# Крест и компас. Кровавые хроники мировой колонизации Атлантики

Эрик Шнакенбург

В XV веке плавания португальских путешественников дали начало знаменитой эпохе Великих географических открытий, изменившей ход мировой истории. В поисках новых источников ценных товаров европейцы исследовали морские маршруты, боролись за сферы влияния и даже открывали целые части света. С момента обнаружения пути вокруг Африки Бартоломеу Диашем и открытия Америки Христофором Колумбом бурные воды Атлантики стали настоящим плавильным котлом идей, культур и цивилизаций. Здесь воевали и заключали сделки, осваивали новые территории и боролись против метрополий, торговали сахаром, пряностями и людьми. Эта книга – беспристрастная и в то же время захватывающая хроника покорения Европой трех континентов: Африки, Северной и Южной Америки.

«Атлантика стала открытым миром взаимодействий – как мирных, так и насильственных; миром перемещений людей и иных живых организмов (животных, растений, микробов), а также обмена товарами, идеями, капиталами, знаниями, практиками и представлениями… Посредством множества переплетающихся связей Атлантический мир постепенно распространял свое влияние далеко за пределы собственных берегов, затрагивая судьбы бесчисленного количества людей, осознавали они это или нет. Весьма вероятно, что бостонский купец, нантский портовый рабочий, раб с Ямайки, индеец с серебряных рудников Мексики или даже дон Мигель де Кастро были бы крайне изумлены, узнав, что принадлежат к одному и тому же миру» (Эрик Шнакенбург).

> Не мне судить, необходимы ли кофе и сахар для счастья Европы, но я доподлинно знаю, что эти два растения принесли горе двум частям света. Америку обезлюдили, дабы расчистить землю для их произрастания; Африку обезлюдили, дабы заполучить людей для их возделывания.

> Бернарден де Сен-Пьер


Eric Schnakenbourg

LE MONDE ATLANTIQUE

Un espace en mouvement XVe-XVIIIe siecle


© Armand Colin, 2021, Malakoff

Armand Colin is a trademark of Dunod Éditeur 11 rue Paul Bert 92240 MALAKOFF

© Смирнова Д. Д., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри®

## Введение

В 1641 году Голландская Вест-Индская компания (WIC) овладела португальскими анклавами в Анголе и на территории Конго. Нидерландцы уже с начала столетия наведывались в этот регион с целью приобретения невольников, которых впоследствии переправляли в американские колонии. На следующий год разразилась война между королем Конго Гарсией II и доном Даниэлем, наместником Соньо – прибрежной провинции королевства. Нидерландцы, стремившиеся к поддержанию добрых сношений с обеими враждующими сторонами, представлялись естественными посредниками в назревавшем конфликте. И Конго, и Соньо направили свои посольства к Иоганну Морицу Нассау-Зигенскому, пребывавшему в Ресифи в качестве губернатора Новой Голландии – территории на северо-востоке Бразилии, оккупированной нидерландцами с 1630 года. Чтобы подкрепить свою просьбу, Гарсия II преподнес Нассау двести рабов и серебряное блюдо. Это изделие было создано в Верхнем Перу (современная Боливия) из серебра, добытого на рудниках Потоси. Контрабандным путем блюдо было переправлено в Бразилию, чтобы португальцы могли даровать его королю Конго. Поскольку встреча в Ресифи не увенчалась заключением соглашения, Нассау позволил одному из посланников Соньо отбыть в Амстердам, чтобы представить дело своего повелителя непосредственно директорам WIC. Таким образом, дон Мигель де Кастро отплыл в Соединенные провинции, куда и прибыл в июне 1643 года. Посланник пробыл там два месяца, прежде чем вернуться в Африку на судне компании. За время своего пребывания он позировал живописцу Ясперу Бексу, создавшему его портрет, на котором дипломат запечатлен в европейском облачении и элегантной бобровой шляпе, украшенной длинным оранжевым пером.

Этот краткий эпизод, хотя и не повлекший за собой значимых исторических последствий, тем не менее приоткрывает завесу над реальностью и многообразием перемещений, характеризовавших Атлантический мир XVII столетия. Здесь мы наблюдаем прежде всего индивидов, совершающих путешествия меж тремя континентами. Весьма вероятно, что дон Мигель де Кастро переправился из Конго в Бразилию на невольничьем корабле – факт, задокументированный для других африканских посланников, пересекавших Атлантику в XVII и XVIII веках. Далее мы видим, как политические силы по обе стороны океана устанавливали и поддерживали дипломатические отношения, формализованные через обмен посольствами и дарами. Эти престижные артефакты служат наглядной иллюстрацией циркуляции серебра из Верхнего Перу, мехов из Северной Америки и различных изделий европейского мануфактурного производства, как, например, украшенная шпага, которую дон Мигель де Кастро носил на левом боку.

Не менее значимо и то, что эта история обнажает культурные трансферы, явленные через христианские имена посланника и его слуг – Диего Бембы и Педро Сунды, также изображенных в европейской одежде. У первого в руках небольшая деревянная шкатулка, подобная тем, что хранились в кабинетах редкостей той эпохи, а второй держит слоновий бивень. При более внимательном рассмотрении, если обратить взор на тех людей, чьи следы так или иначе сохранились в этом микрособытии, мы найдем индейцев Анд, трудившихся на серебряных рудниках Верхнего Перу, местных ремесленников, которые обратили необработанный металл в предмет роскоши, и контрабандистов, доставивших его в Бразилию. Прослеживая же происхождение бобровой шляпы, мы обнаружим индейцев, охотившихся на животных, торговцев, скупавших шкуры и переправлявших их в Европу, где искусные шляпники создавали эти изысканные головные уборы.

Для полноты картины нужно упомянуть африканцев, трудившихся на бразильских плантациях, депортация которых составляла экономическую основу нидерландского присутствия в Конго, а также португальских миссионеров, распространявших христианство на побережье Центральной Африки. Именно переплетение судеб и деятельность этих безымянных акторов, обитавших на разных континентах за тысячи километров друг от друга, находят свое отражение в посольстве дона Мигеля де Кастро. В этом отношении оно представляет собой ярчайший пример тех связей, что формировались вокруг Атлантики и позволяют рассматривать его как особый мир, исследованию которого и посвящена настоящая работа.

Атлантический мир надлежит понимать прежде всего в его географическом измерении, объединяющем три континента – Европу, Африку и Америку, хотя в американской традиции принято различать Северную и Южную Америку, а следовательно, полагать, что океан омывает четыре материка. Лишь постепенно, на протяжении XV столетия, отважные мореплаватели продвигались в своих странствиях – сначала на юг вдоль африканских берегов, затем на запад в надежде достичь Азии. Но одного лишь достижения далеких земель было недостаточно – требовалось постичь сложную систему ветров и течений. Познание заморских регионов и овладение навигационными условиями позволили европейцам преобразить безбрежность Атлантики, прежде бывшей лишь границей зримого мира, в морскую акваторию, где стали возможны регулярные перемещения. Преграда трансформировалась в фундамент для обменов формирующегося мира, открывавшегося человечеству.

Именно человеческое измерение Атлантического мира мы стремимся поместить в фокус нашего исследования, рассматривая, каким образом существование, деятельность и мировосприятие коренных американцев, африканцев, европейцев и креолов формировали атлантические процессы и одновременно сами испытывали их преобразующее влияние. Эти взаимодействия превратили океан в пространство, пронизанное многообразными потоками, которые с течением времени становились все более разнообразными и интенсивными. Атлантика стала открытым миром взаимодействий – как мирных, так и насильственных; миром перемещений людей и иных живых организмов (животных, растений, микробов), а также обмена товарами, идеями, капиталами, знаниями, практиками и представлениями. Это беспрецедентное схождение породило явления колоссального масштаба: добровольные и принудительные миграции миллионов людей, колониализм, а также бурное экономическое и торговое развитие.

Надлежит, однако, неустанно помнить, что эти процессы разворачивались на протяжении нескольких столетий и не утверждались повсеместно единообразно или в рамках единой хронологии. Не все американские территории колонизировались одновременно или одинаковым образом; работорговля затрагивала прибрежные регионы Африки с разной интенсивностью и в различные периоды; наконец, атлантическая торговля не являлась исключительным приоритетом для всех негоциантов европейских портов. Преодоление изоляции, а затем интеграция Атлантического мира протекали извилистым путем, отмеченным чередованием периодов стагнации, трений, замедлений и форсированного развития. Европейцы выступили зачинателями и основной движущей силой крупных трансформаций, пережитых Атлантическим миром между XV и концом XVIII века, главным образом благодаря развитию производительных экспортных экономик в Америке. Эта история, безусловно, является историей европейцев, но в не меньшей степени она принадлежит африканцам, коих было значительно больше и которые подверглись насильственному переселению в Америку, а также коренным жителям Америки, миллионы которых погибли (жизнь же выживших изменилась столь радикально, что, без всякого сомнения, они также ощущали себя жителями нового мира).

Исследование Атлантического мира, в отличие от многих иных исторических областей, на первый взгляд, обладает четкой точкой отсчета, которую можно даже точно датировать: 12 октября 1492 года, когда Христофор Колумб ступил на американскую землю. Но при ближайшем рассмотрении очевидное становится не столь однозначным. С одной стороны, за исключением нескольких таино[1] и горстки измученных мореплавателей, в этой дате на тот момент не было ничего реально значимого. С другой стороны, эта дата, охотно принятая американской историографией, вносит определенное искажение, смещая акцент в пользу евро-американского видения Атлантики. Когда Колумб прибыл на Багамы, Бартоломеу Диаш уже почти четыре года как обогнул мыс Доброй Надежды и открыл морской путь вокруг Африки. Португальцы к тому времени основали поселения на африканском побережье, создали плантации сахарного тростника, использующие рабский труд, и положили начало межэтническим контактам, приведшим к процессам метисации и креолизации. Таким образом, постижение процесса формирования Атлантического мира неминуемо начинается с осознания демонтажа барьеров в его восточной части, который начался с продвижения португальцев вдоль африканских берегов с 1420-х годов. Определение конечной хронологической рамки исследования сопряжено со значительными трудностями, поскольку обмены и перемещения не претерпевали значительных трансформаций одновременно. Необходимо сделать выбор, без сомнения, произвольный, который может быть оспорен. Мы определим ее приблизительно 1790 годом, кануном эпохи атлантических революций, первым проявлением которых стала Война за независимость Америки. В 1791 году восстание рабов Сан-Доминго, бывшего тогда самой продуктивной колониальной территорией Америки, потрясло здание, уже давшее трещины. Два года спустя война между Францией и коалицией европейских держав открыла период существенных нарушений в сфере торговли и трансокеанского мореплавания. Выбранный хронологический отрезок позволяет рассмотреть два важных периода в истории Атлантического мира. Первый из них охватывает, условно говоря, период преодоления изоляции и начала взаимосвязанности различных прибрежных регионов океана, что продолжалось до середины XVII века. Затем последовало время интенсификации атлантических перемещений, углубления интеграционных процессов и расширения спектра обменов.

Фундаментальный посыл нашего исследования заключается в том, что эволюционные процессы, протекавшие в обществах Европы, Африки и Америки, не могут быть в полной мере осмыслены без учета трансокеанических перемещений и связей. Воздействие этих процессов варьировалось в зависимости от эпохи и конкретного региона, и их надлежит рассматривать в неразрывной связи как с внутренними факторами – будь то локального или национального порядка, – так и с внешними, охватывающими континентальные и глобальные измерения. Если одни пространства, подобные портовым городам или сахарным островам Антильского архипелага, оказались целиком интегрированы в атлантическую динамику, то и более углубленные в материк регионы, равно как и страны, лишенные колониальных владений, также испытывали ее воздействие. Даже на удалении сотен километров от побережья, в глубине континента, атлантические обмены могли выступать мощным стимулом для индейца с запада Великих озер, промышлявшего охотой на бобра, или же оборачиваться проклятием для африканца, захваченного в плен во внутренних областях континента, либо для индейца из Анд, ставшего жертвой эпидемии оспы. Но еще далее простиралось это влияние: на индийского ткача, чьи хлопчатобумажные изделия использовались в торговле с Африкой, или на китайского ювелира, обрабатывавшего американское серебро. К этому перечню можно добавить и рядового потребителя антильского сахара, где бы он ни находился. Таким образом, становится очевидным, что Атлантический мир посредством множества переплетающихся связей постепенно распространял свое влияние далеко за пределы собственных берегов, затрагивая судьбы бесчисленного количества людей, осознавали они это или нет. Весьма вероятно, что бостонский купец, нантский портовый рабочий, раб с Ямайки, индеец с серебряных рудников Мексики или даже дон Мигель де Кастро были бы крайне изумлены, узнав, что принадлежат к одному и тому же миру. Однако Атлантический мир, будучи неоспоримой реальностью, являл собой также конструкт изменчивый и подверженный трансформациям, и его влияние, в зависимости от конкретных обстоятельств, могло быть преобладающим, второстепенным, эпизодическим или же вовсе маргинальным.

Научный вызов, сопряженный с написанием этой истории, заключается в необходимости одновременного удержания в фокусе внимания как разнообразия, так и глобальной согласованности, как фрагментации, так и интеграции, как автономии, так и взаимозависимости. Именно в этой диалектической игре противоречий надлежит сохранять равновесие, дабы не преувеличивать ни уникальность отдельных явлений, ни их общие черты. Атлантика как особый исторический объект представляет собой конструкцию относительно недавнего происхождения. Сама идея атлантической цивилизации возникла лишь в XX столетии и получила свое развитие в контексте холодной войны, позиционируясь как альтернатива советскому миру. Хотя обширное многообразие исторических трудов не позволяет сформулировать каноническое определение, для тех исследователей, кто относит себя к данному направлению, атлантическая история – это прежде всего особая исследовательская перспектива, выходящая за рамки конкретного выбора мест, тематик или изучаемых групп населения. Ее фундаментальная идея зиждется на убеждении в сочлененности, переплетении или даже взаимозависимости изучаемых феноменов и пространств. Речь идет о том, чтобы рассматривать их в широком, трансверсальном ключе, преодолевая колониальные и имперские рамки, но тем не менее не пренебрегая ими.

Начиная с 1990-х годов атлантическая история переживает заметный подъем. Зародившись в Соединенных Штатах Америки, где она отвечала на насущный общественный запрос, она получила широкое распространение далеко за пределами академического исторического сообщества, что побудило крупные англосаксонские издательства публиковать различные версии истории Атлантического мира, как правило, представляющие собой коллективные труды высокого научного уровня. Это направление также распространилось и в Европе, отчасти благодаря, а иногда и в конкуренции с тенденцией к глобальной и взаимосвязанной истории мирового масштаба. Во Франции колониальная история и история трансатлантических отношений являлись плодотворным полем исследований начиная с 1950-х годов, что блестяще демонстрирует творческое наследие Пьера Шоню. Тем не менее представляется, что на начальном этапе наблюдалось определенное отставание и, возможно, даже некоторое сопротивление принятию обновленных принципов атлантической истории, в то время как она активно развивалась в Великобритании и Нидерландах.

Однако в последние годы ситуация претерпела изменения. Французские историки создали работы, посвященные различным пространствам, и затронули множество тематик, охватывающих программное поле данной специализации. С другой стороны, обобщающие труды остаются сравнительно редкими, что, вероятно, обусловлено значительным местом, которое занимают фундаментальные исследования по колониальной истории. Не возвращаясь к ставшей классической книге Жака Годшо «История Атлантики» (1947), следует упомянуть общее исследование «История Атлантики: от Античности до наших дней», написанное Полем Бютелем в 1997 году, которое имеет явную ориентацию на экономическую историю. В 2001 году Марсель Дориньи руководил подготовкой специального выпуска журнала Dix-huitième siècle («Восемнадцатый век») под названием «Атлантика». Этот том, объединивший около 20 статей, продемонстрировал богатство данного исторического поля. Восемнадцатое столетие также стало предметом двух менее масштабных работ: книги Паскаля Бриоиста (2007) и краткого исследования Анн-Мари Аттингуа-Форнер (2013).

Именно в этом контексте и появляется настоящая работа, избирающая хронологический масштаб, промежуточный между описанием истории от ее истоков до современности и исследованием отдельного столетия. Цель настоящего труда – предложить читателю своего рода вводную работу, позволяющую постичь природу, многообразие и размах тех потрясений, которые затронули Атлантический мир с XV до конца XVIII века. Первым этапом стало исследование побережий и создание первых поселений, что потребовало обретения новых мореходных навыков и способности воспринимать океан и его берега в их целостности. Лишь после этого началась колонизация, представлявшая собой значительно более сложную реальность, нежели простое осуществление управления на расстоянии многих тысяч километров. Открытие Атлантического пространства превратило его в новое поле открытого соперничества между европейскими державами, в котором коренные жители обладали реальным весом и влиянием. Но Атлантический мир был прежде всего человеческим опытом для миллионов мужчин и женщин, которые пересекали его: одни – влекомые надеждой на лучшую долю, другие – не понимая, почему их погрузили на корабли. Америка стала землей смешения народов и одновременно обособления индивидов. Этот человеческий опыт разворачивался в производственных рамках, значимость которых породила множество вопросов у историков. Эксплуатация существующих ресурсов и развитие новых сельскохозяйственных культур питали трансатлантические потоки, важность которых была как экономической, так и политической. Вероятно, именно через торговлю последствия существования Атлантического мира ощущались наиболее остро, поскольку это был также мир потребителей, которые по желанию или по необходимости приобретали продукты из далеких стран. Наконец, обмен людьми и товарами неизбежно сопровождался изменениями в ментальных установках и практиках, особенно в Америке, ставшей континентом, наиболее глубоко преобразованным столетиями обменов с Европой и Африкой.

Не претендуя на исчерпывающий характер изложения, описание этих крупных трансверсальных явлений и их вариаций стало руководящим принципом нашего подхода. Стремление объединить в едином рефлексивном поле глобальное и локальное должно позволить выявить константы, изменения, разрывы преемственности и асимметрии, а также отразить сложную вложенность исторических реальностей, которые могут проявляться в масштабе океана, империй, наций, регионов или более ограниченных территорий. Таковы необходимые вариации для постижения сути атлантического опыта, состоявшего из приспособлений и адаптаций в рамках подвижного мира с переплетающимися идентичностями.

## 1. Формирование атлантической территории

Хотя 1492 год, бесспорно, стал переломным в истории Атлантики, не следует преуменьшать значение тех событий, что происходили в регионе еще до рождения Христофора Колумба в 1451 году. К тому времени португальские экспедиции вдоль африканского побережья уже открыли новые горизонты и позволили установить контакты с местным населением. Прибытие европейцев в Америку положило начало принципиально новой трансокеанской динамике: стали появляться постоянные поселения, начались первые миграционные процессы, а интеллектуальные круги пытались понять и описать открывшийся им мир. Все это и привело к формированию того, что мы называем Атлантическим пространством.

### У истоков Атлантического мира

Португалия в африканской Атлантике

14 августа 1415 года португальские войска одержали победу в битве при Сеуте, расположенной на африканском берегу Гибралтарского пролива. Этот триумф, открывший португальцам путь на юг, принято считать отправной точкой эпохи Великих географических открытий. Однако португальское продвижение вдоль марокканского побережья на самом деле было подготовлено чередой генуэзских и каталонских экспедиций XIV века, достигших Азорских островов, Канарских островов и Мадейры. Из всех этих земель только Канарские острова стали объектом колонизации – попытки были предприняты в 1402 году французскими дворянами, присягнувшими на верность королю Кастилии. Этот первый, довольно хаотичный опыт характеризовался жестокой эксплуатацией коренного населения – гуанчей, которых принуждали к выращиванию сахарного тростника. В итоге гуанчи практически исчезли, не выдержав жестокого обращения.

После взятия Сеуты португальцы продолжили плавание на юг вдоль африканского побережья. Около 1420 года они достигли Мадейры, а затем, примерно в 1427 году, – Азорских островов, начав заселение этих безлюдных территорий. Постепенно португальские мореходы продвигались все дальше, в места, не отмеченные ни на одном портулане[2]. Они приближались к «жаркому поясу», где, согласно легендам, морская вода буквально кипела от невыносимой жары. Важной вехой стало преодоление мыса Бохадор на сахарском побережье, известного также как «Мыс страха». В 1434 году Жилу Эанешу удалось войти в «Море тьмы»[3], а в следующем году пересечь тропик Рака. Это стало триумфом человеческого духа над страхом, а также свидетельством высокого мастерства мореходов, которые, в совершенстве овладев искусством использования ветров и течений, смогли благополучно вернуться домой. Папский престол всячески поощрял португальские завоевания, предоставляя участникам походов против мавров, чье присутствие в тех неизведанных краях было хорошо известно, как отпущение грехов, так и полные индульгенции. В 1443 году португальцы основали свою первую факторию на острове Арген у берегов Мавритании. Выбор места был обусловлен наличием источников пресной воды, а также стремлением получить прямой доступ к африканскому золоту, которое уже тогда поступало в Португалию во все возрастающих количествах, что позволило королевству в 1457 году начать чеканку новой монеты – крузадо. Изменение направления торговых путей через Сахару преследовало несколько целей: устранить марокканское посредничество, приблизиться к источникам добычи золота и слоновой кости, а также обеспечить Иберийский полуостров, страдавший от нехватки рабочей силы, невольниками. В 1444 году Нуну Триштан достиг устья реки Сенегал, где впервые вступил в контакт с населением Черной Африки, которую в те времена обобщенно именовали Гвинеей. Именно там португальцы захватили первых африканских пленников, впоследствии проданных в рабство на территории Португалии. Следующей важной вехой стало открытие Сьерра-Леоне, где береговая линия делала поворот к востоку, что породило надежды на возможность обогнуть Африканский континент. Впрочем, мореплаватели вскоре поняли, что обнаружили лишь вход в Гвинейский залив, куда корабли добрались примерно к 1460 году.

В последующие годы темпы португальской экспансии существенно снизились, и это затишье продлилось почти десятилетие. Историки связывают такую паузу с двумя основными причинами: необходимостью тщательного изучения особенностей мореплавания вдоль берегов Гвинеи и потребностью в освоении уже открытых земель. На протяжении 1450-х годов происходило постепенное преобразование Мадейры и Азорских островов: из простых пунктов стоянки кораблей, направлявшихся к югу, они превратились в полноценные колонии с развитым сельским хозяйством. Сначала здесь выращивали пшеницу и виноград, затем – сахарный тростник, в особенности на Мадейре. Португальцы широко использовали рабский труд, чему способствовала массовая депортация жителей Африканского континента. Уже во второй половине XV века сахар с Мадейры распространился по всей Европе, вытеснив своего средиземноморского конкурента.

Производство сахара на Мадейре стало возможным благодаря совокупности нескольких факторов: политической воле португальцев, стремившихся освоить новые территории, генуэзским инвестициям, расширению торговых сетей в Европе и использованию подневольного труда. Параллельно продолжались поиски товаров, которые можно было бы экспортировать в Европу. Этим занимались такие незаурядные личности, как венецианец Альвизе Када-Мосто и генуэзец Антонио Узодимаре, которые сочетали в себе таланты мореплавателей и предпринимателей. Под португальским флагом они исследовали архипелаг Кабо-Верде и побережье Сенегамбии[4], поднимаясь по рекам в середине 1450-х годов в поисках новых товаров, в первую очередь золота. В конце концов, относительное затишье 1460-х годов было связано со смертью принца Энрике, прозванного Мореплавателем. Будучи третьим сыном короля Жуана I, он обрел славу благодаря своему увлечению африканскими экспедициями. Им двигало не столько любопытство, сколько стратегический замысел: обойти мусульман с тыла, распространить христианскую веру и приумножить богатства во славу свою и своего рода. Энрике, который получил права донатария[5] на Мадейру, сыграл определяющую роль в португальской экспансии вдоль африканского побережья. Он не только организовывал экспедиции и назначал доверенных лиц на ключевые должности, но также выдавал разрешения на мореплавание и обеспечивал финансирование путешествий. Особенно значимым оказалось его умение привлекать частные инвестиции, преимущественно итальянские, которые в итоге покрыли две трети всех экспедиционных расходов. Данная практика продолжилась и в последующие годы, что подтверждается историческим фактом: в 1469 году король Афонсу V предоставил купцу Фернану Гомишу исключительное право на ведение торговли вдоль африканского побережья сроком на пять лет. В качестве ответных обязательств Гомиш должен был не только выплачивать установленную пошлину, но и ежегодно проводить исследования береговой линии, продвигаясь на сто лиг (приблизительно 600 км) вглубь неизведанных территорий. Можно предположить, что именно эти условия послужили стимулом для возобновления активных географических изысканий. Однако не менее важным фактором стал и значительный технический прогресс: к 60-м годам XV столетия португальские мореплаватели существенно усовершенствовали конструкцию каравелл и досконально изучили систему ветров и морских течений в Гвинейском заливе, что создало благоприятные предпосылки для дальнейших великих открытий.

Знаменательным событием этого нового этапа стало историческое достижение: впервые в истории европейское судно пересекло экватор, а произошло это 21 декабря 1471 года. Экспедиция под командованием Жоау де Сантареня и Педру Эшкобара достигла острова Сан-Томе, а затем Принсипи, названного так в честь принца Жуана, наследника португальской короны. В течение следующих двух лет было исследовано все побережье Гвинейского залива. Регион казался многообещающим: друг за другом перед взором португальцев возникали Перечный Берег, Берег Слоновой Кости и Золотой Берег, где первые же сделки позволили приобрести драгоценный желтый металл. Вспыхнувший военный конфликт между Португалией и Кастилией (1475–1479) временно остановил дальнейшее продвижение португальцев вдоль африканского побережья, заставив их обратить все силы на охрану существующих факторий. В 1482 году началось строительство крепости Эльмина на месте фактории, основанной в 1471 году, причем все необходимые материалы доставлялись из Португалии. К 1486 году фактория, получившая статус города, превратилась в процветающий торговый центр. Совместно с Аргеном и целой сетью португальских фортов вдоль гвинейского побережья она существенно изменила традиционные маршруты транссахарской торговли, направив их через свои пристани. Однако португальцы не собирались останавливаться на достигнутом. Начиная с середины 1470-х годов они стремились проложить путь в Азию, огибая Африканский континент, чья протяженность к югу тогда еще не была известна. Исследования возобновились при Жуане II (1481–1495), который полностью финансировал экспедиции Диогу Кана 1482–1483 и 1485–1486 годов. Мореплаватель достиг королевства Конго[6], поднялся вверх по течению реки Конго почти на 150 км, затем прошел вдоль побережья Анголы, после чего был вынужден повернуть назад, не достигнув Южного тропика. Кан вернулся в уверенности, что берег уходит на юго-восток, что позволило ему сделать вывод о достижении окрестностей южной оконечности Африки. Хотя привезенные им товары представляли немалую ценность, в Лиссабоне это вызвало некоторое разочарование – пришлось ждать экспедиции 1487 года, в ходе которой Бартоломеу Диашу наконец удалось обогнуть мыс Доброй Надежды. И пусть в начале 1488 года Диаш остановился на подступах к Индийскому океану, главная цель была достигнута: был открыт прямой морской путь в Азию. Завершить многолетние устремления Португалии выпало Васко да Гаме, который 20 мая 1498 года достиг города Каликут на западном побережье Индии.

Всего за 80 с лишним лет Португалия, небольшая страна с населением чуть более миллиона человек, сумела добиться невероятных успехов, исследовав Атлантическое побережье Африки. Столь грандиозное предприятие стало возможным не только благодаря отваге и бесстрашию мореплавателей, но и деятельному участию португальской короны, в первую очередь инфанта Энрике и короля Жуана II.

Португальские государи руководствовались глубокими религиозными убеждениями и рассматривали свои действия за рубежом как часть борьбы с исламом. Об этом свидетельствуют идея Крестового похода в Марокко и поиски мифического царства пресвитера Иоанна, союз с которым, как считалось, позволит нанести удар в тыл мусульманам. Все это указывает на мессианский характер португальских предприятий в африканской Атлантике. Кроме того, хотя португальские короли действительно финансировали экспедиции, они, прежде всего, умело стимулировали инициативы своих подданных-купцов и могли опереться на капитал и опыт иностранных негоциантов. Венецианцы и генуэзцы, служившие под португальскими знаменами, видели в освоении Атлантики способ компенсировать потери, понесенные ими в Средиземноморье в результате османской экспансии. Оказывается, любопытство было далеко не единственной и не главной движущей силой. Португальцы в большей степени руководствовались желанием добыть слоновую кость, золото и – в более отдаленной перспективе – восточные пряности. Но еще до того, как им удалось получить все это, сахар с Мадейры и золото из Гвинейского залива стали важнейшими приобретениями, полученными в результате исследования африканского побережья.


Португальские исследования африканского побережья в XV веке

* Падраны – каменные столбы с гербом Португалии, которые португальские мореплаватели устанавливали на открытых ими землях в знак владения


1492: момент Христофора Колумба

Христофор Колумб, выходец из семьи генуэзских ткачей, появился на свет в 1451 году. В 1477 году, накопив значительный опыт мореплавания, он обосновался в Португалии – государстве, сосредоточившем свои усилия на поиске морского пути в Азию вокруг Африканского континента. В Лиссабоне, часто вращавшийся в среде генуэзских купцов, Колумб женился на Филиппе Мониш Перестрелу, дочери губернатора острова Порту-Санту, входящего в архипелаг Мадейра. В последующие годы Колумб совершил множество плаваний от берегов Ирландии до Гвинейского залива, совершенствуя навигационное мастерство и углубляя картографические познания.

В XV веке сферическая модель Земли получила широкое признание в научных кругах, что теоретически допускало возможность достижения восточных берегов Азии западным маршрутом. Однако оставался дискуссионным вопрос о протяженности Атлантического океана между западной оконечностью Европы и восточными пределами Азии. Эта неопределенность, усугубляемая недостаточным знанием системы океанических течений и розы ветров, порождала скептицизм относительно осуществимости трансатлантического перехода. Тем не менее к началу 1480-х годов Колумб, опираясь на собранные им свидетельства и расчеты, уверовал в свою идею. Существенное влияние на его взгляды оказала гипотеза флорентийского ученого Паоло даль Поццо Тосканелли, который, основываясь на работах Марко Поло, значительно преувеличил восточную протяженность Азии. Согласно вычислениям Колумба, ширина Атлантического океана составляла лишь три четверти от реальной, что помещало Китай в районе современной Флориды, а Японию – в районе Кубы. Кроме того, Колумб допустил и другие ошибки. Хотя он и разделил земной шар на 360°, оценка длины его окружности на уровне экватора оказалась заниженной. Он пришел к выводу, что окружность Земли составляет около 30 000 км, тогда как в действительности она равна примерно 40 000 км. Последовательные заблуждения Колумба позволили придать достоверность идее такого полного перехода.

В 1484 году Колумб удостоился аудиенции у португальского монарха Жуана II, где представил свой амбициозный проект. Португальские эксперты сочли предложение генуэзца нереалистичным, расчеты касательно предполагаемого расстояния существенно заниженными, а само предприятие – чрезвычайно рискованным (любое плавание без остановок им казалось обреченным на провал). Неблагоприятным фактором для Колумба стало и возвращение Диогу Кана из экспедиции в Конго. Последний был убежден, что достиг практически южной оконечности Африканского континента. Колумб предпринял повторную попытку получить поддержку в Лиссабоне в 1488 году, когда Бартоломеу Диаш уже отправился в плавание. Обращения к французскому и английскому дворам также не увенчались успехом, поскольку эти державы еще не проявляли существенного интереса к атлантическим исследованиям. Как метко отметил историк Пьер Шоню: «В Португалии Колумб опоздал на 50 лет, а в Англии и Франции – на полвека поторопился». Нельзя не отметить упорство генуэзца, которое было основано на двух принципах: обширные научные познания, наблюдения и математические расчеты и глубокая вера в свое предназначение. Будучи провидцем, он не мог ошибаться, даже если современники были с ним не согласны. Это также относилось к испанским экспертам, которым он изложил свои идеи в 1486 году и снова в 1491 году. Однако в приподнятой атмосфере начала 1492 года, когда произошло падение Гранады, последнего мусульманского королевства в Испании, и изгнание евреев из Кастилии и Арагона, Изабелла решила удовлетворить просьбу Колумба, а просил он немало. Капитуляции Санта-Фе, подписанные 17 апреля 1492 года, давали ему право на дворянство, титулы адмирала, вице-короля и генерал-губернатора новых земель, а также право на 10 % всех богатств, которые будут там обретены. Однако не стоит забывать, что привилегии имели бы реальную ценность только при успешном исходе экспедиции и обнаружении территорий, не находящихся под властью других государств, как было с империей Великого Хана. Масштабы и богатства Америки тогда были неизвестны. Благодаря поддержке испанской короны и генуэзских торговых кругов Колумбу удалось собрать средства для аренды корабля «Санта-Мария» и финансирования многомесячного запаса продовольствия и воды, а также найма небольшой команды. Отплытие было запланировано из андалузского порта Палос, где к экспедиции присоединилась семья Пинсон, арендовавшая две каравеллы: «Нинью» под командованием Висенте и «Пинту» под командованием Мартина.

3 августа 1492 года три корабля отправились к Канарским островам, которых достигли спустя шесть дней. Историческое плавание началось 6 сентября: курс был строго на запад. В состав экспедиции входили 87 человек, в основном испанцы, среди которых были королевские чиновники, корабельные мастера, врачи и переводчик, владевший ивритом, арабским и халдейским языками. В ночь с 11 на 12 октября 1492 года, после 36 дней плавания, вахтенный матрос Родриго де Триана увидел землю. Экспедиция достигла Багамских островов, а точнее острова Гуанахани, который испанцы окрестили Сан-Сальвадором. В ходе дальнейшего исследования региона Колумб открыл и назвал ряд островов в честь христианских святынь и членов испанской королевской семьи: вслед за Сан-Сальвадором появились Санта-Мария-де-ла-Консепсьон, затем Фернандина, Изабелла и Хуана. Особое внимание привлекла Куба (Хуана), которую мореплаватель первоначально принял за легендарную Сипангу (Японию), хотя отсутствие описанных Марко Поло населенных пунктов вызывало у него недоумение. Продвижение вглубь острова позволило впервые вступить в контакт с туземцами и убедиться в том, что они не живут под единым правлением. Колумб осознал, что прибыл не в Японию, но по-прежнему был убежден, что находится недалеко от нее, тем более что индейцы рассказывали ему о Сибао – области, где добывали золото, и он принял ее за Сипангу. Колумб продолжил экспедицию, направившись к большому острову, который назвал Эспаньола (Гаити), куда и прибыл 5 декабря. Но 20 дней спустя «Санта-Мария» села на мель. Корабль был разобран, из уцелевших обломков построили форт на возвышенности. Колумбу пришлось оставить часть экипажа – 39 человек, которым дали оружие, боеприпасы и еду, что позволило бы им продержаться год до его возвращения. Это решение напоминает о создании первых португальских факторий, основанных на африканском побережье, которые должны были служить местом для сбора информации и опорой для будущих экспедиций. 16 января 1493 года «Нинья» и «Пинта» покинули Эспаньолу, чтобы вернуться в Испанию. В течение нескольких недель своего первого пребывания в Америке мореплаватель блуждал в мире изменчивом и неуловимом. Неоднократно ему казалось, что он близок к Японии или даже к Китаю, но после сбора информации и проверки данных мираж рассеивался, давая надежду на следующий этап плавания и в конечном счете на следующую экспедицию.

В своем письме об открытии новых земель, написанном по возвращении, Колумб представил восторженное описание новых территорий. Мореплаватель был впечатлен роскошной флорой региона: деревьями, цветами и плодами, а также богатством ароматов. Коренное население – индейцев таино – он описывал как миролюбивых и великодушных людей, проявляющих признаки незаурядного интеллекта, хотя и отличающихся определенной робостью и пугливостью. Однако такое идиллическое описание следует рассматривать в контексте прагматических целей первооткрывателя. Еще не завершив первую экспедицию, Колумб уже планировал следующее путешествие, которое требовало серьезного обоснования, поскольку ни Китай, ни Япония достигнуты не были, а количество добытого золота оказалось незначительным. В связи с этим мореплаватель акцентировал внимание на иных преимуществах открытых территорий: обширные пастбища и плодородные земли, древесина для строительства, пряные растения, удобные естественные гавани и благоприятный климат. Также подчеркивалась податливость местного населения, которое можно было бы легко обратить в христианство и сделать рабами. Подобная характеристика недвусмысленно указывала на колонизационный потенциал новых земель, хотя его практическая реализация была делом будущего.

1 марта 1493 года «Пинта» под командованием Мартина Алонсо Пинсона, отделившаяся от «Ниньи» во время обратного плавания, достигла Байоны в Галисии. Три дня спустя Колумб прибыл в Лиссабон, а 15 марта состоялось его триумфальное возвращение в Палос. Оттуда, окруженный растущей славой, он отправился в Барселону, чтобы встретиться с Изабеллой Кастильской и Фердинандом Арагонским и представить им семерых индейцев, а также попугаев и различные экзотические дары. Новость быстро разнеслась по Европе. Западная часть Атлантического океана открылась для европейцев.

Начало конкисты[7] на Антильских островах

Уверенность Колумба в достижимости Азиатского континента западным путем объясняет, почему уже во время своего первого путешествия он планировал вернуться с более организованной и многочисленной экспедицией. Он преследовал две цели: во-первых, освоить открытые им земли, а во-вторых, создать форпост на Эспаньоле для дальнейшего продвижения к предполагаемым владениям Великого Хана. Колумб снова отправился к берегам Америки в конце сентября 1493 года. Он отплыл из Кадиса во главе внушительной экспедиции: флотилия включала 17 судов с экипажем более 1500 человек, в основном солдат и ремесленников. При этом среди них было всего около 50 земледельцев, 20 садовников, отмечался острый дефицит тягловых животных и полное отсутствие женщин. Избрав более южный маршрут, экспедиция достигла Малых Антильских островов, методично продвигаясь в северном направлении и объявляя испанский суверенитет над всеми островами, которые встречались на их пути, даже самыми маленькими. Вернувшись на Эспаньолу, он обнаружил, что все участники его первого путешествия, оставшиеся на острове, были мертвы.

В начале 1494 года был основан город Изабелла, названный в честь королевы Кастилии. Он приказал возвести там укрепления, церковь, а также засеять поля семенами и саженцами, привезенными из Испании. Разведывательные экспедиции вглубь острова принесли скромные результаты в виде небольшого количества золота и пряностей низкого качества, которые отправили в Испанию. Предвосхищая возможное разочарование метрополии, Колумб сопроводил отправленные в Испанию грузы оптимистичными письмами о перспективах колонии. Он уверял, что на этой «чудесной» земле будут расти пшеница, виноград и сахарный тростник. Особо подчеркивалась возможность порабощения местного населения. В феврале 1495 года четыре корабля покинули Изабеллу, на их борту находилось около пятисот пленных карибов, предназначенных для продажи в рабство в Испании. Колумб воспроизводил в Америке то, что практиковали испанцы на Канарских островах и португальцы на африканском побережье. Он дестабилизировал местные общины: их лишали вождей и части мужского населения, а оставшееся население подвергалось жестокой эксплуатации ради обеспечения экономической рентабельности колоний.

Подход Колумба во многом определялся необходимостью оправдать королевские инвестиции и обеспечить дальнейшее финансирование. Говоря о найденном золоте и сулящих прибыль возможностях, он питал надежды короны на процветающий обмен между метрополией и подвластными ему землями. Параллельно он продолжал исследовательские экспедиции вдоль южного побережья Кубы и Ямайки, осуществляемые при участии профессиональных картографов, включая Хуана де ла Косу. Мореход все еще свято верил в ту пору в близость владений легендарного Великого Хана.

В Изабелле тем временем дела шли все хуже и хуже. Бартоломео, брат адмирала, оказался не в силах обуздать алчность колонистов, которые совершали разбойничьи набеги вглубь острова в поисках золота. Начался безжалостный круговорот насилия над коренными жителями, и поворота вспять уже не было. Колумб, столкнувшись с растущим недовольством и необходимостью оправдать немалые траты на колонию, обложил индейцев непосильной данью золотом. Отныне отношения между испанцами, уступавшими в численности, но обладавшими мощным оружием, и индейцами таино превратились в череду кровавых расправ. Когда в марте 1496 года Колумб вернулся в Европу, стало ясно, что он явно больше преуспел в мореплавании, чем в управлении. Подтверждением тому стали его последующие американские странствия – третье и четвертое (с августа 1498 по октябрь 1500 и с июня 1502 по сентябрь 1504). Летом 1498 года, избрав более южный путь, он достиг берегов Тринидада. Оттуда путешественник исследовал дельту реки Ориноко, после чего, держа курс на запад вдоль венесуэльского побережья, устремился к Эспаньоле. В своем последнем плавании он забрался еще дальше, достигнув Гондураса, а затем, повернув к югу, прошел вдоль берегов до самой Панамы в тщетных поисках западного прохода. Там он повстречал туземцев, напоминавших ему описанных Марко Поло. Для Колумба Антильские острова были лишь преддверием к богатейшим и густонаселенным азиатским землям, но заветные Катай и Сипанго по-прежнему оставались недосягаемыми.

Тем временем Изабелла и Фердинанд решили взять бразды правления новыми землями в свои руки. Они установили порядок выдачи мореходных лицензий для доступа к американским владениям, тем самым получив контроль над исследовательскими экспедициями. Эти разрешения представляли собой своеобразные договоры: в обмен на почетные звания, финансовые выгоды и административные полномочия корона получала пятую часть всех привезенных богатств. Такое устройство знаменовало переход к строгому государственному надзору за экспедициями и, как следствие, за взаимодействиями с американскими территориями. Эта система вполне соответствовала духу экспансии: отправной точкой стала Эспаньола, именно с нее в начале XVI столетия испанцы начали осваивать соседние острова. После первой неудачи в 1505 году они, несмотря на яростное сопротивление местных жителей, в 1509 году прочно обосновались в Пуэрто-Рико. Вслед за этим в 1511 году наступила очередь Ямайки и Кубы. Однако этот первый очаг испанской конкисты в Новом Свете вскоре померк перед заманчивыми перспективами, которые сулил материк.

### С юга на север: Америка на пути первооткрывателей

Исследование Южной Америки

В августе 1498 года, во время своего третьего путешествия, Христофор Колумб достиг материковой части Америки. Увидев устье реки Ориноко, он пришел в восторг. «Я убежден, что здесь находится земной рай», – отмечал он. Проложенный им южный путь в последующие годы привлек множество экспедиций, как правило, небольших – от одной до трех каравелл. В испанской историографии эти плавания рубежа XV и XVI веков получили названия viajes andaluces («андалузские путешествия»), поскольку отправлялись они из Андалусии, или viajes menores («малые путешествия»), так как не могли сравниться по размаху с экспедициями прославленного адмирала.

Среди тех, кто продолжил дело Колумба, особенно выделялись его бывшие соратники, в частности Алонсо де Охеда. Он исследовал побережье Венесуэлы в 1499 году, а двумя годами позже, во время своего второго путешествия, достиг Колумбии. Он основал первое европейское поселение на Южноамериканском континенте – Санта-Крус, правда, просуществовало оно недолго. Висенте Пинсон, гонимый штормовыми ветрами, первым из европейцев достиг устья Амазонки, лишь немного опередив своего двоюродного брата Диего де Лепе. Последний, как считается, достиг Бразилии в феврале того же года. Тогда же, в 1500 году, Родриго де Бастидас отправился в путешествие, которое привело его севернее, к берегам Колумбии, вдоль которых он прошел до Дарьенского залива, прежде чем подняться вдоль побережья Панамы.


Путешествия Колумба (1492–1504)


Хотя экономические результаты этих экспедиций были неутешительными, они завершили картографирование северного побережья Южной Америки и направили взоры исследователей к Центральной Америке. Именно в этом контексте следует рассматривать и последнюю экспедицию Христофора Колумба, прошедшего вдоль Центральноамериканского перешейка. Другие плавания в этом районе были предприняты в надежде найти проход на запад. Первым, кому это удалось, был Васко Нуньес де Бальбоа, который пересек Панамский перешеек и достиг берегов Тихого океана в 1513 году. Вообще, не всегда легко провести грань между открытием и исследованием. Действительно, сам факт того, что мореплаватель прошел мимо той или иной территории, еще не означал, что она может считаться изученной – она была, но при этом даже не во всех случаях, только нанесена на карту. Первые путешествия с действительно экономическими целями, например плавания Педро Алонсо Ниньо и Кристобаля Гуэрры (1499–1500), которые отправились в Венесуэлу для обмена жемчуга и бразильского дерева с туземцами, были совершены в тот же период.

Исследование Антильских островов, а затем и завоевание Испанской Америки опирались главным образом на частные инициативы. Капитаны, объединившись с банкирами, вооружали корабли и набирали команду. Экспедиции были прежде всего финансовыми операциями, которые должны были быть прибыльными как для инвесторов, остававшихся в Европе, так и для капитанов, рассчитывавших на богатство и славу. Не стоит забывать и о рядовых участниках, мечтавших о наживе, и о правителях Испании, которым требовались средства для участия в дорогостоящих Итальянских войнах. Несомненно, все это объясняет алчность испанцев, которые прежде всего хотели быстро разбогатеть благодаря золоту и вернуться домой (как это было во время второго путешествия Колумба), а не заниматься колонизацией с ее сомнительной прибыльностью. К тому же колонизацию было сравнительно трудно осуществить из-за резкого сокращения численности коренного населения. Неблагоприятная ситуация заставила самых смелых и амбициозных искать счастья в других местах. Так, Эрнан Кортес, обосновавшийся на Кубе с 1511 года, собирал информацию о Мексике, прежде чем отправиться туда в 1519 году. Лишь оказавшись на месте, он понял, что можно завоевать эту страну, воспользовавшись внутренними распрями. В 1522 году империя ацтеков была уничтожена, Теночтитлан переименован в Мехико, а Кортес стал генерал-капитаном Новой Испании, что позволило ему накопить огромное состояние.

Иначе обстояло дело в Бразилии, владение которой от имени Мануэла I Португальского официально провозгласил Педру Алвариш Кабрал 22 апреля 1500 года. Той весной мореплаватель, ведя свою флотилию в Индию, был отнесен пассатными ветрами к неведомым берегам. Эта счастливая случайность и привела к торжественному провозглашению новых владений португальской короны. Первоначально Кабрал нарек открытую землю «островом Истинного Креста», позже переименованную монархом в Землю Святого Креста. Две недели провела экспедиция у этих берегов, после чего продолжила свой путь в Индию. Однако один корабль все же вернулся в Лиссабон с вестью об открытии. На его борту находились: туземец, попугаи, обезьяны и драгоценное «красное дерево» пау-бразил, служившее источником красного красителя.

Следуя практике африканских экспедиций, Кабрал оставил на берегу нескольких деградадуш (преступников, приговоренных к изгнанию), рассчитывая, что они освоят местные языки и в будущем послужат посредниками. Дальнейшее исследование южноамериканского побережья осталось за португальцами: так, в первый день 1502 года Гонсалу Коэлью достиг устья реки, которую назвал Рио-де-Жанейро. Однако лишь спустя десятилетие мореплаватели достигли эстуария Ла-Платы в поисках прохода к южной оконечности материка. Окончательно же юго-западный путь был открыт зимой 1520 года экспедицией Фернана Магеллана – португальца по рождению, но плававшего под флагом испанского короля Карла V.

В отличие от испанцев, движимых золотой лихорадкой и религиозным рвением на Антильских островах, португальцы смотрели на новые земли более прагматично. Их главной целью оставалась торговля с Азией, а Бразилия виделась им прежде всего удобной стоянкой для ремонта судов и опорным пунктом для торговли древесиной. После возвращения экспедиции Коэлью в 1502 году король Мануэл I подписал соглашение с купцами Лиссабона. Торговцы получили исключительное право на торговлю с новыми землями, обязуясь взамен продолжать их исследование и делиться прибылью с королевской казной. Португальцы основывали фактории, где вели меновую торговлю с местным населением. Индейцы заготавливали древесину, которую затем корабли доставляли в Лиссабон, откуда она расходилась по всей Европе. Однако слабость португальского контроля над обширными территориями в Бразилии не могла остаться незамеченной другими державами. Уже с 1504 года здесь обосновались нормандцы, наладившие вывоз не только древесины, но и экзотических животных и пушнины. А в землях, лежащих севернее, французское влияние проявлялось еще заметнее.

Первые французские экспедиции в Канаду

В отличие от Антильских островов и Южной Америки, сведения о первых контактах европейцев с Северной Америкой после эпохи викингов скудны и туманны. Вероятно, что первое путешествие в этот регион совершил венецианец Джон Кабот (Джованни Кабото), поступивший на службу к английскому королю в 1496 году. Кабот проживал в Бристоле, который в то время был главным английским рыболовецким портом в Северной Атлантике. Вдохновленный примером Колумба, Кабот полагал, что сможет достичь берегов Азии, избрав северный путь через западные моря, что, по его расчетам, могло существенно сократить путешествие. Летом 1497 года он достиг острова Ньюфаундленд, где мореплаватель с изумлением отметил небывалое богатство здешних вод. Кабот был убежден, что находится недалеко от страны Великого Хана с ее ценными лесами, экзотической фауной и тончайшим шелком. Заручившись поддержкой монархии и бристольских купцов, он организовал вторую экспедицию в мае 1498 года. Но судьба распорядилась иначе: Кабот пропал без вести в море, как и четыре из пяти кораблей, сопровождавших его. Дело отца продолжил его сын Себастьян, который в 1508–1509 годах возглавил поход к северным широтам. Однако позже он оставил службу английской короне и перешел на службу к испанскому королю.

Хотя плавания Джона Кабота не оправдали надежд покровителей, они не были напрасными, поскольку проложили путь к Ньюфаундленду для бристольских рыбаков, а затем и для всех остальных европейских рыбаков. Начиная с 1500 года от портов Португалии до прибрежных городов Фландрии корабли устремлялись к Ньюфаундленду на ловлю трески. Этому способствовал растущий спрос на рыбу в Европе, где христианский календарь предписывал более 150 постных дней в году, а население неуклонно росло. Путь промысловиков обычно пролегал через французские гавани Нуармутье и Бруаж или португальский Сетубал, где суда загружались солью.

В первые годы XVI века рыбацкая ловля вышла за пределы Ньюфаундленда и распространилась от устья реки Святого Лаврентия до северо-восточных пределов нынешних Соединенных Штатов. Однако это было не открытие или целенаправленное исследование новых земель, а стихийное освоение богатых промысловых угодий. В отличие от тропической Америки, здесь все происходило без лишнего шума и официальных заявлений. Рыбаки, первопроходцы этих суровых вод, занимались ловлей рыбы, попутно обустраивая временные стоянки для засолки и вяления. Иногда они могли обменивать меха у индейцев, но все же главной целью было привезти рыбу.

Первыми жителями Франции, отправившимися к Ньюфаундленду, были нормандцы, за которыми вскоре последовали бретонцы и баски. В целом французская монархия не слишком заботилась об атлантических исследованиях и плавании к Катаю[8]. Ее приоритеты были прежде всего континентальными и были обращены к Италии и Средиземноморью. Кроме того, развитие капитализма во Франции в то время было недостаточным для крупных исследовательских предприятий. Однако в королевстве были и исключения, например семья Анго – судовладельцы из Дьеппа, которые инвестировали в атлантические экспедиции в Гвинею и Бразилию, сохраняя при этом надежду открыть западный путь в Азию.

Пальма первенства среди французских мореходов в водах Ньюфаундленда принадлежала отважным нормандцам, за которыми вскоре последовали бретонцы и баски. Французская корона, однако, проявляла удивительное равнодушие к атлантическим исследованиям и поискам морского пути в легендарный Катай. Ее взор был прикован к континентальным владениям, к блистательной Италии и богатствам Средиземноморья. Недостаточное развитие капиталистических отношений во Франции также не способствовало организации масштабных экспедиций. Впрочем, находились и исключения: так, предприимчивое семейство Анго из Дьеппа щедро вкладывало средства в атлантические походы к берегам Гвинеи и Бразилии, не оставляя надежды отыскать западный путь к сокровищам Азии.

В порядке исключения Франциск I в 1523 году привлек Жана Анго и флорентийских купцов из Лиона, искавших пути поставок шелка, чтобы профинансировать экспедицию под руководством Джованни да Верраццано. Ему было поручено найти проход на Восток, к землям, предположительно изобилующим золотом, рубинами и другими богатствами. Для этого он должен был пройти где-то между югом Ньюфаундленда и Флоридой. Последняя была открыта в 1513 году Хуаном Понсе де Леоном, а ее принадлежность к континенту была установлена в ходе испанских экспедиций, исследовавших Мексиканский залив. Верраццано отправился из Дьеппа в июне 1523 года и сделал длительную остановку на Мадейре. Затем он пошел по пути Колумба, после чего повернул на север и достиг Америки на уровне Каролины в марте 1524 года. Сначала он направился на юг, но затем повернул обратно и продолжил путь на север вдоль побережья. Он оказался в обширном неизведанном районе и исследовал заливы и устья рек, в том числе Гудзон, будущее место Нью-Йорка, которое он назвал Новый Ангулем. Наконец, добравшись до Новой Шотландии, он взял курс на Францию. Во время своего путешествия Верраццано неоднократно считал, что видит проход к «восточному морю» (mare orientalis), однако его плавание стало, по сути, подтверждением целостности и непрерывности Американского континента. Тем не менее он оставался убежден в его узости, продолжая лелеять надежду на возможность пересечения этих неизведанных земель, чтобы достичь Китая. Это убеждение впоследствии послужило толчком для второй французской экспедиции, предпринятой Жаком Картье.

Жак Картье уже имел солидный опыт плавания в Атлантике (возможно, к Бразилии и, несомненно, к Ньюфаундленду), когда Франциск I поручил ему возглавить экспедицию на запад с целью открыть путь в Азию и к землям, где, «как говорят, находятся большие количества золота и других богатств». Отправившись из Сен-Мало 20 апреля 1534 года, два корабля экспедиции Картье пошли по маршруту ньюфаундлендских рыбаков. Они обогнули остров и исследовали устье реки Святого Лаврентия, но были вынуждены отказаться от дальнейшего продвижения из-за наступления зимы. Во время своего пребывания в этих краях Картье вел меновую торговлю с индейцами и привез во Францию двух сыновей вождя ирокезов Доннаконы. Они были представлены Франциску I и рассказали о королевстве Сагеней, где, по их словам, водились золото и драгоценные камни. Картье вернулся в Канаду на следующий год во главе более крупной экспедиции в сопровождении двух индейских проводников. На этот раз он прошел по реке Святого Лаврентия, открыл будущие Квебек и Монреаль.

Французы столкнулись с суровой канадской зимой 1535–1536 годов, которая оказалась гораздо более суровой, чем они предполагали. Пораженные цингой, они спаслись только благодаря отвару из листьев и коры кедра, который показали им индейцы. Весной исследования возобновились, но наткнулись на пороги реки Святого Лаврентия. Захватив с собой нескольких туземцев, в том числе вождя Доннакону, Картье вернулся во Францию. Хотя он не привез ни золота, ни драгоценных камней, мореплаватель был убежден, что нашел землю, благоприятную для развития колонии, и что он был близок если не к пути в Азию, то по крайней мере к королевству Сагеней. Индейцы, которых он привез с собой, были вновь представлены Франциску I, а затем послам Португалии и Испании. Они также несколько раз встречались с географом и исследователем Андре Теве.

Возобновление войны с Испанией, а также растущие сомнения в целесообразности экспедиций на запад задержали организацию третьего путешествия Картье. На этот раз речь шла о настоящем колониальном проекте. Он снова вышел в море в 1541 году с приказом добраться до земель, которые были «краем Азии со стороны Запада». Он возглавлял конвой из полутора тысяч человек различных профессий, который вез большое количество продовольствия, скота, домашних животных, сельскохозяйственного, гражданского и военного снаряжения. Он основал укрепленный лагерь Шарлебург, недалеко от современного Квебека, и продолжил исследование верховьев реки Святого Лаврентия. Новое испытание канадской зимой, растущая враждебность индейцев и убеждение в том, что он нашел алмазы, которые оказались всего лишь кварцем, заставили Картье вернуться во Францию. На обратном пути он встретил экспедицию Жана-Франсуа де ла Рок де Роберваля, который прибыл в Канаду с полномочиями лейтенант-женераля колонии, ответственного за строительство домов и церквей. Он был наделен судебной и законодательной властью и имел право распределять землю. Однако, лишившись людей Картье, проект основания колонии провалился, и Роберваль был вынужден вернуться во Францию.

На первый взгляд итоги трех экспедиций Жака Картье кажутся весьма скромными: ни золота, ни прохода в Китай, ни основания колонии – все это не побуждало французскую монархию к дальнейшим инвестициям. Однако эти экспедиции были не так уж и бесполезны, поскольку пребывание Картье в Канаде позволило собрать информацию о фауне, флоре, населении и климате страны, а также заложить основу для первых размышлений о колонизации. Наконец, Картье открыл европейцам путь по реке Святого Лаврентия, который позволял не пересечь, а проникнуть внутрь Американского континента, что объясняет, почему его последователи искали путь севернее.

В поисках Северо-Западного прохода

После путешествий Джона Кабота, предпринятых им в конце XV века с целью найти морской путь в Китай, были организованы и другие экспедиции, о которых до нас дошли скудные сведения. В середине XVI столетия вера в судоходность Северного Ледовитого океана питала мысли о существовании Северо-Западного прохода – кратчайшего пути из Европы в Азию. В труде, который по праву считается первым современным атласом, – Theatrum orbis terrarum Абрахама Ортелия, опубликованном в 1570 году, – этот проход к северу от Америки был обозначен совершенно отчетливо. Предполагалось, что, подобно Магелланову проливу, существует морской путь через арктические воды к северу от Канады, ведущий к заветным берегам западной Америки, откуда, держа курс на юг, можно было бы достичь земель Китая и Японии.


Америка в Theatrum orbis terrarum Абрахама Ортелия, 1570 год


Англичане проявили наибольшую предприимчивость. Укрепив свое присутствие в Северо-Западной Атлантике после экспедиций Кабота, они избрали своим форпостом Бристоль. Здесь в 1500 году содружество англо-португальских купцов учредило «Компанию искателей новых земель» (Adventurers into the New Found Lands). К тому времени англичане уже освоили воды Ньюфаундленда, что подтверждается первой картой Америки Хуана де ла Косы, составленной в 1500 году. На ней можно увидеть mar descubierta po ynglesie («море, открытое англичанами») и cavo de ynglaterra («мыс Англия»). В поисках пути в Азию англичане обратили взор и на северо-восток, где их ждал определенный успех: в 1553 году Ричард Ченслор, пройдя Белое море, достиг берегов России, хотя до заветного Китая оставался еще неблизкий путь.

Англия открыто заявила о своих морских амбициях во времена правления Елизаветы I (1558–1603), особенно на фоне растущего соперничества с Испанией. Благословение королевы получили как второе кругосветное плавание Фрэнсиса Дрейка (1577–1580), так и ряд экспедиций, нацеленных на поиск Северо-Западного прохода в Китай. Идея эта имела горячих приверженцев среди мореплавателей, таких как Хамфри Гилберт, опубликовавший в 1576 году трактат «Рассуждение об открытии нового прохода в Катайю» (A Discourse of a Discouerie for a New Passage to Cataia). Его труды отличала редкостная достоверность, основанная на личном знакомстве с Америкой и основании поселения в Сент-Джонсе (Ньюфаундленд). Другой страстный поборник этой идеи – Джон Ди – в 1577 году изложил концепцию Британской империи (Brytish Impire) как протестантской, торговой и океанической державы, став признанным знатоком северных плаваний и ревностным защитником идеи Северо-Западного прохода как единственно верного пути к берегам Азии. Английские историки отмечают, что, помимо практического опыта, на организацию экспедиций, направлявшихся к северо-западу от Америки, оказал влияние и общий интеллектуальный контекст той эпохи.

Одним из первых, кто предпринял реальные попытки найти проход, стал Мартин Фробишер, совершивший три плавания на север в поисках пути на Восток – в 1576, 1577 и 1578 годах. Обладая богатейшим опытом мореплавания, полученным в водах Вест-Индии и Африки, Фробишер был движим непоколебимой верой в существование свободного ото льда пути через полярные широты в Азию. В его представлении маршрут пролегал западнее Гренландии, через воды близ полюса, где, согласно бытовавшим тогда воззрениям, морская гладь не знала ледяных оков. Руководствуясь этой идеей, он исследовал фьорды Баффиновой Земли в надежде найти там заветный проход, тем более что встреченные им инуиты показались ему азиатами.

Примечательно, что судьба Фробишера во многом перекликается с жизненным путем другого выдающегося исследователя – Жака Картье. Во-первых, оба были талантливейшими мореплавателями своего времени и проявляли исключительную решимость, которая порой граничила с упрямством. Именно она заставляла их верить в наличие золотоносных месторождений в исследуемых землях. Им удалось убедить своих правителей не только поддержать экспедиции, но и вдохновить их на амбициозные колонизационные проекты, которым не суждено было осуществиться. И хотя, как и в случае с Картье, Фробишер не оправдал возложенных на него надежд, ему все же удалось провести широкомасштабные исследования. Однако если французская корона после третьей экспедиции Картье охладела к северным авантюрам, то британский престол продолжал упорно стремиться к достижению заветной цели.

Следующую эстафету принял Джон Дейвис, преемник Фробишера, возглавивший три экспедиции в 1585–1587 годах. Он продвигался все дальше на север к западу от Гренландии, дважды преодолев Северный полярный круг. Позднее, обратив свой взор к южным широтам, Дейвис стал первым европейцем, достигшим Фолклендских островов у берегов Патагонии. Его богатейший опыт мореплавателя в сочетании с глубокими знаниями позволил ему написать фундаментальные труды по навигации, а также создать подробное описание мира, где он высказал обоснованные сомнения в существовании северного прохода в Азию, характеризуя такую возможность как «весьма невероятную».

Тем не менее Генри Хадсон несколько лет спустя решил бросить вызов судьбе и повторить этот путь. Под флагом Голландской Ост-Индской компании он в 1609 году тщательно обследовал побережье Северной Америки южнее Ньюфаундленда, достиг острова Манхэттен и поднялся вверх по реке, что ныне носит его имя. В следующем году он вернулся на службу к Англии и получил задание отправиться на поиски Северо-Западного прохода. В отличие от своих предшественников, стремившихся после Гренландии идти к полюсу, Хадсон уверенно держал курс на запад. Он достиг залива, который сегодня носит его имя, где и был заперт льдами зимой 1610 года. Весной, когда Хадсон хотел продолжить свой путь на запад, команда взбунтовалась, и капитан был высажен на берег и брошен на произвол судьбы вместе с несколькими своими верными сторонниками.

В этой величественной саге арктических исследований, безусловно, следует отметить плавания Уильяма Баффина, чьи экспедиции 1615–1616 годов вдоль западного побережья Гренландии принесли горькое осознание: околополярные воды непроходимы для судов. Датский мореплаватель Йенс Мунк, достигший западных берегов Гудзонова залива в 1619–1620 годах, только подтвердил это. Лишь три столетия спустя, в 1905 году, норвежскому исследователю Руалю Амундсену удалось воплотить эту заветную мечту, проложив путь через северные воды Канады к Тихому океану. Однако, несмотря на столь позднее открытие, исследования, предпринятые на рубеже XVI и XVII веков, заложили основу для английского владычества в этих краях, увенчавшегося созданием могущественной Компании Гудзонова залива в 1670 году.

### Начало европейского присутствия в Америке

Присвоение земель

Притязания европейцев на земли Нового Света опирались на юридические процедуры, призванные узаконить их господство над заморскими территориями. Краеугольным камнем этой системы выступал папский престол. Еще в середине XV столетия серия папских булл даровала португальской короне право властвовать над землями «неверных» и «язычников». После возвращения Колумба испанские венценосцы, по словам историографа Франсиско Лопеса де Гомары, «по собственной воле и по его (папы) единственному почину» добились признания своего верховенства над всеми землями, открытыми на Западе. В 1493 году папа Александр VI буллой Inter Caetera провел черту в ста лигах к западу от островов Зеленого мыса, разделившую сферы влияния Испании и Португалии.

Так любая открытая земля автоматически становилась законным владением иберийских монархов. Когда в 1523 году французы замыслили экспедицию Верраццано, им пришлось искать в Риме подтверждение того, что булла 1493 года касалась лишь уже известных территорий. Святой престол, притязая на верховную власть и право признавать присвоение земель иберийских корон, категорически отрицал правомочность нехристиан владеть землями. Такая позиция Рима, поддерживаемая Испанией и Португалией, встречала решительное противодействие со стороны как протестантской Англии, так и Франции.


Европейские исследования Америки (XV–XVI века)


Присвоение новых земель сопровождалось особым церемониалом. Так, ступив на берег Сан-Сальвадора, Колумб, следуя монаршим указаниям, в присутствии капитанов и чиновников развернул королевские знамена с зеленым крестом. На них красовались увенчанные короной буквы F (Фердинанд) и Y (Изабелла). Этим торжественным актом остров объявлялся владением испанской короны. Примечательно, что подобный ритуал свидетельствовал о восприятии Колумбом этих земель как ничейных, явно не принадлежащих ни Китаю, ни Японии. В последующих плаваниях мореплаватель неизменно следовал этому протоколу, порой провозглашая острова испанскими даже без высадки на берег. Все открытия и завоевания, задокументированные нотариусом, совершались от имени веры и королей Испании, становившейся таким образом полновластной хозяйкой новых территорий.

Можно сказать, что европейские державы разработали целый ритуал присвоения новых земель. Португальцы, первопроходцы африканского побережья, первоначально довольствовались установкой крестов. Однако с 1483 года, когда Диогу Кан достиг устья Конго, они стали ставить каменные столбы-падраны. Эти монументы, увенчанные крестами и украшенные португальскими гербами, не только провозглашали власть лузитанских владык, но и служили ориентирами для мореплавателей. Французские первооткрыватели в Новом Свете следовали схожей традиции. Жак Картье в отчете о своем первом путешествии в 1534 году сообщает об установке большого креста с лилиями и надписью: «Да здравствует король Франции!». Когда местный вождь Доннакона проявил беспокойство, Картье назвал крест простым ориентиром. В 1536 году во время церемонии, на которую были приглашены индейцы, был установлен новый крест, на этот раз с латинской надписью: «Франциск I, король Франции, Божьей милостью». Самюэль де Шамплен продолжил эту традицию. Во время своего путешествия в 1613 году он установил крест с гербом Франции на острове Сент-Круа «на видном и открытом месте». Он предупредил местных жителей, что если они его свалят, то «их постигнет беда», а если сохранят – «не будут атакованы своими врагами».

Для индейцев эти символы европейского господства несли иной смысл – обещание защиты и покровительства. Церемонии установки крестов превращались в действа с участием местного населения, где они кричали «Да здравствует король!» и где совершался обмен дарами. Церемониал был также предназначен для того, чтобы заверить французов, поселившихся на местах, в том, что они отныне будут находиться под защитой своего короля. Чтобы акт присвоения был неоспоримым, он должен был быть официально составлен нотариусом, скреплен подписями свидетелей и, главное, сохранен для будущих поколений. Однако стоит отметить, что акты присвоения территорий не предполагали четко установленных границ. Лишь на втором этапе колонизации, начиная с конца XVII века, они стали определяться.

Англичане, в свою очередь, устанавливали не кресты, а знамена, как это сделал Хамфри Гилберт в 1583 году на Ньюфаундленде, одновременно взяв ветку дерева и горсть земли. Они обосновывали законность своего суверенитета над территорией не столько ее открытием, сколько возделыванием почвы и строительством зданий, хотя и использовали факт открытия как аргумент, особенно в районе Гудзонова залива. Именно поэтому в 1560-х годах англичане отвергли притязания португальцев на исключительное право пользования побережьем Гвинеи, утверждая, что Португалия могла претендовать лишь на те земли, над которыми осуществляла реальный контроль, а не на весь регион лишь по праву открытия. Утилитарный аргумент об освоении территории, подтвержденный преобразованием ландшафта, позволил им обосноваться на землях, которые, очевидно, не обрабатывались, а значит, не принадлежали коренным американцам. К такому же предлогу прибегали и испанцы в отношении народов, считавшихся «дикими», как, например, чичимеки на севере Мексики. Их кочевой образ жизни не соответствовал представлениям европейцев о постоянной эксплуатации земель. С другой стороны, в отношении более развитых цивилизаций, таких как ацтеки, приходилось искать что-то другое. Помимо права завоевания, с середины 1510-х годов испанцы стали прибегать к особой процедуре – requerimiento. Перед нотариусом зачитывался текст, провозглашавший власть испанской короны над новыми землями по папскому благословению. Местным жителям предлагался выбор: принять христианство и согласиться или лишиться свободы и имущества. Такой подход отражал не только территориальные амбиции, но и стремление обеспечить колонии рабочей силой.

С самого начала колонизации Нового Света испанские правоведы, среди которых были Франсиско де Витория и Франсиско Суарес, задавались вопросами по поводу правомерности покорения индейских народов и отчуждения их земель.

Витория в своей работе De Indies (1532) утверждал: папа не мог распоряжаться землями, над которыми не имел ни светской, ни духовной власти. Он отстаивал неотъемлемые права коренных народов на их территории, допуская их утрату лишь в случае справедливого завоевания. Основанием для этого могли стать серьезные нарушения естественного права (тирания, человеческие жертвоприношения, каннибализм) или отказ от торговли. Вальядолидская хунта 1550–1551 годов стала ареной жарких дебатов между учеными, богословами и юристами о правомерности конкисты и справедливой войны. Одним из наиболее острых был вопрос о статусе индейцев. Юрист Хуан Хинес де Сепульведа видел в них лишь варваров, подлежащих безусловному покорению посредством войны, по необходимости справедливой. Священник-доминиканец Бартоломе де лас Касас, напротив, признавал за ними способность к разумному существованию и настаивал на мирной христианизации как пути к просвещению, чтобы извлечь их из примитивного состояния. По существу, споры, вызванные присвоением американских земель, касались не столько законности завоевания, сколько его форм и прав конкистадоров.

В эпоху колониального освоения Америки отношения между пришлыми европейцами и коренными народами складывались многогранно, особенно в вопросах землевладения. Примечательно, что колониальные власти иногда признавали исконные права индейцев на земли, хотя и руководствовались при этом собственными интересами.

В обширных владениях испанской короны касики – местные вожди – сохраняли значительную автономию в управлении деревенскими общинами, включая право распоряжаться землями. В североамериканских колониях европейцы искусно использовали территории дружественных индейских племен как своеобразный щит, создавая «буферные зоны», защищавшие их поселения от набегов враждебных соседей. Особенно ярко эта стратегия проявилась в противостоянии между Новой Францией и Новой Англией, где индейские земли служили естественной преградой между соперничающими колониальными державами в первой половине XVIII века.

Заключение договоров также давало возможность добиться признания за коренным населением определенных территорий, как это произошло с островами Сент-Винсент и Доминика. Они были переданы карибам по франко-английскому договору, подписанному в Бас-Тере (Гваделупа) в 1660 году. Наконец, покупка земель, пусть и теоретически запрещенная в Испанской Америке, также служила неявным признанием частной собственности коренного населения. Наиболее известны случаи из Северной Америки: покупка Манхэттена голландцами в 1626 году или земель в будущей Пенсильвании Уильямом Пенном в 1682 году. Эти примеры иллюстрируют тенденцию, особенно заметную у англичан с конца XVII века, закреплять присвоение земель договорами с индейцами. Это позволяло придать легитимность созданию постоянных поселений, даже если акт передачи земли не имел большого смысла для коренных жителей.

Установление европейского присутствия в Южной Америке и на Антильских островах

С начала 1510-х годов, столкнувшись со скромными объемами добычи золота и стремительным сокращением численности коренного населения, испанские колонисты Эспаньолы начали искать новые возможности для обогащения. Их взор пал на Ямайку и Кубу, которая славилась слухами о несметных запасах золота. Однако и там испанцев ждало разочарование: поиски золота не оправдали ожиданий, а смертность среди индейцев оставалась ужасающей. В целом Антильские острова не принесли испанской короне желанного богатства, но стали важным этапом в формировании колониальной политики Испании.

Здесь, на просторах зарождавшейся Испанской Атлантики, вновь нашли применение методы, опробованные ранее в Африке: бартерный обмен с местным населением, агрессивная стратегия захвата земель в духе Реконкисты и беспощадная эксплуатация коренных народов, приводящая к их фактическому истреблению, как это произошло на Канарских островах. Первоначальный период неприкрытого грабежа и насилия сменился более изощренной формой господства – энкомьендой, которая использовалась ранее для контроля над мусульманским населением Испании. Узаконенная в 1503 году, энкомьенда наделяла испанского колониста-энкомендеро властью над группой индейцев, формально свободных подданных Кастильской короны. На деле же это обращалось в почти безграничное владычество над судьбами коренных жителей. Система энкомьенды просуществовала в XVI веке, несмотря на критику со стороны некоторых представителей церкви, в частности доминиканцев Антонио де Монтесиноса и Бартоломе де лас Касаса, которые уже в 1511 году выступали против жестокости и несправедливости этого порядка.

Энкомьенда стала одним из ключевых инструментов испанской экспансии на континенте, которая развивалась в двух основных направлениях. Первое направление, начавшееся с экспедиции Эрнана Кортеса против империи ацтеков в 1519 году, открыло испанцам путь к землям современной Мексики, а затем Гватемалы и Гондураса, которые с 1525 года вошли в состав вице-королевства Новая Испания. Второе направление было связано с Панамским перешейком. Контроль над ним, установленный испанцами в 1520-х годах, позволил им начать продвижение вдоль побережья Колумбии и Венесуэлы, а затем, двигаясь вдоль Тихоокеанского побережья, вглубь Перу. Завоевание империи инков Франсиско Писарро, начавшееся в 1531 году, принесло испанской короне долгожданное золото и серебро. В то же время Колумбия и особенно Венесуэла не привлекали особого внимания испанских конкистадоров. Основание Маракайбо в 1529 году и позднее Каракаса в 1567 году было обусловлено скорее стратегическими соображениями, нежели богатством региона, если не считать жемчужных промыслов. Западное побережье Колумбии имело то преимущество, что находилось недалеко от важного центра на Панамском перешейке – города Номбре-де-Диос, основанного в 1510 году. Номбре-де-Диос стал первым постоянным испанским поселением на Американском континенте. К середине XVI века Номбре-де-Диос превратился в крупный порт, через который проходило более половины всего товарооборота между Испанской Америкой и Европой. Жизнь города подчинялась ритму прибытия серебряного флота[9] из Индий, но в остальное время Номбре-де-Диос был тихим провинциальным городком. Чтобы защитить этот стратегически важный пункт, испанцы построили в 1533 году в Картахене-де-Индиас верфь, чтобы разместить флот галер. Картахена также служила стоянкой для кораблей, прибывающих из Испании. В конце XVI века Номбре-де-Диос был заменен Портобело, который мог похвастаться более удобной гаванью и более здоровым климатом. Богатства Мексики, в свою очередь, стекались в Веракрус, основанный в 1519 году на месте высадки Кортеса. Значение Веракруса возрастало по мере развития серебряных рудников Мексики в 1530-х годах.

К середине XVI столетия испанская корона прочно укоренилась в тропических землях Атлантического побережья. Поселения связывали метрополию с новыми землями, порождая торговый и людской обмен между берегами океана. Однако судьба оказалась менее благосклонной к испанским владениям на юге. В землях Ла-Платы пришлось оставить Буэнос-Айрес почти на четыре десятилетия – с 1541 по 1580 год. Этот регион, колонизированный непосредственно из метрополии, надолго остался на дальних рубежах испанских владений.

Бразильские земли, долгое время остававшиеся вне пристального внимания европейцев, привлекли взор португальской короны лишь в 1530-х годах. Свидетельством тому стало основание первого португальского поселения Сан-Висенти в 1532 году. В следующем году там была построена сахарная мельница. Несмотря на налаживание управления и развитие сахарного производства, португальское влияние к середине столетия ограничивалось несколькими прибрежными форпостами – Пернамбуку, Баия, Рио-де-Жанейро и Сан-Висенти. Неудивительно, что эти богатые земли манили и другие европейские державы, особенно Францию, чьи мореплаватели посещали бразильские берега с начала XVI века.

В 1555 году король Франции Генрих II согласился профинансировать экспедицию с целью основания французской колонии в Бразилии – Антарктической Франции. Около 600 французов высадились в бухте Гуанабара – месте будущего Рио-де-Жанейро, возвели форт Колиньи, названный в честь адмирала Гаспара де Колиньи, вдохновителя этого предприятия. Колония задумывалась как военно-морская база для контроля над торговлей в регионе. Хотя среди организаторов экспедиции были протестанты, включая ее предводителя Николя Дюрана де Вильганьона, создание кальвинистского убежища не было главной целью. Однако этому начинанию не суждено было продлиться долго: религиозные распри и мятежи против Вильганьона ослабили колонию, которая, расколовшись перед лицом угрозы со стороны Португалии, пала под натиском португальских войск в 1560 году. Спустя полвека, в 1612 году, французы предприняли новую попытку закрепиться в Бразилии, основав Экваториальную Францию. Пятьсот поселенцев, обосновавшихся вокруг форта Сен-Луи-де-Мараньян, столкнулись с трудностями: изоляцией, непрекращающимися португальскими набегами, тропическими болезнями и сложностями в налаживании отношений с коренным населением. К 1615 году французам пришлось оставить эти земли. Однако их стремление закрепиться в регионе не угасло: в 1676 году было основано постоянное поселение – Французская Гвиана.

Ситуация на Антильских островах сильно отличалась от континентальной Южной Америки. С 1530-х годов они стали притягательной целью для искателей приключений со всей Европы. В отличие от планомерной колонизации материка, освоение островов происходило стихийно, движимое частной инициативой предприимчивых людей. Эти первопроходцы вели меновую торговлю с местными племенами, занимались контрабандой и флибустьерством. Они формировали автономные сообщества, не зависящие от европейских метрополий. Именно эти авантюристы заложили фундамент первых неиспанских колоний на Антильских островах. Так, в 1623 году английский флибустьер Томас Уорнер обосновался на Сент-Кристофере[10], впоследствии получив от короля Карла I титул лейтенанта и права на соседние острова (Невис, Монтсеррат). Двумя годами позже там же появился француз Пьер Белен д’Эснамбук. Во время своего пребывания во Франции в 1626 году д’Эснамбук заручился поддержкой кардинала Ришелье и принял участие в создании Компании Сент-Китс. Обе общины были вынуждены сосуществовать, объединяясь перед лицом испанской угрозы и противостояния с местными племенами, которые в итоге были истреблены.

Колонизация Барбадоса также была начата флибустьерами. В 1625 году англичанин Джон Пауэлл объявил остров владением короля Англии. По возвращении в Лондон он добился поддержки Карла I и столичных купцов, которые согласились финансировать колонизацию острова. Выращивание табака, хлопка и, прежде всего, производство сахара с 1640-х годов привели к стремительному росту населения Барбадоса. К середине XVII века на острове проживало около 40 000 человек, треть из которых были рабами, вывезенными из Африки. В 1655 году англичане захватили Ямайку, которой испанцы практически не уделяли внимания. Однако стратегически важное положение острова – между Кубой, Эспаньолой и континентальной частью Америки – делало Ямайку привлекательной для ведения контрабандной торговли.

Французское присутствие также расширялось. В 1635 году была учреждена Компания Американских островов, сменившая Компанию Сент-Китс. Французские колонисты высадились на Гваделупе (1635), Мартинике (1637) и острове Тортуга (1640), расположенном неподалеку, к северо-западу от Эспаньолы. Следует отметить, что западная часть Эспаньолы к тому времени была практически заброшена испанцами. К середине XVII века под контролем французов находилось более десятка островов Антильского архипелага, однако численность колонистов оставалась скромной – около 10 000 человек.

Жизнь французских и английских поселенцев на Антильских островах была полна трудностей: постоянная угроза со стороны испанцев, враждебность коренного населения, перебои с продовольствием и сложности со сбытом табака. Ситуацию осложняло то, что снабжение колоний во многом контролировали голландцы. До начала XVII века этот регион оставался на периферии внимания крупных держав, что способствовало развитию частной инициативы в условиях общей нестабильности. Однако с 1650-х годов постепенное подчинение коренного населения и развитие сахарного производства, основанного на труде африканских рабов, начали формировать классическую модель антильских плантационных колоний.

Европейская колонизация Северной Америки

Хотя европейцы начали исследовать берега Северной Америки еще в XVI веке, создание постоянных поселений оказалось весьма непростой задачей. Особого внимания заслуживает французская попытка закрепиться во Флориде. После неудачи с «Антарктической Францией» в Бразилии в 1560 году адмирал Гаспар де Колиньи обратил свой взор к более северным широтам. Несмотря на бушевавшие на родине религиозные распри, его целью было не столько создание убежища для гугенотов, сколько стратегическое противостояние Испании – ведь новая колония должна была расположиться у самых путей следования знаменитого серебряного флота для возвращения в Европу.

Начиная с 1562 года было организовано несколько экспедиций для закрепления на юго-востоке современных Соединенных Штатов. В 1564 году на флоридском побережье возник форт Каролина, где обосновались несколько сотен французских поселенцев с семьями. Однако уже в следующем году они были вырезаны испанцами, которые не могли допустить присутствия французов, к тому же протестантов, на землях, которые считали своими. Такая же участь постигла и английское поселение Роанок в Каролине: основанное в 1585 году, оно было временно оставлено, затем возрождено, но в разгар Англо-испанской войны оказалось отрезанным от метрополии. К 1590 году колония бесследно исчезла, оставив после себя одну из величайших загадок колониальной истории.

Новый этап освоения Северной Америки начался для Франции после 1598 года, когда Нантский эдикт положил конец религиозным войнам, а с Испанией был заключен мир. В те времена европейское присутствие на континенте ограничивалось в основном сезонной активностью рыболовов, китобоев и торговцев пушниной в заливе Святого Лаврентия. Регулярные посещения этих мест позволили французам наладить отношения с местными племенами (микмаками и монтанье) и даже возвести первые каменные здания приблизительно к 1600 году. Однако суровые зимы раз за разом губили попытки основать постоянные поселения.

Решающий момент наступил, когда интересы купцов, жаждавших монополии на пушную торговлю, совпали со стремлением короля Генриха IV не допустить английского господства в регионе. Колониальный проект в районе реки Святого Лаврентия возобновили. В 1608 году Пьер дю Гуа де Монс, получивший монополию на торговлю пушниной и титул генерал-лейтенанта Новой Франции, поручил Самюэлю де Шамплену основать там колонию. Шамплен, хорошо знавший регион, основал 3 июля 1608 года Квебек. Место было выбрано не случайно: здесь сходились торговые пути, природные укрепления обеспечивали надежную защиту, плодородные земли сулили богатые урожаи, а глубокая река позволяла морским судам подходить к самому берегу. Из трех десятков французов, составивших первое население фактории, суровую зиму пережили только восемь. Но все же поселение не исчезло. Шамплен, движимый мечтой отыскать путь в Китай, использовал Квебек как базу для исследования верховьев реки Святого Лаврентия. Понимая важность добрых отношений с коренными жителями, он в июле 1609 года заключил союз с алгонкинами и гуронами, поддержав их в битве с ирокезами у озера Шамплейн. Этот шаг позволил продолжить колонизацию вдоль реки, основать в 1611 году Монреаль и создать обширную сеть пушной торговли, простиравшуюся до Великих озер и к подступам Гудзонова залива.

В 1627 году благодаря влиянию кардинала Ришелье удалось привлечь крупных инвесторов для создания Компании ста акционеров, более известной как Компания Новой Франции. Компания получила 15-летнюю монополию на торговлю пушниной и сеньориальные права над колониальными землями, взяв на себя обязательство переселить туда 4000 французских католиков. Однако к 1645 году компания обанкротилась, а сменившую ее «Компанию жителей» постигла та же участь. По сути, пушной промысел возобладал над колонизацией: в первой половине XVII века Новая Франция экспортировала исключительно меха, получаемые от индейцев. Ежегодно лишь два-три корабля отправлялись с пушниной в метрополию. Такая торговля не требовала значительных людских ресурсов, чем и объясняется скромная численность французского населения в Канаде – к концу 1620-х годов там проживало всего около сотни французов. Тем не менее французское присутствие в долине реки Святого Лаврентия позволило продвинуться вглубь континента: сначала к Великим озерам, а затем на юг вдоль Миссисипи, которую в 1682 году исследовал Рене-Робер Кавелье де Ла Саль. Он же основал обширную колонию Луизиану, простиравшуюся от Великих озер до Мексиканского залива. К середине XVII века основными очагами французской колонизации в Северной Америке оставались лишь Квебек, Монреаль, Ньюфаундленд и Акадия, существенно уступавшие по численности населения английским поселениям.

# Примечания

1

Таино (исп. Taino) – коренное население Карибских островов. – Прим. ред.

2

Навигационные карты, используемые европейскими мореходами, в основном в Позднем Средневековье. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. пер.

3

Так в Средние века называли Атлантический океан южнее мыса Бохадор.

4

Историческое название географического региона, охватывающего бассейны рек Сенегал и Гамбия.

5

Донатария – это система, при которой король дарил землю или права на управление определенной территорией в обмен на лояльность и службу.

6

Африканское государство доколониальной эпохи, сформировавшееся к XIV веку.

7

Конкиста (от исп. conquistar – завоевывать) – период завоевания и колонизации островов Карибского бассейна, Центральной, Южной и части Северной Америки испанцами и португальцами.

8

Термин «Катай» использовался европейскими путешественниками, такими как Марко Поло, для обозначения Северного Китая.

9

Серебряный или золотой флот (исп. Flota de Indias; букв. – «флот Индий») – военно-транспортная флотилия Испанской колониальной империи, предназначавшаяся для экспорта из Нового Света в Европу разнообразных ценностей.

10

Сент-Китс.