствия, не похожее на то, что оставлял Владимир. У того обычно всегда было много – громко, властно, требовательно. А если и тихо, то заполняя собой всё пространство.

А здесь – почти ничего. Только взгляд, в котором не было ни жалости, ни притворного участия.

– Извините, – сказал Адиль спокойно. – Рефлекс.

– Понимаю, – ответила она, не поднимая глаз.

Он чуть замедлил движение, будто хотел что-то добавить, но промолчал.

И это молчание почему-то не раздражало – в нём не было давления. Просто тишина, в которой можно было дышать, будто островок безопасности между мчащимися на полной скорости машинами.


Когда она вышла из зала, он догнал её в коридоре.

– Владлена Алексеевна.

Она обернулась.

– Да?

– Я… хотел сказать – вы сегодня держались достойно. Это не просто.

Слова прозвучали обыденно, почти формально, но тон – нет. Не успокаивающий, не профессиональный, а будто просто человеческий. Она почувствовала, что впервые за долгое время кто-то говорит с ней без подспудной оценки.

– Спасибо, но вы уже говорили мне это совсем недавно, – коротко ответила она. – Вы ведь не обязаны мне постоянно сочувствовать.

– Не сочувствую, – спокойно сказал он. – Просто уважаю, когда человек не ломается там, где другие уже падают.

Он кивнул на прощание и повернулся обратно к залу, оставив её одну в длинном коридоре. Его шаги звучали ровно, размеренно, и от этого у Владлены на душе вдруг стало легче. Как будто всё, что только что происходило в зале, было не приговором, а началом чего-то другого – непонятного, но менее пустого.

Она стояла, пока он не скрылся за дверью, возвращаясь в зал к её мужу, потом вдохнула поглубже. Руки всё ещё дрожали, но теперь от чего-то другого. Не от страха – от возвращающегося чувства реальности.


На улице моросил дождь.

Холод пробирал до костей, но Владлена не открыла зонт. Пусть капли падают на лицо, пусть смывают остатки чужих прикосновений и чужих взглядов.

Пусть смоют сегодняшний день.

Она шла к машине медленно, будто впервые ощущая, что больше никому ничего не должна.

Не быть идеальной, не быть сильной, не быть “вместе”.

Владлена села в машину и долго не заводила двигатель. Мотор молчал. Город за стеклом двигался, а она сидела, как будто училась жить в этом мире заново – в мире, где её имя звучит не как чья-то часть, а само по себе.


Дождь закончился, когда она добралась до дома, уже стемнело – она так долго сидела в машине у здания суда, что совсем замёрзла и едва отогрела задеревеневшие пальцы, вяло удерживающие руль.

Владлена переоделась, налила себе чай и долго сидела в темноте у окна, не включая свет. День вымотал до предела – и тело, и мысли.

Телефон мигнул на столе. Сообщение.

“Надеюсь, вы добрались домой. Если понадобятся документы, дайте знать.

Адиль Сафаров.”

Странно – после всех лет брака и сотен слов, сказанных в пустоту, одно короткое сообщение вдруг прозвучало как настоящее обращение – не формальное, не дежурное, а живое, будто впервые за долгое время кто-то говорил именно с ней.

Она перечитала сообщение несколько раз, не отвечая, просто смотрела на экран. В другой день она бы не заметила такие слова, стерла бы, не читая, а сейчас – просто убрала телефон и вдруг почувствовала: комната будто стала чуть менее пустой.

За окном не стучали привычные капли дождя, и ей впервые за эти несколько дней показалось, что эта тишина больше не давит, а просто ждёт, когда её нарушат.

## Глава 5: Вспышка

Тишина в квартире стала вязкой, как густой воздух перед грозой.

Три дня подряд Владлена почти не выходила.

Кофе – молча. Душ – по инерции.

Она не брала трубку, даже когда звонила секретарь: всё, что не касалось выживания, казалось излишним.

Работа без неё продолжалась, мир без неё не рухнул – и в этом было что-то унизительное.

Она думала, что после начала развода всё станет проще, особенно когда Владимир уехал, но оказалось, что настоящее одиночество не в пустой постели, а в утренней тишине, когда никто не знает, встала ты сегодня или нет.


Владлена сидела на подоконнике, босая, с бокалом вина, словно представляла себя героиней дешёвой мелодрамы о любви, но, к сожалению, сил представлять и романтизировать эту тягучую давящую пустоту не было.

Телефон все эти дни мигал новыми уведомлениями, тишину не прерывал, она так и не включила звук, но всё равно вызывал лёгкое раздражение.

Владимир звонил каждый день – настойчиво, будто мог просто “переуговорить” её обратно в прошлое, взять настойчивостью, упрямством, измором.

Она ни разу не ответила.


На третий день звонки прекратились.

Стало даже хуже – когда молчание сменяет настойчивость, в нем больше угрозы, как затишье перед бурей, ведь она знала, что он не из тех людей, что отступают.

Она ловила себя на том, что ждёт – не звонка, а тишины после него, как будто тишина – подтверждение того, что всё действительно кончено, но когда она наконец наступила, то Владлена будто не знала, что теперь делать с этим дальше.


К вечеру четвертого дня Владлена заметила, что на кухне закончился хлеб.

Почти смешно.

Она могла распоряжаться акциями компании, договариваться о многомиллионных контрактах, но не могла заставить себя выйти в магазин за буханкой или хотя бы заказать доставку, ведь тогда придётся взять телефон и сначала смахнуть сотни уведомлений, за которые обязательно зацепится взгляд.

Она открыла холодильник.

Там – вино, сыр, который уже скоро станет более «презентабельным» из-за плесени, несколько йогуртов и контейнер с шутливым стикером «не трогать». Его почерк. Он всегда так помечал еду, которую хотел “оставить на потом”. И ей вдруг стало физически больно от одной этой надписи.


– Идиот, – выдохнула она, не зная, о ком именно говорит – о нём или о себе. Контейнер, конечно, пришлось выкинуть, но стикер так и остался в холодильнике


Ночь выдалась тихой, дождь, несколько дней без перерыва барабанящий по стеклу, наконец стихал. Владлена стояла у окна, обняв себя за плечи, когда услышала, как открылась входная дверь.

Ключ повернулся привычно, с тем же лёгким щелчком, что всегда.

Она обернулась, не веря ушам, тело застыло, словно кто-то его поставил на «стоп».

– Не пугайся, – голос Владимира прозвучал хрипло, устало, «по-домашнему». – Я только заберу документы.

Он стоял в дверях, в той же рубашке, что носил в суд.

Мокрые волосы, запах свежести, озона и дорогого парфюма.

И что-то ещё – неуверенность, тщательно спрятанная под привычным самоконтролем. То, как он застыл на пороге оглядывая её почти украдкой, словно этот момент могли забрать у него в любую секунду.

– Ты мог бы позвонить, – сказала Владлена спустя несколько секунд растерянного молчания, стараясь говорить спокойно. Слегка пошевелила плечами, с трудом возвращая силы к телу и пытаясь привычно выпрямиться, руки опустились по швам.

– Ты бы не ответила. Не так ли?


Он прошёл вглубь квартиры, не дожидаясь приглашения.

Каждый его шаг отзывался в груди.

Дом, который несколько бесконечных дней был пустым, вдруг снова ожил – неуютно, громко, слишком живо. Слишком резкий контраст с тишиной, к которой она всё пыталась привыкнуть и приучить себя.

Владимир открыл шкаф, достал папку с бумагами, но не уходил.

Он будто глазами искал повод остаться подольше, зацепиться в знакомой обстановке хоть за что-нибудь, чтобы завязать диалог.

– Ещё не ложишься? Уже поздно. – спросил он, не поднимая глаз и делая вид, что пересматривает документы в папке.

– А ты заботишься?

Он повернулся к ней, пальцы перебирающие бумаги застыли между листами. Взгляд почти болезненно прямой, от которого ей захотелось снова обхватить себя руками и отвернуться. Слишком много после затянувшегося одиночества.

– Забочусь. Как бы ты ни притворялась, что тебе всё равно.


Она не ответила.

Он сделал шаг ближе. Затем ещё один и ещё.

И всё – запах, дыхание, осанка, звук шагов – было до боли знакомым.

Мир будто снова стал прежним, но уже с трещиной посередине.


– Ты изменилась, – тихо сказал он.

– Ты тоже, – ответила она. – Только поздно.

Он усмехнулся, шагнул ещё ближе – и на секунду между ними не осталось даже воздуха.

Запах дождя и парфюма накрыл её, как волна – знакомая, до боли. Он стоял близко, так, что она различала, как по его виску с волос стекает тонкая струйка воды.

Капля сорвалась, упала ей на ладонь, и от этого простого прикосновения будто всё тело вспомнило, каково – чувствовать.


Три дня она жила в стерильности – без звуков, без запахов, без движений.

И теперь всё обрушилось сразу: дыхание, тепло, взгляд, воспоминания.

Слишком живо, слишком реально.


Владимир поднял руку – неуверенно, как будто сам себе не доверял – и убрал прядь волос с её лица.

Прохладные пальцы коснулись щеки, задержались на мгновение дольше, чем было нужно.

Она не отстранилась.

– Я скучал, – сказал он.

– Врёшь.

– Если бы врал – не пришёл бы.


В его взгляде не было привычной холодной власти, была только растерянность. Как будто он сам не понимал, что ищет – прощения или подтверждения, что она всё ещё что-то чувствует к нему.

Он стоял почти вплотную. С волос по вискам стекали тонкие струйки воды, оставляя следы на воротнике его рубашки.

Запах знакомого парфюма смешался с сыростью улицы, с чем-то тёплым, живым, что она давно не чувствовала.

Её пальцы непроизвольно дрогнули, будто тело вспомнило раньше, чем разум успел запретить.

Он произнёс её имя – не вопросом, не просьбой, а как будто вспоминая, пытаясь прочувствовать вкус того, что всё еще значимо.

Она хотела ответить, но вместо слов вышел слабый выдох. Владлена вдруг поняла, что всё вокруг – квартира, дождь, воздух – потеряло границы. Голова стала тяжелой, словно у неё вдруг поднялась температура.


– Не начинай, – сказала она.

– А если уже начал?


Его ладонь скользнула с её щеки на шею, движение было мягким, без нажима, но в нём чувствовалась сила. Не грубая, не мужественная, а сила, которая заставляла угольки в её сердце слабо затлеть, словно кто-то добавил розжига на пепелище.

Глаза встретились, и всё остальное перестало иметь значение.

Между ними не было расстояния – только тепло.


Поцелуй был не внезапным, а неизбежным.

Она не знала, кто из них первый потянулся, просто в какой-то момент всё напряжение последних недель вылилось в одно мгновение – острое, как боль и как облегчение одновременно.

Её рука нашла край его рубашки, знакомую ткань, холодную от дождя.

Он ответил движением пальцев по её шее, коротким, нетерпеливым, будто проверял, действительно ли она рядом.

Они не боролись – просто пытались вспомнить, каково это – не быть чужими. Каждое прикосновение звучало как вопрос без ответа. Помнили ли?

Он шептал что-то на ухо, значение слов терялось в её дыхании.

Она не пыталась их разобрать.

Мир сузился до тепла, до запаха, до движения, которое не требовало объяснений.


Когда её спина коснулась стены, Владлена на секунду закрыла глаза.

И впервые за всё это время перестала чувствовать себя одинокой.


Ладонь на автомате нашла его волосы, пальцы запутались в мокрых прядях почти привычно, притянули ближе и их губы встретились в очередном поцелуе. С тихим вздохом её рот приоткрылся, и он скользнул языком внутрь, углубляя поцелуй.

Их языки не боролись, а переплетались, влажно, скомкано, словно в любой момент этот миг мог растаять и нужно было успеть, успеть пока его не забрали, пока их не вернули в эту изоляцию.

Комната, до этого почти неживая, теперь наполнилась звуками поцелуев, тяжелым дыханием, шуршанием ткани, Владимир прижал её своим телом к стене сильнее, она чувствовала, как напряглось его тело.

Разум кричал остановиться, но его голос с каждым прикосновением их губ отдалялся, пока не стал далекой точкой, уступив место чувствам.

Всё еще слегка подрагивающие пальцы отпустили его волосы, вцепились в воротник его рубашки, расстегивая верхние пуговицы в нервной спешке.

Он подхватил. Не отступил.

Сильные ладони Владимира легли ей на талию, сминая прохладный шелк ткани её халата, сжались так, словно она может пропасть в любой момент, ускользнуть из его рук. Он с трудом оторвался от её губ, тяжело дыша, будто от боли.

Глаза в глаза, потемневшие, рассеянные и так желавшие снова найти смысл в друг друге хотя бы сейчас.

Он наклонился ниже, прохладные губы скользнули по шее Владлены, оставили легкий поцелуй за мочкой её уха, переместились ниже мягко сжимая тонкую гладкую кожу, пахнущую домом, пахнущую её парфюмом, тем самым «родным» запахом, от которого сердце стучало быстрее.

Её ладони запоздало спустили с его плеч влажный от дождя пиджак, который он быстрым движением сбросил на пол, пальцы забрались под его расстегнутый воротник, гладили жадно, притягивая его за плечи, касаясь прохладной кожи. Она прикрыла глаза, с губ срывались тихие вздохи, когда она запрокинула голову, упираясь в стену чувствуя его губы, как с его волос всё еще стекают капельки дождя, оседая на разгоряченной коже.


Владимир терялся в этих ощущениях: близости, приливе страсти и щемящей в груди тоски. Прикусил чувствительную кожу на шее, провел кончиком языка так нежно, словно не был готов вот-вот сорваться и оставить её без этого надоедливого халата.

Он чувствовал, как её пальцы расстегивают все больше пуговиц на его рубашке. Не выдержал. Настойчивые пальцы еще раз сжали ее хрупкую талию, прежде чем, наконец-то, дернуть за пояс её халата. Снова почувствовать её кожу под своими пальцами – то, за что он был готов отдать всё, что угодно, выполнить любую её просьбу, но Владлена молчала.

Он почти с отчаянием издал глухой звук, больше похожий на рычание, целуя её плечи, жадно, собственнически. Твёрдые руки сжимали талию, поднимались выше, проводили подушечками пальцев по ребрам, с нажимом, заставляя Владлену дрожать. Наконец-то она снова была хрупкой рядом с ним, податливой, беззащитной, без своего панциря, не пыталась прикрыться, не пыталась оттолкнуть.

Расстегнутую рубашку, однако, почти сдернули с его плеч, и он тихо усмехнулся, не отрываясь от её кожи.


Владимир поднял голову, горячее дыхание скользнуло по её коже, и на секунду – всего одну – он остановился, как человек, который стоит на краю и наконец понимает, что вот она, точка невозврата.

– Тебя невозможно забыть, – выдохнул он хрипло, почти зло, будто это признание вырвалось вопреки ему самому.

Его ладонь поднялась выше, накрыла её грудь сквозь тонкий шелк, едва прикрывающий тело, и Владлена дернулась, пальцы вцепились ему в плечи – резко, с нажимом так, будто она пытается удержать себя, но уже поздно.

Она увидела его глаза – блестящие, настоящие. Без защиты. Без привычной ровной холодности.

Так он смотрел на неё тогда. В те вечера, когда она не могла понять, почему сердце так стучит – от любви или от страха потерять.


– Не делай так, – прошептала она, почти беззвучно, не уверенная, просит ли его остановиться или продолжить.

Но он услышал только её голос, дрожащий, честный – таким она позволяла ему быть далеко не всегда.

– Поздно, – ответил он, касаясь её губ едва заметно, как будто проверяя, можно ли ещё. – Ты сама знаешь, что поздно.

Он провел рукой по её спине – медленно, уверенно, пальцами очерчивая каждую линию, будто рисуя её заново, и этот жест выбил из неё остатки воздуха.

Владлена вскинула голову, губы разомкнулись в беззвучном стоне, и Владимир, поймав этот миг, сильнее прижал её к стене – глубже, ближе, отчаяннее.


Шелк халата скользнул по её коже, оставляя прохладный след, который мгновенно обжигал теплом там, где его ладони двигались выше.

Его голова опустилась к её ключице, шершавое от поспешности дыхание коснулось самой чувствительной точки – и она едва не потеряла опору.


Она ценила контроль.

Он всегда знал, как легко её лишить его.


– Скажи мне остановиться, – сказал он, но голос дрогнул, будто надеялся не услышать запрета.


Она не сказала.


Владимир понял это раньше, чем она успела осознать сама – и прижал её крепче, пальцами сжимая ткань на её спине так, будто собирался сорвать её одним движением.

Она попыталась выровнять дыхание – тщетно.

Его ладони уже скользили дальше, по её талии, распахивая ткань халата еще сильнее, так уверенно, так намеренно, будто он давно решил, что отступать не будет.


– Вова… – её голос сорвался, превратился в шёпот, который звучал не как протест, а как просьба, слишком личная, слишком привычная.

Он поднял голову.

Они оказались так близко, что её губы дрогнули от тепла его дыхания.


– Скажи, если хочешь, чтобы я ушёл, – произнёс он низко, тихо, но в голосе пряталась сталь. Та самая, с которой он однажды добивался её… И с которой теперь хотел вернуть.

Её пальцы вцепились в его плечи – неосознанно сильнее, чем было нужно.

Владимир увидел это – и всё, что он сдерживал, сорвалось.


Одним движением он прижал её к себе так, будто боялся снова потерять. Его ладонь легла ей на затылок, вторая – на бедре, и Владлена ахнула, когда он поднял её ногу, притянув ближе, призывая обхватить его за талию, так, что между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений.


Стена за спиной будто стала мягче.


– Не отталкивай меня сейчас, – он не просил, он требовал, но его голос… Звучал так, будто это он нуждался в ней сильнее, чем когда-либо.

Она провела слегка дрожащей ладонью по его открытой груди – кожа горячая, дыхание сбилось, мышцы под ладонью напряглись, как пружина.

Он зажмурился на секунду, будто от удара, и когда снова посмотрел на неё – в его взгляде не осталось ничего, кроме голой, не прикрытой ничем жажды, словно утопающий, которому мерещится оазис.

– Чёрт… – выдохнул он, срываясь, – я слишком долго этого ждал.


Его большие пальцы медленно, неумолимо раздвинули полы её халата, открывая кожу под ним сантиметр за сантиметром – так, будто он хотел запомнить каждую линию, прежде чем…

Владлена почувствовала, как уже не она решает, куда это пойдёт. Она понимала, что всё это ошибка – но впервые за долгое время позволила себе не думать.


В воздухе повисло то самое мгновение – последнее, тонкое, как дыхание – после которого дороги назад уже не было.


Воздух был спёртым, пахнущим забытыми днями. Он не нёс её, вынуждая оторваться от стены в гостиной— они двигались вместе, сплетённые в одном порыве, спотыкаясь о границу прихожей, пока её пятки не коснулись холодного паркета, а затем – ворсистого ковра у их постели.


Владимир остановился на мгновение, его взгляд скользнул по её лицу, ища последний шанс на отступление. Не найдя, рухнул на кровать вместе с ней, увлекая за собой в знакомые впадины матраса. Простыни пахли не ими – они пахли одиночеством, всеми днями, за которые эта постель стала холодной и неуютной, и этот запах теперь предстояло стереть.


Его руки, грубые от нетерпения, скользнули под шелк халата, наконец обнажая кожу и сбрасывая его в сторону. Дыхание Владимира перехватило. Он смотрел, как будто видел её впервые и в сотый раз одновременно – его взгляд был тяжёлым, почти болезненным от напряжения. Большой палец провёл по линии её талии, по изгибу бедра, и она вздрогнула – не от холода, а от шока узнавания. От того, как её тело всё ещё отзывается именно на его прикосновения.


– Ты вся дрожишь, – прошептал он хрипло, пригвождая её к матрасу весом своего тела.

– Из-за тебя, – выдохнула она, и это была правда. От него, от этой близости, от ножа прошлого, который они сейчас вонзали в себя снова.


Его губы нашли её грудь – не в ласке, а в требовательном, почти яростном прикосновении. Зубы сжали чувствительный сосок, язык смягчил давление, и Владлена выгнулась, впиваясь пальцами в его волосы. Не чтобы оттянуть, а чтобы прижать ближе – причинить себе ещё больше этой сладкой, невыносимой боли. Он отвечал рычанием одобрения, его ладонь скользнула по её животу, ниже, туда, где её тело уже предательски напоминало о себе влажным жаром.


Он вошёл в неё резко, одним глубоким, лишающим дыхания движением. Не вопросом, а утверждением. Закрытым приговором.


Всё замерло.


Он замер над ней, его лицо было искажено не страстью, а агонией. В его взгляде читалось то же, что пульсировало в её груди: «Смотри, до чего мы себя довели. Смотри, что осталось от нас».


– Боже, – сорвалось с его губ, больше похожее на проклятие, чем на молитву.

Она не могла говорить. Она могла только чувствовать. Чувствовать, как он заполняет её, не оставляя места для мыслей, для тишины пустой квартиры. Это было больно. Это было невыносимо. Совсем не физически, нет. Это было единственное, что имело смысл.


И тогда он начал двигаться.


Не в ласковом, любовном ритме, а в отчаянном, карающем темпе, как будто хотел стереть всё, что было после. Каждый толчок был словно удар по стене, которую они возвели между собой. Она встречала его, поднимая бёдра, вцепляясь ему в плечи, в спину – не в экстазе, а почти в ярости. В ярости на него, на себя, на эту неистребимую связь, которая даже сейчас, в аду, чувствовалась как единственное спасение.


Звуки заполнили комнату: прерывистое дыхание, приглушённые стоны, скрип пружин под их общим весом. Это не была музыка любви. Это был звук разваливающегося дома.


Его губы нашли её губы в темноте, поцелуй был солёным – от слёз, чьих, она не знала. Он шептал что-то – обрывки слов, «прости», «не уходи», «ненавижу», – и она ловила их ртом, чтобы они не разлетелись, не потеряли силу.


Она чувствовала, как внутри неё нарастает знакомая, предательская волна. Не от любви. От отчаяния. От того, что только он, причинивший ей такую боль, мог довести её до этого края. Владлена пыталась бороться, оттянуть момент, но он, будто почувствовав это, углубил движения, одной рукой прижимая её бедро, до боли впиваясь пальцами в кожу, открывая её ещё больше.


– Со мной, – приказал он хрипло, и в его голосе не было просьбы, только древнее, животное право. – Смотри на меня.

И она посмотрела. И увидела в его глазах своё отражение – потерянное, беззащитное, живое. Это и стало последней каплей.


Контроль лопнул. Волна накрыла её с такой силой, что её тело выгнулось в немом крике, судорожно сжимаясь вокруг него. Это было не наслаждение. Это было крушение. Разрушение всего, что она пыталась сохранить в себе эти месяцы.


Его ритм сбился, движения стали резкими, беспорядочными. Он вскрикнул – глухо, сдавленно, зарывшись лицом в её шею, и она почувствовала, как его тело напряглось в последнем, отчаянном толчке, заполняя её вязким теплом. Он произнёс её имя – не «Владлена», а домашнее, сокращённое, каким не называл её целую вечность. И в этом одном слове была вся их история.


Тишина, которая наступила после, была громче любого крика.


Он не двинулся, не отстранился. Его вес давил на неё, смешивая пот, дыхание и невысказанное. Она лежала, глядя в потолок, чувствуя, как реальность – холодная, неумолимая – возвращается обратно, смывая миг забвения. Тело ещё пульсировало остатками чувств, но в груди уже зияла новая, более страшная пустота.


Они получили то, что хотели. И теперь им предстояло жить с этим.

## Глава 6: 02:14

Сначала Владлена подумала, что всё это ей приснилось.

Что не было ни звонков, ни суда, ни слов, сказанных вчера.

Что он просто вернулся домой поздно, как когда-то, бывало, тихо, стараясь не разбуд