# Обвинение

Уэнди Джеймс

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Восемнадцатилетнюю Элли Каннинг, полураздетую и дрожащую от холода, находят в заброшенной хижине на окраине небольшого австралийского городка. История ее похищения и побега быстро разносится по всей стране: по словам девушки, какая-то женщина и ее сумасшедшая ста рая мать держали жертву в подвале, привязав к кровати.

Когда обвинение выдвигают против местной учительницы Сюзанны Уэллс, больше всех сбита с толку она сама. Но Элли рассказывает подробности, которые не может знать человек, не побывавший у Сюзанны дома, и выдвигает все более убедительные доказательства… Теперь даже самые близкие люди начинают сомневаться в невиновности учительницы.

«Обвинение» – не только увлекательный психологический триллер-головоломка с тремя неожиданными поворотами сюжета в финале, но и жесткий взгляд на неоднозначную роль соцсетей в современной жизни.

Wendy James

THE ACCUSATION


Copyright © Wendy James, 2019


Печатается с разрешения Amazon Publishing, www.apub.com.

Издательство выражает благодарность литературному агентству Synopsis Literary Agency за содействие в приобретении прав.


© О. В. Полей, перевод, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

Издательство Иностранка®

## Часть первая

### Сюзанна: январь 2019

Она повсюду.

Вбейте в поисковик ее имя, и получите двенадцать с лишним миллионов ссылок. Первое, что вы увидите, это страничка о ней в Википедии с подробным описанием ее жизни до, во время и после похищения. Можно подписаться на ее аккаунты в соцсетях и лайкать ее любимые рестораны, последние наряды или любой бренд, который она сейчас продвигает. Можно читать ее твиты, лайкать ее любимые статьи, разрозненные записи и видео с милыми котятками. Можно просматривать многочисленные фото. Вот тот самый первый, теперь уже почти культовый снимок: жалкая маленькая фигурка в чужой, не по размеру, одежде, через каких-нибудь несколько дней после побега. Вот фотографии, сделанные позже: съемки для журналов, интервью, проход по красной дорожке. Случайные снимки без обработки: вот она делает покупки, вот идет в спортзал, вот ужинает с новым парнем. Можно посмотреть и видео, где она рассказывает о перенесенных испытаниях – в утренних и дневных шоу, высокоинтеллектуальных обзорах текущих событий, в третьесортных телепрограммах с шокирующими откровениями: «Почему я боялась за свою жизнь и рассудок». Конечно, там все скрупулезно блюдут букву закона: пережитого ею касаются лишь вскользь и никогда не упоминают моего имени. Полагаю, для нее найдется роль и в «Альпинизме со звездами» или «Фондю знаменитостей», а в итоге, вероятно, она станет ведущей собственного телешоу – «Грандиозные побеги с Элли Каннинг». Нет сомнений, что документальный фильм от «Нетфликс» уже запущен в производство и будет готов к показу, как только дело наконец завершится.

Помимо интернет-лендингов, посвященных произошедшему с ней, Элли фигурировала на бессчетном количестве сайтов и новостных порталов в качестве приглашенной гостьи. О ее любимых дизайнерах можно почитать в «Чик», о ее любимых рецептах – в «Вуменз вик», о ее любимых книгах («Джейн Эйр», Лемони Сникет, «Большие надежды», «Гарри Поттер» – ну разумеется, всех аутсайдеров собрала) – в «Хроникл», о ее любимых фильмах – в «Глобал таймс». Кажется, журналисты уже успели поинтересоваться ее мнением обо всем на свете, от домашнего насилия до знакомства с Чиком во время последнего турне (места в первом ряду, проходы за кулисы, приглашения на афтерпати).

Она уже на пути к тому, чтобы стать самой популярной девушкой своего поколения – этакая Малала, только блондинка и рангом пониже. Ее случай не так интересен в политическом плане, но, пожалуй, более близок и, несомненно, гораздо более завлекателен для любителей смаковать чужие травмы, предпочитающих в качестве гарнира не столько политику, сколько всякую грязь, не столько возвышенные идеалы, сколько сенсационные откровения.

И, разумеется, она стала новейшим фетишем феминисток. Я просматривала в Сети ее выступление несколько недель назад. Она произносит речь на обеде, организованном какой-то крупной юридической фирмой. Эта фирма специализируется на громких женских делах и рассматривает их безвозмездно: защищает женщин от домогательств на работе, от интернет-травли, от незаконных увольнений.

Выступление отличное, и я не могу не отдать должное Хонор – поистине звездному агенту: она знает, на какие кнопки надо жать с каждым конкретным клиентом, чтобы он мог блеснуть как можно ярче. Эта девушка идеальная жертва и идеальная героиня, сумевшая спастись, – как раз то, что нужно в данный культурный момент.

– Я буду говорить, – объявляет она восторженной аудитории, – не только о том, что мне пришлось пережить, но и о том, как моя травма сделала меня сильнее. – Ее волосы собраны в аккуратный хвост – такая прическа позволяет продемонстрировать длинную шею и маленькую родинку под изящным ушком. Если на лице у нее и есть какой-то макияж, то его не видно. Да он ей и не нужен: кожа у нее бледная, идеально чистая, с едва заметной россыпью веснушек на дерзко вздернутом носике. Брови по-модному темные, широкие, ресницы густые, щеточкой – как бахрома вокруг больших голубых глаз, так смело и правдиво (зеркало души!) глядящих на мир. Она уже далеко не тот заморыш – с тенями под глазами, бледными потрескавшимися губами, заострившимися скулами, – какой была в первые дни после освобождения.

Ее манера говорить тоже с тех пор изменилась. Исчезла тревожная резкость, пронзительность: теперь голос у нее низкий, мелодичный, с приятной хрипотцой. Она часто отрывает взгляд от своих заметок – слегка хмурится или как будто незаметно прикусывает губу: дает понять зрителям, что она волнуется, как и подобает в таких обстоятельствах, что не воспринимает их внимание как должное, хотя и держится внешне спокойно.

Ее слова точны и взвешенны. В них нет агрессивности, безапелляционности – скорее обезоруживающая неуверенность. «Я здесь не для того, чтобы меня жалели, – говорит она. – Я не хочу, чтобы меня считали жертвой». Несколько раз она повторяет – собственно, это и есть лейтмотив ее речи, – что ей повезло. Да, с ней случилось ужасное, но в основном ей везло: в том, что она умна и трудолюбива, в том, что у нее были такие замечательные учителя, наставники, защитники… Она говорит о везении, даже когда дело доходит до того ужасного случая, о котором она не может слишком много рассказывать по юридическим причинам, – о том, как ее кто-то похитил, хотя, судя по всему, без намерения причинить ей вред – по крайней мере, сначала. И, конечно же, ей повезло в том, что она – спортивная, решительная, находчивая – сумела бежать.

Идея ее рассказа проста, и все мы, невзирая на наши жизненные обстоятельства, можем с ней согласиться: мы обретаем силу, когда ищем возможности и не упускаем случая ими воспользоваться. «Иногда, – говорит она, опуская глаза и тут же поднимая их, как принцесса Диана, – иногда нужно просто дождаться, когда представится возможность. Вот какой урок я из этого извлекла. Нужно быть готовым, нужно все время помнить, что момент наступит, даже если кажется, что лучше уже никогда не будет, что ничего изменить нельзя. Как только у вас появляется шанс добиться лучшего – уехать от родителей, которые о вас не заботятся, уйти из школы, с работы, сделать что-то даже в таких исключительных обстоятельствах, в каких оказалась я, – нужно просто верить и хвататься за любую возможность…»

Я пересматриваю ролик снова и снова, и вовсе не из сочувствия. И со второго раза, и с третьего, даже когда знаешь то, что знаю я, от этого зрелища трудно оторваться. Она такая юная, такая милая, такая искренняя. И все, что она говорит, звучит охренительно правдоподобно.

Я должна уловить что-то – какой-то знак, какой-то проблеск в этих прекрасных голубых глазах, когда она на мгновение выйдет из роли и можно будет воскликнуть: «Ага, попалась!» Меня ведь учили подмечать такие моменты: нехарактерное облизывание губ, накручивание волос на палец, моргание ни с того ни с сего, бессознательные шаги вперед или назад, не вполне естественные интонации в голосе. Но ничего такого я не вижу. Она безупречно играет свою роль.

Вид у этой девушки такой, будто она и воды не замутит, и я ловлю себя на том, что мне хочется верить каждому ее слову.

И еще я чувствую смутный укол зависти. Если она говорит неправду, значит, она упустила свое призвание. Если это так, то Элли Каннинг – актриса такого уровня, какого мне никогда не достичь.

> «ПОХИЩЕННАЯ:

> ИСТОРИЯ ЭЛЛИ КАННИНГ»

> Документальный фильм

> HeldHostage Productions © 2019

> Натура

> Камера смотрит на город Энфилд-Уош, лежащий в долине, вдали виднеется гора Уолтем.


> Голос диктора:

> Рано утром 1 августа 2018 года Джон О’Брайен, фермер из города Энфилд-Уош в Новом Южном Уэльсе, обнаружил в заброшенной пастушьей хижине на своем участке девочку-подростка в бессознательном состоянии.

> О’Брайен немедленно связался с властями, и девушку, впоследствии назвавшую свое имя – Элли Каннинг, доставили в местную больницу, где ее пришлось лечить от шока и переохлаждения. Придя в сознание, Каннинг рассказала полиции, что спряталась в хижине, несколько часов пробродив вокруг после побега с соседней фермы. Каннинг утверждала, что похитила ее женщина средних лет, с которой она познакомилась в кафе в центре Сиднея, и что ее продержали в подвале почти месяц.

> Когда подробности этого странного и жуткого происшествия стали достоянием публики, «дело Каннинг», как вы все уже знаете, быстро стало сенсацией в СМИ…

### Сюзанна: август 2018

– Легавые.

Мэри раздвинула кухонные занавески и выглянула в окно. Я не ответила: была слишком поглощена поиском колготок без затяжек или брюк, которые не нужно гладить. К тому же вряд ли на это неожиданное заявление моей матери можно было найти какой-то разумный ответ. Собак мы не держим.

Я уже опаздывала, была все еще не причесана, в пижамных штанах и в угги: в такую холодрыгу ужасно не хотелось раньше времени снимать то, что можно снять в последнюю минуту. Сегодня вторник, у Салли выходной, так что перед уходом на работу мне нужно все приготовить для Мэри. Я сделала бутерброды, нарезала фрукты, налила в термос чуть теплого кофе, насыпала в небольшой контейнер радужных колечек «Фрут лупс», выключила на кухне газ и включила конвектор. Драгоценные утренние минуты ушли на попытки впихнуть в себя сухие тосты и черный чай между приступами тошноты, и теперь у меня оставалось ровно две минуты на то, чтобы собрать все необходимое и выйти за дверь, иначе мои восьмиклассники на уроке драмы будут сидеть в классе без учителя целых десять минут – катастрофа невообразимая.

– Легавые, Сьюзи. – Мэри даже тявкнула для убедительности, и довольно натурально. – Интересно, в чем меня обвинят на этот раз?

Она отдернула занавеску полностью и повернулась ко мне. Глаза у нее озорно блестели.

– А может быть, это за тобой. Как думаешь? Я всегда знала, что рано или поздно и до тебя доберутся, мисс Дадли Справедливая. Извиняюсь – миз Дадли.

Ее клекочущий смешок перешел в кашель.

– Нет там никаких… – начала было я, но тут же услышала отчетливый хруст шагов по замерзшей лужайке, скрип на веранде, неразборчивые звуки чьих-то голосов. Три резких удара.

– Что ты хотела сказать, дорогая доченька? – Мэри бросила на меня торжествующий взгляд, шагнула в коридор и, на секунду опередив меня, распахнула дверь.

Это были полицейские. Женщина лет тридцати в полицейской форме и мужчина постарше, в костюме, очевидно главный. Оба держали свои удостоверения раскрытыми.

– Мисс Уэллс? Сюзанна Уэллс? – При этих словах из губ мужчины вырвались клубы белого пара. Мир снаружи был ясный, морозно-хрустящий, обледенелый.

– Только не мисс, а миз Уэллс. Вы из какого века, мистер легавый?

Офицер моргнул.

– Прошу прощения?..

Я протиснулась к двери из-за маминой спины.

– Я Сюзанна Уэллс. Что-то случилось?

При виде полиции в дверях меня вновь затошнило. Сделалось вдруг невыносимо холодно, и дело было не только в погоде.

– Нет-нет. – Полицейский бросил взгляд на свою спутницу. – Ничего, в сущности. Но мы хотели бы с вами поговорить.

Его спутница притопывала ногами. Нос и щеки у нее порозовели.

– Здесь несколько прохладно, мэм. Вы позволите нам войти? Это не займет много времени. Всего лишь несколько стандартных вопросов.

– Знаем мы эти стандартные вопросы, – пробормотала Мэри у меня за спиной. – В прошлый раз легавый мне говорит…

– Конечно. Входите, пожалуйста.

Полицейские задержались у входа, а Мэри, что-то бормоча на ходу, устремилась прочь по темному коридору. Ее серебристые волосы были собраны в свободный узел на затылке, длинный халат элегантно струился по ковру, и со спины она выглядела совсем как гранд-дама в какой-нибудь костюмированной драме из эдвардианских времен.

– Альцгеймер? – шепнула женщина с сочувствием и пониманием в глазах.

– У нее… – начала было я объяснять, но раздумала и пожала плечами. – Да. Что-то вроде.

На кухне полицейские представились как детектив-инспектор Стрэтфорд и старший констебль Мурхауз, а потом неловко стояли, пока я не предложила им присесть и выпить чашку чая. От чая они отказались, но сели. Констебль Мурхауз сняла фуражку и сбросила с плеч кожаную куртку. Рубашка на ней распахнулась в том месте, где не хватало пуговицы, и сквозь прореху выглянуло кружевное белое нейлоновое белье. Мэри взгромоздилась на кухонную стойку, и, хотя истинное состояние ее древнего флисового халата, засаленного и потрепанного, теперь было видно во всей красе, она по-прежнему хранила пренебрежительно-надменный вид. Полицейские поглядывали на нее с опаской.

– Это надолго? – Я застыла в нерешительности. – Мне, наверное, нужно сначала позвонить на работу. Я уже опаздываю.

– Вы преподаете драму, верно? – спросила констебль Мурхауз. – В школе?

– Да. И у меня первый урок в восьмом классе – нужно договориться, чтобы меня кто-нибудь заменил.

– Восьмой класс, говорите? У меня дочь в восьмом. Не завидую вам – то еще удовольствие с ними работать.

Женщина усмехнулась и хотела еще что-то сказать, но начальник ее перебил:

– Вероятно, будет лучше, если вы их предупредите. Мы постараемся закончить как можно быстрее, но вы наверняка задержитесь.

Я быстренько позвонила из соседней комнаты и вернулась как раз вовремя, чтобы услышать, как Мэри со своим американским выговором, приберегаемым для особых случаев, потчует их рассказом о своем аресте в Нью-Йорке после бурных выходных в отеле «Челси» – в обществе Лу Рида, и не только его.

– Вам, молодым, это имя, скорее всего, ни о чем не говорит, так? – Она вздохнула, видя, что ее рассказ не произвел впечатления. – Да еще таким неотесанным. Слушаете, наверное, всякую…

– Мэри, хватит.

Она чопорно поджала губы.

– Ну, знаешь, до сих пор меня еще никто не обвинял в том, что я слишком много говорю. Тем более с легавыми. И ты, конечно, все равно меня не послушаешь, мисс Паинька, но я бы на твоем месте наняла адвоката.

– Я уверен, что адвокат не понадобится, миссис…

– Я мисс Мэри Сквайрс. Вы, возможно, слышали обо мне.

– Я… э-э-э, нет, боюсь, что нет, мэм. Но адвокат вам не понадобится, мисс Уэллс. Это действительно всего лишь стандартная процедура.

– Конечно, мне не нужен адвокат. – Я примирительно улыбнулась полицейскому, бросила грозный взгляд на Мэри, выдвинула стул и села вместе с ними за стол. У старшего констебля Мурхауз был такой вид, словно она изо всех сил сдерживает смех; ее босс нахмурился.

– Так чем я могу помочь?

Стрэтфорд откашлялся.

– Вы, полагаю, слышали о деле Элли Каннинг?

Моя мать издала хриплый тревожный вскрик, и я поспешно, надеясь предотвратить ее дальнейшую реакцию, ответила:

– О той девушке, которую похитили? Конечно.

– И знаете, что ее нашли неподалеку отсюда?

Я кивнула.

– Сейчас мы проверяем некоторые версии и пытаемся выяснить, где именно ее держали. Осматриваем некоторые здешние объекты, которые совпадают по описанию с… с какими-то ее воспоминаниями.

– Я думала, она почти ничего не помнит. Она ведь бродила уже по темноте?

– Тем не менее, – лицо полицейского расплылось в подобии улыбки, – теперь она, кажется, вспомнила кое-какие подробности. Они возвращаются к ней – медленно, но верно.

– И что же она вспомнила?

– К сожалению, я не вправе об этом рассказывать. Но могу сказать, что, судя по первоначальному наружному осмотру вашего участка, он имеет некоторое поверхностное сходство с тем местом, где держали мисс Каннинг, судя по ее воспоминаниям.

– О… – Такого я не ожидала. – И в чем же сходство?

– Повторяю, я не вправе сообщать вам эти сведения. Скажем так… его внешний вид в некоторых деталях совпадает с показаниями Элли.

– То есть, по-вашему, ее держали здесь? В этом доме? Но это абсурд.

Мне удалось удержаться и не повысить голос, однако не удалось подавить внезапное еканье в животе.

– Нет, на данный момент мы не утверждаем ничего подобного, мисс Уэллс. – Голос у него был мягкий. – Мы просто пытаемся проследить ее путь в ту ночь, когда она сбежала, и выяснить, не удастся ли нам пройти по ее следам в обратном направлении, чтобы выяснить, где ее держали. Возможно, в какой-то момент она проходила мимо вашего участка или через него. Мы хотели узнать, не возражаете ли вы, чтобы мы взглянули на ваш дом.

Мэри вновь издала вопль, на этот раз торжествующий.

– Обыск собрались проводить? Тогда вам нужен… этот… как его? Ну этот… ну… – На мгновение она умолкла с растерянным видом, а затем пришла в еще большее возбуждение. – Вы меня поняли, мистер детектив, – этот, как его там…

– Ордер нам не нужен, мэм. Как я уже сказал, это просто…

Мэри перебила его:

– Я вот что думаю, Сюзанна, – может, тебе стоит позвонить старому Чипсу Рафферти? Этот его жирный братец ведь, кажется, адвокат?

– Мэри!

Она театрально закатила глаза, сжала губы.

Детектив вздохнул.

– Конечно, вы можете нанять адвоката. Но, на мой взгляд, это принесет только лишние расходы. И, безусловно, лишь затянет дело. Как я уже сказал, это не официальный обыск.

– Не слушай его, Сьюзи. У них всегда все официально – они даже трахаются официально. То есть трахаются они еще официальнее, чем…

– Ради бога, Мэри. Уймись.

Констебль Мурхауз закашлялась, пытаясь скрыть смех. Ее начальник вновь многозначительно посмотрел на нее и повернулся к Мэри.

– Я понимаю ваши опасения, мисс Сквайрс, но сегодня утром мы собираемся осмотреть не только ваш дом. У нас есть список… еще с полдюжины участков для осмотра, так, старший констебль?

Женщина заглянула в свой блокнот.

– По-моему, всего девять, сэр.

Голос у нее был угрюмый.

Я решилась.

– У нас нет причин обращаться к адвокату. Осматривайте все что хотите, не стесняйтесь. Нам скрывать нечего.

Стрэтфорд облегченно улыбнулся.

– Спасибо. Мы не отнимем у вас много времени. – Оба полицейских поднялись на ноги. – С вашего позволения, мы сначала бегло осмотрим дом, а потом проверим загоны, сараи и так далее. Возможно, сделаем по ходу дела несколько фотографий, если вы не возражаете – мы попросим вас по этому поводу подписать некоторые документы, прежде чем уйдем. Если у вас есть другие дела, мы с удовольствием побродим тут сами.

– Я вам поброжу, мистер детектив! – В голосе Мэри звучала ярость. – Мы будем таскаться за вами, как дерьмо на подошве. Так, Сюзанна?

Я обреченно пожала плечами. Утренние занятия я уже пропустила, спешить некуда. Мэри с самодовольным видом соскользнула со своего насеста.

– Давайте, господа детективы, давайте, я уж сразу проведу вас прямо в подвал, где мы держали эту сучку!

> «ПОХИЩЕННАЯ:

> ИСТОРИЯ ЭЛЛИ КАННИНГ»

> Документальный фильм

> HeldHostage Productions © 2019

> Элли Каннинг: запись № 1

> Бо́льшую часть своей жизни я переходила от одних опекунов к другим. До восьми лет жила с мамой, а потом обо мне заботились чужие люди. В основном было неплохо, я попадала в хорошие семьи, хотя не все там было… в общем, не буду вдаваться в подробности, но иногда бывало не так уж и здорово. Моя мама… да, у нее проблемы с наркотиками и с алкоголем, и сейчас, насколько я знаю, она опять лечится в реабилитационном центре. Я ее уже давно не видела. В последний раз еще до того, как это все произошло. Когда мы встречаемся, то неплохо ладим друг с другом. Я хочу сказать – она меня любит и все такое, но сейчас она не в состоянии нести ответственность за кого-то еще.

> Мы переехали в Мэннинг, когда мне было шесть лет, и с тех пор я живу там. Я ходила в Мэннинг Хай, пока в десятом классе не перешла в закрытую школу.

> Наверное, моя жизнь в приемных семьях несколько отличалась от жизни большинства других детей, но я бы не сказала, что страдала от каких-то ужасных лишений или что-нибудь в этом роде. В основном я жила как все – несколько лет играла в нетбол и какое-то время брала уроки игры на гитаре.

> С тех пор, как поступила в закрытую школу, я стала более или менее независимой. Официально я оставалась под опекой, пока мне не исполнилось восемнадцать, и на каникулы всегда уезжала в приемную семью, но за последние три года я дважды меняла опекунов, так что, можно сказать, не так уж хорошо их и знала. Я помню, что об этом много писали в СМИ – что я выпала из поля зрения системы и что на самом деле никто не имел ни малейшего понятия о том, где я. Ну, не знаю – я как-то привыкла сама решать свои проблемы, так что, наверное, сама виновата во всем не меньше, чем кто-то другой.

### Сюзанна: август 2018

Конечно же, я смотрела выпуски новостей, и меня, как и всех остальных, поразила история Элли Каннинг и то немногое, что было известно об этой девушке. Это и само по себе было сенсацией, а ее к тому же нашли чуть ли не у нас на пороге – в каких-нибудь двадцати километрах к югу от города и в пяти от нас, на Уош-роуд. Я проезжала мимо этой пастушьей хижины Джона О’Брайена каждый раз по пути в город.

История была невероятная: дерзкое похищение, месяц в плену, смелый и удачный побег. Из некоторых подробностей жизни Элли Каннинг можно было заключить, что личность она весьма незаурядная: умненькая девочка из неблагополучной семьи, жившая с опекунами и получившая стипендию престижной закрытой школы. В свои восемнадцать она выглядела поразительно юной – я бы дала ей максимум лет пятнадцать – и обладала несомненным шармом миловидной блондинки, что было заметно даже на не слишком удачном школьном фото, растиражированном в прессе. Больно было думать, что такой ребенок мог пропасть почти на месяц и никто о ней не вспомнил, потому что никому до нее не было дела.

В школе эта история стала постоянной темой для разговоров, в том числе для юмористических догадок и предположений. В прессе не было никакой информации о мотивах похитителей – и никаких упоминаний о физическом или сексуальном насилии, тем более что, судя по всему, в этом деле были замешаны исключительно женщины. Версии строились самые разные, от чудовищных (рабство, оккультизм) до несколько более безобидных (вопросы опеки). Поскольку ее нашли неподалеку, мы рассуждали и о том, кто мог ее похитить и где эти похитители ее держали. Даже старожилы Уоша сходились на том, что в этих местах, где столько новых людей – бегущих от суеты больших городов, отдыхающих в выходные, снимающих жилье через интернет-агентства, – ничего выяснить невозможно. Даже Таня Джонс, школьный администратор, чья семья жила в Уоше уже несколько поколений и чье мнение по любому местному вопросу обычно звучало весомо, не решалась высказывать никаких предположений.

Рэйчел Мотт, заведующая отделением математики, рассказала нам, что несколько месяцев назад ее сын доставлял продукты пожилой паре, жившей неподалеку от моста Вулпак и явно бывшей под кайфом. На женщине почти не было одежды – только стринги и прозрачная блузка, и парочка пыталась заманить парня в дом то выпивкой, то косяком марихуаны, то порнофильмами. Оба были, по словам сына Рэйчел, совсем старые – по меньшей мере за сорок, и женщина, как ему показалось, подходила под описание одной из похитительниц Элли Каннинг – темноволосая, невысокая, средних лет. Хотя, по мнению парня, они не выглядели угрожающе. Наоборот, держались даже слишком дружелюбно. Однако Рэйчел все же заставила его пойти с этой историей в полицию, и он назвал адрес. Но эта линия оказалась тупиковой: дом сдавали в аренду на выходные, и за то время, что Каннинг провела в плену, жилье снимали четыре разные пары.

– А знаете, – сказал однажды утром Фил Берк, заведующий отделением физкультуры, – вы, Сюзанна, тоже подходите под это описание – девушка же говорила, что женщина невысокая и темноволосая? А к ней в придачу чокнутая бабуля. Ваша мать ведь живет вместе с вами?

– Ой, да ладно. Скорее всего, не меньше дюжины женщин из пригорода в точности подойдут под это описание, разве нет? И столько людей живет вместе с пожилыми родителями, – возразила Анна Брейди, наш вечный миротворец, прежде чем я сама успела ответить. Она, очевидно, встревожилась, как бы слова Фила меня не обидели.

– Моя мать определенно чокнутая, но она родила меня в шестнадцать лет, так что она еще не такая уж бабуля.

Я ободряюще улыбнулась Анне.

– Хм. Но вы же знаете подростков. Для них и двадцать – это уже преклонный возраст. – Фил, как обычно, остался глух к Анниной дипломатии. – Вы что-то от нас утаили, а, Сьюз? Не вы ли, часом, держали девочку у себя в кладовке?

Учительская взорвалась хохотом.

– Да боже мой! Какой же учитель на такое пойдет? – Джулия, преподавательница английского, новенькая и самая юная среди нас, сделала перепуганное лицо.

– И вас ведь к тому же что-то связывает с Мэннингом. – Фил вцепился в меня, как собака в кость. – Вы, кажется, преподавали там в какой-то частной школе?

– В колледже Мэннинга. Это было несколько лет назад. Удивительно, что вы помните.

– Мне всегда интересно, где люди работали до того, как их занесло сюда, в этот рай на земле. – В его голосе прозвучала нотка горечи. – Сюда ведь без причины не попадают, верно? Значит, было от чего бежать.

Я подала заявку на вакансию в Энфилд-Уош наудачу, после пары лет крайне неприятной временной работы в Сиднее. Сама изумилась, когда получила место, но ответила согласием еще до того, как побывала здесь. Энфилд-Уош был небольшим городком в нескольких часах езды к северу от Сиднея – слишком далеко от города для тех, кто хотел жить рядом с центром, но и не такая глушь, чтобы работа здесь давала дополнительные очки в отделе образования тем, кто рассчитывал подняться по карьерной лестнице. Школе Энфилд-Уош Хай требовался учитель, имеющий достаточный опыт преподавания театрального искусства, чтобы вести восьмые и девятые классы, раз в несколько лет ставить школьные спектакли и время от времени готовить маленькую группку учеников к выпускным экзаменам. В общем, запросы не очень высокие – как и у меня.

Судя по тому, что мне удалось нарыть в сети, Энфилд-Уош вполне подходил для того, чтобы туда переселиться. Этот городок, в отличие от многих других по соседству, каким-то образом сохранил себя, несмотря на небольшую численность населения. Возможно, в силу своей относительной изоляции он имел более или менее процветающий торговый центр, а экономическая миграция, безработица среди молодежи, наркотики, преступность и недовольные настроения среди жителей, приведшие в упадок столько некогда благополучных городков вдали от морского побережья, были не столь распространены. Энфилд-Уош трудно было назвать оживленным мегаполисом, однако там было достаточно благополучных предприятий и семей, чтобы сделать его вполне пригодным для жизни. Помимо пшеничных, овцеводческих и молочных ферм, на которых когда-то держалась экономика города, здесь были винодельни, привлекавшие туристов, и все больше людей из больших городов скупало землю. В городе имелось солидное количество кафе, библиотека, книжный магазин, восемь отелей, круглосуточный полицейский участок и чувство единения. А еще здесь был Франчес – большой и прекрасно оборудованный дом престарелых, очередь на запись в который была значительно короче, чем в любой из тех, какие я могла найти в Сиднее.

Ранней весной, оставив Мэри на попечение временной сиделки, я уехала, чтобы осмотреться и найти местечко, где мы будем жить. Я решила смириться с неизбежным и выставить на продажу свою квартиру в Бонди, которой владела с начала девяностых и которая с тех пор отлично окупила себя. При сиднейских ценах я могла позволить себе существенно расширить площадь, и деньги еще остались бы.

Местный агент по недвижимости, чью тринадцатилетнюю дочь мне предстояло учить («Эта девочка – настоящая королева драмы. Вся в мать!»), не сумел скрыть восторг, когда я сказала ему, что ищу – простор, уединение, сад, что-нибудь старое, но не нуждающееся в ремонте, – и сколько готова за это заплатить.

– Ну что ж, – сказал он, когда первоначальное возбуждение слегка улеглось, – за эти деньги у вас есть два варианта.

Он отвез меня на главную городскую улицу – широкий, усаженный деревьями проспект в районе, который назывался Парламент-Хилл.

Дома здесь были роскошные: поздневикторианские кирпичные особняки с ухоженными садиками за высокими заборами из железа и песчаника. В большинстве были бассейны, а кое-где и теннисные корты. Элегантные, уютные, добротные дома, где родились и выросли целые поколения детей. Дома, не очень-то подходящие для одинокой женщины и ее сумасшедшей матери.

Агент остановился перед впечатляющей громадиной.

– Этот уже три года продается – на такой дом покупателя сразу не найдешь. Просят шестьсот пятьдесят тысяч, но, как я сказал, отдадут, скорее всего, за шестьсот. Может, даже за пятьсот восемьдесят. Правда, там многое придется менять. Кое-что, вероятно, потребует обновления, но это не так уж затратно. Может быть, вы захотите переделать ванные, кухню. Стены снести кое-где, чтобы было попросторнее.

Я лишь мельком взглянула на дом и покачала головой.

– Очень красивый, но не совсем то, что я ищу. Для такого дома нужна семья. Дети.

Я сумела выговорить это слово без чувства неловкости.

– Да. Верно. – Агент вздохнул с сожалением, но тут же вновь оживился. – А если поискать за городом?

Я как-то не думала о жизни за городом, но почему бы и нет?

– Я не хочу слишком большой дом. Или такой, который требует слишком много ухода. И животных не хочу, и… сеять что-то там или еще что-нибудь в этом роде.

– Да. Я так и думал… – Он умолк и пристально посмотрел на меня. – Слушайте, да я же вас знаю. Вы та девушка… Как же ее звали? Куинни? Из того сериала, как его там? Что-то про серфинг…

Я засмеялась.

– Джипси. А шоу называлось «Пляжная жизнь».

– «Пляжная жизнь», точно. Джипси! Вот это да!

– Я удивлена, что вы меня узнали. По-моему, вы слишком молоды для этого сериала.

– Ну да, может быть. Но у меня есть четыре старшие сестры, и они заставляли меня его смотреть. Он у них был целиком на видео записан. – Улыбка у агента сделалась застенчивой, щеки слегка порозовели. – И вы приехали сюда работать учительницей? В школе наверняка с ума сойдут от радости, что такой человек приехал к ним преподавать драму. Настоящая знаменитость.

– Это было очень давно. Я удивлюсь, если кто-то еще помнит это шоу. Кстати, – мягко сменила я тему, – вы собирались рассказать мне о каких-то домах за городом.

– Ах да. Верно. – Он откашлялся и принял более деловой вид. – У меня как раз есть кое-что на примете. Земли там и акра не будет, так что ухаживать особенно не за чем. Газон, кажется, большой, но всегда можно попросить кого-нибудь прийти подстричь, если руки не доходят.

Он погнал машину прочь из города, на запад – вверх по одному холму, потом вниз по другому, потом вокруг чего-то похожего на небольшое озеро – на самом деле это оказалось старое городское водохранилище, Лок, – и наконец выехал на более ровную местность, застроенную фермами. Зима выдалась морозная и сухая, серые пастбища выглядели не особенно привлекательно, и все же окружающая природа была прекрасна: земля, насколько мог видеть глаз, тут и там слегка вздымалась пологими холмиками, а вдалеке возвышался горный пик, поросший густым лесом, – гора Уолтем, очевидно.

– Я хочу вам показать дом Гаскойна, – сказал агент. – Это фермерский дом, которому уже больше ста лет. Хозяин построил себе новый, поделил усадьбу и теперь продает участок вместе со старым домом. На самом деле это довольно грустная история.

Ему явно не терпелось рассказать, а мне было любопытно послушать истории о местных жителях, и я с удовольствием подыграла:

– Да?

– Угу. Не повезло бедняге. Начал он строить новый дом, когда женился. Его родители остались в старом. А потом его жена заболела раком, и работы остановились… Она умерла – довольно давно уже. Прекрасная была женщина, кстати, тоже учительница. А к тому времени, как он снова взялся за строительство, и родители его тоже умерли. Лучше бы уж оставался в старом, а новый продал – кучу денег выручил бы. Но он, должно быть, решил начать новую жизнь на новом месте.

– Похоже на то.

– Ну да. Он типичный скотовод, жесткий, загрубелый, как старый башмак, и не без гонора, но мне кажется, все это его всерьез подкосило. Если честно, старый дом – тот еще клад для продажи. Большинство людей, которые собираются переехать за город, хотят иметь по меньшей мере пару акров земли. И старые дома их не интересуют.

– А мне нравится, что он такой древний, только вот я сомневаюсь, нужна ли мне усадьба. Нас ведь всего двое.

– Ну, это же не имение какое-нибудь. Не то что те особняки в центре города. Когда-то у Гаскойнов было много денег, но все они ушли обратно в землю, так что дом не особенно большой. И может потребовать кое-какого ремонта в будущем. Зато сад – это что-то необыкновенное. И виды.

Агент был прав – внушительным домик не выглядел. Построен он был в середине девятнадцатого века, но с тех пор пережил некоторые дополнения и изменения. Крыша, крытая давно не крашенными жестяными листами, просторная веранда. Три маленькие спальни, столовая и полутемная гостиная отчаянно нуждались в ремонте, зато выходившая на север кухня, она же вторая гостиная, пристроенная где-то в семидесятых годах, казалась теплой и уютной. Старый крытый проход с крышей из гофрированного железа вел от этой кухни к старой, теперь переоборудованной в прачечную.

В коридоре за дверью, которую я вначале приняла за бельевой шкаф, оказалась лестница, ведущая в подвал. Он был разделен тонкой стенкой на две комнаты, одна из них – с отдельным туалетом. Еще одна крутая деревянная лестница соединяла подвал с прачечной. В подвальных помещениях было холодновато, сыро и слегка пахло затхлостью.

– Я думаю, здесь когда-то были гостевые спальни или, может быть, кладовые, – сказал агент. – Здесь можно бы устроить отличный винный погребок, – добавил он задумчиво. – Температура идеальная. Но, кажется, Гаскойны были не из тех, кто держит винные погребки.

Большой сад, сад старой миссис Гаскойн, оказался чудесным. Теперь он выглядел несколько диковатым и заросшим, однако крепкий костяк был виден. Я заметила остатки старых клумб, плетистых роз и жасмина, камелий – весь местный ассортимент. Ранняя жакаранда осыпала лепестками лужайку. Агент провел меня от забора к забору, затем вокруг того, что было когда-то придомовым выгоном, а теперь там располагался огромный жестяной сарай – очевидно, гараж на три машины. В целом весь участок занимал чуть больше половины акра. Все земли вокруг принадлежали Чипсу Гаскойну – к старой усадьбе относилась лишь узенькая полоска между ними.

– Чипсу? – переспросила я.

– Кажется, его настоящее имя – Чарльз, но в детстве он был уж очень похож на своего папашу – как чипсы из одной коробки.

– А где же его новый дом?

– Вон там, за выгоном, прямо за ветрозащитной полосой. – Он указал на ряд высоких деревьев позади гаража. – Вообще-то до него меньше полукилометра по прямой, хоть с виду так и не скажешь. В заборе за сараем ворота. И тропинка между двумя участками. Ваша единственная близкая соседка – Хонор Филдинг. Она живет чуть дальше по дороге. Это та знаменитая пиарщица, телезвезда, знаете? Думаю, вы слышали о ней – она работает в шоу-бизнесе и все такое.

– Конечно. – Я была слегка удивлена. – Что она здесь делает?

– Она выросла в Энфилд-Уош, а пару лет назад они с мужем купили тут усадьбу, чтобы приезжать на выходные, – пять акров земли. Они не так часто бывают здесь. Заезжают на пару дней, может, раз в месяц, зимой почаще. Ее отец живет во Франчесе, она его временами навещает.

Я снова посмотрела на дом. Не шедевр архитектуры, конечно, но добротный и уютный. Из окон открывался вид на горы и равнину, но сама усадьба была закрытой, относительно уединенной. Мирно, далеко от городской суеты, но не слишком далеко от удобств цивилизации. Как раз то, что нам нужно. В тот же день я внесла залог.

* * *

Мои ученики тоже помешались на деле Каннинг. Когда эта история только выплыла на свет, их почти невозможно было заставить сосредоточиться на какой-то другой теме. Я пришла на урок драмы в одиннадцатом классе, приготовившись к скучному, но необходимому обсуждению их дневников практики, сделанных из рук вон плохо. Но когда с опозданием на несколько минут вошла в класс, он (всего пятнадцать человек, но среди них столько экспансивных экстравертов, что по ощущениям они могли сойти за полсотни) был взбудоражен последними новостями о девушке, найденной без сознания в пастушьей хижине, историей ее похищения, плена и побега. У них уже была готова уйма теорий – зачем та женщина похитила ее, кто она, не выдумала ли девушка все это… Но, с другой стороны, зачем? Зачем кому-то придумывать такую дикую историю? Эти разговоры невозможно было свернуть. Как только я пыталась, тут же раздавался дружный хор: «Ну ми-и-исс!» и кто-то вспоминал еще какую-то невероятную подробность. Наконец я сдалась.

– Ладно, – сказала я, – я понимаю. Меня это тоже взволновало. Честно. Но я не могу позволить вам потратить на сплетни весь день.

– Можете! – прогремел хор. – Мы никому не скажем. Пожалуйста, мисс!

– Но мы можем это использовать, – проговорила я своим самым вдохновляющим учительским голосом. И я не лукавила. На первый взгляд это выглядело как самый низкопробный сюжет для бульварного чтива, но разве не в этом главным образом заключается смысл драмы и вообще искусства? Исследовать весь спектр человеческой жизни, не только привычные ее стороны, но и непривычные, не только обыденные, но и экстравагантные.

В результате вместо скучного сдвоенного урока, который я планировала, класс стал готовить трехминутные парные импровизации, обыгрывая те детали, которые вызвали у них интерес.

Однако вначале (за возможность развлекаться в классе приходится платить) мы обсудили смысл этой истории. В чем идея сюжета о похищении, плене и побеге? Сумеют ли они найти какие-то универсальные мотивы, тематические подтексты, отсылки к мифологии? Что это может рассказать нам о времени, в котором мы живем, о современной культуре?

Как всегда, класс проявил больше фантазии, чем я ожидала, удивив меня своими догадками. Ученики увидели здесь историю о переходе от детства к взрослости, рассказ о злоупотреблении властью взрослых над детьми, о насилии, хоть и без реального физического ущерба. Историю о мужестве, о героизме, об угнетении и свободе.

– Не напоминает ли вам это какие-нибудь другие сюжеты? Например, сказки?

– Золушка?

– Скорее, что-то вроде современных Гензеля и Гретель, правда? Только без Гензеля.

– И без имбирных пряников. И без леденцов.

– Подвал – это то же самое, что клетка.

– Только ей не пришлось толкать ведьму в огонь, чтобы сбежать.

– Так ведьму же до сих пор не нашли. Может, как раз и толкнула.

Обсудили мы и характер героини. Я спросила ребят, как они себе представляют эту девушку. Они видели ее урывками в новостях, но какая она в жизни? Какой была до того, как оказалась в этой ситуации? Не было ли в ней чего-то такого, что сделало ее повышенно уязвимой? Они успели собрать какие-то крупицы сведений: что она была приемным ребенком, что получила стипендию шикарной закрытой школы, что была, вероятно, немного белой вороной среди детей богатых родителей. Умная, трудолюбивая, амбициозная, скорее всего. И, судя по фотографиям, хорошенькая. Но эти дети, обитатели соцсетей, знали и кое-что такое, о чем не сообщалось в СМИ. В наши дни всегда найдется тот, кто знает кого-то через третьи руки.

– У меня есть подруга, – сказала одна из девочек, – которая училась с ней в ее бывшей школе. Она, похоже, была порядочная оторва.

Другая девочка слышала, что у Элли Каннинг были проблемы с наркотиками и что ее уже собирались исключить из школы. Кому-то еще кто-то рассказывал, что она была религиозной фанатичкой.

– А что вы можете сказать о тех двух женщинах? – спросила я. – Кто они?

До сих пор информации о похитительницах девушки было обнародовано очень мало. Мы знали только, что их было две: одна средних лет, другая пожилая. И тут вставал интригующий вопрос о мотивах. Какая, черт возьми, у них могла быть причина для похищения? Зачем они похитили ее? Зачем удерживали?

– Я вообще ничего не понимаю. Что могло понадобиться двум старухам от нашей ровесницы? – спросил кто-то из учеников. – Какой в этом смысл?

И в самом деле, какой?

– А кстати, – сказал один из мальчиков. – Вы ведь живете с матерью, не правда ли, мисс? Где-то за городом? Откуда мы знаем – может, это вы и были?

– Но мисс живет далеко от того места, где ее нашли, – возразил кто-то. – И не стала бы мисс похищать девушку!

– Зачем мне еще один подросток? – вздохнула я. – Мало мне вас?

Ребятам нетрудно было представить себе ход событий, характеры персонажей, но вот правдоподобный мотив никак не находился.

С неизбежностью всплыла тема секса. Нигде не упоминалось о том, что девушка перенесла какую-то сексуальную травму, но какие же еще варианты? Школьники знали все о последних громких делах, связанных с похищениями. Они читали новости, смотрели фильмы о том, как девочек годами держали в плену, где они даже детей рожали, и все понимали, что подобные дела всегда так или иначе связаны с сексом. Но в тех случаях преступниками были мужчины. В нашем же сценарий был совсем другой: на этот раз злодей оказался не мужского пола, и это не только интриговало, но и озадачивало.

– Но это же очень странно, правда, мисс? Я хочу сказать – женщины же никогда такого не делают?

– Никогда?

– А может, они лесбиянки, – нерешительно предположила одна девочка. – Но они же обе старые, да? Хм…

– Как будто старых извращенцев не бывает!

– По-твоему, лесбиянки – извращенки? Ничего себе заявочки! Это же гомофобия как она есть.

– Я не то хотел…

– А может, те женщины ее не для себя похитили. Может, они ее только поймали и держали там для какого-нибудь мужчины? Может, она успела сбежать до того, как он туда добрался?

– А может, они ее хотели в рабство продать?

– А может, у них там бордель?

– Так, – сказала я, – это все хорошие догадки. Но я хочу, чтобы вы еще немного напрягли мозги, копнули поглубже. Что еще тут может быть? Разве не бывает других причин для похищения людей?

– Может, они затащили ее к себе, чтобы она у них в доме уборку сделала?

– Может быть, – сказала Джесс Мэллори, одна из самых многообещающих моих учениц – тихая, застенчивая, на сцене она проявляла себя на удивление ярко и уже получила главную роль в школьном спектакле, – может быть, младшая женщина хотела, чтобы у нее была подруга. Может быть, ей было одиноко. А может, она хотела дочку?

Когда дело дошло до главного задания, все старались обойти в своих импровизациях вопрос мотива. В основном изображали, как девушка мечется в ужасе, как отчаянно пытается сбежать, а ее похитительницу представляли либо жестокой и склонной к насилию, либо суровой, холодной, непроницаемой.

Только версия Джесс Мэллори оказалась совсем иной. Похитительница-Джесс сидела у кровати девушки, держала ее за руку и высоким, тонким голосом, слегка фальшивя, напевала детские песенки: «Раз, два, три, четыре, мыши дернули за гири…» Она приглаживала своей пленнице волосы, бормотала нежные слова, рассказывала истории, в которых звучали отголоски знакомых сказок – «Белоснежки», «Гензеля и Гретель», – разговаривала с ней как с давно потерянной дочерью или с призраком собственного прошлого. Пленница, которую играла Кэти Миллер, одна из наименее прилежных моих учениц, лежала неподвижно, словно оцепенев, с открытыми глазами, не проявляя никаких эмоций. И именно эта сценка, по мнению всего класса, производила самое жуткое, самое зловещее впечатление.

– Почему? – спросила я у них. – Что тут такого страшного?

Ответ нашелся только у Джесс.

– Эта женщина считает, что не делает девочке ничего плохого. Она на полном серьезе думает, что это любовь…

* * *

Даже Мэри мимолетно заинтересовалась этой историей. Перед телевизором она просиживала по полдня, но любые события реального мира обычно проходили мимо ее сознания. Время от времени она удивляла меня, упоминая какую-нибудь случайную новость – например, что ремонт помещений местного совета обойдется почти в миллион долларов, или что какой-то местный фермер продал быка за рекордную сумму. Такого рода подробности обычно почти сразу испарялись из ее памяти, однако похищение ее потрясло.

– Она мне напоминает одну девушку, – сказала Мэри, – которую я знала, когда жила в Париже.

– Я и не знала, что ты жила в Париже.

– Потому что тебя это не касается.

Париж явно был опасной темой для разговора. Я сменила тактику.

– Кого она тебе напоминает?

– Кто?

– Похищенная девушка.

– Я же тебе сказала. Одну шлюшку, которую я знала в Париже.

– А-а.

– И нечего делать такой возмущенный вид.

– Я не…

– Ну да, как будто я не вижу. У тебя такое лицо, как будто кто-то пукнул.

– Я не…

– Все мы такими были, что тут говорить. Все были шлюшками. Работа такая.

– Ясно.

– А для чего еще певички на бэк-вокале – чтобы парней обслуживать. И не говори мне, что в мире телевидения все было иначе, мисс Ханжа.

– Ты начала рассказывать о девушке. О своей подруге.

– О ком?

– О той девушке из Парижа.

– А, ну да. Ее звали Колетт де ла… де ла… какая-то дурацкая французская фамилия, – но ее настоящее имя было Бетти Кейн. Очень много о себе понимала, всем рассказывала, что будто бы в родстве с королевской семьей, но это все брехня. Держаться она не умела. И спала со всеми подряд, кто клюнет. Пусть хоть парень ее лучшей подруги – ей было все равно. Старые, молодые, толстые, беззубые – без разницы. Был бы хрен на месте. Хотя ходили слухи, что и это необязательно, но я так думаю, она сама их…

– Но чем же она напомнила тебе Элли Каннинг?

– Кого? – Интерес Мэри к настоящему уже угас: она блуждала по лабиринтам своего прошлого.

– Ты сказала, что она напомнила тебе похищенную девушку. Элли Каннинг. Ту, про которую говорили в новостях. Школьницу.

– Ах, эту. Она любит секс. Сразу видно по тому, как она облизывает губы, когда говорит. Бетти тоже так делала.

– А-а.

– И еще она врушка.

– А это тебе откуда известно? Сразу видно по тому, как она трогает мизинцем кончик носа?

Мэри закатила глаза.

– Не пытайся язвить, дорогуша. Тебе это не идет. Просто эта история адски глупая. Неправдоподобная история. Зачем двум женщинам похищать молодую девушку? Что они собирались с ней делать? Черт знает что за мутота – наверняка вранье.

До десяти лет я еще называла Мэри мамой, хотя видела ее редко. На этом настаивали дедушка с бабушкой, хотя, по сути, бабушка была мне матерью, а дедушка – отцом. Считалось, что Мэри приезжает к ним для того, чтобы повидать меня, но на самом деле это было не так, и годам к семи-восьми я уже это понимала. Она являлась за деньгами или когда ей нужно было где-то переночевать, а иногда, как я думаю сейчас, – может быть, иногда ей хотелось вспомнить, что есть люди, которые ее любят, что у нее когда-то было прошлое, в котором все было иначе, чем в настоящем. Правда, эти напоминания ни разу не побудили ее изменить образ жизни.

И то, что в настоящем у нее была я, ее дочь, судя по всему, значило для нее очень мало. Я не имела отношения к тем старым добрым временам, которые ей хотелось вспоминать. Мать с отцом, их простая и теплая любовь – вот зачем она приходила. И к ее бесконечному настоящему, убогому и беспутному, – настоящему, из которого она все никак не могла и, как мне тогда казалось, не очень-то и хотела вырваться, – я тоже, в сущности, отношения не имела.

Она объявлялась без предупреждения и жила в доме ровно столько, чтобы успеть насладиться всеми радостями возвращения блудной дочери: сытной едой, чистыми простынями, ранним укладыванием в постель, горячим душем. Отчаянной, болезненной любовью родителей. А потом исчезала.

Это всегда случалось без предупреждения, без подготовки. Иногда я проснусь утром, а она уже тут как тут – спит, разметавшись на удобном раскладном кресле, связанное бабушкиной рукой покрывало сбито, подушки разбросаны как попало. Спросонья она казалась мне почти сказочным созданием – эфемерным, воздушным, как будто не от мира сего, что, наверное, было правдой. Она и в самом деле не вписывалась в нашу домашнюю повседневность.

Бывало и так: я приду из школы, а Мэри сидит на кухонном столе – у ног замызганный рюкзак, в одной руке сигарета, в другой стакан – и смотрит, как бабушка готовит ужин. Поглядит на меня сверху вниз – отстраненно, но с небрежным добродушием, поправит мне волосы, подмигнет с кривой недоулыбкой, пропоет несколько тактов старой песенки, всегда немного фальшивя. «Сюзанна, ты что же, не узнала? Сюзанна, ты видишь – это я…» И я застенчиво улыбалась в ответ, отчаянно жаждая ее внимания. И всегда знала: не успею я почувствовать, что застенчивость понемногу тает, а узы притяжения крепнут, как она исчезнет.