Хлоя Уолш
Зацепить 13-го

Я хотела бы посвятить «Зацепить 13-го» каждому, у кого была мечта и кто с неукротимым напором стремился к ее осуществлению. Эта история для вас

Chloe Walsh

BINDING 13

Copyright © 2023 by Chloe Walsh

© И. Б. Иванов, перевод, 2023

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2023

Издательство Азбука®

От автора

«Зацепить 13-го» – первое произведение новой серии, повествующей о жизни совершенно новых героев с юга Ирландии. Надеюсь, что читать о них вы будете с тем же удовольствием, с каким я о них писала.

Это начало.

Благодарю за чтение.

Хлоя. xox

1. Большие надежды

ШАННОН

Десятое января 2005 года.

Впереди целый год и первый день занятий в школе после рождественских каникул.

Я нервничала, да так сильно, что меня за утро трижды вывернуло.

Пульс колотился с угрожающей частотой. Беспокойство – вот виновник моего сбивающегося сердечного ритма, не говоря уже о рвотном рефлексе, который я не могу контролировать.

Расправив новенькую школьную форму, я смотрелась в зеркало в ванной комнате и едва себя узнавала.

Темно-синий джемпер с эмблемой Томмен-колледжа на груди, белая рубашка и красный галстук. Серая юбка чуть выше колена обнажает тощие недоразвитые ноги. Телесные колготки, темно-синие носки и черные туфли-лодочки с двухдюймовыми каблуками[1].

Я выглядела как вставной зуб.

Я так себя и ощущала.

Единственное утешение: в туфлях, купленных мамой, мой рост был целых пять футов и два дюйма. Для своего возраста я оставалась до смешного маленькой – во всех смыслах.

Чрезвычайно тощая, с детской фигурой и двумя прыщиками вместо груди, явно нетронутая пубертатом в отличие от остальных девочек моих лет.

Длинные каштановые волосы струятся по плечам, достигая лопаток. Простой красный обруч удерживает их на лбу, чтобы не лезли в глаза. Никакого макияжа, что еще больше делает меня похожей на пигалицу, которой я себя и ощущаю. Слишком большие глаза для такого лица, и при этом ошеломляюще синего оттенка.

Я прищурилась, надеясь, что от этого глаза приобретут более человеческий вид, и попыталась втянуть пухлые губы в рот.

Не-а.

С прищуром я выглядела лишь еще страннее, вдобавок стало казаться, что у меня запор.

Страдальчески вздохнув, я коснулась пальцами щек и нервно выдохнула.

Мне нравилось думать, что маленький рост и размер груди компенсируются внутренней зрелостью. Я отличалась уравновешенностью, да и вообще вела себя как старушка.

Бабуля Мёрфи всегда говорила, что я мудра не по годам.

В какой-то степени она не ошибалась.

Меня никогда не волновали ни парни, ни всякие повальные увлечения.

Во мне этого попросту не было.

Где-то прочитала, что зрелыми нас делают не возраст, а потрясения.

Если так, то по эмоциональным меркам я вышла на пенсию.

Кучу времени я волновалась, что у меня все не так, как у других девчонок. В отличие от них я не испытывала ни сильных желаний, ни интереса к противоположному полу. Меня не интересовали мальчики, девочки, известные актеры, крутые модели, клоуны, щенки… Ладно, интерес к милым щеночкам и большим пушистым собакам у меня был, а все остальное плюс-минус по фигу.

Меня не интересовали поцелуи, обнимашки и прочие нежности. Даже думать об этом было невыносимо. Скорее всего, родительские срачи, которые я наблюдала с детства, напрочь отбили охоту связывать жизнь с другим человеком. Если отношения между отцом и матерью назывались любовью, то я в таком участвовать не хотела.

Лучше буду одна.

Тряхнув головой, чтобы отогнать разрушительные мысли, пока они не достигли точки невозврата и не утянули меня в депрессуху, я вновь уставилась на свое отражение в зеркале и заставила себя сделать то, что нынче делала редко: улыбнуться.

«Дыши глубже, – мысленно твердила я себе. – Ты начинаешь с чистого листа».

Повернув кран, я вымыла руки и побрызгала водой на лицо, отчаянно пытаясь остудить кипящее внутри волнение. Первый день в новой школе – попробуй тут не струхнуть.

«Любая школа должна быть лучше той, где я училась раньше». Эта мысль заставила поежиться от стыда. «Тех, – уныло поправила себя я. – Во множественном числе».

Я страдала от постоянного буллинга и в начальной, и средней школе.

По неизвестной, изуверской причине, я была мишенью каждой детской эмоциональной неудовлетворенности с нежного четырехлетнего возраста[2].

Еще в подготовительном классе большинство девчонок решили, что я им не нравлюсь и общаться со мной они не станут. Мальчишки оказались не лучше, хотя их нападки и отличались меньшим садизмом.

Это было необъяснимо: я великолепно ладила с детьми на нашей улице и вообще никогда ни с кем не ссорилась в нашем районе.

Но школа…

Школа стала для меня седьмым кругом ада. Все девять лет начальной школы вместо обычных восьми надо мной постоянно издевались.

Первый подготовительный класс оказался настолько мучительным, что мама, по обоюдному согласию с учительницей, решила: мне лучше побыть дома, а на следующий год прийти в новый класс. И хотя в новом классе мои страдания возобновились, я сумела крепко подружиться с Клэр и Лиззи. Дружба с ними сделала школу более или менее переносимой.

Когда в последнем классе начальной школы пришло время выбирать среднюю, я убедилась, что сильно отличаюсь от подруг.

Клэр и Лиззи в сентябре ожидал Томмен-колледж – роскошная элитарная частная школа с внушительным финансированием и превосходным оснащением. И все это благодаря «конвертикам» от состоятельных родителей, повернутых на том, чтобы их детки получили лучшее образование, какое можно купить за деньги.

Ну а меня ожидала местная переполненная муниципальная школа в центре города.

Жуткое чувство оторванности от подруг не забылось до сих пор.

Буллинга хотелось избежать так отчаянно, что я умоляла маму отправить меня на Беару[3], к ее сестре Элис, чтобы, живя у них в семье, я могла бы окончить учебу.

Нет слов, чтобы описать чувство опустошения, охватившее меня, когда отец поставил точку в вопросе переезда к тете Элис.

Мама любила меня, но она была слаба и замучена, а потому не стала устраивать баталию с отцом, когда он потребовал, чтобы дальше я училась в Баллилагинской муниципальной школе.

И стало только хуже.

Добавилось жестокости.

Добавилось насилия.

Добавилось физических издевательств.

Первый месяц первого года[4] за мной гонялись несколько групп мальчишек, и все требовали от меня того, чего я не желала давать.

Потом меня прозвали фригиткой[5], потому что я не желала любезничать с теми самыми мальчишками, которые годами превращали мою жизнь в ад.

Самые циничные высказывались жестче, предполагая, что я фригитка, оттого что у меня под юбкой есть кое-что мальчишечье.

Но какими бы жестокими ни были эти мальчишки, девчонки превосходили их изобретательностью.

И изощренной гнусностью.

Девицы распускали отвратительные слухи, будто я страдаю анорексией и каждый день после обеда иду блевать в туалет.

Я не страдала ни анорексией, ни булимией, если уж на то пошло.

Находясь в школе, я буквально каменела внутри и не могла заставить себя что-либо съесть. Когда меня тошнило – а такое случалось сплошь и рядом, – это было непосредственной реакцией на невыносимый, постоянный стресс. Добавьте сюда не по возрасту маленький рост, неразвитость тела и костлявость. Все это никак не способствовало опровержению слухов.

Когда мне исполнилось пятнадцать, а первой менструации так и не случилось, мама повела меня к местному терапевту. У меня несколько раз взяли кровь на анализ, несколько раз осмотрели, после чего семейный врач заверил нас с мамой, что я вполне здорова и что у некоторых девочек половое созревание запаздывает по сравнению с остальными.

С тех пор прошел почти год, и настоящих месячных у меня так и не было – лишь один раз летом, да и то меньше, чем полдня.

По правде говоря, я перестала мечтать, что мое тело заработает, как у нормальной девочки. Нормальной я точно не была.

Врач также посоветовал маме проверить условия обучения, предположив, что стресс, испытываемый в школе, может служить одной из причин явного физического отставания в развитии.

После горячего спора между родителями, в котором мама вступилась за меня, я вернулась в ту же школу, где была объектом нескончаемых пыток.

Их жестокость варьировалась от оскорбительных прозвищ и распускания слухов до прокладок, приклеенных на спину, а дальше издевательства перешли в физическую плоскость.

Однажды на уроке труда несколько девиц, сидевших сзади, кухонными ножницами откромсали мне прядь волос, собранных в конский хвост, а потом трясли ею, словно трофеем.

Все хохотали. Думаю, смеющихся в тот момент я ненавидела больше, чем непосредственных исполнительниц.

В другой раз, во время медосмотра, девчонки сфотографировали меня на телефон в нижнем белье, после чего разослали снимок нашему и всем параллельным классам. Директор быстро это пресек; владелицу мобильника временно отстранили от занятий, но половина школы успела вдоволь посмеяться надо мной.

Помню, как в тот день я ревела; естественно, не на глазах у всех, а в туалете. Я влетела в кабинку, собираясь покончить со всем этим. Горсть таблеток – и вся эта хрень прекратится.

Жизнь стала сплошным горьким разочарованием, и тогда я не хотела ее продолжения.

Я ничего не сделала, потому что была слишком труслива.

Очень боялась, что у меня не получится, что проснусь и придется расхлебывать последствия.

Это был полный отстой.

Мой брат Джоуи сказал, что меня буллят, потому что я симпатичная, и назвал моих мучительниц завистливыми суками. Он добавил, что я обалденная, и велел быть выше этого.

Легче сказать, чем сделать. Я была не настолько уверена в своей обалденности.

Многие девчонки издевались надо мной еще в подготовительном классе.

Сомневаюсь, что внешняя привлекательность тогда имела значение.

Я просто не нравилась.

И потом, как бы Джоуи ни старался находиться рядом и защищать мою честь, он не понимал, как я чувствовала себя в школе.

Старший брат во всем представлял собой мою полную противоположность.

Я была коротышкой, а он высоким. У меня были синие глаза, у него – зеленые. У меня были каштановые волосы, у него – светлые. Его кожу покрывал золотистый загар. Я отличалась бледностью. Джоуи был открытым и громким. Я – скрытной тихоней.

Но самый разительный контраст между нами заключался в том, что моего брата все просто обожали в Баллилагинской муниципальной школе (сокращенно БМШ).

Конечно же, уровень популярности Джоуи поддерживался его блестящей игрой в юношеской команде Корка по хёрлингу[6], но и без спорта он был отличным парнем.

И, как отличный парень, Джоуи старался защитить меня от всего, но эту задачу никто не смог бы решить в одиночку.

У нас с Джоуи был старший брат Даррен и трое младших: Тайг, Олли и Шон. Но Даррена никто из нас не видел вот уже пять лет, когда после очередной позорной разборки с отцом он ушел из дома. Одиннадцатилетний Тайг и девятилетний Олли еще учились в начальной школе, а трехлетний Шон, можно сказать, только-только вылез из подгузников, так что с защитниками у меня было не очень-то.

В такие дни, как сегодня, старшего брата мне остро не хватало.

Даррен родился на семь лет раньше меня, ему уже исполнилось двадцать три. Большой и бесстрашный, он был эталоном старшего брата для любой подрастающей девчонки.

С раннего детства я обожала даже землю, по которой он ходил, таскалась за ним и его друзьями, повсюду увязываясь следом. Он всегда меня защищал, а дома брал на себя вину, если я делала что-то не так.

Жизнь его была нелегка, но я из-за разницы в возрасте не понимала, какую борьбу ему приходится вести. Родители встречались лишь пару месяцев, когда мама в пятнадцать лет забеременела Дарреном.

Даррена называли незаконнорожденным, потому что он появился на свет вне брака в католической Ирландии восьмидесятых, и жизнь его всегда была испытанием. А когда ему исполнилось одиннадцать, все стало значительно хуже.

Даррен феноменально играл в хёрлинг, как и Джоуи, но отец презирал его, как и меня. Он вечно находил у Дарренна какой-то недостаток, будь то прическа или почерк, игра на поле или выбор партнера.

Даррен был геем, и наш отец не мог с этим смириться.

Однажды с Дарреном приключилась какая-то неприятность, так отец возложил вину за случившееся на сексуальную ориентацию моего брата. Кто бы что ни говорил, никому не удавалось втолковать нашему отцу то, что быть геем – это не выбор.

Даррен родился геем, как Джоуи родился натуралом, а я родилась пустышкой.

Старший брат был тем, кем был, и у меня сердце разрывалось оттого, что в родном доме его не принимают.

Жить бок о бок с отцом-гомофобом было для Даррена пыткой.

Я ненавидела отца за это больше, чем за всю остальную жуть, которую он творил год за годом.

Нетерпимость и откровенно пристрастное отношение к собственному сыну были мерзейшими из его качеств.

Когда Даррен решил на год уйти из хёрлинга и вплотную заняться подготовкой к выпускным экзаменам, у отца снесло крышу. Месяцы отчаянных споров и физических столкновений закончились крупным скандалом, после которого Даррен собрал вещи, вышел за дверь и больше не вернулся.

С того вечера прошло пять лет, и, кроме поздравительных открыток на Рождество, от него не было ни слуху ни духу.

Мы не знали ни его адреса, ни номера телефона.

Он как в воду канул.

После этого все давление, которое доставалось Даррену, перешло на остальных сыновей, которые в отцовских глазах были нормальными.

Если он не коротал время в пабе или букмекерских конторах, то всегда таскал мальчишек на тренировки и матчи.

Все внимание он уделял им.

Во мне он не видел никакого проку; одно слово – девчонка.

Я не показывала успехов в спорте, не блистала в учебе и не входила ни в какие клубы.

В глазах отца я была просто ртом, который надо кормить до восемнадцати лет.

Эти слова я не придумала. Отец без конца говорил их мне по любому поводу.

После пятого или шестого раза я выработала к ним иммунитет.

У отца отсутствовал интерес ко мне, а у меня – к тому, чтобы лезть из кожи вон, пытаясь соответствовать его иррациональным ожиданиям. Я все равно никогда не буду мальчиком, а потому незачем стараться ублажить человека, чье сознание застряло в пятидесятых.

Я давно уже устала вымаливать любовь у того, кто, по его же словам, никогда не хотел моего появления на свет.

Однако меня тревожило то, как отец давил на Джоуи, и поэтому я чувствовала себя такой виноватой, когда брат приходил мне на помощь.

Нынешний год для Джоуи был шестым и последним в средней школе. Добавьте к этому все его прочие заботы: ГАА[7], подработка на автозаправке, подготовка к экзаменам на аттестат зрелости и, наконец, Ифа – его девушка.

Я знала: когда мне больно, боль передается и Джоуи. Я не хотела быть ярмом на его шее, объектом его постоянной опеки, но сколько помню, так оно всегда и получалось.

По правде говоря, я больше не могла выносить огорчения в его глазах, возникавшего, когда мы встречались в школе. Проходить мимо него по школьным коридорам и знать, как он, взглянув на меня, меняется в лице.

Надо было отдать должное учителям в БМШ: они пытались защитить меня от толпы школьных линчевателей. На второй год моего пребывания там миссис Фолви – преподаватель-консультант – даже договорилась о встречах со школьным психологом раз в две недели. Потом школе урезали финансирование, и эти встречи прекратились.

Мама сумела наскрести денег на частного психотерапевта. Но каждый сеанс стоил восемьдесят евро, и мама просила, чтобы я не делилась всеми своими мыслями. Я сходила туда пять раз, после чего соврала маме, что мне стало лучше.

Лучше не стало.

Лучше никогда не становилось.

Я просто больше не могла смотреть, как мама выбивается из сил.

Я презирала себя за то, что была для нее финансовой обузой. И потому смирилась, нацепила на лицо улыбку и продолжила каждый день ходить в ад.

Однако буллинг не прекращался.

Ничего не прекращалось.

Но однажды все-таки прекратилось.

В декабре прошлого года, за неделю до Рождества и спустя три недели после аналогичной стычки с теми же девчонками, я пришла домой в слезах. Школьный джемпер спереди был разорван, я дышала ртом, потому что в нос насовала бумажных салфеток, чтобы остановить кровотечение. Лицо мне расквасили пятигодки, яростно утверждавшие, что я пыталась охмурить кого-то из их дружков.

Это была наглая ложь – меня обвиняли в попытке соблазнить парня, на которого я никогда не обращала внимания, – и еще одно из множества жалких оправданий для расправы со мной.

И в тот день прекратила я.

Прекратила врать.

Прекратила притворяться.

Просто прекратила.

Тот день стал переломным не только для меня, но и для Джоуи. Он вернулся домой и сообщил: его на неделю исключили из школы за то, что отдубасил братца Киры Малони – моей главной истязательницы.

Наша мама только взглянула на меня и забрала документы из школы.

Вопреки желаниям отца, считавшего, что мне нужно научиться давать сдачи, мама пошла в местный кредитный союз и взяла заем для оплаты вступительного взноса в Томмен-колледж – платную частную среднюю школу, находившуюся в пятнадцати милях к северу от Баллилагина.

Я хоть и тревожилась за маму, но знала: если я еще раз переступлю порог БМШ, назад уже не вернусь.

Я исчерпала свой лимит.

Передо мной замаячила вероятность более счастливой жизни, и я обеими руками за нее ухватилась.

И хотя я опасалась, что за переход в частную школу мне прилетит от ребят из нашего района, я знала: вряд ли это будет хуже того дерьма, которое остается в прошлом.

И потом, я буду учиться в одном классе с Клэр Биггс и Лиззи Янг, с которыми дружила в начальной школе. Это мне пообещал мистер Туми – директор Томмен-колледжа, когда на рождественских каникулах мы с мамой ездили туда записываться.

Мама и Джоуи неустанно меня поддерживали и подбадривали. Мама взяла дополнительные смены в больнице, где работала уборщицей, чтобы заплатить за мои учебники и форму, которая включала блейзер.

До Томмен-колледжа блейзеры я видела только на мужчинах во время воскресной мессы и ни разу на подростках. А теперь он станет частью моей повседневной формы.

Я переходила в другую школу в середине учебного года – очень важного года, поскольку в конце его меня ожидали промежуточные экзамены. Это стало причиной раскола в нашей семье. Отец был в ярости из-за необходимости тратить тысячи евро на образование, которое в муниципальной школе через дорогу не стоит ни цента.

Когда я попыталась объяснить отцу, что моя жизнь в муниципальной школе была далеко не так легка, как у его драгоценного сына – звезды ГАА, он отказался слушать, велел заткнуться и недвусмысленно оповестил, что не собирается поддерживать мое обучение в частной школе, где все повернуты на регби и учатся сплошь напыщенные клоуны и мажоры.

Я и сейчас помню слова, вылетавшие из отцовского рта: «Подняла морду – и кочергой не достанешь», «Не для регби и частных школ тебя растили» – и особенно мою любимую: «Не ровня ты этим сучкам».

Мне хотелось крикнуть: «Тебе не придется за это платить!» – потому что с тех пор, как мне исполнилось семь, отец не работал ни дня, а кормила всю семью мать. Но я промолчала, потому что возможность ходить на своих двоих была мне дорога.

Отец не врубался, но опять же, думаю, что за всю жизнь он ни разу не сталкивался с буллингом. А если такое и случалось, от него буллинг и исходил – от Тедди Линча.

Бог свидетель, сколько издевательств терпела от него мама.

Из-за отцовских возмущений по поводу смены школы я почти все зимние каникулы просидела у себя в комнате, стараясь не попадаться ему на глаза.

Единственная девочка в семье с пятерыми мальчиками, я жила в отдельной комнате. У Джоуи тоже была комната, больше моей, и пока Даррен не ушел из дома, они делили ее на двоих. Тайг и Олли тоже жили вдвоем, а Шон пока обитал в родительской спальне – самой большой из всех.

И хотя мне достался просто чулан в передней части дома и в нем было не повернуться, я ценила уединенность, которую дарила дверь с замком.

Несмотря на четыре спальни на втором этаже, наше жилье было крошечным: еще там помещались гостиная, кухня и одна на всю семью ванная. Двухквартирный дом стоял на границе Элк-Террас – самого крупного района Баллилагина, застроенного муниципальным жильем.

Жесткий район с высоким уровнем преступности, и я пряталась от всего этого за стенами своей комнаты.

Она служила мне убежищем от суеты и безумия дома – и улицы, – но я знала, что это не навсегда.

Мое уединение висело на волоске, поскольку мама снова была беременна.

Если родится девочка, я лишусь своего убежища.

– Шан! – Отчаянный стук в дверь ванной вырвал меня из невеселых раздумий. – Давай быстрее, а? Сейчас обоссусь.

– Две минуты, Джоуи! – крикнула я и оглядела себя еще раз. – Ты сможешь, – прошептала я себе. – Ты абсолютно точно справишься, Шаннон.

Стук повторился, я торопливо вытерла руки полотенцем, висевшим на крючке, и, открыв дверь, устремила глаза на брата, который стоял в одних черных боксерах, почесывая грудь.

При виде меня у него округлились глаза, сонное выражение сменилось живым и удивленным. В выходные на матче по хёрлингу он заработал здоровенный синяк под глазом, но ни один волосок на его симпатичной башке это не колыхало.

– Ты выглядишь… – Брат умолк, окидывая меня критическим взглядом. Я внутренне сжалась, ожидая неизбежных шуточек в свой адрес, но он сказал другое: – Прекрасно. – Его светло-зеленые глаза были полны тепла и невысказанной тревоги. – Форма тебе идет, Шан.

– Думаешь, все будет в порядке? – тихо, чтобы не разбудить домашних, спросила я.

Мама вчера отпахала две смены, и они с отцом спали. Я слышала отцовский храп, доносившийся из-за закрытой двери родительской комнаты. Потом надо будет расталкивать мальчишек, не то опоздают в школу.

Как обычно, мы с Джоуи были вдвоем.

Двое amigos[8].

– Думаешь, я впишусь, Джоуи? – спросила я, высказав вслух свои тревоги.

С Джоуи я могла себе это позволить. С ним единственным в семье я могла говорить на такие темы и ему единственному доверять. Я взглянула на свою форму и беспомощно пожала плечами.

Его глаза светились невысказанным чувством. Он оглядел меня с ног до головы. Я знала: он встал в такую рань не потому, что ему приперло в туалет, а потому, что хотел проводить меня в первый день новой жизни.

Было 6:15 утра.

Как и в Томмен-колледже, занятия в БМШ начинались в 9:05, но мне надо было поймать автобус – и единственный, идущий мимо нас, отправлялся в 6:45.

Это был первый автобус, отходивший из Баллилагина, и лишь на нем я могла вовремя попасть в школу. Мама по утрам почти всегда работала, а отец наотрез отказался меня возить.

Вчера вечером я еще раз попросила его меня подбросить, на что он ответил: если я перестану выделываться и вернусь в Баллилагинскую муниципальную школу, где учатся Джоуи и все ребята с нашей улицы, меня никуда не придется подбрасывать.

– Я чертовски горжусь тобой, Шан, – признался Джоуи, голос которого звенел от эмоций. – Ты даже не знаешь, какая ты смелая. – Он пару раз кашлянул и добавил: – Подожди, я сейчас. – Брат метнулся к себе и меньше чем через минуту вернулся. – Вот, – буркнул он, всунув мне в ладонь две купюры по пять евро.

– Джоуи, не надо! – Я категорически не желала брать у него деньги: они доставались брату нелегко. Начать с того, что на автозаправке платили мало, да и в семье деньгами не сорили, поэтому взять у Джоуи десять евро для меня было немыслимо. – Я не могу.

– Шаннон, бери. Это всего-навсего червонец, – с серьезным видом заявил он. – Знаю, бабуля дала тебе на автобус, но у тебя в кармане должно быть хоть что-то еще. Без понятия, что за дела в этом месте, но не хочу, чтоб ты там оказалась совсем без гроша.

Чувства сдавили горло. Я проглотила комок и спросила:

– Ты уверен?

Джоуи кивнул и притянул меня к себе, чтобы обнять.

– У тебя все будет офигенно, – шепнул он мне на ухо и сжал так крепко, что я не поняла: он старается меня убедить или утешить. – Если кто-то хотя бы попробует на тебя наехать, пиши мне, я приеду и сожгу эту гребаную школу дотла со всеми сраными выпендрежными тупоголовыми регбистами.

Эта мысль меня отрезвила.

– Все будет нормально, – сказала я, добавив голосу твердости, поскольку мне требовалось поверить в произносимые слова. – Но если я сейчас же не выйду из дома, то опоздаю, а мне в первый день совсем этого не надо.

Обняв брата на прощание еще раз, я надела пальто, закинула на плечи школьный рюкзак и пошла к лестнице.

– Напиши мне, – крикнул Джоуи, когда я уже одолела половину ступенек. – Я серьезно. Одно дерьмовое слово хоть от кого – и им придется иметь дело со мной.

– Я справлюсь, Джоуи, – прошептала я и быстро оглянулась на брата, который стоял, прислонившись к перилам, и с нескрываемой тревогой смотрел на меня. – Я смогу.

– Знаю, что сможешь, – тихо, с болью в голосе произнес он. – Я просто… Я тут, рядом. Слышишь? – спросил он, тяжело выдохнув. – Я всегда рядом с тобой.

Я поняла, что брату нелегко, глядя, как он провожает меня в школу, словно тревожный родитель своего первенца. Он всегда участвовал в моих битвах, всегда бросался мне на выручку и уводил в безопасное место.

Мне хотелось, чтобы он гордился мной, чтобы видел во мне нечто большее, чем пигалицу, которую необходимо все время защищать.

Мне самой это было нужно.

Ощутив приток решимости, я лучезарно улыбнулась брату, выскочила из дома и помчалась на автобусную остановку.

2. Все изменилось

ШАННОН

Выйдя из автобуса, я с облегчением увидела, что в семь утра двери Томмен-колледжа уже открыты. Это явно делалось для удобства учеников, чтобы учесть разницу в расписании живущих в пансионе и тех, кто приезжает из дома. Понятно, что у всех был свой график.

Я поспешила внутрь, скрываясь от ненастной погоды.

Дождь лил как из ведра. В иных обстоятельствах сочла бы это дурным знамением, но я жила в Ирландии, где число дождливых дней в году колебалось между ста пятьюдесятью и двумястами двадцатью пятью.

И потом, начало января было обычным «сезоном дождей».

Оказалось, я не единственная ранняя пташка, прибывшая в школу задолго до начала занятий. В столовой, коридорах и зонах отдыха мне встретились несколько учеников.

Да, в зонах отдыха.

В Томмен-колледже существовало то, что я могу описать как просторные гостиные для ребят каждого года обучения.

К своему громадному удивлению, я убедилась, что не стала мишенью для буллинга с первых же минут, как в двух прежних школах.

Ученики проносились мимо: они не интересовались мной, погруженные в собственную жизнь.

Я ждала грубой шутки или тычка – сердце билось в горле.

Ничего.

Переведясь посреди года из обычной государственной школы, я готовилась к тирадам свежих насмешек и новых врагов.

Но ничего подобного.

Пару раз на меня бросили любопытный взгляд, но никто ко мне не подошел.

Ученики Томмена или не знали, кто я такая, или им было все равно.

Так или иначе, я исчезла из фокуса внимания окружающих, и мне это ужасно понравилось.

Под покрывалом невидимости, внезапно окутавшим меня, я успокоилась и, впервые за много месяцев почувствовав себя лучше, неспешно осмотрела гостиную для третьегодников.

Это была просторная светлая комната, с панорамными окнами по одной стороне, выходившими на внутренний двор между зданиями. Стены лимонного цвета украшали портреты бывших учеников и мемориальные доски. Вдоль стен стояли плюшевые диванчики и удобные кресла, а посередине – несколько круглых столов и дубовых стульев им в тон. В углу находилась кухонная зона с чайником, тостером и микроволновкой.

Вашу мать!

Вот, значит, как устроена жизнь на «другой стороне».

Томмен-колледж как будто находился в ином мире.

Во вселенной, параллельной моей.

Вау.

Я могла принести сюда хлеб, поджарить его в тостере и выпить чаю.

Стало даже страшновато – я выскользнула оттуда и отправилась бродить по холлам и коридорам, пытаясь сориентироваться.

Изучая расписание, я запоминала, где находится каждое здание или крыло, в котором у меня будут занятия.

В 8:50 раздался звонок, сообщавший, что до начала занятий остается пятнадцать минут. К этому моменту я уже чувствовала себя вполне уверенно. А вскоре после звонка меня приветствовал знакомый голос, услышав который я чуть не разревелась от радости.

– Боже мой! Боже мой! – вопила высокая фигуристая блондинка с улыбкой размером с футбольное поле, привлекая не только мое внимание, но и всех вокруг. Она неслась ко мне, лавируя между группками учеников.

Я была совершенно не готова к чудовищным объятиям, в какие она меня заключила, но было бы странно ожидать чего-то меньшего от Клэр Биггс.

Меня приветствовали. Мне дружески улыбались. Это разительно отличалось от привычных встреч в стенах школы, отчего я вконец обалдела.

– Шаннон Линч! – с хихиканьем, давясь словами, произнесла Клэр, не выпуская меня. – Ты и правда здесь!

– Да, здесь, – хихикнула я, хлопая ее по спине и пытаясь высвободиться из объятий, угрожавших раздавить мне легкие. – Но если ты не ослабишь хватку, это ненадолго.

– А, черт! Прости, – засмеялась Клэр и отошла, выпустив меня из своих смертельных тисков. – Я забыла, что ты не растешь с четвертого класса. – Клэр отошла еще на шаг и смерила меня взглядом. – А тут ты третьегодка, – хмыкнула она, и ее глаза озорно блеснули.

Она меня не подкалывала; просто излагала очевидный факт и результат собственного наблюдения.

Для своего возраста я и в самом деле была исключительно мала и казалась еще ниже на фоне подруги ростом пять футов и девять дюймов.

Клэр была высокой, атлетически сложенной и обалденно красивой.

И эту красоту никто не назвал бы неброской.

Нет, Клэр лучилась ею.

Она была просто ослепительна, с большими карими глазами щенка и блондинистыми кудряшками. К этому прилагался солнечный характер и улыбка, способная растопить самые ледяные сердца.

Даже в четыре года я понимала: эта девочка другая.

От нее исходила доброта. Я целых восемь лет ощущала эту доброту, поскольку Клэр неизменно вставала на мою защиту, за что ей самой доставалось.

Она была хранительницей.

Потом судьба развела нас по разным школам, но стоило мне взглянуть на нее, и я поняла: передо мной все та же Клэр.

– Не всем же быть жердями, – беззлобно ответила я, зная, что своими словами она вовсе не хотела меня задеть.

– Боже, как я рада, что ты здесь. – Клэр тряхнула кудряшками и улыбнулась мне. Она счастливо затанцевала рядом и снова обвила меня руками. – Поверить не могу, что родители наконец-то повели себя с тобой правильно.

– Да, – промямлила я, вновь смутившись. – Наконец.

– Шан, здесь все будет не так, как там. – Тон Клэр стал серьезным. Глаза подсказывали, какие чувства в ней бродят. – Ты ведь там нахлебалась дерьма? Теперь это в прошлом.

Она снова вздохнула. Я поняла: Клэр прикусила язык и не стала говорить всего, что хотела.

Клэр знала.

Мы вместе учились в начальной школе.

Все происходило на ее глазах.

Не знаю почему, но я была рада, что она не видела, насколько паршивее мне стало потом.

Я больше не хотела подобных унижений.

– Тут у тебя есть я, – продолжала она, – и Лиззи, если она соизволит вытащить задницу из постели и явится в школу.

Я весело улыбнулась, загнала всех своих демонов на задворки сознания и сказала:

– Здесь я все начинаю заново.

– Да, девочка! – с энтузиазмом подхватила Клэр, от избытка чувств ткнув меня кулаком. – Начинаешь заново и на солнечной стороне.

* * *

Первая половина дня превзошла все мои ожидания. Лиззи познакомила меня со своими друзьями, и хотя я тут же забыла большинство имен, я была невероятно благодарна за то, что меня впустили в этот круг и, рискну сказать, приняли.

Вовлеченность – не то, к чему я привыкла, и потому я изо всех сил старалась поддерживать разговоры и отвечать на дружелюбные вопросы.

Я слишком много времени проводила сама с собой, поэтому встроиться в нормальную подростковую среду было нелегко. До сих пор со мной без издевок и оскорблений общался только Джоуи и его друзья. И когда вдруг с тобой рядом охотно садятся, разговаривают и гуляют по коридорам – это крышесносный опыт.

Под конец третьего урока появилась моя вторая давняя подруга Лиззи Янг, свалив свое опоздание на прием у стоматолога. С ее приходом наш маленький дружеский кружок замкнулся – как будто и не расставались.

Лиззи явилась в школу в мальчишеских форменных брюках и в кроссовках, и плевать ей было, кто что скажет насчет такого внешнего вида. Ее правда никогда не интересовало, что подумают люди. Она одевалась по настроению и вела себя соответствующим образом. Завтра она вполне может прийти в юбке и с макияжем. Лиззи делала то, что хотела и когда хотела, совершенно равнодушная к чьему-либо мнению.

От нее исходила ленивая самоуверенность, а длинные светло-русые волосы, собранные в хвост, и отсутствие косметики только подчеркивали ее большие голубые глаза.

Я наблюдала за ней на всех уроках и заметила, что Лиззи пользуется вниманием парней даже в мешковатых штанах и с небрежной прической. Это лишний раз доказывало: чтобы заинтересовать противоположный пол, не обязательно раздеваться и разрисовывать лицо.

Искренняя улыбка и хороший характер куда эффективнее.

Лиззи и Клэр имели много общего, но кое в чем они сильно различались.

Обе были длинноногими и светловолосыми.

Обе были высокими для своего возраста и ошеломляюще красивыми.

Однако Клэр отличалась общительностью и порой даже излишней импульсивностью – Лиззи держалась спокойно и чуть замкнуто.

Клэр решала с ходу – Лиззи требовалось время, чтобы обдумать решение.

Клэр всегда выглядела безупречно: макияж, одежда, идеально подобранная к каждому конкретному случаю. Стиль Лиззи отличался непредсказуемостью.

А я… я была шатенкой-пигалицей, дружившей с самыми потрясающими девчонками класса.

Ох…

– Шан, ты в порядке? – спросила меня Лиззи после большой перемены.

Мы шли в южное крыло на урок английского. И вдруг я остановилась как вкопанная, создав пробку позади себя.

– Блин, – пробормотала я, вдруг вспомнив о собственной глупости. – Мобильник в туалете оставила.

Клэр, шедшая слева, повернулась и нахмурилась.

– Так сходи за ним. Мы подождем.

– Не здесь. В туалете научного корпуса, – со стоном ответила я.

Томмен-колледж был до нелепости огромен, и разные уроки проходили у нас в разных корпусах по всей территории.

– Надо его забрать, – добавила я.

Я заволновалась при мысли о том, что кто-то найдет телефон и вторгнется в мой личный мир. Сам мобильник ничего не стоил: дешевенькая модель, предоплатный тариф, даже без камеры, но он принадлежал мне. В нем было полно личных сообщений, и я хотела его вернуть.

– Проклятье! – буркнула я.

– Не психуй, – сказала Лиззи. – Вместе сходим.

– Нет. – Я вскинула руку и замотала головой. – Не хочу, чтобы вы обе из-за меня опоздали на урок. Сама схожу.

Я была новенькой, находилась тут первый день. Вряд ли учитель станет зверствовать из-за моего опоздания на урок. А вот Клэр и Лиззи учились здесь давно. Их опоздание сразу заметят, а уважительных причин у них не было.

Я вполне могла сходить одна.

Мне не требовалась нянька, которая водила бы меня за ручку по школе.

Клэр нахмурилась и спросила:

– Ты уверена?

Она явно сомневалась, что мысль удачная.

– Да, – ответила я. – Я запомнила дорогу.

– Не знаю, Шан… – Лиззи пожевала нижнюю губу. – Может, кому-то из нас лучше сходить вместе с тобой. На всякий случай… – пожав плечами, добавила она.

Загремел второй звонок, сообщая о начале урока.

– Идите, – отмахнулась я. – Я прекрасно справлюсь.

Крутанувшись на каблуках, я поспешила по коридору к выходу, а выскочив во двор, помчалась к научному корпусу. Путь туда бегом занял целых девять минут под проливным дождем вокруг нескольких тренировочных полей – на каблуках развлечение не из легких.

В женский туалет я вбежала еле дыша и вся мокрая.

Хвала Небесам, мобильник лежал там, где я его оставила – на раковине, рядом с флаконом жидкого мыла.

Выдохнув с облегчением, я схватила его, увидела непотревоженный заблокированный экран, снова выдохнула и сунула мобильник в передний карман рюкзака.

Случись такое в прежней школе, забытый телефон не пролежал бы и пятнадцати секунд, не говоря уже о пятнадцати минутах.

«Теперь, Шаннон, ты шагаешь плечом к плечу с богатыми людьми, – подумала я. – Они не позарятся на твой жалкий мобильник».

Умыв лицо, надела рюкзак за обе лямки, как полагается ботанам вроде меня. Я еще не добралась до личного шкафчика, и казалось, рюкзак весил четыре стоуна[9]. Две лямки вместо одной – самое то.

Когда я вышла из научного корпуса и уставилась на ужасную длинную дорогу обратно к главному зданию, то едва не застонала.

Больше я не побегу.

Я была физически не способна на это.

Я растратила всю свою энергию.

В отчаянии я металась взглядом между жуткой, идущей вверх по склону дорогой и тренировочными полями.

Их было три с этой стороны школы.

Два поменьше, аккуратненькие, пустовали. На третьем – большом – тренировалось около трех десятков парней, которым орал команды учитель.

Разрываясь, я оценивала варианты.

Если двинуть через поле напрямик, сэкономлю несколько минут.

Меня даже не заметят.

Я маленькая и быстрая.

Но также уставшая и нервная.

Путь через площадки казался логичным.

Конечно, была еще крутая, поросшая травой насыпь в дальнем конце поля, отделяющая все спортивные площадки от остального двора, но я без проблем ее преодолею.

Я взглянула на часы и с ужасом поняла, что уже пропустила пятнадцать из сорока минут урока.

Приняв решение, я перелезла через невысокую деревянную ограду, отделявшую поля от пешеходной дорожки, и энергично зашагала к цели.

Я шла, опустив голову, сердце отчаянно колотилось о ребра; быстро миновала пустые поля и замешкалась только возле того, где тренировались парни.

Огромные парни.

Грязные парни.

Сердитого вида парни.

И они глазели на меня.

Вот блин.

– Ты что делаешь?

– Вали на хрен с поля!

– Господи!

– Чертовы девки!

– Шевели ногами!

Я никак не отвечала на их крики и грубости, в панике пытаясь как можно скорее миновать поле и очевидно мешая парням тренироваться.

Ускорившись, я теперь двигалась неуклюжей трусцой, а по телу разливалось унижение.

Земля от дождя была мокрой и вязкой. Я не могла бежать так быстро, как хотелось бы мне самой и парням.

Добравшись до насыпи, я чуть не заревела от облегчения и начала карабкаться по крутому склону. Однако облегчение было кратким и сменилось обжигающей болью. Что-то очень тугое и тяжелое ударило в затылок, вышибло воздух из легких и свалило с ног.

В следующее мгновение я уже кувыркалась вниз по скользкой грязи насыпи. Боль отдавалась в голове, не позволяя связно думать или остановить падение.

Последняя отчетливая мысль, перед тем как я впечаталась в землю с глухим ударом и меня окутало облаком тьмы, была: «Ничего не меняется».

Однако я ошибалась.

В тот день изменилось все.

Все.

3. Летающие мячи

Молодой чудо-игрок покоряет тренерский состав Академии

17-летний Джонни Ка́вана, уроженец дублинского пригорода Блэкрок, ныне живущий в городе Баллилагин (графство Корк), успешно прошел медицинское обследование и закрепил свое положение в престижной Академии регби в Корке. После лечения застарелой паховой травмы, донимавшей юношу с начала прошлого сезона, врачи команды допустили его к играм. В ближайшие выходные ученик средней школы (Томмен-колледж) намерен выиграть свой пятнадцатый матч. В стартовом составе прославленной молодежной команды он выйдет под 13-м номером. Этот прирожденный центровой привлекает внимание тренеров международного уровня, включая английские клубы и клубы стран Южного полушария. Мы попросили Лиама Делани – главного тренера Ирландской лиги U20 – прокомментировать стремительный взлет спортивной карьеры Джонни. Вот его слова: «Мы в восторге от уровня мастерства начинающих игроков по всей стране. У ирландского регби светлое будущее». О самом Джонни мистер Делани высказался так: «О Каване мы знаем со времен его игр в Дублине. Последние полтора года мы находились в постоянном контакте с его тренерами. Руководство Лиги U18[10] в восторге от его игры. Мы внимательно следим за прогрессом Каваны и восхищены уровнем спортивной зрелости и интеллекта, которые он неизменно демонстрирует на поле. Таких игроков надо держать в поле зрения, дожидаясь, когда он достигнет совершеннолетия».

ДЖОННИ

Я вымотался.

Серьезно, я так устал, что с трудом держал глаза открытыми и почти не мог ни на чем сосредоточиться. Мой адский день превращался в адскую неделю, и что особенно вымораживало – это был только понедельник.

Возвращение в школу, не говоря уже о тренировках шесть дней в неделю и каждодневных занятиях в спортзале, меня доконало.

Если честно, я пахал на износ еще с прошлого лета. Только вернулся из международной поездки в составе Лиги U18, где играл против лучших регбистов Европы, – и сразу шестинедельный тренировочной лагерь с интенсивной программой в Дублине.

Потом десятидневный перерыв, а дальше – начало нового учебного года в школе, тренировок и игр в моем клубе и в Академии.

И я был голоден, что вообще не улучшало настроение.

На меня плохо действовали долгие перерывы между едой.

Мой образ жизни и напряженный режим тренировок требовали питаться через регулярные промежутки времени.

В идеале каждые два часа, чтобы получать ежедневную норму в четыре с половиной тысячи калорий.

Если в желудке пустовало больше четырех часов, я превращался в капризную, раздражительную суку.

Не скажу, что мечтал о горе рыбы и паровых овощей, ждущих в ланч-боксе, но есть же расписание, черт возьми.

Стоит нарушить режим питания – и во мне гарантированно просыпается злобный голодный зверь.

Мы не пробыли на поле и получаса, а я успел поцапаться с тремя игроками и получить вздрючку от тренера.

В свою защиту могу сказать: все силовые приемы, которые я к ним применил, были в рамках правил, ну разве что чуток жестковаты.

Но в этом и смысл, черт возьми!

Я был слишком раздражен, чтобы цацкаться с мальчишками, которые как игроки и рядом со мной не стоят.

«Мальчишки» – самое подходящее в этом случае слово.

Здесь мальчишки.

Я привык выходить на поле с мужчинами.

Часто думал: какой вообще смысл играть в школьной команде?

Мне это ни хрена не дает.

Мне годится базовый уровень клуба, а торчать в школьной мальчишеской команде по регби – просто терять время.

Особенно в этой команде.

Сегодня был первый день после рождественских каникул, но тренировки шли с сентября.

Четыре месяца.

Четыре долбаных месяца, а мы выглядели бо́льшим сбродом, чем в начале.

В миллионный раз за шесть лет я злился на родителей за переезд в эту дыру.

Останься мы в Дублине, я бы играл в качественной команде с качественными игроками и реально добился бы чертова прогресса.

Но нет, я торчал в этой дыре, подменял никудышного тренера и рвал задницу, чтобы команда прошла квалификацию.

Да, в прошлом году мы завоевали Кубок лиги, но у нас была приличная команда, реально способная играть в пристойное, мать его, регби.

Но в этом году, когда несколько крепких игроков выпустились, меня все сильнее парили наши шансы с текущим составом.

И не только меня.

В школе были шесть-семь исключительных игроков, годных для нашего дивизиона, и в этом-то и состояла проблема.

Чтобы побеждать в нашей лиге, суммарно требовалось двадцать три приличных игрока.

А не полдюжины.

Мой лучший друг, Джерард Гибсон, или Гибси для краткости, был примером исключительного игрока.

Я без тени сомнения мог назвать его лучшим фланкером[11], которого встречал на этом уровне игры в регби. У него легко бы получилось сделать спортивную карьеру, не особо даже напрягаясь.

Но в отличие от меня Гибси не считал регби смыслом жизни.

Отказаться на несколько лет от тусовок и не тратить время на девчонок – небольшая плата за профессиональную карьеру в спорте. А если бы он еще завязал с выпивкой и сигаретами, то достиг бы феноменальных результатов.

Однако Гибс имел на этот счет другое мнение и вместо качественных тренировок просирал время с женским населением Баллилагина и пил так, что его печень и поджелудочная железа вопили от перегрузок.

По-моему, чудовищное расточительство.

Очередной перехваченный пас от Патрика Фили – нашего свеженького двенадцатого номера и моего партнера по середине поля – выбесил меня вконец, и я сорвался прямо посреди поля.

Вытащив изо рта капу, я зафигачил ею в Фили и влепил прямо в челюсть.

– Понял? – заорал я. – Вот что значит попасть в цель, твою мать!

– Извини, Кэп, – пробормотал центровой, весь густо-красный. Кэп – мое игровое имя на поле, я получил его на четвертый год обучения здесь, став капитаном школьной команды. В том же году я выиграл свой первый международный матч. – Я исправлюсь.

Я тут же пожалел, что сорвался.

Патрик был отличным парнем и моим хорошим другом.

С ним и Хьюи Биггсом (помимо Гибси) я общался ближе всех.

Гибс, Фили и Хьюи сошлись уже в Сколь Йоун[12] – начальной школе для мальчиков; к ним в класс я и попал в последний год учебы.

Мы спелись на любви к регби, союз не распался и в средней школе, хотя мы разделились на пары в смысле лучших друганов: Хьюи сблизился с Патриком, а я – с самим собой (и своим поганым характером).

Патрик был тихим парнем. Он не заслужил моего наезда, и уж точно бедняга не заслужил, чтоб ему в лицо прилетела обслюнявленная капа.

Опустив голову, я подбежал к нему, похлопал по плечу и пробурчал извинения.

Видите, вот почему мне нужно было пожрать.

А может, и пакет со льдом приложить к паху не помешало бы.

Закиньте в меня мяса и овощей – и я стану другим человеком.

Терпимым.

Даже вежливым.

Но сейчас я едва не вырубался от голода и боли, а в таком состоянии было не до любезностей.

На этой неделе нам предстоял отборочный матч, а пацаны из команды, в отличие от меня, проводили свободное время, как и свойственно подросткам.

Рождественские каникулы – яркий пример.

Все это время я тренировался как псих, чтобы вернуться на поле после травмы, а парни из команды в каникулы жрали и пили как не в себя.

Проигрывать матч, если мы правда слабее соперников, – нормально.

Но я не готов принять поражение из-за плохой подготовки и отсутствия дисциплины.

Школьная ли это лига или какая другая.

И в моем понимании это, блин, просто ни в какие ворота.

Словом, я и так психовал выше крыши, а тут еще на поле выкатилась какая-то девка и поперлась прямо по тренировочной площадке.

Раздраженный, я смотрел на нее, чувствуя, как внутри поднимается почти маниакальная ярость.

Настолько отстойной была здешняя команда.

Другие ученики просто плевать хотели, что мы тут тренируемся.

Несколько ребят заорали на нее. Меня почему-то это завело еще сильнее.

Я не понимал, чего они вопят на девчонку.

Это была их вина.

Дурни трепались и орали, а должны были или начать играть всерьез, или уже засунуть мечты о регби куда подальше.

Долбаные идиоты.

– Шикарно проявляешь капитанские качества, Кавана, – подлил масла в огонь Ронан Макгэрри, ленивой трусцой пробегая мимо. Еще одно недавнее приобретение, жалкое подобие полузащитника схватки[13]. – Не много на себя берешь? – не унимался он.

– Шевели булками, – буркнул я, подумывая, что мне будет, если переломать ему ноги.

Я терпеть не мог этого типа.

– Ты бы лучше своими шевелил, – напрашивался Ронан. – Отброс дублинский.

Решив наплевать на последствия, я схватил мяч и запулил ему в голову.

Аккуратно и точно мяч звезданул Макгэрри туда, куда я и метил, – в нос.

– Уймись, гений! – рявкнул тренер, подбегая к схватившемуся за лицо Ронану.

Я хмыкнул.

Ему ж мячом прилетело, а не кулаком.

Слабак.

– Регби – командный спорт, а не стендап какой-нибудь, – процедил тренер, сердито зыркая на меня.

– Да неужели? – с вызовом спросил я, поддаваясь на провокацию.

Мистер Малкахи – старший тренер школьной команды по регби – терпеть меня не мог. Я его тоже. Наши чувства были абсолютно взаимными.

– Представь себе, – прорычал он.

Подбежав к мячу, я снова схватил его и, не выпуская из рук, двинулся к тренеру и Макгэрри.

– В таком случае стоило бы напомнить об этом дрочерам. – Я угрюмо кивнул в сторону игроков нашей команды. – Похоже, я тут сегодня единственный идиот, который тренируется!

– Парень, ты ходишь по тонкому льду. Не нарывайся, – распалился он.

Но мне было не удержаться, и я добавил:

– Да это тупой анекдот, а не команда.

– Покинь поле, Кавана, – приказал тренер; его лицо побагровело, и он ткнул меня пальцем в грудь. – Ты исключен.

– Исключен? – переспросил я, чтобы еще сильнее его позлить. – С чего бы это?

Да с хера ли!

Тренер не мог меня выгнать.

Он мог запретить мне приходить на тренировки.

Мог временно отстранить от игр.

Оставить после уроков.

Мне на все это было посрать, потому что в день матча я снова выйду на поле.

– Ничего вы мне не сделаете, – насмешливо сказал я, позволив эмоциям взять верх.

– Джонни, не испытывай мое терпение, – предостерег Малкахи. – Один звонок на север, твоим тренеришкам-пижонам, – и огребешь по полной, из дерьма потом не вылезешь.

Ронан, стоявший рядом с ним, злобно улыбался, очевидно вдохновленный картиной того, как я огребаю по полной.

Угроза меня взбесила, но я уже понял, что проиграл, и выместил неутоленную ярость, бурлившую внутри, на мяче – не глядя, пнул его что есть силы.

Едва мяч оторвался от моей бутсы, весь гнев улетучился, знаменуя мое поражение.

Черт!

Со мной становилось трудно.

Я это понимал.

Угроза позвонить в Академию была ударом ниже пояса, однако я знал, что заслужил это.

Я ведь сорвался на его поле, его команде, дал волю эмоциям, не смог взять себя в руки. Да и перенапряжение сказалось.

Проживи я миллион лет, и тогда бы у меня не появилось даже намека на раскаяние по поводу Макгэрри. Этот гад заслуживал не то что мячом по носу, а чего-нибудь похуже. Однако Фили и остальные парни – они другое дело.

От меня ждали поведения настоящего капитана, а я вел себя как дурак.

Это никуда не годилось. Своей выходкой я сам себя разочаровал.

И я знал, что́ со мной не так.

В последние месяцы я слишком разбрасывался и после травмы слишком рано вернулся к игре.

Врачи дали добро на тренировки, но даже слепой понял бы, что я совсем не в форме, и это бесило до крайности.

Я оправлялся после травмы, а на мне висели школа, тренировки, клуб и Академия, и все это одинаково напрягало мозги и тело. Приходилось из кожи вон лезть, чтобы соблюдать привычную для себя безупречную дисциплину.

В любом случае это не оправдание.

После еды обязательно извинюсь перед Патриком и остальными ребятами.

Заметив во мне перемену, тренер сухо кивнул.

– Хорошо, – уже спокойнее произнес он. – А теперь приведи себя в порядок и денек отдохни. Ты же, Кавана, совсем ребенок, а выглядишь как кусок говна.

Тренеру я не нравился, мы с ним собачились каждый день, как престарелая супружеская пара, но в его намерениях я не сомневался.

Он заботился о своих игроках и думал не только о нашей способности играть в регби. Он побуждал нас добиваться успехов во всем, из чего состояла школьная жизнь, и постоянно твердил, как важны последние годы обучения.

Наверное, он был прав, сказав, что выгляжу я дерьмово. Так я себя и чувствовал.

– У тебя важный год, – напомнил мне коуч. – Для аттестата пятый год важнее, чем шестой. Нужно, чтобы успеваемость не хромала, иначе… Твою мать!

– Что? – спросил я, насторожившись.

Следуя за его полным ужаса взглядом, я обернулся и увидел на краю поля смятый мешок.

– Вот дерьмо… – пробормотал я, когда мозги переварили увиденное.

Девчонка.

Чертова девчонка, которая перлась поперек поля, теперь лежала на спине среди мокрой травы.

Рядом валялся мяч.

Не просто мяч.

Мой проклятый мяч!

От ужаса ноги среагировали быстрее, чем мозги. Я побежал к ней – при каждом движении сердце бухалось о ребра.

– Эй! Ты в порядке? – еще на бегу крикнул я.

Она попыталась встать и тихонько, по-девчачьи, застонала.

Все попытки подняться с треском провалились, и девчонка явно перепугалась.

Не зная, как быть, я нагнулся, чтобы помочь ей, но она сердито оттолкнула мои руки:

– Не трогай меня!

Язык у нее слегка заплетался. От усилия она упала на колени.

– Ладно. – Я инстинктивно отступил и поднял руки. – Пожалуйста, извини.

Она еле-еле встала, шатаясь из стороны в сторону, – на лице растерянность, взгляд в расфокусе.

Зажав одной рукой край перепачканной юбки, другой она держала мяч, озираясь ошалелыми глазами.

Ее взгляд зацепился за мяч, потом переместился на мое лицо.

В глазах полыхнула какая-то застывшая ярость. Пошатываясь, девчонка поковыляла ко мне.

Ее волосы растрепались и рассыпались по узким плечам, все в земле и траве.

Подойдя, она ударила мячом мне в грудь и прошипела:

– Твой мяч?

Я был так потрясен видом этой маленькой, покрытой грязью девчонки, что только кивнул, как полный дебил.

Исусе, да кто она такая?

Откашлявшись, я взял у нее мяч и сказал:

– Ну да. Мой.

Она была реально пипец какая мелкая, едва доставала макушкой мне до груди.

– Ты мне должен за юбку, – прорычала девчонка, придерживая ткань у бедра. – И за колготки, – добавила она, посмотрев на широкую полосу спущенных петель на колготках телесного цвета.

Оглядев себя, она уставилась на меня и сощурилась.

– Ладно, – ответил я и кивнул.

Что еще я мог сказать? Без понятия.

– И еще извинишься, – успела сказать девчонка и повалилась на землю.

Она жестко приземлилась на пятую точку и вскрикнула.

– Да блин… – пробормотал я, отшвырнул мяч и подошел ей помочь. – Я совсем не хотел…

– Отстань! – Она снова оттолкнула мои руки и вдруг застонала: – Ой! – Лицо у нее сморщилось. Обхватив голову, она тяжело выдохнула: – Моя голова.

– Ты в порядке? – спросил я, не зная, что, черт возьми, делать дальше.

Может, плюнуть на ее протесты, взять на руки и отнести, куда скажет?

Вряд ли это хорошая мысль.

Но и оставить ее здесь я не мог.

– Джонни! – крикнул мне тренер. – Она в порядке? Ты ее не покалечил?

– Нормально с ней все! – ответил я и поморщился, услышав, как девица икнула. – Ты же нормально, да?

Вляпаюсь я с ней.

Мало мне других проблем.

Посрался с тренером.

Чуть не снес девчонке мячом голову – ничего хорошего не жди.

– Зачем ты это сделал? – прошептала она, прижав к личику детские ручонки. – Мне больно.

– Извини, – повторил я. Я ощущал странную беспомощность – состояние, которое мне не нравилось. – Я не хотел.

Она всхлипнула, в синих глазах набухли слезы, и у меня внутри что-то сломалось.

Ох, блин.

Испугавшись, я вскинул руки и выпалил:

– Пожалуйста, извини. – Нагнулся и подхватил ее, подняв с травы. – Черт, – растерянно пробормотал я, ставя ее на ноги, – да не реви ты.

– В мой первый день, – всхлипывала она, покачиваясь. – Новое начало, с чистого листа, и я вся в дерьме.

В общем, так оно и было.

– Отец меня убьет, – давилась она словами, держась за порванную юбку. – Форме конец.

Она зашипела от боли, рука, удерживавшая юбку, метнулась к виску, и юбка упала на землю.

Мои глаза вылупились сами собой: прискорбная реакция при виде девчачьего белья.

Парни на поле восторженно закричали и засвистели.

– Боже! – спохватилась девчонка, неуклюже пытаясь вернуть юбку на место.

– Давай, красотка!

– Покрутись-ка!

– Заткнитесь, козлы! – заорал я на них и загородил собой девчонку.

Парни и дальше прикалывались, хохотали и пороли чушь, но я не разбирал слов: из-за бешено колотившегося сердца я почти оглох.

– Вот. – Я стянул через голову футболку. – Надевай, – велел я девчонке.

– Она грязная, – захныкала девчонка, но не помешала мне одеть ее.

Она продела руки в рукава. Я облегченно выдохнул: футболка была ей до колен и закрывала все стремные места.

Черт, она прям малютка.

Не рано ей в среднюю школу?

С виду точно рановато.

Сейчас она казалась очень, очень юной и… грустной?

– Кавана, девочка в порядке? – крикнул тренер.

– Да нормально! – раздраженно рявкнул я.

– Отведи ее в главное здание, – велел он. – И пусть Маджелла обязательно ее осмотрит.

Маджелла была школьной палочкой-выручалочкой. Она работала в столовой и мастерски оказывала первую помощь. Со всеми травмами народ в Томмен-колледже шел к ней.

– Слушаюсь, сэр, – взволнованно крикнул я и нагнулся за порванной юбкой девчонки и ее рюкзаком.

Я подошел к ней. Девчонка отпрянула.

– Просто хочу помочь, – произнес я самым мягким тоном, на какой был способен. Руки я держал поднятыми, показывая, что не собираюсь причинить ей вред. – Отведу тебя в главное здание.

Девчонка очумело смотрела на меня, и я заволновался, что устроил ей сотрясение мозга.

С моей удачей наверняка так и случилось.

Зашибись!

Я закинул рюкзак на плечо, порванную юбку запихал за пояс шортов, положил руку девице на спину и стал уговаривать подняться на насыпь, отделявшую спортплощадки от остального двора.

Девчонку качало из стороны в сторону, как новорожденного жеребенка. Я едва удерживался от желания обнять ее за плечи. Через пару минут мне так и пришлось поступить, поскольку сама она на ногах не стояла.

Я запаниковал.

Я точно травмировал чертову пигалицу.

Голову ей разбил.

За то, что сорвался, и так грозит остаться после занятий, и еще арестуют за нанесение телесных повреждений.

Мудак – вот я кто.

– Прости, – повторял я ей, злобно глядя на каждого любопытствующего придурка, который останавливался и пялился на нас, пока мы с черепашьей скоростью брели к главному зданию.

Она была в моей футболке, которая висела на ней, как платье.

Грудь у меня мерзла, поскольку теперь вся одежда состояла из шортов, носков и шипастых бутс.

А в довершение всего на плече болтался девчоночий розовый рюкзак.

Пусть пялятся сколько влезет. Мне сейчас важнее всего, чтобы проверили ее голову.

– Я правда охренеть как виноват.

– Да хватит уже извиняться, – простонала она, хватаясь за голову.

– Ладно… извини, – пробормотал я, чувствуя, как она опирается на меня. – Но я хочу извиниться. Чтоб все было ясно.

– Ничего не ясно, – хрипло возразила она, сжимаясь от моего прикосновения. – Все кружится.

– Господи, не говори так, – сдавленно произнес я, крепче сжимая ее одеревеневшие плечи. – Пожалуйста, не говори таких слов.

– Зачем ты это сделал? – шмыгнула носом она, вся такая хрупкая, маленькая и заляпанная грязью.

– Потому что я мудак, – сообщил я, перевесил рюкзак на другое плечо и обнял ее еще крепче. – Все время лажаю.

– Ты нарочно так сделал?

– Что? – От ее вопроса я даже остановился. – Нет. – Я повернулся так, чтобы видеть ее лицо, и хмуро добавил: – Я бы в жизни так с тобой не поступил.

– Честно?

– Угу, – буркнул я, придерживая ее рукой и прижимая к себе. – Честно.

На дворе был январь.

Сырой.

Холодный.

Но по какой-то странной, сбивающей с толку причине внутри у меня все пылало.

Уж не знаю почему, только от моих слов девчонка перестала напрягаться. Она шумно вздохнула, расслабилась и позволила тащить ее на себе.

4. Уткнувшись в…

ДЖОННИ

Ценой изрядных усилий и внезапно явившегося самообладания, в другие времена подводившего, я внял желанию пострадавшей и довел ее до главного здания. Притом что хотелось просто взять девчонку на руки и бежать туда за помощью.

Я паниковал, стоило ей застонать или привалиться ко мне, и беспокойство мое с каждым таким разом росло.

Но, простояв десять минут у двери директорского кабинета и слушая, как мистер Туми рвет и мечет, я начал выходить из себя.

Почему он не забрал у меня девчонку?

Какого черта я должен стоять перед его кабинетом и держать полукоматозную пигалицу, чтобы она не рухнула на пол?

Взрослый ведь тут он.

– Ее мать уже едет сюда, – объявил мистер Туми и, раздраженно вздохнув, убрал мобильник в карман. – Джонни, как такое могло произойти?

– Я вам уже сказал. Это был несчастный случай, – прошипел я в ответ, продолжая поддерживать девчонку, которая привалилась к моему боку. – Позовите Маджеллу, пусть ее осмотрит, – в стопятьсотый раз попросил я. – По-моему, здесь сотрясение мозга.

– Маджелла дома с ребенком. До пятницы, – рявкнул мистер Туми. – Что мне теперь делать? Я не умею оказывать первую помощь.

– Тогда лучше вызвать врача, – парировал я, не давая девчонке сползти на пол. – Потому что я ей мозг на хер вынес.

– Выбирай выражения, Кавана, – огрызнулся мистер Туми.

Я ответил стандартным «да, сэр», хотя мне было плевать, в каких выражениях я разговариваю с директором.

Моя роль в Академии регби давала в Томмен-колледже неслыханную свободу. Мне делали поблажки, о которых другие ребята и не мечтали, но было бы глупо подгадить себе в первый же день после каникул.

Покалечив новенькую, свой лимит на поблажки я исчерпал.

– Мисс Линч, вы в порядке? – спросил мистер Туми, тыча в девчонку пальцем, словно она была недожаренной индейкой, от которой он не хотел подцепить сальмонеллу.

– Больно, – простонала та, приваливаясь ко мне.

– Знаю, – успокоительным тоном произнес я, крепче прижимая ее к себе. – И я пипец как виноват.

– Господи, Джонни, мне только этого не хватало, – прошипел мистер Туми, запуская руку в седеющие волосы. – Сегодня ее первый день у нас. Осталось только, чтобы ее родители явились сюда и разнесли школу.

– Это был несчастный случай, – повторил я, рассердившись по-настоящему. Девчонка опять застонала, и я, изо всех сил стараясь говорить спокойно, добавил: – У меня и в мыслях не было ее калечить.

– Скажешь это ее матери, когда она приедет, – запыхтел мистер Туми. – Мисс Линч перевели из Баллилагинской муниципальной школы, потому что там на нее нападали словесно и физически. И что же с ней случилось в первый день в Томмене? Вот это!

– Я не нападал на нее! – огрызнулся я. – Это был неудачный удар!

Пристроив девчонку под своей рукой, я уставился на этого так называемого руководителя.

– Стойте. – Меня переключило с его последних слов. – В каком смысле «на нее нападали»?

Я с недоумением посмотрел на кроху под своим плечом.

Кто мог на нее нападать?

Она же такая маленькая.

И хрупкая.

– Что с ней случилось? – услышал я собственный вопрос, обращенный к директору.

– Кажется, сейчас упаду, – пропищала она, прервав мои мысли. Она схватила меня ладошкой за предплечье. – Все кружится.

– Я не дам тебе упасть. – Я на автомате включил успокоительный тон. – Все будет хорошо. – Я почувствовал, как она сползает, и поднял ее повыше, изо всех сил стараясь удержать крошечное создание. – Я тебя держу, – утешал я, крепче ее обхватывая. – Не волнуйся.

– Так, посиди с ней, – распорядился мистер Туми, указав на скамейку возле стены, примыкавшей к его кабинету. – А я пойду раздобуду компресс или что-то в этом роде.

– Вы меня с ней оставляете? – спросил я, удивленно разинув рот. – Одного?

Директор даже не ответил.

Где ему отвечать! Жалкий трус уже был в конце коридора – отчаянно старался убраться подальше от ситуации, требовавшей его вмешательства. А ведь ему за это деньги платят.

– Козел бесхребетный, – процедил я сквозь зубы.

Чувствуя себя обманутым, я подвел девчонку к скамейке.

Бросив на пол ее рюкзак, я медленно опускал пострадавшую на скамью, пока мы не оказались на сиденье бок о бок.

Я продолжал обнимать ее за тонкое плечо, не решаясь убрать руку из страха, что она свалится на пол.

– Ну офигенно просто, – угрюмо бубнил я. – Охренительно прекрасно.

– Ты такой теплый, – прошептала девчонка, и я почувствовал, как она щекой уткнулась в мою голую грудь. – Как грелка.

– Ладно, только, пожалуйста, глаза не закрывай, – сказал я, испугавшись ее слов.

Нервно дрыгая коленями, я развернул девчонку к себе и взял ее личико в ладони.

– Эй, слышишь? – сказал я, слегка тряся ее лицо. – Эй… девочка? – Я смутился. Надо же, едва не угробил девчонку и даже не знаю ее чертового имени. – Слышишь? Открой глаза.

Она не открывала.

– Эй… эй! – уже громче позвал я. – Посмотри на меня. – Я встряхнул ее голову. – Посмотри мне в глаза.

В этот раз она откликнулась.

Она открыла глаза, и я просто охренел, едва не задохнувшись.

Божечки, девчонка-то красавица.

Конечно, я и раньше видел, что она симпатичная, но сейчас, когда я смотрел на нее так близко, что даже мог пересчитать веснушки на лице (одиннадцать штук), меня прямо вынесло от ее красоты.

Офигенно огромные синие глаза с желтыми крапинками на радужке в оправе длинных густых ресниц.

Даже не знаю, встречал ли я раньше такой оттенок синего. В залежах памяти не обнаружилось ничего похожего.

Однозначно самые восхитительные глаза из всех, что я видел.

Длинные, по локоть, темно-каштановые волосы; густые, с кудряшками на концах.

А под горой волос скрывалось личико сердечком с гладкой, чистой кожей и крохотной ямочкой на подбородке.

Над убийственно притягательными глазами изгибались идеальные дуги темных бровей. И в дополнение – носик-пуговка, высокие скулы и пухлые губы.

Губы были естественного розово-красного цвета, как будто она сосала фруктовый лед или что-то вроде того. Чего, конечно, не было, потому что последние полчаса я старался не дать девчонке вырубиться.

– Привет, – выдохнула она.

– Привет, – ответил я и тоже облегченно выдохнул.

– Это и правда твое лицо? – спросила она, безучастно разглядывая мою физиономию. Ее глаза снова начали закрываться. – Какое симпатичное.

– Ммм, спасибо, – неловко буркнул я, по-прежнему держа ее лицо в ладонях. – Другого нет.

– Мне нравится, – прошептала она. – Хорошее лицо.

И тут ее глаза снова закрылись, и она повалилась вперед.

– Нет-нет-нет. – Я хорошенько тряхнул ее. – Очнись!

Она со стоном заморгала и открыла глаза.

– Молодец, – похвалил я, тяжело выдохнув. – Не засыпай.

– Ты кто? – хрипло спросила она, полностью переложив на меня задачу держать ее голову прямо.

– Джонни, – ответил я, сдерживая ухмылку. – А ты кто?

– Шаннон, – прошептала она. Веки девчонки немного опустились, но я слегка надавил ей на щеки, и она тут же встрепенулась. – Как река[14], – с тихим вздохом добавила она.

Я усмехнулся над ее ответом.

– Ну вот что, Шаннон «как река», – нарочито веселым тоном произнес я, изо всех сил стараясь удержать ее в сознании и разговорить. – Твои родители уже едут сюда. Наверное, отвезут тебя в больницу для осмотра.

– Джонни, – простонала она и поморщилась. – Джонни. Джонни. Джонни. Это плохо…

– Что? Что плохо? – стал допытываться я.

– Мой отец, – прошептала она.

– Твой отец? – переспросил я и нахмурился.

– Ты можешь меня спасти?

Я снова нахмурился:

– Тебе нужно, чтобы я тебя спас?

– Ммм-хмм, – сонно пробубнила она. – Погладь меня по волосам.

Ну и просьбочка! Я оторопел.

– Хочешь, чтобы я погладил тебя по волосам?

Она кивнула и подалась вперед:

– Больно.

Пододвинувшись, я повернул девчонку так, чтобы ее голова упиралась мне в плечо. Удерживая одной рукой ее лицо, другой я стал гладить ее по волосам. Не самая удобная поза, но у меня получалось.

Господи, что я вообще делаю?

Я тряхнул головой, удивляясь себе. Чувствовал себя идиотом, но продолжал делать то, о чем она попросила.

Все шло хорошо, пока она не уткнулась лицом в мой член.

Я передернулся от такого интимного контакта, да еще и член внезапно отреагировал, а пах обожгло сильнейшей болью. Попытался убрать ее лицо с опасного места, но она только громко и недовольно застонала.

А потом вытянула ноги на скамейке и пристроилась вздремнуть прямо на моем члене.

На хер такую жизнь!

Держа обе руки в воздухе, подальше от ее тела, поскольку обвинение в сексуальном домогательстве мне улыбалось не больше, чем дырка в голове, я озирался по сторонам – не появится ли кто мне в помощь, но никто не пришел.

В коридорах очень кстати не оказалось ни одного взрослого.

На хер такую школу!

Я уже подумывал сбежать, но не мог снять девицу с себя.

Конечно, ведь просто разбить ей голову было недостаточно.

И вот я просто сидел – ее голова лежала у меня на коленях, щекой она уткнулась в мой член – и молил Бога, чтобы дал мне сил не откликаться на ощущения, нараставшие внутри, и не допустить эрекции.

Помимо очевидной неуместности такого чудовищного положения мой член был травмирован.

Точнее, не столько член, сколько область вокруг него, но эрекция могла окончиться потерей сознания, и я бы отрубился рядом с этой девчонкой.

Но тут она заскулила, я опять заволновался, и катастрофы не случилось.

А моя рука как будто жила своей жизнью – я и не заметил, как она потянулась к девчонкиному лицу.

– Все хорошо, – приговаривал я, отгоняя тревогу: потребность нянчиться с этой девицей рождала во мне что-то в равной степени неведомое и пугающее. – Тсс, все хорошо.

Я убрал ее волосы с щеки, зацепив темно-каштановые прядки за ухо, и снова стал гладить по ушибленной голове.

Там, где мяч соприкоснулся с черепом, вылезла внушительная шишка. Это место я гладил кончиками пальцев, едва дотрагиваясь.

– Так нормально?

– Ммм, – выдохнула она. – Так… хорошо.

– Хорошо, – вслед за нею облегченно промямлил я и продолжил гладить.

Глаза наткнулись на тонкий шрам в верхней части виска, у самых волос.

Не подумав о том, что делаю, я провел пальцем по шраму длиною в дюйм и спросил:

– Это откуда?

– Ты о чем?

– Вот об этом. – Снова провел пальцем по старой отметине. – Откуда шрам?

– Отец, – ответила она и тяжело вздохнула.

Мозг осознал, насколько трешовым был ее ответ, – и моя рука замерла.

– Повтори.

Когда она не отозвалась, я другой рукой осторожно потряс ее за плечо:

– Шаннон!

– Хм?

Кончиком пальца постучал по шраму.

– Хочешь сказать, это отец с тобой сделал?

Я старался говорить спокойно, но внутри все бурлило от вспыхнувшей потребности калечить и убивать таких отморозков.

– Нет-нет-нет, – прошептала она.

– Значит, шрам – не его рук дело? – спросил я, чтобы убедиться. – Он точно этого не делал?

– Ну конечно нет, – пробормотала она.

Слава богу!

Я выдохнул и только сейчас понял, что все это время задерживал дыхание.

– Джимми!

– Меня зовут Джонни.

– Да. Джонни.

– Что?

– Ты злишься на меня?

– Что? – Вопрос, заданный тихим голосом, ранил меня. Я смотрел на нее, и внутри все сводило от желания защитить эту девчонку. – Нет, не злюсь. – Я сделал паузу. Перестал ее касаться. Потом спросил: – А ты злишься на меня?

– Думаю, да, – ответила она и снова заелозила щекой.

Я выкатил глаза и едва удержался от стона.

Твою мать!

– Не делай так, – выпалил я, стараясь удержать ее голову на месте.

– Чего не делать? – Она умиротворенно выдохнула и потерлась щекой о мое бедро. – Злиться на тебя?

– Нет. – Я опять задержал ее голову. – Злись сколько угодно, только прекрати тереться головой мне о бедра.

– Мне нравятся твои бедра, – тихо ответила она, закрыв глаза. – Они как подушка.

– Конечно, приятно слышать и все такое. – Я снова остановил ее голову. – Но там больное место, поэтому я прошу, чтобы ты этого не делала.

– Не делала чего?

– Не ерзала по мне головой, – прохрипел я. – Вот здесь.

– А почему тебе больно? – Она тяжело вздохнула и спросила: – У тебя тоже травма?

– Возможно, – признался я, передвинув ее голову туда, где меньше болело. – Лежи здесь, договорились? – Я больше просил, чем командовал. – И замри.

Она подчинилась и перестала елозить головой.

Свободной рукой я потер висок, разгоняя растущее напряжение. Подумал о том, сколько всего на меня навалилось.

Пропускаю занятия.

Хочу есть.

Вечером тренировка в клубе.

После уроков собираюсь с Гибси в спортзал.

Завтра, после занятий, запланирован сеанс физиотерапии с Дженис.

В пятницу матч за школу.

На выходных – еще одна тренировка с младшим составом.

Дел по яйца, и мне совершенно не нужен весь этот цирк.

Несколько минут прошли в напряженном молчании, потом девчонка снова зашевелилась; я в это время мысленно перебирал причины, почему мистер Туми никудышный директор.

Получился список длиной с руку. Тут она снова попыталась сесть.

– Осторожно, – предостерег я. Трясся над ней, как наседка.

Помог ей сесть, а сам встал со скамьи.

Каждая мышца ниже пупка протестовала, но я не поддавался.

Присел на корточки перед скамейкой, держа руки на талии Шаннон, чтобы подхватить ее.

– Шаннон, ты в порядке?

Длинные каштановые волосы выбились из-за уха и скрыли ее лицо.

– Вроде… думаю, да.

– Хорошо, – выдохнул я, у меня как гора с плеч свалилась.

Она подалась вперед, уперлась локтями в бедра, посмотрела мне в глаза и внезапно оказалась слишком близко – ужасно неловкое положение, если учесть, что пару минут назад она утыкалась лицом в мои бедра.

Мы были слишком близко.

Я вдруг почувствовал себя очень уязвимым.

Сдвинул руки с ее талии к бедрам – автоматическая реакция, когда женское лицо оказывается чуть не впритык к твоему.

Но быстро спохватился, убрал руки и взялся за край скамейки.

Кашлянул, заставил себя улыбнуться и сказал:

– Ты живая.

– Едва, – прошептала она и вздрогнула. Синие глаза прожигали дырки в моих. Ее взгляд стал более осмысленным, чем прежде. – Ты ужасно целишься.

Я рассмеялся.

Слова были так далеки от правды, что удержаться не получилось.

– М-да, такого мне еще не говорили, – сказал я, размышляя вслух. – Не привык, чтобы меня критиковали за умение целиться.

Я не был прирожденным снайпером, но и мазилой не был и при необходимости умел бить с больших расстояний.

– Да, – прохрипела она. – Это твое умение меня чуть не прикончило.

– Это правда, – признал я и поморщился.

Повинуясь импульсу, отвел ее волосы с лица за уши.

Почувствовал ее дрожь и тут же мысленно отругал себя за порыв.

Не трогай ее, раздолбай.

Держи руки от нее подальше.

– У тебя странный голос, – заявила она.

Синие глаза вперились в мои.

– Голос? – нахмурился я.

Она кивнула, застонала и обхватила ладонями личико.

– Манера говорить, – пояснила она, шумно вдохнув. – Так в Корке не говорят.

Она и теперь держалась за голову, но вела себя поживее.

– Конечно, потому что я не из графства Корк, – ответил я и, не удержавшись, пригладил ей волосы. – Я родился и вырос в Дублине. – Говоря это, я пристраивал Шаннон за ухо упрямую прядку. – Родители перевезли меня сюда, когда мне было одиннадцать.

– Значит, ты дублинец, – заключила она, несколько удивившись этому. – Джекин[15].

Я поморщился от жаргонного словечка и решил сравнять счет.

– А ты, значит, калчи[16].

– У меня есть родня в Дублине, – сказала она.

– Вот как? И где же?

– Кажется, в Клондолкине, – ответила она. – А ты где жил?

– В Блэкроке.

– Южный пригород? – Ее улыбка стала шире, а глаза живее. – Так ты мажор.

– Я похож на мажора? – изогнул бровь.

– Мало тебя знаю, чтоб делать выводы, – пожала плечами она.

Конечно. Мы толком и познакомиться не успели.

– Так вот, никакой я не мажор, – сказал я, недовольный тем, как быстро она составила впечатление обо мне.

Казалось бы, какая разница?

Вашу мать, обычно мне вообще плевать.

Так чего теперь-то дуться?

– Я тебе верю. – Ее голос прервал мои мысли. – Тебе никогда не стать мажором.

– Это почему?

– Потому что ругаешься, как сапожник.

От ее рассуждений мне стало смешно.

– Вероятно, ты права.

Она засмеялась вместе со мной, но быстро притихла и схватилась за голову.

Внутри меня зашевелилось раскаяние.

– Прости, – угрюмо пробасил я.

– За что? – прошептала она.

Она закусила нижнюю губу и, как мне показалось, наклонилась ниже.

– За то, что сделал тебе больно, – честно ответил я.

Черт, я говорил каким-то не своим голосом. Напряженным и… взволнованным.

Откашлялся и добавил:

– Такое не повторится.

– Честно?

Ну вот, опять это «честно».

– Да, – все тем же угрюмым тоном ответил я. – Честно.

– Боже мой, – простонала она и скорчила гримасу, – надо мной теперь все будут смеяться.

Эти слова, это короткое предложение вызвало к жизни внутри меня какую-то адскую дичь, я такого ни разу не чувствовал.

– Позор какой… – опустив глаза, продолжала бормотать она. – Вся школа будет обсуждать.

– Посмотри на меня.

Она не посмотрела.

– Послушай… – Двумя пальцами я взял девчонку за подбородок и приподнял лицо. Завладев ее вниманием, я продолжил: – Никто о тебе и слова не скажет.

– Но они все видели…

– Никто и рта не раскроет. – Сообразив, что голос звучит почти сердито, я смягчил тон и пояснил: – Ни ребята из команды, ни тренер и вообще никто. Я им не позволю.

– Ты им не позволишь? – смущенно заморгала она.

– Именно, – кивнул я. – Не позволю.

– Честно? – шепотом спросила она, и на пухлых губах появилась слабая улыбка.

– Ага, – хмуро ответил я, чувствуя, что готов пообещать что угодно, только бы этой девчонке стало лучше. – Прикрою тебя.

– Да ты уже прикрыл, – хрипло сказала она, оглядывая свой наряд. – На самом деле, ты мне все испортил.

«Ни хрена себе! Это ты сейчас мне все портишь», – подумал я.

Черт, да откуда это все взялось?

Отбросив эту мысль, я ступил на более безопасную почву:

– Я попрошу родителей позвонить твоим и обсудить компенсацию.

Тут она улыбнулась. По-настоящему, не застенчиво или чуть-чуть.

Честное слово, это была обалденная улыбка.

Она была нереально хорошенькая.

Вообще-то, я ненавидел это слово. «Хорошенькая» – манерное словечко для женщин и пенсионеров, но сейчас оно почему-то пришло мне на ум.

Жесть, я чувствовал, что хорошенькое личико надолго застрянет в переднем отделе мозга.

Но сильнее всего меня перепахали ее глазищи – руки чесались загуглить какой-нибудь атлас цветов глаз, чтобы узнать, как называется этот синий оттенок.

Я решил, что попозже непременно выясню.

Бред или нет, но я должен был знать.

– Значит, у тебя сегодня первый день? – спросил я, балансируя на опасной грани.

Она снова кивнула, и улыбка тут же померкла.

– Ну и как тебе?

Она улыбнулась уголками губ:

– Сначала было совсем неплохо.

– Точно. – Я поежился. – Еще раз извини.

– Все хорошо, – прошептала она, разглядывая меня своими глазищами. – И хватит уже извиняться, я тебе верю.

– Ты мне веришь?

– Угу. – Она кивнула, резко выдохнув. – Верю тому, что ты сказал про несчастный случай, – выдала она. – Сомневаюсь, чтобы ты мог намеренно кого-то покалечить.

– Приятно слышать. – Я не понимал, откуда у нее такие мысли, но не собирался расспрашивать. Не после того, как звезданул ей по голове. – Я не садист какой-нибудь.

Она вновь замолчала и отодвинулась. Я лихорадочно искал, о чем бы еще поговорить.

Не могу объяснить, с чего мне понадобилось поддерживать разговор с ней. Я бы сказал, чтобы не дать ей вырубиться.

Однако в глубине души я знал: причина совсем другая.

Вывихнув мозг в поиске тем для разговора, я выпалил:

– Ты не замерзла?

Она подняла голову и сонно посмотрела на меня:

– Что?

– Не замерзла? – повторил я, подавляя отчаянное желание погладить ее руки. – Тебе тепло? Может, принести одеяло иди еще чего?

– Я… – Она осеклась и взглянула на свои коленки, потом тихо вздохнула и посмотрела на меня. – Думала, ты почувствовал, какая я горячая.

– Тут, блин, не поспоришь.

Совершенно неуместный ответ вырвался раньше, чем я успел остановиться.

Не удержавшись, потрогал ей лоб, довольно жалко притворяясь, что проверяю температуру.

– Лоб довольно теплый.

– Говорю же. – Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами. – Серьезно, я горячая.

Господи!

Сучья жизнь.

– Кстати, – непринужденно произнес я, пытаясь отвлечься от опасных мыслишек, – ты на каком году обучения?

Пожалуйста, скажи, что на пятом.

Пожалуйста.

Пожалуйста.

Боже, пусть она скажет «на пятом».

– На третьем.

Вот так, и никуда не попрешь.

Она на третьем.

Остается лишь смотреть, как моя мечта-пятиминутка уплывает в окно.

Убейте меня кто-нибудь.

– А ты? – нежным, мелодичным голоском спросила она.

– На пятом, – ответил я, и внутри разлилось острое чувство досады. – Мне семнадцать – и еще две трети.

– И две трети, – захихикала она. – А эти трети для тебя важны или как?

– Теперь важны, – почти шепотом ответил я. Сокрушенно вздохнув, взглянул на нее и пояснил: – Был бы на шестом, но после переезда сюда пришлось еще раз пойти в шестой класс начальной школы. В мае мне стукнет восемнадцать.

– Ого. Мне тоже!

– Тебе тоже… что? – осторожно спросил я, стараясь ни на что не надеяться, а когда Шаннон сидела так близко, это было нелегко.

– В начальной школе тоже пришлось оставаться на второй год.

– Да? – Я выпрямился. Внутри замаячила новая искорка надежды. – И сколько же тебе лет?

Пожалуйста, пусть ей будет семнадцать.

Ну брось мне гребаную кость и скажи, что тебе семнадцать.

– Пятнадцать.

Никаких тебе костей.

– Ничего не понимаю в дробных числах, но шестнадцать будет в марте. – Она наморщила лоб и добавила: – В математике я не сильна, и голова болит.

– Десять двенадцатых, – мрачно подсказал я.

Уф!

Просто, твою мать, уф!

Мне в мае будет восемнадцать, а она еще целых десять месяцев останется шестнадцатилетней.

Вот так.

Беспонтово.

Ничего не выйдет.

План отстой, Джонни.

– А парень у тебя есть?

С хера ли я вообще ее об этом спрашиваю?

Придурок, ты почти на два года старше!

Она для тебя слишком маленькая.

Ты знаешь правила.

Не раскатывай губу.

– Нет, – ответила она и покраснела. – А у тебя?

– Нет, Шаннон, – усмехнулся я. – Парня у меня нет.

– Я не в том смысле… – Она вздохнула и смущенно закусила нижнюю губу. – Имела в виду…

– Знаю, что ты имела в виду, – сказал я. Улыбка так и перла из меня, пока я снова закидывал ей за ухо своевольную прядку. – Просто прикололся над тобой.

Она охнула.

– Охай, охай, – продолжал я ее дразнить.

– А ты… – тихо начала она, потом замолчала, посмотрела на свои колени, потом на меня. – А ты…

– Шаннон! – послышался испуганный женский голос, оборвав наш разговор. – Шаннон!

Я повернул голову и увидел высокую темноволосую женщину, спешившую к нам по коридору. Судя по животу, она была немножко беременна.

– Шаннон! – снова крикнула женщина, приближаясь к скамейке. – Что случилось?

– Мама, – хрипло сказала Шаннон, поворачиваясь к матери, – я в полном порядке.

От беременного живота ее матери мне стало не по себе. Я воспринял это как сигнал опасности и отвалил подальше от несовершеннолетней дочки.

Беременные заставляют меня нервничать, но совсем не настолько, насколько Шаннон «как река».

Я хотел вообще уйти, но меня приперла к стенке озверевшая мать-медведица.

– Что ты сделал с моей дочерью? – спросила она, тыча пальцем мне в плечо. – Чего молчишь? Смешно тебе было? Боже, ну почему дети настолько жестокие?

– Что… нет! – возразил я, подняв руки и отодвигаясь от нее. – Это был несчастный случай. Я не хотел причинять вред вашей дочери.

– Миссис Линч, – директор встал между разъяренной женщиной и мною, – нам лучше сесть и спокойно обо всем поговорить.

– Нет! – рявкнула миссис Линч – в голосе одни эмоции. – Вы заверили, что в вашей школе ничего подобного не случится. Но случилось, и в первый же день! – Она повернулась к дочери, и ее лицо исказилось от боли. – Шаннон, уже не знаю, как дальше с тобой быть, – продолжила она плачущим голосом. – Да, малыш, не знаю. Я думала, здесь у тебя все будет иначе.

– Мама, он не хотел меня обидеть, – заявила Шаннон, беря меня под защиту. Синие глаза глянули на меня и тут же обратились на мать. – Это и в самом деле был несчастный случай.

– Сколько раз я слышала от тебя эту фразу? – устало спросила мать. – Шаннон, нечего его выгораживать. Если этот парень издевался над тобой, так и скажи.

– Я не издевался, – возразил я.

– Не издевался он! – одновременно со мной выкрикнула Шаннон.

– А ты вообще заткнись, – прошипела ее мать, сильно пихнув меня в грудь. – Моя дочь может сама говорить за себя.

Скрипнув зубами, я сделал то, что она требовала: заткнулся.

– Это был просто несчастный случай, – повторила Шаннон. Она дерзко вскинула подбородок, хотя при этом держалась маленькой ручкой за больную голову. – Если бы он хотел поиздеваться надо мной, как думаешь, стал бы он мне помогать?

Слова дочери заставили женщину задуматься.

– Нет, – наконец согласилась она. – Думаю, не стал бы… Боже, а во что это ты вырядилась?

Шаннон глянула на себя, и ее щеки стали ярко-красными.

– Я упала с пригорка и порвала юбку, – сглотнув, пояснила она. – Джонни… он… короче, дал мне свою футболку, чтобы никто не видел моих… моих… моих трусов.

– Ага. Вот, – промямлил я. Достал из-за пояса шортов порванную юбку и показал ее матери. – Я… ну, в общем… юбка у нее порвалась.

Миссис Линч выхватила у меня юбку. Я попятился.

– Давай-ка разложим все по полочкам, – заявила женщина, попеременно глядя на Шаннон и на меня. В ее голубых глазах что-то забрезжило, но что именно пришло ей в голову – я был без понятия. – Значит, он опрокинул тебя на землю, сорвал с тебя одежду, а потом напялил вместо нее свою футболку?

Я вцепился руками в волосы, проклиная все на свете.

Когда мать Шаннон описала все так, это выглядело жесть как херово.

– Я не…

– Мама, он мне помогал, – выкрикнула Шаннон.

Она решила встать. Я, как последний придурок, кинулся на помощь и напоролся на злобный прищур ее матери.

Но не отступил.

Да пошли они все!

Час назад я видел, как эта девчонка валялась почти без сознания.

Я не мог рисковать.

– Мама, – вздохнула Шаннон, – он был на футбольной тренировке и попал в меня мячом…

– На тренировке по регби, – гордым голосом поправил ее мистер Туми. – Наш Джонни – лучший регбист, каких Томмен-колледж видел за пятьдесят лет.

Я выпучил глаза.

Сейчас было не время хвастаться моими достижениями и вообще говорить о регби.

– Честное слово, произошло досадное недоразумение, – добавил я, беспомощно пожимая плечами. – Я заплачу за порванную форму вашей дочери.

– Как прикажешь это понимать? – спросила миссис Линч.

Я нахмурился.

– А так, что я заплачу за ее форму, – медленно повторил я. – За юбку.

– И колготки, – встряла Шаннон.

– И за колготки. – Я улыбнулся ей, но тут же посерьезнел, наткнувшись на испепеляющий взгляд ее матери. – Возмещу все.

– Потому что у нас нет денег? – рявкнула миссис Линч. – Потому что я не в состоянии купить одежду своему ребенку?

– Нет, – ответил я, смущенный поведением этого человеческого инкубатора, объявившего мне тихую войну. – Потому что ее одежда порвалась по моей вине.

– Нет уж, Джонни, спасибо, – пропыхтела миссис Линч. – Моя дочь не нуждается в благотворительных подачках.

Черт!

Эта женщина что-то с чем-то.

Я сделал вторую попытку:

– Миссис Линч, я и не говорил, что она нуждается…

– Мама, прекрати, – застонала Шаннон, щеки которой сделались пунцовыми. – Он всего лишь старается быть конструктивным.

– Конструктивнее всего было бы не сшибать тебя мячом в первый день в школе, – упиралась миссис Линч.

Я едва не застонал.

Можно было не сомневаться: мне никогда не завоевать расположение этой женщины.

– Извините, – в сотый раз пробормотал я это идиотское слово.

Мистер Туми деликатно кашлянул:

– Джонни, по-моему, тебе самое время переодеться и пойти на урок.

Я облегченно вздохнул, радуясь возможности уйти и больше не видеть эту взбесившуюся тетку.

Пройдя несколько шагов, остановился в нерешительности.

Как поступить? Уйти и оставить Шаннон?

Или не уходить?

Вряд ли будет правильно, если я сейчас уйду.

В сомнениях я обернулся, но тут же услышал лающий приказ.

– Иди-иди, Джонни! – крикнула ее мать, тысяча в мою сторону пальцем.

И я ушел.

5. Устанавливаем правила и нарушаем их

ДЖОННИ

Когда я вошел в раздевалку, предварительно завернув в столовую, где поговорил с миссис Лейн – заместителем директора, – команда уже закончила тренировку. Большинство ребят успели принять душ.

На меня пялились. Меня обсуждали вполголоса. Игнорируя то и другое, я сразу же подошел к Патрику Фили, извинился за свое хамское поведение на поле и, закрыв эту тему, прошлепал к скамейке.

Плюхнулся возле своей спортивной сумки, вытянул ноги, привалился спиной к прохладным панелям стены и тяжело выдохнул. Мозг работал на повышенных оборотах, прокручивая все детали событий дня.

День сраный.

Меня обвиняли в буллинге.

Я никого не буллил.

До сего дня я вообще не смотрел на девчонок.

Эти подробности явно были неведомы нашей замдиректора, которой мистер Туми поручил развеять драматизм.

После десятиминутной вздрючки, полученной от правой руки директора, мне было строго предписано держаться подальше от Шаннон Линч.

Ее мать считала, что я решил поиздеваться, и требовала, чтобы я и близко не подходил к девчонке.

Если я вновь окажусь рядом с ней, меня тут же отстранят от занятий.

Это был полный и совершенный отстой, и я надеялся, что Шаннон хватит порядочности рассказать самой, как все произошло, и заступиться за меня.

К чертям.

Пошло оно все.

Не собираюсь нарываться.

Мало мне своих проблем.

С девчонками только лишние хлопоты; даже с такими синеглазыми пигалицами.

Проклятье, опять я думаю о ее глазах.

«И у нее осталась моя футболка», – напомнил я себе и загрустил еще сильнее по нескольким причинам.

Футболка была новенькая, я всего раз ее надел.

Но на Шаннон она смотрелась лучше, придется признать.

Так что пусть оставит себе.

Я только надеялся, что Шаннон ее не выкинет.

А мне придется выложить восемьдесят евро, чтобы купить себе новую.

– Эй, Джонни! Ты в порядке, парень? – спросил Гибси, плюхаясь рядом со мною и прерывая мои раздумья. Он вылез из душа и был в одних трусах. – Чё, как она? – поинтересовался он и нагнулся к своей спортивной сумке.

Я мотнул головой и повернулся к нему:

– Кто?

– Та малявка. – Гибси выудил из сумки баллончик с дезодорантом. – Кто она вообще?

– Шаннон, – пробубнил я. – Новенькая. Третий год. Сегодня тут первый день.

– Оклемалась? – спросил он, опрыскивая каждую подмышку «Линксом», потом кинул баллончик с дезодорантом в сумку и вытащил серые форменные брюки. – А то видок у нее был – словно копыта откинула.

– Да хер знаю! Кажется, я нехило врубил ей по мозгам, – признал я, бессильно пожав плечами. – Мать повезла ее в больницу на осмотр.

– Фигово, – хмуро резюмировал Гибси.

– Вот-вот, – угрюмо согласился я. – Фиговейше.

– Жесть. А ей-то, наверное, пипец как стремно. – Гибси просунул ноги в брючины, встал и натянул штаны. – В первый же день выставить задницу на обозрение всей команды по регби.

– Да, – ответил я. Что еще я мог сказать?

Конечно, случай унизительный, и я за него в ответе.

Я тяжело вздохнул.

– Про нее что-нибудь говорили? – Я оглядел товарищей по команде, потом вновь посмотрел на лучшего друга. В мозгу вертелось только одно: «Надо устранить аварийную ситуацию». – Они болтали про нее?

Гибси изогнул брови.

Думаю, он удивился не вопросам, а моей интонации.

– Видишь ли, Кэп, – неспешно начал он, – ее трусишки видели спереди и сзади. Кстати, у нее миленькая задница. Наверное, и все остальное такое же миленькое, а может, и еще краше. Так что да. Разговоры были.

– Какие разговоры? – вызверился я, чувствуя, как внутри закипает необъяснимый гнев.

Я не мог въехать, откуда этот гнев. Но он был, причем сильный, и я чувствовал себя полоумным.

– Насыщенные интересом, – спокойно объяснил Гибс. Мне бы сейчас его спокойствие. – И большим интересом. – Он снова наклонился к сумке, вытащил белую рубашку и стал надевать. – Если ты случайно не заметил – а судя по реакции, ты заметил, – девка просто супер.

Все с тем же спокойствием он застегивал рубашку.

Зато я весь дрожал от скопившейся энергии, которую требовалось извлечь из тела и побыстрее.

– Красивая новенькая; естественно, парням стало… любопытно, – добавил Гибс, тщательно подбирая слова. – Новенькие всегда интересные. – Он помолчал и, улыбаясь, добавил: – А красотки еще лучше.

– Разговоры прекращаются, – прорычал я, взбудораженный тем, что в команде болтали о ней.

Я видел это в ее взгляде.

Слышал в голосе.

Эту уязвимость.

Она не похожа на других.

Она другая.

Я знал ее всего час, но чувствовал, что здесь надо будет разобраться.

С Шаннон Линч что-то случилось; что-то очень плохое, раз ей пришлось менять школу.

И мне это не нравилось.

– Понято, – усмехнулся Гибси, затягивая петлю на своем красном галстуке. – Удачи тебе, бро.

– Ей пятнадцать, – угрожающим тоном произнес я, напрягаясь еще сильнее.

В марте исполнится шестнадцать, но это ничего не меняет.

Целых два месяца она будет пятнадцатилетней.

– Она еще маленькая, – добавил я.

– И это говорит дебил, который с первого года учебы здесь сует свой член во все, что движется, – язвительно усмехнулся Гибси.

Тут Гибси попал в точку.

Так оно и было. Невинности я лишился в первый год с Лореттой Кроули – которая была на три года старше меня и опытнее на целую жизнь – после занятий, за школьными хозяйственными корпусами.

Да, и это получилась настоящая катастрофа.

Я психовал, двигался неловко, понимая, что еще слишком юн, чтобы совать член куда-то, кроме собственной руки. Но наверное, все сделал правильно, потому что Лоретта несколько месяцев подряд с удовольствием уединялась со мной в том же месте. Потом я начал тренироваться и отказался от встреч.

Хотите знать, какой тип девчонок меня привлекал? Мне было без разницы, блондинка или брюнетка, пышка или худышка.

Я предпочитал девиц постарше; все, с кем я встречался, были старше минимум на пару лет.

Иногда намного старше.

Это был не фетиш или типа того.

Мне просто нравилось, что девчонки постарше привносят в отношения ауру без драмы.

Мне было приятно с ними, а без них – еще приятнее.

Это не значит, что меня совсем не интересовала партнерша.

Интересовала.

И пока мы были вместе, я оставался ей верен.

Я не трахался со всеми подряд.

Если девчонке хотелось эксклюзива, без всяких условий, то я с удовольствием шел ей навстречу. В отличие от большинства парней меня не привлекали охота и преследование. Если какая-то девица рассчитывала, что я начну за ней бегать, она напрасно теряла время. И сейчас я вообще не годился на роль бойфренда. Не то чтобы я не хотел быть с кем-то, просто у меня не оставалось времени на регулярные свидания и все такое прочее.

Я был слишком занят.

Еще одна причина, почему я предпочитал девушек постарше.

Они не ждали от меня чудес.

Например, сейчас я развлекался с Беллой Уилкинсон, шестигодкой, мы встречались с прошлого апреля.

Сначала Белла понравилась мне тем, что она не таскалась за мной по пятам. Ей было девятнадцать (то есть на пару лет больше, чем мне), и она не ставила передо мной невидимую планку, которую я не мог или не хотел взять. После наших встреч я спокойно уходил и сосредотачивался на регби, а она оставляла меня в покое.

Однако через несколько месяцев я вдруг понял: Белле интересен вовсе не я сам.

Ей нравилась вся эта дребедень с моим особым положением в школе.

Беллу интересовал только статус, и к тому времени, когда я это понял, мне уже было слишком удобно и слишком лениво что-то менять.

Она хотела мой член.

Вот так.

Ладно, мой член и мой статус.

Ожидания Беллы сводились к одному, ее требования – тоже. На то и другое меня более чем хватало еще каких-то пару месяцев назад.

В начале ноября я получил травму, перенес операцию и с тех пор пальцем не притронулся к Белле – мне даже смотреть на нее было больно, не то что укладываться с ней в постель. Но суть в том, что, когда такое происходило, для меня это был только секс.

Стабильные оргазмы.

Где-то в подсознании я понимал: это нездоровый подход к жизни и общению с противоположным полом, и наверное, я пресытился, но, когда живешь в мужском мире, мальчиком оставаться трудно.

Надо учесть, что я играл в регби на таком уровне, где в команде были мужчины гораздо старше меня.

Разговоры, которые там велись, тоже предназначались для мужчин гораздо старше меня.

И женщины там тоже были для мужчин гораздо старше меня.

Женщины, а не девчонки.

Господи, да если бы мать знала хотя бы о половине женщин, предлагавших себя мне (взрослых женщин), она бы вытащила мою задницу из Академии и держала бы дома под замком, пока мне не стукнет двадцать один.

В каком-то смысле у меня украли детство; и все потому, что я умел играть в регби.

Я повзрослел очень быстро, принимая на себя роль мужчины, когда только-только вылупился из мальчишек. Меня тренировали, толкали вперед, на меня давили и учили выигрывать.

У меня не было детства и общения со сверстниками.

Вместо них – возложенные на меня ожидания и карьера.

Секс – это вознаграждение, которое я себе позволял за то, что… был хорошим.

За то, что все остальное держал под контролем.

За то, что благодаря железной воле и безупречному контролю балансировал между школой и спортом.

Я не был исключением.

В команде Академии только двое игроков обзавелись постоянными подружками, остальные вели себя не лучше меня.

На самом деле даже хуже.

Я проявлял осторожность в таких делах.

Они – нет.

– Мы говорим не обо мне, – сказал я Гибси, возвращаясь в сегодняшний день и чувствуя, как растет гнев. – Она совсем ребенок, слишком маленькая для всех вас, озабоченных кабанов. Все, кто здесь находится, обязаны с этим считаться.

– Пятнадцатилетняя для тебя ребенок? – смущенно произнес Гибси. – Что за пургу ты несешь, Джонни?

– Пятнадцать – слишком юный возраст, – рявкнул я, досадуя на них и самого себя. – И это незаконно.

– А-а, – понимающе улыбнулся Гибси. – Понимаю.

– Да ни хрена ты не понимаешь, Гибс, – огрызнулся я.

– С каких это пор тебя интересует, чем мы занимаемся?

– Меня не интересует, делайте что хотите и с кем хотите, – горячо произнес я. – Только не с ней.

Гибси заулыбался во весь рот с явным намерением приколоться:

– Еще пара таких фраз – и я начну думать, что ты залип на эту девчонку.

– Я не трахаюсь направо и налево, – бросил я, проглотив его наживку.

– Расслабься, Джонни, – вздохнул Гибси. – Не планировал я к ней подкатывать.

– Ладно, – выдохнул я, только сейчас заметив, что задержал дыхание.

– А вот за остальных не скажу, – добавил он, указав большим пальцем за спину.

Оцепенело кивнув, я переключил внимание на шумную раздевалку и встал. Возбуждение так и перло из меня.

– Слушайте все, – прорычал я, привлекая внимание. – Насчет девицы, которая была сегодня на поле.

Я дождался, пока мои подопечные угомонятся. Потом еще подождал, пока до них дойдет, о ком я говорю. А дальше меня прорвало:

– Все помнят, что там было? Это стремное позорище для кого угодно, особенно для девочки. Поэтому я не хочу, чтобы вы трепались об этом в школе и после школы. – В моем тоне появились угрожающие нотки. – Если до меня дойдет, что кто-то из вас чесал языком про нее… Короче, понятно, что будет.

Кто-то хихикнул, и я вызверился на виновника.

– У тебя, Пирс, две сестры, – резко напомнил я, глядя на покрасневшего хукера[17]. – Как бы ты себя чувствовал, случись такое с Мэрибет или Кейденс? Хотелось бы тебе, чтобы парни болтали о ком-то из них?

– Нет, конечно. – Пирс покраснел еще гуще. – Извини, Кэп, – пробормотал он. – От меня ты ничего подобного не услышишь.

– Умница, – кивнул ему я и продолжил разговор с командой: – Про то, что произошло с ее одеждой, – никому ни слова. Ни друзьям, ни любимым мягким игрушкам. Улетучилось. Стерлось. Вообще никогда не случалось. И раз мы затронули эту тему, вообще не заговаривайте с ней, – добавил я, войдя в раж. Этого я требовал уже по чисто эгоистичным причинам, о которых не позволял себе особо задумываться. – Никаких замечаний на ее счет. Вообще не смотрите в ее сторону.

Игроки постарше только покивали и продолжили делать то, что делали до моего выступления. Ребята молча показывали, что я уделяю событию слишком много внимания.

Но долбаный Ронан Макгэрри с его поганым ртом не собирался униматься.

Я не любил этого парня, просто реально не выносил.

Ронан, шумный, трепливый третьегодок, расхаживал по школе словно царь горы.

В этом году он стал лишь еще наглее, после того как Ронана включили в старший состав команды вместо Бобби Рейлли: тот получил травму передней крестообразной связки колена и был вынужден досрочно завершить сезон.

Макгэрри, средненький регбист (и то с натяжкой), играл в полузащите в этом сезоне и на поле становился настоящей занозой у меня в заднице.

В нашу команду он попал только потому, что его мать была сестрой коуча. Талантом там и не пахло.

Я с удовольствием осаживал его при любой возможности.

– А это еще почему? – выкрикнул он теперь из противоположного конца раздевалки. – Ты ее застолбил, что ли, Кавана? – Подзуживаемый парой дружков из числа запасных, этот блондинистый говнюк продолжил: – Кавана, она твоя или как?

– Уж точно не твоя, членосос, – не раздумывая, крикнул я в ответ. – Про тебя вообще речи не было. – Я смерил его взглядом и с показным недовольством добавил: – Ты для меня не проблема.

Несколько парней взвыли от смеха, потешаясь над Макгэрри.

– Да пошел ты! – огрызнулся он.

– Ой, больно! – Я изобразил гримасу боли, затем улыбнулся ему во весь рот. – Так больно, сил нет.

– Она в моем классе, – выкрикнул Ронан.

– Как тебе повезло! – Я захлопал в ладоши. Услышанное мне очень не понравилось, но я скрыл раздражение за изрядной порцией сарказма. – Тебе выдать за это медаль или ценный приз?

Потом я снова обратился к игрокам:

– Парни, она совсем молоденькая. Слишком маленькая для любого из вас. Так что держитесь от нее подальше.

– Ко мне это не относится, – подал голос юный отморозок. – Она со мной одного возраста.

– Нет. В твоем случае дело не в возрасте, – спокойно парировал я. – Она слишком хороша для тебя.

Над Макгэрри снова захохотали.

– Кто хочет, тот может признавать тебя за школьного бога, – прорычал Ронан. – Но насколько я понимаю, у всех на эту дичь равные права. – Выпятив грудь, словно самец гориллы, он с ухмылкой посмотрел на меня. – И если мне захочется, я эту девчонку поимею.

– Дичь? – с жестоким смехом переспросил я. – Поимеешь, если захочется? Мелкий, да ты в каком мире живешь?

Щеки Ронана порозовели.

– Я живу в реальном мире, – зло ответил он. – В том, где люди, чтобы получить желаемое, вынуждены работать. Им это не преподносят на блюдечке только потому, что они состоят в Академии.

– Ты так думаешь? – Я изогнул бровь и наклонил голову вбок, разглядывая этот экземпляр. – Впрочем, думать тебе не дано. У тебя извилин совсем нет, раз ты решил, что мне все в жизни преподносят на блюдечке. И раз относишься к девочкам как к дичи. – Я покачал головой. – Они девочки, Макгэрри, а не карточки с покемонами.

– Зато ты, конечно, великий, да? – тявкнул он, клацнув зубами. – Думаешь, ты охренеть какая звезда? Ну так нет.

Устав от его кривляний, я кивнул на дверь:

– Собирай манатки, мелкий. Я с тобой в эти игры не играю.

– А может, Джонни, сделаешь нам одолжение и свалишь сам? Мечтаю, чтобы ты срулил к своим юниорам и не мешал нам жить, – прорычал он. Физиономия у него стала до противного багровой. – Ты ведь для этого торчишь в Академии? – сердито спросил он. – Чтобы тренироваться? Чтобы подниматься все выше и получить контракт? – Макгэрри уже пыхтел от злости. – Так и вали туда. Уходи из Томмена и катись в свой Дублин. Получай контракты и не маячь у нас перед глазами!

– Образование, Ронан, очень важно, – улыбнулся я, наслаждаясь его ненавистью ко мне. – И в Академии это подчеркивают.

– Держу пари, ведущим ирландским тренерам ты вообще не нужен, – метнул он новую порцию злости. – Все разговоры, что ты летом будешь играть в Лиге до двадцати лет, – твоя сраная брехня.

– Мелкий, тебе пора закрыть дверь с той стороны, – вздохнув, вмешался в разговор Хьюи Биггс, наш десятый номер и мой хороший друг. – Выглядишь как недоделанный клоун.

– Я? – завопил Ронан, с ненавистью глядя на Хьюи. – Этот токсик разгуливает по городу, как будто он тут хозяин, учителя ему все спускают, он вас строит. А вы все глотаете!

– А ты своей завистью провонял всю раздевалку, – лениво растягивая слова, ответил ему Хьюи. – В самом деле, двигай отсюда, мелкий. – Хьюи пригладил светлые волосы и встал рядом со мной и Гибсом. – Выставляешь себя полным дебилом.

– Хватит называть меня «мелкий»! – взвился Ронан и двинулся на нас. – Я вам, на хер, никакой не мелкий!

Никто из нас троих не двинулся с места, мы забавлялись его детской истерикой.

Ронан с сентября стал для команды проблемой; он не выполнял, что ему говорили, ломал линию, выделывался на поле, из-за чего мы едва не проиграли несколько матчей.

Сегодняшняя истерика была далеко не первой.

Очередная выходка в длинном списке его фортелей.

Это посмешище нужно было приструнить.

Если его дядя не готов это сделать, придется мне.

– Джонни – твой капитан, – заговорил Патрик Фили, чем сильно меня удивил. Патрик и еще несколько игроков вышли вперед, останавливая жалкие потуги Макгэрри на демонстрацию силы и выражая поддержку мне. – Прояви уважение, Макгэрри.

Вот так.

Мне стало очень паршиво.

Я посмотрел на Фили, жутко раскаиваясь за свое хамство на поле.

По его взгляду я понял, что для друга это уже в прошлом.

А я до сих пор испытывал неловкость.

В одном Макгэрри был прав: ко мне относились по-особому и в школе, и в городе.

На поле я вкалывал как проклятый, но и награду получал сказочную.

В выходные обязательно угощу Фили пивом в «Служанках». Гибса с Хьюи тоже.

– Ронан, беги домой к мамочке, – велел паршивцу Гибси, подталкивая его к выходу из раздевалки. – Может, она достанет твои наборы лего. – Открыв дверь, Гибси другой рукой выпихнул его. – Ты не готов играть с большими мальчиками.

– Спорим, Шаннон так не скажет, – огрызнулся Ронан, возвращаясь в раздевалку. – Точнее, не сможет сказать… – он вперился в меня и зловеще улыбнулся, – когда мой член застрянет у нее в горле.

– Еще одна подобная фраза о ней, – вскипел я, стиснув кулаки, – и я тебе голову на хер оторву.

– Между прочим, утром, на уроке французского, я сидел позади нее, – продолжала эта тварь, скалясь во весь рот. – Если б я знал, что она прячет под юбкой, то был бы с ней дружелюбнее. Но всегда есть завтра, – подмигнув, добавил он.

– Вот так, парни, подписывают себе смертный приговор, – пробормотал Хьюи и поднял руки, показывая, что устраняется. – Мелкий глупый яйцетряс.

Никто не попытался меня удержать, когда я кинулся к Ронану.

Никто не отважился.

На сегодня у меня кончился запас терпения, и парни это знали.

– А теперь слушай меня, говносос, – прошипел я. Одной рукой я обхватил его шею, другой закрыл дверь в раздевалку, чтобы обошлось без зрителей. – И слушай внимательно, повторять не буду.

Толкнув Ронана к бетонной стене, я встал к нему вплотную, возвышаясь на целых шесть дюймов.

– Я тебе не нравлюсь. Мне это понятно. Я тоже от тебя не в восторге. – Я сдавил ему горло; ощутимо, но не так, чтобы он задохнулся. Я ведь собирался кое-что ему втолковать, а не совершать преступление. – Ты не обязан меня любить. Но поскольку я капитан этой команды, а значит, и твой капитан, на поле ты делаешь, как я говорю.

Шестнадцатилетний Ронан при росте в пять футов и десять дюймов вовсе не был коротышкой, но я в свои семнадцать с двумя третями и с ростом шесть футов и три дюйма был здоровенный громила.

Вне поля я редко использовал свои габариты для устрашения, но сейчас именно это и собирался сделать.

Я был по горло сыт этим фриком и его грязным ртом. Он не знал, что такое уважение, и, может, я сумею направить его извращенный гонор и агрессию на себя.

Не на нее.

Мне не нравилось, я просто не выдерживал, когда он говорил о ней такие вещи, и я не собирался это терпеть.

Ее беззащитный взгляд не давал мне покоя, ломая последние шаткие барьеры самообладания.

– Когда я что-то говорю своей команде, – продолжал я, уже рыча, потому что вспомнил сиротские синие глаза и утратил способность хладнокровно рассуждать, – когда я предупреждаю всех и тебя в том числе, чтобы оставили эту несчастную девчонку в покое, я жду, что ты меня услышишь. И подчинишься. А вот дерзостей и упрямства не жду. – Из горла Ронана вырвался сдавленный звук. Я немного ослабил хватку, но руку не убрал. – Все понял?

– Да пошел ты! – выдавил Ронан, хрипя и брызгая слюной. – Ты не можешь мне приказывать. Ты мне не отец! – все тем же хриплым голосом заявил он.

Засранец.

Даже сейчас он бросал мне вызов, зная, что не выиграет.

– На поле, сучонок, я твой отец. – Я мрачно улыбнулся и посильнее надавил ему на горло. – Ты этого не понимаешь, поскольку ты высокомерная, самовлюбленная шкодливая скотина. – Я надавил еще сильнее. – А вот они понимают. – Другой рукой я указал на игроков. Все они смотрели на нас, но никто не вмешивался. – Каждый из них понимает. Они знают, что к чему. Они все знают, что ты в моей власти, – уже спокойнее добавил я. – Если ты, мелкий, будешь и дальше испытывать мое терпение, я не посмотрю, кто у тебя родственник, и из команды ты вылетишь. А если только ты окажешься рядом с этой девчонкой, тебя сам Бог не спасет.

Решив, что достаточно напугал отморозка и он понял мои доводы, я убрал пальцы с его горла и отошел.

– Ну что? – Я скрестил руки на груди, глянул на него и спросил: – Теперь тебе понятно?

– Угу, – прохрипел Ронан, продолжая метать в меня молнии.

Я не возражал.

Пусть мечет сколько хочет.

Он может сделать куклу вуду, похожую на меня, и сплошь исколоть иголками. Или до конца дней ненавидеть меня всем нутром. Мне было плевать.

Мне требовалось его подчинение.

– Я понял, – процедил он.

– Пай-мальчик. – Я с усмешкой потрепал его по щекам. – А теперь двигай отсюда.

Ронан что-то бормотал о своих дурных предчувствиях, но меня это уже не трогало. Пусть себе бормочет. Я отправился в опустевшую душевую, чтобы горячей водой ошпарить и смыть накопившуюся внутри злость.

– Джонни, можно тебя на пару слов? – спросил Кормак Райен, одиннадцатый номер, наш левый крыльевой.

Он вошел в душевую следом за мной. Я уже собирался снимать шорты. Услышав вопрос, я резко обернулся и раздраженно посмотрел на него.

– Это может подождать? – напряженно, сквозь зубы спросил я, смерив его взглядом.

При виде Кормака утихшая злость вспыхнула снова. Я прекрасно знал, о чем он намерен говорить. Точнее, о ком.

О Белле.

Говорить следовало несколько месяцев назад.

А сейчас, да еще при моем настроении, шансы на то, что мы ограничимся разговором, были невелики.

Похоже, Кормак это понял, поскольку кивнул и отошел к двери.

– Ладно, не буду мешать, – ответил он, сглотнув. – Поймаю тебя в другой раз.

– Да, – равнодушно бросил я, провожая его взглядом. – Как-нибудь.

Я тряхнул головой, разделся и зашел в душевую кабину.

Повернув на себя хромированную лейку душа, встал под ледяную воду и ждал, пока она нагреется.

Уперся ладонью в кафельную стену, опустил голову и сокрушенно выдохнул.

Новой разборки мне не надо.

Первостепенно провести сезон без неприятностей, даже в этой сраной школьной лиге.

Драки с товарищами по команде не улучшат мою репутацию.

Хотя кулаки чешутся.

Когда я вылез из душа, парни давным-давно разошлись по урокам. В раздевалке я остался один.

На занятия я не торопился: предпочел набить желудок едой и добавить сверху протеиновый смузи. То и другое у меня было с собой.

Только закончив есть, я заметил лежащий на сумке голубой пакет со льдом. К пакету была прикреплена записка: «Охлади яйца, Кэп».

Долбаный Гибси.

Мотнув головой, я снова плюхнулся на скамейку, завернул пакет со льдом в старую футболку, распахнул полотенце и сделал ровно то, что было написано.

Закончив морозить яйца, я нашел лучшее время, чтобы уделить внимание своим хроническим травмам, больше всего из которых беспокоил жуткий шрам в паху.

Кожа там набухла, горела, чесалась и выглядела просто отстойно.

Получить травму и продолжать играть – обычное дело для парня в моем положении. Я держался восемнадцать месяцев, и все это время мне становилось только хуже. Наконец я перестал упираться и в декабре согласился на операцию.

Провести четыре дня в больнице, лежа на спине и корчась от боли, потому что подцепил инфекцию, было уже херово, но последние три недели послеоперационной реабилитации стали сущей пыткой.

Врач утверждал, что мое тело успешно выздоравливает. Он выписал меня, разрешив тренироваться и играть; в основном потому, что я нагло соврал о своем состоянии, но кровоподтеки и неестественный цвет кожи вокруг моего «хозяйства» надо было видеть.

И там все адски болело.

Член, яйца, пах, ляжки.

Все вопило от боли.

Каждую секунду.

Не знаю, что причиняло яйцам больше боли: травма или необходимость кончить.

Помимо родителей и тренеров о подробностях операции знал только Гибси. Отсюда и его пакет со льдом.

Он был моим лучшим другом с тех пор, как мы переехали в графство Корк. Этот переросток с лохматыми каштановыми волосами имел склонность трахать девиц из школьной администрации, а от его пофигизма меня корежило, но я знал, что могу на него положиться.

Он умел держать язык за зубами – потому я ему все и рассказал.

Иначе бы и рта не раскрыл.

Рассказывать о подробностях любой травмы всегда опасно, верный путь сделать больное место мишенью для команды соперников.

И, кроме того, об этой травме говорить было стыдно.

По природе я уверенный в себе человек, но ходить с неработающим членом и не знать, когда это закончится, значит подвергать самооценку серьезному испытанию.

Я уже счет потерял медицинским спецам, которые за последний месяц тыкали в мои яйца и мяли их; разумеется, никакого удовольствия мне это не доставляло.

После операции я оклемался быстро. Проблема была в другом: каждая эрекция сопровождалась чудовищной, обжигающей болью.

Это знание досталось мне очень тяжело. Все случилось в одну из суббот, после сраного порномарафона, в результате которого меня отвезли в неотложку. Та еще поездочка.

Было это накануне Дня святого Стефана[18], через десять дней после операции. С самого утра я скулил от жалости к самому себе. А парни без конца слали мне эсэмэски и спрашивали, приду ли я в паб. Поэтому, улегшись в кровать, я включил порнуху, чтоб утешиться.

От голых сисек актрисы мой член пробудился.

Чувствуя легкий дискомфорт, я тем не менее порадовался, что он сохранил работоспособность, и начал дрочить, стараясь не касаться швов в паху.

Двух минут хватило, чтобы понять, какую жуткую ошибку я совершил.

Жуть началась перед самым оргазмом.

Яйца сжались, как всегда бывало, когда кровь устремлялась к головке пениса, однако мышцы бедер и паха свело судорогой, и не в хорошем смысле.

По телу разлилась жгучая боль, такая сильная, что я издал дикий крик и выблевал содержимое желудка прямо на постельное белье.

Такой боли я не испытывал никогда в жизни.

Единственный способ это описать – как будто меня без конца лупили по яйцам и одновременно тыкали в член раскаленным прутом.

А на экране актриса с силиконовой грудью уже громко вопила: «Глубже! Сильнее!» – ее вопли возбуждали и лишали всех шансов избавиться от стояка.

Я рухнул с кровати и на четвереньках пополз к телевизору с намерением заехать кулаком по экрану.

И тут в комнату ворвалась мама.

Кончилось тем, что ей пришлось помогать мне одеться, и в процессе, понятно, мне досталось и за стояк, и за порнуху. Потом она отвезла меня в больницу, где врачиха отчитала за «вред, причиненный самоудовлетворением».

Без шуток, так она и сказала, а потом закатила целую лекцию об опасностях преждевременной мастурбации после серьезных операций вроде моей и о долгосрочных последствиях, которые это может иметь для пениса. И все это время сидела рядом мама!

Через семь часов, после нескольких анализов крови, дозы морфина и осмотра тестикул, меня отпустили домой, выписали кучу антибиотиков и строго-настрого запретили притрагиваться к собственному пенису.

Это произошло две недели назад. С тех пор я к нему не притрагивался.

Я был травмирован.

Я был сломленным человеком.

Конечно, надо еще сказать спасибо, что у меня не повредились нервы в паховой области, поэтому со временем все заживет и снова заработает, но на данный момент я был почти восемнадцатилетним обозленным парнем со сломанным членом и расплющенным эго.

А говнюк по имени Ронан Макгэрри думал, что мне все преподносят на блюдечке.

Знал бы он о жертвах, на которые я иду, о том, как толкаю тело к пределу возможностей, вряд ли бы сказал такое.

А может, и сказал бы.

Я ему был настолько не по нутру, что он не сможет отказаться от кампании «Я ненавижу Джонни».

Только плевать я на это хотел.

Меньше двух лет в школе, может, еще год учебы при Академии.

А после этого свалю из Баллилагина и забуду всех Ронанов Макгэрри с их тупой завистью.

Я вытянул ноги и осторожно нанес на травмированный пах противовоспалительный гель, прикусывая губу, чтобы не орать от боли.

Зажмурив глаза, заставил себя пройтись руками по бедрам, выполняя упражнения, которые физиотерапевт велела делать после каждой тренировки.

Закончив с этим и убедившись, что не теряю сознание от боли, я сделал массаж плеч, локтей, лодыжек, прорабатывая последствия старых травм, как положено добросовестному ученику.

Хотите верьте, хотите нет, но мое тело находилось в великолепной форме.

Травмы, перенесенные за одиннадцать лет игры в регби, включая разрыв аппендикса и миллион сломанных костей, казались пустяком по сравнению с теми, что получали парни в Академии.

И это было хорошо, поскольку я стоял на пороге заключения выгодного контракта и карьеры профессионального регбиста.

А чтобы все получилось, я должен был быть так же близок к совершенству во всех прочих областях жизни.

Это означало и безупречные действия на поле, и поддержание оптимального уровня телесного и душевного здоровья. И еще – не искать приключений на свою голову (и член тоже).

Попробуй забудь про осторожность, когда тренеры из Академии постоянно поучают: сейчас в карьере каждого из нас наступает поворотный момент, и потому ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах нельзя допустить, чтобы девчонка вскружила нам голову или захомутала нас младенцем.

Да хрена там!

Я скорее оттяпаю свой полудохлый член, чем попадусь в подобную ловушку.

Презервативы и противозачаточные средства были абсолютно необходимы.

Я всегда носил с собой презервативы и всегда использовал. Точнее, если девчонка, с которой я оказался в постели, не принимала таблетки или не предохранялась иным способом или я сомневался в ее честности, я всегда надевал презерватив.

Никакого риска.

Никаких исключений.

«Сейчас это не имеет значения», – подумал я, глядя на свои покалеченные яйца.

Приходилось не только заботиться о том, чтобы внезапно не стать папашей и не подцепить венерическую болезнь, но и поддерживать высокую успеваемость.

Все это делалось ради скаутов[19] и потенциальных клубов. Тем и другим требовалось совершенство.

Они хотели лучших игроков из лучших школ и престижных университетов страны.

Они хотели наглядных доказательств успеха: спортивных кубков и безупречных аттестатов.

Изнуряющий труд, но я старался изо всех сил.

К счастью, учился я прилично.

Не скажу, что блистал, но хорошистом был.

По большинству предметов получал отличные оценки: от А+ до А–. Исключение составляли естественные науки, где я дотягивал только до С.

Ненавидел я эти чертовы науки, особенно химию.

От одной мысли о периодической таблице элементов покрывался мурашками.

Не хотел в это вникать и неизменно спал на уроках.

Родители не удивились, что в этом триместре, выбирая предметы для выпускного аттестата, трех естественно-научных дисциплин я сторонился как чумы.

Пусть биология, химия и физика останутся упертым ботаникам.

Я предпочитал основы ведения бизнеса и бухгалтерский учет.

Диковинная страсть для повернутого на регби, но мне было в самый раз.

Получу бакалавра в бизнесе, поиграю лет до тридцати пяти, уйду из спорта раньше, чем тело начнет разваливаться, и продолжу учиться на магистра.

Как видите, у меня был план.

И там не имелось свободного места.

Ни для подружек.

Ни для гребаных травм.

Мать дико бесилась от мои предпочтений и строгого распорядка.

Называла меня ограниченным.

Говорила, что я слишком многое в жизни упускаю.

Умоляла меня побыть ребенком.

Но закавыка состояла в том, что я перестал быть ребенком в десять лет.

Начав всерьез заниматься спортом, все прочее я попросту отодвинул, а детские мечты об игре в регби превратились в концентрированную, ненасытную, управляемую одержимость.

Последние семь лет я провел в зверском режиме двадцать четыре на семь и был в той форме и того размера, чтобы тело говорило само за себя.

Отец на меня не давил.

Он успокаивал мать, убеждал ее перестать волноваться, говоря, что могло бы быть хуже. Например, если бы после занятий я накуривался какой-нибудь дрянью или напивался до беспамятства в пабе, как мои одноклассники.

Вместо этого я тренировался.

Первую половину дня я отдавал учебе, вторую – тренировкам на поле, вечера – спортзалу, а по выходным занимался тем же самым, чередуя по своему усмотрению.

Исусе, да я уже не помнил, когда в последний раз пропустил поход в спортзал, чтобы потусоваться с ребятами, или съел рожок мороженого, не думая о пустых калориях и несбалансированности макроэлементов.

Я правильно питался, упорно тренировался и выполнял все приказы, распоряжения и рекомендации наставников.

Нелегкий образ жизни, но я сам его выбрал.

Я доверял своей интуиции. Я с фанатичным рвением следовал за своими мечтами, наслаждаясь тем, что почти достиг поставленной цели.

А пока я ее не достиг (но обязательно достигну), я буду приносить жертвы и сохранять целеустремленность, оставаться верным избранному пути и не буду отвлекаться на всякие сопливые подростковые драмы.

Потому-то мне сейчас и было так паршиво.

Какая-то девчонка, существо женского пола, с которой я был знаком всего пару часов, сумела сделать то, что до сих пор не удавалось никому, – вышибла меня из колеи.

Эта Шаннон «как река» влезла в мою голову, что конкретно бесило.

Не нравилось, что мысли о ней отнимают у меня драгоценное время.

Время, которое я не собирался отдавать никому и ничему, кроме регби.

«Мисс Линч перевели из Баллилагинской муниципальной школы, потому что там на нее нападали словесно и физически. И что же с ней случилось в первый день в Томмене? Вот это!»

«Вы заверили, что в вашей школе ничего подобного не случится. Но случилось, и в первый же день!»

«Шаннон, уже не знаю, как дальше с тобой быть. Да, малыш, не знаю. Я думала, здесь у тебя все будет иначе».

Что за чертовщина происходит?

Что с ней случилось-то?

И какого хрена это не дает мне покоя?

Я едва знаком с этой девчонкой.

Мне вообще должно быть по фигу.

Исусе, надо на что-то отвлечься.

Выкроить время, посмотреть какое-нибудь идиотское реалити, что угодно, лишь бы отгородиться от сегодняшних событий и этих тоскливых синих глаз.

Волевым усилием я прогнал мысли о ней и стал сосредоточенно массировать травмированные части тела, обдумывая возможную стратегию и тактику матча в пятницу.

Подлатав себя, влез в школьную форму, проверил время на телефоне и обнаружил, что если потороплюсь, то успею к последнему уроку.

Прочитал пару новых сообщений от Беллы. Она спрашивала, не стало ли мне лучше, и предлагала встретиться.

Я коротко набрал: «Все еще неисправен» – и стал ждать ее ответа.

Он пришел почти мгновенно, а за ним еще несколько.

Меня уже тошнит от этого дерьма, Джонни.

Не люблю, когда меня игнорируют.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Дюйм составляет примерно 2,5 см, фут – примерно 30,5.

Вернуться

2

Обучение в школе в Ирландии обязательно с шести лет, однако большинство детей начинают учиться с четырех. Курс начальной школы длится восемь лет: два подготовительных класса и шесть обычных. Затем учащиеся переходят в среднюю школу, подразделяющуюся на младший цикл и старший, по окончании каждого из которых сдаются государственные экзамены. Старший цикл не является обязательным.

Вернуться

3

Беара – полуостров на юго-западном побережье Ирландии.

Вернуться

4

В ирландской средней школе вместо понятия «класс» как уровень обучения используется слово «год».

Вернуться

5

В оригинале frigit. Сленговое понятие, обозначающее человека, который ни разу не целовался.

Вернуться

6

Хёрлинг – традиционный ирландский командный вид спорта, в который играют деревянными клюшками и мячом.

Вернуться

7

Гэльская атлетическая ассоциация (ГАА) – ирландская международная общественная организация спортсменов-любителей, сосредоточенная преимущественно на развитии и продвижении гэльских игр.

Вернуться

8

Друзья (исп.).

Вернуться

9

Стоун равен примерно 6,4 кг.

Вернуться

10

Общепринятое в спортивной журналистике сокращение англ. under – «моложе», то есть лиги игроков до 20 и до 18 лет.

Вернуться

11

Фланкер – позиция игрока в регби, один из двух фланговых нападающих.

Вернуться

12

Сколь Йоун (ирл. Школа Иоанна) – общее название сети католических начальных школ в Ирландии.

Вернуться

13

Схватка – противоборство нападающих игроков команд после нарушения правил или остановки игры. Полузащитник схватки помимо прочих функций вводит мяч в схватку.

Вернуться

14

Шаннон – самая длинная река Ирландии, отделяющая запад страны от востока и юга.

Вернуться

15

Джекин – понятие, используемое в Ирландии жителями других мест по отношению к дублинцам.

Вернуться

16

Калчи – обозначение сельских жителей, используемое горожанами. Дублинцы часто называют так всех, кто не живет в столице.

Вернуться

17

Хукер – игрок первой линии нападения в регби.

Вернуться

18

День святого Стефана – католический праздник в честь христианского первомученика. Отмечается 26 декабря.

Вернуться

19

Скаут – устоявшееся название спортивного агента, выискивающего перспективных игроков.

Вернуться