Анит Кейр
Ангедония

Это художественное произведение является плодом воображения автора. Все события и персонажи – вымышленные, а совпадения с реальными людьми или историями – случайность.

Посвящается всем, кого толкнули в пропасть страданий, но им удалось воспарить над ней.

Пролог

В комнате не хватало воздуха. Он был спёртым, густым, пахнущим пылью старого чердака и страхом. Она пыталась вдохнуть глубже, но горло сжимал спазм. Ладонь, прижатая ко рту, становилась влажной от слёз, которые текли по щекам предательскими горячими ручьями. Сердце колотилось с безумной частотой, опережая взмахи крыльев колибри. За свинцовым окном бушевала гроза; вспышки молний на мгновение освещали жуткий карнавал заброшенных вещей – скелеты рояля, покрытые паутиной сундуки, тени которых на стенах плясали, как демоны. Рокот грома заглушал тяжёлые, размеренные шаги в коридоре, доносившиеся снизу, из тёмной глотки дома.

С оглушительным грохотом распахнулась дверь, ударившись о стену и сбросив со стеллажа груду старых книг.

Проклятье, он нашел ее.

Снова.

Половицы жалобно заскрипели под его ногами, будто плача от его тяжести. Сердце пропустило удар, а лёгкие замерли в тщетной попытке стать невидимой. Дверь захлопнулась. Шаг. Щелчок выключателя – и старая люстра под потолком на мгновение озарила чердак мертвенным желтым светом, прежде чем снова погрузиться во тьму. Ещё шаг.

– Это было довольно утомительно, цветочек, – его голос прозвучал сладко и протяжно, заполняя собой всё пространство, как ядовитый газ.

Она замерла, стараясь не издать ни звука, превратившись в комок сжавшихся от страха нервов.

– Я просто хочу поговорить. Ты же знаешь, как я за тебя волнуюсь.

Его голос дрогнул с такой искусной, леденящей душу искренностью, что по коже пробежали мурашки. Он тяжело вздохнул, и этот вздох, полный показного разочарования, прозвучал громче любого грома.

– Это всё не приносит мне никакого удовольствия. Я знаю, что ты здесь. Я чувствую твой запах. Выйди из своего укрытия, и мы спокойно поговорим. Смотри. Я открою дверь, как ты всегда хотела. Хорошо?

Послышались шаги, щелчок, и дверь распахнулась.

– Видишь? Я готов идти тебе навстречу. Давай, цветочек, хватит дуться. Иди к папочке.

Это был её единственный шанс. Резким движением она выскочила из укрытия, спрыгнула с верхних балок под крышей на чердаке и ринулась в дверной проём. Винтовая лестница вниз манила своим спасением. Его тяжёлая поступь настигла её на первой же площадке. Жесткие пальцы впились в предплечье, но ей удалось выскользнуть, оставив в его руке свой кардиган, как змея оставляет старую кожу. Она летела вниз, перепрыгивая через ступени, сердце колотилось в такт безумному спуску.

Холл. Входная дубовая дверь с массивной бронзовой ручкой была уже так близко, сияя в темноте, как врата в рай. В её груди зародилась хрупкая, пьянящая надежда на побег, но она была разбита вместе с древней напольной вазой, которая внезапно оказалась на её пути. Грохот, звон разбитого фарфора, разлетающегося тысячей радужных осколков, и её тело, кувыркаясь, рухнуло на них. Острые края впились в бедро горячими иглами, исцарапали живот и ладони. Она попыталась подняться на окровавленных руках, отчаянно уставившись на спасительную дверь, оценивая последние сантиметры до свободы.

Но сильные руки с жестокостью впились в её волосы и потащили по полу, усыпанному осколками, прочь от выхода. Назад в ад. Он с размаху впечатал её лицом в стену, украшенную шелковыми обоями. Хруст хряща. Ослепительная вспышка боли, белая и жгучая. Слёзы хлынули вновь, смешиваясь с кровью и затуманивая и без того помутнённое сознание.

В ушах стоял оглушительный звон, сквозь который, как сквозь толщу воды, пробивался его голос:

– …виновата. Если бы ты меня сразу послушалась, этого бы не произошло. Смотри, как ты вынуждаешь меня действовать.

Она лежала на боку, прижавшись окровавленной щекой к холодному, лакированному паркету, и слушала, как его тяжёлые шаги удаляются в сторону кухни. Где-то вдали гремела посуда. Звенело стекло. Лязгнул металл.

Он что… пошёл за ножом?

Она приподняла голову, и взгляд её снова выхватил из полумрака входную дверь – невыносимо далёкую, недостижимую, как мираж. Но тут же в сознании, холодной и острой змейкой, сверкнула мысль: осколки вазы. Можно ли незаметно дотянуться до одного из них?

Она медленно, с невыносимой осторожностью, вытянула правую руку. Кончики пальцев уже коснулись холодного, острого края фарфора, как вдруг в тишине прозвучали его шаги – тяжёлые, мерные, неумолимые. Рука инстинктивно дёрнулась назад, и это движение отозвалось в висках пульсирующей болью, а перед глазами вспыхнули яркие пятна.

Шаги затихли. Позади раздался прерывистый, влажный вздох, от которого по спине побежал ледяной пот. Его рука легла на её голову, с почти отеческой нежностью вплетаясь в волосы. Пальцы скользнули ниже, к шее, и с доминирующей силой развернули её лицом к себе.

Его взгляд – пустой и тёмный, как глубокая яма – сказал ей о многом. В тот миг она с абсолютной ясностью поняла: она не увидит завтрашний день.

С почти театральной заботой он помог ей сесть, и его прикосновения были такими мягкими, такими обманчивыми. Он поднёс к её губам стакан с водой, и она с жадностью, с отчаянием утопающего, сделала несколько глотков, пока он молча гладил её по голове. А потом раздалось то, что заставляло её кровь стынуть в жилах ещё с детства: несколько щелчков языком. Тихих, осуждающих. Знак её очередной, непростительной ошибки.

– Посмотри на себя, цветочек, – с притворной скорбью прошептал он. – Что ты с собой сделала.

Она скользнула взглядом по собственному телу – ноги, грудь, руки. Синяки, ушибы, рваные порезы, запёкшаяся и свежая кровь. Картина собственного уничтожения. И эта картина, этот абсурд обвинения, рванули изнутри ослепляющей волной гнева.

– Это ты! – выкрикнула она, и слова опередили мысль, сорвавшись с языка раньше, чем успел сработать инстинкт самосохранения. – Это то, что ты со мной сделал!

Страх накрыл её с новой силой, когда она заглянула в его глаза. Никакого гнева. Лишь ледяное, бездонное обещание возмездия. Он молча забрал стакан, поставил его на пол и, не отрывая от неё пронзительного взгляда, взял её под мышки. Он поднял её, как куклу, поставил на ноги и отпустил.

– Ты права, – тихо, почти шёпотом, произнёс он, поворачиваясь к ней спиной.

Она инстинктивно отступила на шаг. И ещё на один.

– Конечно, это моя вина. Мне следовало уделять тебе ещё больше внимания. Тогда бы всего этого не случилось.

Она успела сделать ещё один, крошечный шажок назад, когда он с яростью развернулся через левое плечо. Его правый кулак, собравший в себя всю ярость мира, со свистом рассекал воздух, двигаясь к её лицу со скоростью света.

Удар был сокрушительным. Он отбросил её на середину коридора, и её тело с глухим стуком врезалось в массивный комод у самой двери. Входной двери… так близко и так бесконечно далеко. Сознание поплыло, в глазах потемнело, а в ушах поднялся оглушительный шум, грозящий поглотить всё. Сквозь него она почувствовала солёный вкус слёз на языке, смешанный с тёплым, медным привкусом собственной крови.

Она давала себе обещание. Больше не плакать. Больше не подчиняться. Пора перестать быть жертвой. Она должна бороться. Хотя бы попытаться.

На трясущихся, непослушных руках она попыталась приподняться, отползти, сделать что-нибудь. Сквозь нарастающий звон в голове она услышала его шаги – тяжёлые, ненавистные. Она перевернулась на живот, и что-то острое и жгучее впилось ей в предплечье. Осколок. Она упала недалеко от места своего первого падения, и осколки разбитой вазы лежали вокруг, как подарок судьбы.

Он преодолел оставшееся расстояние в три длинных шага, и его левая рука снова впилась в её волосы, вырывая их с корнем. И в следующий миг случилось три вещи одновременно: он с силой дёрнул её вверх, на уровень своих глаз, и его правая рука пошла в новый, финальный замах; её собственная рука, сжимавшая осколок, с отчаянной силой вонзила его ему в тело, куда-то в район подмышки.

Она поняла, что его хватка ослабла, лишь по тому, что оказалась ниже, на уровне его подбородка.

– Сука, – выдохнул он, и в его голосе прозвучала не боль, а нечто куда более страшное – почти восхищение, смешанное с леденящей усмешкой. Его взгляд скользнул куда-то поверх её головы. Он целился.

«Думаю, я не увижу завтрашний день» – пронеслось в её помутневшем сознании.

«Но я сделаю всё, чтобы и он его не увидел.»

Она с диким усилием вырвала окровавленный осколок из его плоти и, собрав всю ярость, весь страх, все оставшиеся силы, вонзила его снова, на несколько сантиметров ниже.

На этот раз его крик был полон настоящей, животной боли. И в ответ на это его рука, собравшая всю его ярость, с нечеловеческой силой швырнула её головой об острый угол комода.

С грохотом ломающейся мебели, с привкусом крови и дерева на губах, она провалилась в пустоту.

Темные, беззвездные воды небытия сомкнулись над ней, унося в бездну.

Глава 1

Кажись цветком и будь змеёй под ним.

– Уильям Шекспир

Дождь стучал по крыше чёрного «Мерседеса», словно барабанная дробь, отсчитывающая последние секунды до начала спектакля. Я сижу в глубокой тени кожаного салона, где воздух пахнет дорогой кожаной обивкой и холодным металлом нового авто. В стекле окна мерцают огни города, но внутри такси – тишина, которую можно резать ножом. Вижу в правой стороне стекла ночную витрину магазина: стекло отражает неон, а за ним – обычный мир, который мне кажется чужим и слишком близким. В этом мире каждый жест – это маска, каждый взгляд – уловка. Я привыкла к тому, что люди прячутся за улыбками и обещаниями.

Пальцы скользнули в крошечный клатч, нащупав холодную сталь складного зеркальца. Взгляд в отражение – моя маленькая сцена. Рамки зеркала, как кадры кино: здесь я вижу не себя, а версию себя, которая говорит без слов, действует без сомнений и не знает, что такое потерять контроль. Колени подрагивают, не от волнения, а от непривычной тишины, когда твои мысли начинают гнуться под давлением задачи. Я знаю, что дорога ведет меня туда, где воздух становится тяжелым, как свинец, где каждый шёпот мира таит секрет, а каждый сигнал светофора был немым вызовом.

Здание, к которому мы приближаемся, скрывает свои двери за слоями света и теней; за ними – люди, чьи лица не раскрывают истинных намерений. Я несу в себе фрагменты чужих историй, и каждый из них становится частью моего плана, частью того, кем я стану после того, как эта ночь пройдет.

Такси несет меня вперед, как корабль по реке времени, и я позволяю себе раствориться в движении. За окном – мир, который кажется живым, но на самом деле просто большой механизм: фонари – его сердце, дороги – его кровеносные сосуды, люди – его импульсы. Я – пассажир и актриса, одновременно наблюдаю мир изнутри, и каждая моя мысль становится нитью нажатого на клавиши ноутбука, который записывает всё, что должно остаться между нами и этим городом ночью.

Приятная истома пружинила внизу живота, а по коже бежали мурашки – моё тело ликовало в предвкушении игры. Машина плавно остановилась у подъезда пятизвёздочного отеля. Швейцар, как хорошо обученная собачка, выскочил из-под навеса, распахнул дверь, подставив под ливень огромный зонт. Мои чёрные лодочки на шпильке от Christian Louboutin отчеканили победную поступь по мрамору холла. Лобби было выставочным залом человеческих пороков: роскошь, дорогие материалы, фонтан – всё кричало о тщеславии.

Моя высокая, стройная фигура в приталенном красном кожаном пальто сработала как выстрел. Я чувствовала на себе взгляды – жадные, оценивающие, глупые. Гости у бара замерли с открытыми ртами, мужчины у ресепшена выворачивали шеи, провожая глазами таинственную брюнетку.

Уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке.

Даю девяносто восемь процентов на то, что меня запомнят.

Захожу в лифт и нажимаю на кнопку последнего этажа, где расположен нужный мне президентский люкс. Стеклянный лифт понёс меня вверх. Повернувшись к дверям, я встретилась с собственным отражением. Под париком, ниспадающим чёрным водопадом до талии, кожа слегка зудeла. Карие линзы скрывали не только настоящий цвет глаз, но и мою гетерохромию. Слой тональника был бронёй, маскирующей шрамы – карту моих прошлых битв.

Очевидно, наш «субъект» имеет слабость к латиноамериканкам.

Кроваво-красная помада украла бы на себя все внимание, если бы не раскрытое на груди пальто, искусно подчеркивающее мое декольте.

Когда я ступаю по полу верхнего этажа, мои шаги глушит роскошный темный ковер. Преодолев длинный коридор, останавливаюсь у двери единственного номера на этаже и стучу, обозначая свое прибытие. Открытая дверь являет передо мной небольшого роста мужчину средних лет в дорогом костюме, уже без пиджака в расстегнутой рубашкой. Я бы не назвала его непривлекательным, но чудовищно холодный взгляд под густыми темными бровями приоткрыли мне завесу его испорченной души и наложили отпечаток уродливости на весь облик.

– Ты опоздала. – его голос был жёстким, с хрипотцой выпившего человека.

Скрытая угроза в позе поднимает волосы на затылке в предупреждении. Укол страха пронзает мои внутренности, но на лице сохраняется маска спокойствия и застыла лёгкая, уверенная улыбка. Я давно отточила свои навыки до совершенства.

– Некоторые вещи стоят того, чтобы подождать,– соблазнительная улыбка изгибает кроваво-красные губы, а мой голос был низким, обволакивающим. Пальцы медленно, с театральной паузой, расстегивают пальто, открывая ему вид женского тела в кружевном черном белье.

Он заметно сглатывает, его взгляд не может решить на какой части тела остановиться и изучить, задержаться и исследовать.

– Беру свои слова назад, королева, – прохрипел он, и в его голосе впервые появилась подобострастная нотка. – Такую я готов ждать вечно.—

И отходит в сторону, приглашая меня войти.

Прежде, чем перешагнуть порог, смеюсь, запрокинув голову, – ярко и вызывающе.

И в этом движении мой взгляд на долю секунды метнулся вверх, к вентиляционной решётке, фиксируя работу скрытой камеры.

Отлично. Вы смотрите?

Шоу начинается.

***

– Мисс Гонсалес, не волнуйтесь, мы не выдвигаем против вас никаких обвинений, – произнес сидящий напротив детектив. Его голос был ровным, но в глазах читалась усталая практичность. – Мы просто хотим восстановить картину вчерашнего вечера. А так как вы одна из последних, кто видел Альфонсо Стуэрзи, ваши показания для нас чрезвычайно важны.

Душная, ярко освещенная комната для допросов давила на виски. Здесь пахло старым кофе, дешевым дезодорантом и чужим страхом. Мне едва удавалось скрыть раздражение – я никогда не планировала оказаться в такой жалкой обстановке. Но моя психика – гибкий инструмент, и я мгновенно подстроилась под новые обстоятельства, как всегда.

От второго копа, стоявшего у меня за спиной, исходила почти физическая угроза. Я ненавидела неприкрытую спину. Его взгляд, скользящий по моей фигуре, вызывал под кожей рои мурашек, заставляя инстинктивно выпрямиться. Руки под столом сжались в кулаки. Мысленно я одернула себя:

«Роль. Ты играешь роль».

Заставила легкие сделать глубокий, спокойный вдох, расслабила напряженные плечи. Разжала кулаки, изящным жестом откинула волосы и устроилась поудобнее на жестком стуле, демонстративно закинув ногу на ногу. Моя поза должна была кричать о напускном безразличии и легком раздражении. Я достала из кармана мини-юбки пластинку жвачки и медленно, с вызовом, отправила ее в рот.

– А я и не волнуюсь, – ответила я, надувая и с хлопком лопая розовый пузырь.

Сегодня днем, прямо во время ланча, в мой скромный отель, нагрянули полицейские с вежливой просьбой проследовать для дачи показаний. Оказалось, некий Альфонсо Стуэрзи, мужчина неприятной наружности и сомнительных моральных принципов, был утром обнаружен в своем номере в состоянии, мягко говоря, не соответствующем пятизвездочному сервису: связанный, избитый и полностью ограбленный. И всю вину этот мерзавец свалил на прекрасную незнакомку, скрасившую его вечер. Какая наглость.

Шумно чавкаю мятной жвачкой, наблюдая, как у детектива напротив дергается глаз. Я явно начинаю играть на его нервах.

Приготовьтесь, господин полицейский. Это моя любимая игра.

Коп номер два, до этого неподвижно стоявший у стены, бесшумно сдвинулся с места. Я не видела его, но чувствовала каждым нервом, как он приближается. Его рука легла на стол рядом со мной, другая – на спинку моего стула, пальцы едва коснулись спины. Но я не вздрагиваю и не отодвигаюсь от прикосновения. Не поддаюсь на провокации. Я знаю, что он делает.

Ничего. Не. Выйдет.

Согласно статистике, когда человек врет, любая нестандартная ситуация или неожиданное поведение оппонента выбивает обманщика из колеи и ему становиться трудно лгать. Ложь требует концентрации, и любой сбой в запланированном сценарии может спровоцировать у лжеца замешательство, что внешне проявится как кратковременное онемение, шок или испуг и последующие трудности в поддержании лжи.

Где ты учился – я преподавала.

Его массивная фигура нависла надо мной, грубо нарушая все границы. Горячее дыхание коснулось макушки. Он наклонился ниже, и его губы оказались в сантиметре от моего уха.

– В таком случае, Андреа, расскажи нам, чем ты занималась вчера с десяти вечера до двух ночи.

Он прошептал имя «Андреа» с таким сладострастием, будто это было непристойное слово. Мне тут же захотелось протереть ухо и брезгливо поморщиться.

Иууу.

– И достань эту дрянь изо рта! – рявкнул старший.

Уголок моих губ ползет вверх, а рот приоткрывается в желании выплюнуть похабную шуточку.

– Сейчас же. – перебивает и протягивает руку ладонью вверх.

Аккуратно зажимаю жвачку между языком и верхней губой. Затем медленно, с театральной паузой, наклоняюсь вперед, укладывая грудь на стол. Мой взгляд поймал его взгляд именно там, где я и планировала.

Его смущение, действительно, веселит меня.

Все еще держа жвачку в зубах, улыбаюсь, не отрывая глаз от его растерянного лица, и бережно кладу липкую массу на его дрожащую ладонь. Он краснеет и отводит от меня глаза, стараясь смотреть на что угодно, лишь бы не на меня.

Сказать, что меня это забавляет – это ничего не сказать.

Бросив взгляд на его напарника, я заметила расширенные зрачки и явную выпуклость на брюках.

Очень легко манипулировать мужчинами, ослепленными желанием.

Когда похоть затмевает разум, они превращаются в примитивных, предсказуемых существ. И неважно, какой пост они занимают. Так легко заставить их поверить в свое легкомыслие. Пусть думают, что я просто глупенькая развратная кошечка.

Проще, когда тебя недооценивают.

Я знала, какой образ им видится: глубокое декольте, подчеркивающее отсутствие лифчика, кожаная юбка, едва прикрывающая бедра. Я намеренно создала для них этот образ – доступной, легкомысленной студентки, приехавшей на каникулы из Латинской Америки. Легко, как дважды два. И они повелись, как два барана.

– Я уже говорила, что у меня была встреча с Альфонсо, – обратилась я к смущенному детективу, – на десять вечера.

Поворачиваю голову к похотливому полицейскому и мы едва ли не касаемся носами.

– Я немного задержалась, не могла выбрать белье, – прошептала я сладким, медовым голосом. Затем отвернулась к старшему: – Мы встретились около половины одиннадцатого. В его номере я была от силы полчаса. Мы поссорились, и я ушла. – Я безразлично пожала плечами. – Поймала такси у отеля и вернулась к себе. Легла спать где-то в полночь.

– Кто может подтвердить ваше возвращение в отель? – спросил старший, быстро делая пометки в блокноте. Он явно был главным.

– Спросите на ресепшене. Дежурный должен был меня видеть.

– Или мы можем проверить записи с камер, – прошипел у меня над ухом второй.

– Там есть камеры? – изобразила я искреннее удивление. – Ну тогда вам и мои показания не нужны.

– Мы обязаны проверить, соответствуют ли ваши слова видеозаписям из обоих отелей и с прилегающих улиц, – отчеканил старший, откладывая ручку.

– Хорошо, проверяйте.

– Нам не нужно ваше разрешение, мисс.

Разумеется, они уже все проверили. На записях была запечатлена девушка с черными волосами, которая вошла в номер Альфонсо в 22:32 и вышла в 22:58. Но если бы они были внимательнее, то заметили бы, что выходящая девушка была на несколько сантиметров ниже вошедшей, а сумочку несла на другом плече. Полиция видела, как к Альфонсо пришла я, а вышла Клара – в том же парике, туфлях и красном пальто.

– Почему вы поссорились с мистером Стуэрзи? – все еще глядя в блокнот, спросил старший.

Я потянулась через стол к его ручке, вновь заставляя мужчин смотреть на мою грудь. Получив желаемое, я поднесла ее к голове и почесала зудящее место под париком.

О, это лучше, чем секс.

Спустя долгое мгновение лениво протягиваю:

– Не хотела бы говорить. Это личное.

– Насколько личным может быть общение с девушкой по вызову? – с откровенным презрением выпалил второй.

А-а.

Они приняли меня за элитную проститутку. Прекрасно.

– Альфонсо настаивал на том, чего я не могу дать, – сказала я, прикусывая кончик ручки.

– И вы ударили его?

– Пощечина – не удар. – со стуком опускаю руку с ручкой на стол. – Я всего лишь отстаивала свои границы.

Подонок не хотел добровольно делиться паролями от своих счетов. Мы предполагали, что придется выкрасть их силой, поэтому и инсценировали ссору с моим уходом, чтобы обеспечить мне алиби.

– Допустим, – старший забрал ручку и снова открыл блокнот. – Тогда расскажите, что вы делали тридцатого числа прошлого месяца?

О-о, как не кстати не вовремя.

– Не помню. Но, полагаю, вы мне напомните? Вряд ли этот вопрос возник на пустом месте, офицер.

– Я майор…

– Как скажете, майо-орр. – протягиваю приторно сладко, похлопывая ресницами.

Он поправил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, и его лицо залилось свежей волной краски.

Боги, я могу играть в эту игру ве-е-ечно.

– Итак, тридцатого апреля вы провели вечер с неким Алексом Волконским…

Пытаясь скрыть нарастающую тревогу, я отшутилась:

– Что поделаешь, русские мужчины без ума от латиноамериканок…

– И по странному совпадению, тем же вечером его банковские счета были опустошены. Удивительное стечение обстоятельств, не правда ли, мисс Гонсалес?

Проклятье.

Такого не должно было случиться. Они не должны были связать два эти случая со мной. То есть с Андреа. Мы никогда не используем одну личность дважды. Для каждой цели создается уникальный образ. Но мне так нравилась Андреа Гонсалес… Это был мой идеальный образ – дерзкая, чувственная бразильянка, сводящая с ума мужчин. Но рисковать больше нельзя. С Андреа придется попрощаться.

А сейчас необходимо прибегнуть к моему таланту импровизировать и вытащить себя из беспросветной задницы.

– Сколько он вам заплатил? – его голос вырвал меня из размышлений.

– Какое это имеет отношение к делу?

– Возможно, вы остались недовольны суммой и решили его обокрасть.

– Алекс был джентльменом и заплатил оговоренную сумму. Но, знаете, – я позволила себе циничную ухмылку, – если бы у меня был шанс его обокрасть, я бы, несомненно, это сделала.

Эта реплика вызвала сдержанную улыбку у старшего и короткий смешок у его напарника. Никто из них не верил в мою причастность. Они просто отрабатывали версию, как того требует процедура. Ведь я, по их мнению, всего лишь свидетель.

– Мы отлучимся, проверить ваши показания и алиби в случае с Альфонсо. Подождите пока здесь. – с этим словами они и вышли из допросной, оставив меня один на один с наблюдавшими из-за стекла.

Дверь щёлкнула. Я позволила себе развалиться на стуле, изобразив на лице маску преувеличенной скуки. Пальцы сами собой начали накручивать прядь чёрных волос – не моих, разумеется.

Спокойно. Они ничего не знают.

Я надула пузырь из жвачки и громко лопнула его, бросая вызов невидимым глазам.

Мысленно я вернулась к Альфонсо. Этот жалкий человечишка оказался крепким орешком. В отличие от самовлюбленного Алекса, который сам выложил мне все свои секреты, попивая отравленное вино, Альфонсо не поддавался даже на сыворотку правды. Он трясся над своим капиталом, как дракон над золотом, и таскал свой ноутбук повсюду. Этот ноутбук был нашей целью. Марк, наш технарь, создал программу для полного клонирования его диска. Проблема была в «рукопожатии» – устройствам требовался прямой контакт и время. Много времени. Пронести в отель нужное оборудование было невозможно. Нужен был план.

И он был. В его люксе – два входа. Над одним – камера, над другим, в глубине коридора, – лишь слепая дверь на лестницу. Через неё и проскользнула Клара.

Сцена была отрепетирована до мелочей. Моя звонкая пощечина – сигнал. В момент, когда я открывала дверь, делая вид, что ухожу, Клара нанесла удар сзади. Быстро, тихо, профессионально. Она проскользнула мимо, оставив у моих ног спортивную сумку, и исчезла, громко хлопнув дверью для антуража.

Альфонсо лежал без сознания. Его пришлось обездвижить – связать, завязать глаза. Кляп я не стала использовать – оглушительная музыка и так заглушала всё. Но затем… затем я увидела его лицо. И воспоминание о его жирных, ползающих по мне пальцах вспыхнуло в мозгу белым огнём. Я не сдержалась. Пнула. Сначала трижды по животу. Потом ещё два. А потом – точный, карающий удар в пах. Он застонал. Так тебе и надо, мразь.

Я отыскала его ноутбук. Подключила наше устройство. Тихий щелчок, потом звук входящего сообщения – сигналы успеха от Марка. Программа пошла. И тут, от скуки, я начала листать его файлы. И наткнулась на них.

Тошнотворные фотографии.

Всё закружилось. Ярость, острая и обжигающая, как удар током, вырвалась наружу. Я больше не думала, не планировала. Я просто била. Кулаками, ногами, снова и снова, пока он не захрипел, захлёбываясь собственной кровью. Это был не контроль. Это был древний, животный ужас, вырвавшийся на свободу.

Горький запах пота и холодной крови ударил в нос и подарил удовлетворение. Сердце било так, что я думала, что сейчас исчезну вместе со звуком. Это была не победа. Это был взрыв чего-то, что копилось годами – крошки унижений, запоздалые обиды и вес несправедливости.

Я резко вынырнула из воспоминания, снова ощутив под собой жёсткий стул в допросной. Внешне – лёд. Внутри – извержение вулкана.

Нужно связаться с Джексоном. Срочно. Он придумает, что предпринять. Я планировала зайти к нему сегодня после обеда, но придется немного сдвинуть планы и навестить его, когда меня отпустят. А меня отпустят.

Я знаю, в участке уже проверили мой паспорт и ничего не обнаружили. Документы были идеальной подделкой, а «отпечатки пальцев» – всего лишь тончайшие силиконовые перчатки, неотличимые от кожи. Марк – гений.

Через пятнадцать минут оба мужчины вернулись, сказав, что мои показания полностью совпали с кадрами на камерах видеонаблюдения, а так же с показаниями свидетелей. Как я и предполагала, все вспомнили высокую темноволосую девушку в красном пальто, входящую и уходящую из отеля тогда, когда мне было нужно, чтобы они запомнили.

Людей проще всего обмануть, когда они не знают, куда смотреть.

Я вышла из участка, и первый же глоток свежего воздуха показался триумфом. Сдернув перчатки, я швырнула их в канализационный люк. Они бесшумно исчезли в темноте. И только тогда, отвернувшись от здания полиции, я позволила себе победную ухмылку.

Глава 2

Я так давно бегу, что не помню уже от чего.

– Фредерик Бегбедер

Выселившись из гостиницы, я села в заранее вызванное такси до аэропорта. За рулём сидел Марк. Он не смотрел в мою сторону, поддерживая иллюзию, будто мы не знакомы. Мы ехали по городу, который в утренней дымке уже не различал ночь от утра. Свет фонарей ломался на стеклянных фасадах небоскрёбов, и каждый отблеск напоминал мне, что мир продолжает движение, даже когда твоё собственное сердце застыло в ледяной паузе. Я знала, как звучит пустота внутри – безболезненная, как снег, который не тает, а просто ложится на душу мёртвым грузом. Ничего не радовало, ничего не тревожило. Просто было «есть» – и этого «есть» мне катастрофически не хватало, чтобы называться живой.

Мы свернули с автомагистрали на узкую грунтовую дорогу, ведущую к неприметному складу. Так как он принадлежит Джексону и мы единственные, кто может им пользоваться. Здесь не было ни души, ни камер – лишь пыль, поднимающаяся из-под колёс. Пока Марк глушил двигатель, я уже отстегнула ненавистный парик и с наслаждением сбросила тесную юбку. Словно сбрасываю с себя кожу Андреа Гонсалес.

Марк остановил машину внутри амбара около одиноко стоявшей девушки. Я молча вышла из тачки к уже протянутой руке девушке и передала ей все вещи принадлежавшие Андрее Гонсалес. Взамен она вручила мне пакет с моей одеждой. Пока натягивала чёрные джинсы и кеды, наблюдала, как она перевоплощается в новую личность – быстро, без лишних движений. Она не задавала вопросов. Её роль была простой: сесть в самолет и исчезнуть, используя фейковые документы, которые мы ей только что отдали.

Мы не платили ей ни цента. Наши интересы совпадали: ей нужно было скрыть свою настоящую личность, а нам – избавиться от одной фальшивой. В таких случаях Джексон выступал благодетелем, помогая пострадавшим девушкам бежать. Не знаю от каких монстров она бежит, но надеюсь, что там, в другом месте ее ждет лучшая жизнь. Безопасная.

– Ты молодец, Сливка. – тихо сказал Марк, и в его приглушённом голосе я уловила нотки заботы.

Наклоняюсь к приоткрытому спереди окну у пассажирского места и встречаюсь с такими знакомыми глазами цвета теплого чая. Его медно-каштановые волосы, как всегда, в сплошном беспорядке, но это лишь добавляет ему определенного шарма.

– Будь осторожен. – Вторю ему таким же тоном.

– Как всегда. – Коротко кивнув, разорвал наш зрительный контакт. – Босс ждет тебя. – Добавил он в конце, неторопливо газуя с места, и уезжая с территории склада.

Оказавшись одной без необходимости поддерживать чужой образ, опускаю все щиты и снимаю маски, возвращаясь в свое тело. Впервые ощущаю тяжесть всех событий за прошедшие сутки. Адреналин в крови сошел на нет, оставив после себя пустоту внутри, усталость в мышцах и пульсирующую боль в висках. Теперь, став самой собой, не ощущаю никаких эмоций и чувствую себя опустевшим сосудом. Я уже забыла, когда в последний раз чувствовала что-то сама, не используя чужое лицо и не играя определенную роль. Иногда мне кажется, что я не вижу, а просто регистрирую цвета и фигуры – без вкуса, без запаха, без движения внутри. Лишь изредка внутри мелькает искорка: иногда она раздражительно-едва заметна, как стальная ниточка в ткани, которую сшивают из чужих историй. Я тяну эту ниточку, чтобы проверить, останется ли что-то, если ее дернуть.

Я научилась жить с тем, что чужие переживания кажутся ярче моих собственных. Возможно, именно это и есть путь: не сопротивляться пустоте, а пытаться жить в ней так же, как проживают ночь в доме, где никто не зовет по имени.

Когда-то давно, я запретила себе чувствовать боль. Изучила, как укрощать сопутствующие ей эмоции. Это была вынужденная мера, чтобы выжить. И в последствие забыла, как чувствовать что-либо вообще. Созданный мною белый шум внутри помогал лучше улавливать чужие настроения. Я приспособилась предугадывать намерения, приноровилась давать людям то, чего они ждали. Овладела искусством лжи и манипуляций.

Давала им то, что они хотели. Притворялась, что страшно, когда пугали. Делала вид, что заинтересована неинтересной историей. Зажигала огоньки страсти в глазах при соблазнении. Изображала восхищение, когда меня хотели впечатлить. Это превратилось в простой механизм: включила – выключила.

Мои эмоции были не моими, а взятыми в аренду. Каждая улыбка, каждый взгляд – блестяще отыгранная роль. И я стала считать это своим даром. Именно поэтому мне всё удавалось. Мне не мешали собственные чувства. Я видела людей насквозь и всегда была на шаг впереди.

Подавление эмоций подарило мне абсолютный контроль. Внешне я всегда была спокойна и невозмутима, потому что внутри не было ничего.

И поэтому та вспышка ярости в номере у Альфонсо была так на меня непохожа.

Я думала, что знаю вкус собственной тишины – он был как выдержанное вино, терпкий и знакомый. Но в ту ночь тишина лопнула.

Это случилось внезапно, как если бы кто-то включил лампу в пустой комнате и оказалось, что в ней спрятано слишком много теней.

Я сидела на полу, нажимая клавиши ноутбука, слыша стук дождя за окном. Всё началось с тихого шепота – будто что-то пошевелилось под толщей льда, когда листала папки на его ноутбуке. А потом я увидела их. Фотографии. Сначала просто обнажённые девушки, потом – с синяками, сломанными конечностями, с глазами, полными ужаса и боли.

И тогда лед треснул.

Я не считала себя человеком, который превращается в бурю. Но ярость – она не спрашивает о согласии, она знает только свой маршрут.Она вырвалась на свободу, как зверь из клетки, которого слишком долго держали в цепях.

Резко вдохнула и потрясла головой, прогоняя образы несчастных жертв. Разворачиваюсь на пятках и иду в направлении оставленного для меня автомобиля. На этот раз, это матовый «Урус» серого цвета.

Широкая улыбка расцветает на моем лице, грозя свести мышцы судорогой.

Чертовски люблю свою работу за такие ништяки.

Джексон знает, как поднять мне настроение.

Залетаю на водительское сидение и поворачиваю оставленные ключи в замке зажигания, заводя машину. Слышу, как рычит мотор и чувствую отклик во всем теле. Я держу ладони на кожаном руле и слушаю, как двигатель ровно дышит подо мной, как будто машина сама знает дорогу к моим тайнам. Покалывание на кончиках пальцев посылает импульсы к сердцу, разгоняя кровообращение. Приятное тепло разливается в груди и спускается к нижней части живота.

Зарождается потребность.

Эйфория отвлекает от боли и усталости. Сладкое предвкушение велит приступить к немедленному движению. Не имея никакого желания противиться своим инстинктам, вдавливаю педаль газа в пол и с визгом шин вырываюсь со стоянки на магистраль. Вот оно. То, что я могу чувствовать. То, что хочу ощущать.

Скорость. Риск. Драйв. Адреналин.

Магистраль простирается, как длинная лента, растворяющая шум города в отдаленных пригородах, и мои мысли, как маленькие птицы, разбегающиеся в стороны, нашли свой путь обратно к одной цели – к свободе, что так часто прячется в треске асфальта и дыхании мотора. Дорога блестит под палящим солнцем и каждая полоска на асфальте – это не просто разметка, а карта к новым ощущениям: ощущение ветра на лице, легкая дрожь в животе от того, что скорость может превратить секунды в целые истории. Я не думала о прошлых тревогах, не думала о будущем – только о настоящем, где каждый оборот колеса звучит как аплодисменты моему выбору. Машина подо мной дышала ровно и уверенно, как животное, которое знает дорогу лучше, чем человек.

Набирая скорость, граничащую с угрозой получения огромного штрафа, мчу в сторону офиса Джексона. Авто держится уверенно, как если бы знало мои тайные мечты и двигалось точно по ним. Я нажимаю и отпускаю педаль так, чтобы двигатель пел, но не кричал, чтобы не разрушить этот нежный баланс между контролем и полетом.

Я ловлю момент, когда дорога становится однообразной, но не скучной, потому что машина превращает обычное движение в разговор – тихий, уверенный разговор между мной и миром вокруг. Я улыбаюсь снова – потому что знаю, что эта магистраль сейчас часть моего пути к себе самой, к ощущению, что могу больше, чем думала.

И я понимаю: дорога не просто путь, она – история, которую пишу я сама, строками скорости и паузами дыхания, пока спорткар держится за ритм моих мыслей и не отпускает меня до следующего поворота, до следующей остановки внутри себя.

Глава 3

Урок 1: В этом мире нет справедливости.

Смиритесь.

– Джордж Карлин

– Ты перешла все границы! – Джексон мечет в мою сторону ледяные стрелы, и кажется, воздух в кабинете трещит от напряжения.

Я недвижно расположилась в глубоком кресле, запрокинув голову, и лишь глазами

наблюдаю, как босс нервно вышагивает из стороны в сторону, словно загнанный в клетку лев. Да, я перестаралась с Альфонсо. Но мерзавец заслужил каждый синяк и каждую пролитую каплю крови.

– Допустим, я слегка вышла из себя, – бросаю с показным безразличием.

– Слегка? – Он резко оборачивается, и его голос срывается на визг. Замерший взгляд прожигает меня насквозь.

Я лениво меняю позу, опираюсь локтями о колени и смотрю на него немигающим, тяжелым взглядом.

– Ты видел, что он хранил на своем ноутбуке? – произношу я медленно, вдавливая в него каждое слово, расставляя убийственные паузы.

– Мне плевать, Кая! И тебя это ебать не должно!

Вывести Джексона из себя – высшее достижение. Заставить его кричать и материться – почти невозможная миссия.

Сегодня я бью все рекорды. Кажется, от него вот-вот пойдет пар.

– Ты потеряла контроль и подвела всех! Если бы Марк не взломал систему и не стер запись, ты бы сейчас гнила в камере!

Оказывается, я попала на камеры наблюдения, когда покидала отель мистера Стуэрзи через черный вход. Изначально все системы слежения в отеле были взломаны и контролировались Марком. Конкретно эта камера показывала заранее снятую картинку пустого внутреннего двора, так же позволившая Кларе войти в здание никем не обнаруженной. Но чтобы никто не заметил постороннего вмешательства, время входа в систему было ограничено.

А я, заинтересованная выбить из Альфонсо все его дерьмо, увлекшись, просрала дедлайн.

Впрочем, даже без помощи нашего компьютерного гения я бы выкрутилась. На записи – лишь сгорбленная фигура в капюшоне, а не шикарная брюнетка, вошедшая в отель.

Всегда идеального состояния серебристые волосы Джексона – единственное, что выдает его возраст – торчат в разные стороны, так как за последние тридцать минут он взъерошил их примерно тридцать раз. Да, я считала. Не знаю, что сильнее взволновало его: угроза моей безопасности или же риск срыва операции. Возможно, и то, и другое. В карих глазах горит огонь и я уверена, он готов сжечь меня в нем прямо сейчас, не взирая на его почти отцовскую любовь ко мне. Хорошо, зная его характер, пытаюсь снизить градус ссоры, вкрадчиво произнося следующее:

– Ты говорил, что мы твоя команда Робин Гуда. – Встаю из кресла, подхожу к разделяющему нас столу и облокачиваюсь на него руками. – Мы – орудия наказания там, где царит вседозволенность. Крупицы справедливости, выравнивающие весы несправедливости! – Почти кричу на последних словах, встречая его несогласный взор. – И ты готов закрыть глаза на ужасное преступление? На это абсолютное зло?!– Спрашиваю, раздосадованная его непониманием.

Он тяжело вздыхает и качает головой. Очевидно, сдаваясь моему натиску, произносит голосом полным печали и бессилия:

– Я ничего не могу с этим поделать, милая. Эти люди переживут потерю миллионов – заработают снова, украдут. Но если мы посягнем на их власть, последствия будут сокрушительными. Они обрушат на нас такую лавину, что мы не устоим.

Он подошел вплотную к столу со своей стороны и отзеркалил мою позу.

– Я не готов рисковать вами. – Протянул руку и коснулся ладонью моей поврежденной кожи на щеке. – Рисковать тобой. – Он смотрел твердо и нежно взглядом, подразумевающим глубокую привязанность. Смотрел глазами любящего отца, которого я никогда не знала. И затем произнес наставническим тоном, желая запечатлеть в моей памяти.

– Любое действие рождает противодействие.

Эта фраза любимое высказывание босса и девиз нашей организации. Не знаю точно, какой смысл вкладывает в эти слова он сам, но надеюсь наши взгляды совпадают. А я понимаю их так: ты должна быть достаточно хитра и мудра, чтобы предвидеть действия до их свершения. Должна быть сильна и готова отразить любой ответный удар противника.

Джексон научил меня многому. Закалял характер. Укреплял мышцы. Развивал воображение. Оттачивал реакции. Он дал мне цель и желание жить. Наполнил мою жизнь смыслом. В благодарность я стала его лучшим творением.

Он отступает и тяжело опускается в своё кожаное кресло, закидывая ноги в позу «американской четверки».

– Чистая удача, что тебе удалось уйти незамеченной и завершить дело, – произносит он с выдохом.

Я выпрямляюсь, предвкушая похвалу. Он всегда разбирал наши успехи и промахи.

А результат-то достигнут! Но его следующие слова повергают меня в ступор:

– Я подумал, тебе нужно отдохнуть. Перезагрузиться.

А следующая фраза бьет под дых, словно удар КамАЗа.

– Я отстраняю тебя от всех операций на три недели. Считай это принудительным отпуском.

Нет.

– Нет. – Язык меня не слушается, а горло сдавило мертвой хваткой, но мне удается прошептать, – Ты… ты не можешь.

– О, еще как могу. И уже сделал это.

Тело предательски немеет. Голова тяжело падает на грудь, взгляд упирается в кроссовки.

– Ты не посмеешь меня выгнать, Джексон, – слова, полные боли, с трудом пробиваются наружу. – Эта работа – всё, что у меня есть. Ты знаешь это.

Слышу, как он щёлкает языком, затем – скрип кожи кресла. Через невероятное усилие поднимаю взгляд. Он придвинулся к столу, его уставшие глаза изучают моё искажённое болью и страхом лицо.

– Никто тебя не выгоняет. Ты на грани выгорания. Тебе нужен отдых.

Будто я устала. Да, мне не помешают сон и горячий душ.

И горячий красавец в моей постели после пары бокалов вина были бы кстати. Необязательно в этой последовательности.

Но то, что делает Джексон чтобы наказать меня – а он именно наказывает – это слишком жёстко. Решаюсь на рискованный ход, пытаясь сменить гнев на милость. Все мужчины любят, когда их превозносят. Манипуляция – моё второе имя.

– Джекс, ты научил меня всему. – начинаю с легкой закуски и надеваю маску благоговения, – Твои методы уникальны. Все разработки —это шедевры. Я восхищаюсь тобой. – Придвигаюсь ближе, сменяя маску верного друга на любящую дочь, в качестве главного блюда. – И ты не просто наставник и учитель, ты заменил мне отца. Дал мне силу. И теперь, мне нет равных. Твои страхи беспочвенны. – И, на десерт, – Обещаю, больше никогда не буду использовать одну личность дважды.

– Разумеется, не будешь. Ты отстранена. Не заставляй меня увольнять твое милое личико. Вернешься через месяц.

– Но ты говорил о трёх неделях!

– Так и было, пока ты не попыталась мной манипулировать. Теперь пять.

– Но …

– Шесть, – он сужает глаза и указывает на меня пальцем. – Скажешь ещё слово – и отправишься на острова на месяцы.

Молниеносно закрываю рот с такой силой, что раздается глухой стук зубов. Провожу пальцами по губам, будто закрываю молнию и поворачиваю ключ. Глупо было думать, что мне удастся обхитрить папочку-Джекса. Но попытаться стоило.

Должна ли я сожалеть об этом? Да.

Буду ли я делать так снова? Разумеется.

И возможно однажды, ученик превзойдет своего учителя.

Глава 4

Нормальность – это асфальтированная дорога,

по ней удобно идти, но цветы на ней не растут.

– Винсент ван Гог

Любой нормальный человек был бы рад отпуску, скажете вы. И будете правы. Но стоит отметить, что я что-то диаметрально противоположное определению нормального человека.

Клара винит во всем аварию и посттравматический синдром.

Джексон уверен в моей избалованности.

Марк подозревает во мне адреналиновую наркоманку. .

Действительно забавная история: они думают, что знают меня.

А вы бы решили, что я просто безумна.

Но ни одно из ваших мнений не даст мне много денег и не купит классных шмоток, так что мне все равно.

Но проблема вот в чем: я не думаю, что люди понимают, как сложно объяснить, что творится у тебя в голове и душе, когда ты сам этого не понимаешь. Я просто… потеряла вкус к обычной жизни. Радость притупилась, а удовольствие требует таких доз адреналина и риска, что обычному человеку и не снилось. Работа на Джексона – единственный якорь, что удерживает меня на плаву в этом море безразличной пустоты. И если его убрать, я погружусь на дно, в кромешную тьму, где меня уже ждёт моё собственное отражение. Поэтому отпуск, да еще такой продолжительный, сведет меня с ума.

Будет клише, если скажу, что авария разделила мою жизнь на до и после?

Да? Ну и плевать. Потому что так оно и есть.

Два года назад жуткое ДТП едва не забрало мою жизнь. Я сидела на пассажирском сиденье – том самом, что статистически считается самым опасным. Но по иронии судьбы, или по её злому умыслу, я выжила. А водитель скончался на месте, не приходя в сознание.Сломанные нос и рёбра оказались моими самыми лёгкими травмами. Моё тело буквально собирали по частям, как разбитую вазу. А черепно-мозговая травма едва не лишила меня зрения на один глаз. Позже ко всему этому добавили диагноз – временная ретроградная амнезия. Врачи предупредили, что психика будет защищать меня от травмирующих воспоминаний, и, скорее всего, я никогда не вспомню момент аварии и несколько часов до неё.

Но я все помню.

И эти воспоминания унесу с собой в могилу.

Когда моя недовольная и обиженная задница покинула кабинет начальника, на моем пути возникло препятствие в виде очаровательной платиновой блондинки. Ее каре подпрыгивало у подбородка в такт прыгучим шагам. Голубые глаза искрились озорством, а на лице сияла улыбка, обнажавшая ровные белые зубы с крошечной аккуратной щербинкой. Меня до сих пор поражает её дар всегда выглядеть так, будто завтра Рождество, а ей уже разрешили распаковать все двадцать пять подарков. Но что действительно восхищает так это то, что я всегда подписываюсь на все авантюры, которые она предлагает. Во мне нет и толики силы сопротивляться этим полным воодушевления глазам и заражающим энтузиазмом энергетике. И она нагло этим пользуется.

– Чтобы тебе ни сказал босс, предлагаю отправиться в бар и в зависимости от ситуации —либо отпраздновать, либо утопить это дело в реке самбуки!

Эта женщина способна заразить меня воодушевлением, даже когда я физически и эмоционально измотана. Ее предложение звучит как нельзя соблазнительно кстати. Быть может удача будет на моей стороне и желаемый горячий душ я приму уже не одна, а в компании привлекательного обладателя мускулов.

– Ты платишь.

– Еще чего! – Ее мягкий смех похож на нежную песню соловья. – Но я найду того, кто заплатит.

Подмигнув, она ловко подхватила меня под руку и увлекла за собой – моё тело прочь из здания, а мысли – прочь от прошлого.

***

Бар гудел, как растревоженный улей. Воздух был густым и тягучим, пах перегаром, парфюмом и сладким забвением. Это популярное место, но не такое фешенебельное, какие обычно предпочитает моя подруга. Здесь не водилось заносчивых миллионеров с пустыми глазами и власть имущих мужчин, чьи улыбки острее бритвы. Наш маленький круглый деревянный столик, заляпанный воском от свечей, осадила компания миловидных парней. Трое уже заходились в припадке хохота над очередной шуткой Клары, а двое других со всей серьёзностью, решали спор о том, кому выпадет честь оплатить наши коктейли. У Клары никогда не было трудностей с общением. Влиться в любую компанию и за пять минут стать её солнцем и душой – её врождённый дар. Я же никого близко к себе не подпускаю. Я – крепость с поднятыми мостами, и никому не позволю рассмотреть настоящую меня. А из-за моего естественного выражения лица я постоянно выгляжу недовольной, что очень удобно, потому что это чаще всего правда. Стать холодной бессердечной сукой – не совсем то, чего я хотела добиться в этой жизни, но вот она я.

Шрамы, украшающие лицо и тело не добавляют мне очарования. Я уже давно свыклась с мыслью о своей потерянной красоте и научилась использовать их себе на пользу. Скрывать – под слоем тона или высоким воротником, когда нужно остаться незаметной. И демонстративно выставлять напоказ, подобно клинку, когда ситуация требует запугать. Большинство они отталкивают, мужчины находят их уродливыми, но я – виртуоз перевоплощений и тонких манипуляций.

С фигурой повезло куда больше. Мой рост возвышает меня над толпой среднестатистических женщин. Даже эта простенькая чёрная футболка, выуженная утром из пакета со сменной одеждой, сидит на мне безупречно, выгодно облегая грудь третьего размера. Такие же чёрные, в облипочку, джинсы на высокой талии подчёркивают длину стройных ног и осиную талию. Светлые волосы убраны в небрежный хвост – времени на мытьё после душного парика не нашлось. Глаза по-прежнему прикрывают карие линзы, но шрам, рассекающий правую бровь, так и манит праздные взгляды, словно магнит для неприятностей.

Парни вокруг, конечно, симпатичны. Но ни в одном из них не проскакивает та искра, тот самый ток, что зажигает во мне азартный интерес. А мне это было нужно. Хотя бы на одну ночь.

Клара флиртовала с нашими благодетелями так естественно и легко, словно научилась этому раньше, чем ходить. Я же до того привыкла притворяться другими, что забыла, как это – флиртовать, будучи собой. Без чёткой цели и прописанного кем-то сценария я чувствовала себя голой. И вот он, вердикт: эти мальчики мне смертельно наскучили. Если Клара может сиять и хохотать над их туповатыми шутками, то у меня для этого напрочь отсутствует мотивация. А выпивку я и сама себе могу купить. Уже большая девочка, сама завязываю шнурки, заказываю вибратор онлайн и все такое.

Поднимаясь из-за стола, ощутила весь выпитый алкоголь одним мощным ударом в висок и лёгким наклонением горизонта. Возможно, последний коктейль, принятый в себя после пяти самбук, был лишним.

Неровной походкой поплелась к барной стойке, виртуозно лавируя между назойливыми взглядами и откровенными предложениями. Достигнув пункта назначения, заказала виски со льдом и солёные орешки. И пока ждала, кожей почувствовала на себе тяжёлый, пристальный взгляд. Правая щека буквально вспыхнула, посылая по затылку разряд статического электричества. Я повернула голову – и взгляд зацепился за него. Широкоплечий, темноволосый, в чёрной кожаной куртке, на том конце бара. Но он не смотрел на меня, а сидел вполоборота, о чём-то оживлённо беседуя. С моего ракурса было плохо видно, но даже отсюда он смотрелся как воплощение самого сладкого греха и самого горького разочарования.

Как раз в моем вкусе.

Стук стакана о стойку вернул меня в реальность. Поблагодарив бармена, я расплатилась, забрала виски и решила остаться тут, чтобы ещё немного понаблюдать за этим воплощённым соблазном. Но когда мои глаза снова метнулись в ту сторону, его место было пусто. Возможно, мне померещилось. Возможно, я достигла той стадии опьянения, когда мозг начинает материализовывать твои же греховные фантазии. С лёгким вздохом сожаления я опрокинула виски, закусила орешком и, развернувшись к бару спиной, намеревалась вернуться к столу. И тут мои глаза, словно притянутые невидимым магнитом, нашли его.

Он стоит, облокотившись плечом о стену, скрестив на груди руки. И в отличие от всей этой шумной толкотни, был абсолютно статичен, безразличный к окружающему веселью.

И не моргая, он смотрит на меня.

А я на него.

Он высокий и чертовски красивый. А я уже в подходящей кондиции, чтобы этих двух критериев было достаточно. Не иначе как его глаза поймали меня в ловушку, потому что других причин почему я не двигаюсь с места у меня нет. Заметив, какой эффект он производит на меня, уголок его рта – следует отметить, великолепного рта – пополз вверх, явив этому миру самую трусослетательную ухмылку в мире. Незаконно быть таким горячим. Где-то на задворках сознания зашевелилась мысль о галлюцинации – уж слишком он был идеален для этого мира, где мне встречались одни чертилы.

Или же я в одной из своих прошлых жизней всё-таки сделала что-то хорошее, и Вселенная, смилостивившись, прислала мне своё лучшее творение.

В ту секунду, когда я собрала волю в кулак и решилась подойти к нему, он демонстративно отвёл взгляд и погрузился в беседу с каким-то типом, бесстыдно игнорируя моё существование, словно я – самая бесполезно потраченная минута в его жизни. Разочарование, острое и колкое, сжало внутренности в тугой комок, но я тут же задавила его в зародыше. Внешне это проявляется лишь едва заметной приподнятой бровью. Поняв, что запланированного веселья не предвидится, я двинулась к Кларе, чтобы объявить о своём решении уезжать.

За столом все пятеро мальчишек борются за внимание белокурой красавицы, но на её лице я уже читала бегущую строку: «Боги, как же они все задолбали». Никакого осуждения, подруга, только стопроцентное понимание. Мы переглянулись, и между нами пробежал беззвучный диалог, где она ещё пыталась уговорить меня остаться, а я мысленно, но с любовью, посылала её в задницу. Она рассмеялась, ценя наше взаимопонимание. Я жестами показала, что забегу в уборную и можно валить.

Пересекая зал, я снова почувствовала тот же жар, тот же электрический разряд на коже. С надеждой бросила взгляд через плечо, но парня у стены как и не бывало.

Сомнений в том, что это была галлюцинация стало меньше на сорок четыре процента.

Я замерла на перепутье в коротком коридоре, где налево уходила дверь в дамскую комнату, а направо – в тёмный закоулок для персонала. И снова – это покалывание, это ласкающее прикосновение на коже. Повернув голову направо, в сторону исходящего оттуда горячего потока, я увидела высокий силуэт, почти полностью скрытый тенями.

Не знаю, как поняла, что это он. Я просто знаю это. Словно это знание было вшито мне под кожу и впечатано в сознание.

От него исходил осязаемый флёр опасности, который не пугал, а бросал вызов, возбуждая каждый нервный рецептор. Когда он сделал шаг вперёд, его лицо высветилось тусклым лучом, и я увидела взгляд его голодных, по-волчьи ярких глаз. Мне почудился треск наэлектризованного воздуха и запах озона перед грозой.

Не спеша, плавно, с грацией хищника, уверенного в своей добыче, он начал движение. И не нужно было быть гением геометрии, чтобы понять: его траектория неминуемо приведет ко мне. Мои ноги сами понесли меня навстречу. Он приближался, ни на миг не отводя глаз, будто боялся, что я растворюсь, как мираж, стоит ему моргнуть.

Мы смотрим друг на друга, будто уже собираемся поцеловаться.

Его пальцы, тёплые и шершавые, поправили выбившуюся прядь и, словно невзначай, провели по моей щеке. От этого прикосновения в животе завязался тугой, сладкий узел, а пальцы ног в кроссовках судорожно сжались. Все мое внимание было сосредоточено на этом касании, поэтому язык оказался не в состоянии произнести слово. Вообще любое слово.

Да, такое случается, когда твоя греховная фантазия становиться явью.

Он такой высокий, что мне приходиться запрокинуть голову, чтобы смотреть в глаза, когда он подошел ближе, нарушая все мыслимые нормы приличия. Легкое головокружение подкашивает колени, но я не успеваю упасть. Его сильная рука обхватывает мою талию и спасает от неловкости. Всему виной крепкий алкоголь и резкое движение головой. Жар, исходящий от его тела тут совершенно ни причем.

Не-а.

Вторая ладонь ложится на бедро и медленно ползет вверх, заключая меня в объятия. Его руки уютно расположились на моей талии, будто это их законное место, и я заключаю, что они отлично сморятся на моей фигуре. Взглянув на него с такой близости, я отметила цвет его глаз – как ночное небо перед штормом. А когда мои ладони легли на его широкие, мускулистые плечи под грубой тканью куртки, я уже на 97% была уверена в его реальности.

От него пахнет порывистым ветром и грозовой тучей. Проливным дождем и стихийной бурей.

Резким, но точным движением он прижал меня к прохладной стене, и из моей груди вырвалось нечто среднее между всхлипом и стоном.

Я успела заметить его хищную ухмылку за секунду до того, как его губы накрыли мои.

Его поцелуй уверенный и настойчивый. Губы мягкие, но требовательные.

В ответ я прикусила его нижнюю губу, и он в ответ довольно рыкнул, сильнее вдавливая меня в стену, зажимая между штукатуркой и своим богоподобным телом. Он схватил мой хвост и, намотав волосы на кулак, запрокинул мою голову. Мой стон был немым согласием, и я раскрыла губы, позволив ему углубить поцелуй. Когда наши языки сплелись в немом танце, я ощутила вкус неприятностей и пепла. Мгновенно решаю, что отныне это мой любимый вкус. Все еще сжимая хвост, он сильнее отклонил мою голову, открывая шею. Оторвавшись от моих губ, он позволил мне глоток воздуха и принялся прокладывать мокрую дорожку поцелуев вниз, к ключице. Вторая рука спускается с талии на ягодицу с животной страстью захватывая ее в плен, в то время как первая всё ещё держала в заложниках мои волосы.

Я решила перехватить инициативу, вцепилась пальцами в его чёрные, удивительно мягкие волосы и, приподняв его голову, сама притянула его губы к своим. Вибрация, прокатившаяся в его груди, была похожа на мурлыканье, смешанное с тихим смешком. Теперь обе его руки сжимали мою попку, прижимая к очевидности его возбуждения.

Он целует меня медленно, не торопясь, словно все время в мире замерло, боясь помешать ему насладится любимым десертом.

Его правая рука скользнула под футболку. Пальцы коснулись края кружевного бюстгальтера и двинулись выше, чтобы тяжёлой ладонью накрыть всю грудь. Когда он издал удивлённо-восхищённый стон, это означало, что он обнаружил: тонкое кружево не испорчено поролоном. Я застонала в ответ, когда он, опустив чашечку, принялся играть с соском, настраивая моё тело на нужную волну. Его левая ладонь нашла вторую грудь и повторила те же манипуляции, заставляя меня дрожать от нарастающего желания.

Внезапно он схватил меня за запястья и резко поднял их над головой, сцепив в одну мертвую хватку.

Ага, этот парень привык, чтобы ему подчинялись.

Одной рукой он держал меня, а другой грубо задрал футболку, обнажив мой живот и грудь.

– Как красиво, – прохрипел он.

И я была уверена, что это в мои уши стекает жидкий мёд. Его низкий, хриплый от страсти голос оказывал на меня такой эффект, какой не должен бы. Я поймала себя на мысли, что готова позволить ему всё. Прямо здесь, в грязном коридоре бара.

Не мучая ни себя, ни меня он припал к груди. Его тёплый, влажный рот лизал и посасывал, язык вырисовывал круги вокруг соска, а потом зажимал его зубами, вырывая из меня новые и новые стоны. Решив, что вторая грудь обделена вниманием, он переключился на неё, одаривая её такими же ласками и лёгкими покусываниями.

Если бы мне сказали, что это и есть рай, я бы стала самой послушной богослужительницей. Я извивалась в его руках, требуя большего. Он, словно читая мои мысли, оторвался от груди и, подхватив меня под бёдра, заставил ноги обвить его талию. Прижавшись к нему плотнее, я ощутила всю силу его желания. Теперь его очередь стонать мне в губы и я, улыбаясь, краду еще один страстный поцелуй. Он жестко ударяет по мне бедрами и попадает в ту самую точку, где я больше всего хочу его чувствовать. Двигаю попкой и трусь о всю прекрасную длину его возбуждения, заставляя его дышать чаще и глубже.

Внезапный, громкий звук вырвал меня из объятий страсти, развеивая пелену похоти. Я инстинктивно отстранилась от своего чудесного видения. Когда собираюсь спросить не слышал ли он то же, он снова целует меня, скорее всего, чтобы заткнуть мне рот, но мне все равно. Любая причина для того, чтобы его губы были на моих – прекрасная причина.

Снова звук, теперь отчётливый и звенящий, врезался в сознание. И с леденящим ужасом я осознала, что это крик. И что ещё хуже – я знала этот крик. Это кричала Клара.

Молниеносно оттолкнув от себя мужчину-искушение, я спрыгнула на пол, стремительно опустила футболку и бросилась на помощь подруге.

В центре бара какое-то столпотворение и Клара в эпицентре всего этого. Она сурово смотрит куда-то в толпу и держит в руках горлышко разбитой бутылки шампанского. Я начала подходить к ней сбоку, и она, заметив движение периферийным зрением, резко развернулась в мою сторону.

– Моника, вот ты где. – не прозвучало как угроза, её лицо расплылось в знакомой, сияющей улыбке.

Не знаю почему мы использовали чужие имена. Скорее, просто по привычке.

– Что случилось, Ванесса? – Я окинула взглядом её с импровизированным оружием в руке и толпу, окружающую ее. Она не выглядит напуганной. А вот люди вокруг – вполне.

– Ничего такого, с чем бы я не могла справиться. – Она безразлично пожала плечами и, подойдя, протянула свою миниатюрную ладонь. – Нам пора.

Я обернулась назад на случай, если он последовал за мной.

Но из темного коридора надо мной потешалась пустота.

Взявшись за руки мы покинули бар; она все еще хватаясь за разбитую бутылку, а я – за иллюзию образа идеального мужчины.

Следующее утро впилось в мои виски стальными когтями. Каждый пульсирующий удар сердца отзывался эхом в пересохшем горле, напоминая о вчерашнем алкогольном предательстве. Пока страдала от ужасного похмелья поклялась себе, сквозь тошноту и головокружение, что никогда – слышите, никогда – больше не буду так кощунственно смешивать напитки.

В промежутках между безропотным поклонением белоснежному фарфоровому другу, я лежала на холодном кафеле ванной, прижавшись щекой к прохладной поверхности. И в эти редкие мгновения затишья, сквозь похмельный туман, пробивалась навязчивая, сладкая мысль: а что, если те пьяные грезы с участием самого порочного и желанного плода моего воображения… не совсем грезы?

Кончики пальцев дрожаще коснулись губ. И тело, отозвалось внезапной волной жара. В памяти всплыли не тени, а яркие, чёткие образы: шершавые ладони, властно лепившие мою фигуру, влажный язык и лёгкая острая боль от зубов на разгорячённой коже. Я вдруг снова ощутила тот дикий, ни на что не похожий запах – дикого ветра и надвигающейся бури.

И это было реально. Слишком реально.

Но тут же, как удар хлыста, пришла трезвая, язвительная мысль. Нет, алкоголь и моё отчаявшееся одиночество наверняка сговорились. Они взяли заурядного, пусть и симпатичного незнакомца, и дорисовали его, приукрасили, превратили в самую сладкую, самую мучительную иллюзию. Тот бог с голодными глазами и руками, знающими дорогу к раю, не мог существовать. Это был всего лишь мираж, сотканный из паров спирта и моих же тайных желаний. Горькая насмешка моего разума над моим же измученным телом.

Глава 5

На мой взгляд, существует единственная форма человеческого падения – потеря цели.

– Айн Рэнд

Сколько себя помню, в моей голове всегда жили звери. Они бы давно меня съели, если бы я позволила. Нельзя было надолго оставаться с ними наедине и давать им то, о чем они просят. Со временем я научилась их контролировать стала олицетворением хорошей и послушной девочки.

За полтора года работы на Джекса я довела этот внутренний контроль до совершенства и почти забыла о них. Игры разума и психологические манипуляции леденили душу, отвлекая от внутренних демонов. Адреналин и риск стали моим обезболивающим, позволяя чувствовать себя если не счастливой, то хотя бы живой. Но сейчас контроль трещит по швам, размывая границы внутренних оков. Тихий омут внутри меня жаждет выпустить на волю всех притаившихся чертей.

Я слишком долго убегала от себя самой и до сих пор продолжаю цепляться за эту тщетную попытку. Готова поспорить, ничто не убивает тебя так же верно, как твои собственные мысли. Они – те самые монстры, что способны разорвать тебя изнутри.

Первую неделю своего вынужденного отпуска я отбивала пороги офиса, умоляя дать мне любое задание. Но босс был непреклонен. А когда я обратилась к друзьям, надеясь поработать хотя бы над теоретической частью проектов, Джексон узнал и перекрыл мне весь доступ к базе данных.

То была стадия отрицания.

Кто-то когда-то сказал мне, что боль хочет, чтобы ее чувствовали.

Что ж, вынужденное бездействие причиняло мне нестерпимую, давящую боль. А прошло-то всего семь дней.

Заходящее солнце нежно согревает кожу левой щеки, пока я сижу на подоконнике, прислонившись виском к прохладному стеклу. Моя спальня заполняется золотистым светом и начинает дышать теплом, которое просачивается через окно и заставляет стены казаться чуть мягче. В руке бокал вина, на коленях – банка мороженого, словно контрастное сочетание сладкого и алкогольного, помогут смешать прошлое с настоящим.

Заглядываю в бокал с темно-бархатной жидкостью в руке, пытаясь разглядеть во что превратилась моя жизнь.

Вторую неделю я нарекла стадией принятия.

Знаете, как в фильмах бегут навстречу друг другу люди, которые давно не виделись?

Вот так же я теперь бегу навстречу нервному срыву.

Я перечитала горы психологических книг. Они советуют занять тело и разум, насытить жизнь впечатлениями, найти хобби.

Завести новых друзей.

Так что все книги перечитаны, все сериалы пересмотрены. Я даже вернулась к боксу и джиу-джитсу, но ничто не приносит удовлетворения. Ничто не может удержать мое внимание надолго. Картины прошлого, будто кинопленка, постоянно всплывающие в голове грозят свести меня с ума. И я не нахожу ничего лучше, чем глушить их алкоголем и заедать сладостями.

Выходит, моя жизнь сейчас насыщена лишь углеводами. И немного этиловым спиртом.

Может, чуть больше, чем немного.

Вероятно, это не самое мудрое решение, но после всех неудачных попыток заполнить внутреннюю пустоту я заперлась в четырех стенах. В этом вся я: из крайности – в крайность. По крайней мере, моя кровать нравится мне куда больше, чем большинство людей. И хорошо, что я уже взрослая и могу позволить себе всякие интересные занятия.

Депрессию и самокопание, например.

Перевожу взгляд с бокала на панорамное окно, за которым открывается вид на Центральный Парк. Моя квартира находится на 59-й улице, образующей границу между Мидтаунтом и Верхним Манхэттеном. Отсюда с высоты двадцать третьего этажа открывается чудесный вид на обширную зеленую растительность – несколько аллей, составляющие низ лежащий парк. Солнце тянет золотисто-розовый шлейф по стеклу и стены комнаты кажутся мягче, чем днем. На подоконнике стоит стеклянная ваза с засохшими веточками лаванды и маленькая свеча в бокале. Комната вокруг – мой маленький остров в шуме города. Стены окрашены в холодный серый оттенок, тяжелые бархатные шторы темно-лилового цвета и кровать с деревянным изголовьем стоит ближе к стене, на ней лежит тёплый шерстяной плед цвета пепельной сирени, а рядом – ночная тумбочка с лампой под тёплым абажуром. На полу – слегка выцветший круглый ковер от долгих ночей чтения и, хранящий следы моих бесцельных шагов.

Джекс платит нам более чем щедро, так что все мы можем позволить себе жизнь в полном комфорте. Не то, чтобы я нуждалась в деньгах до его появления в моей жизни. Не с моим восьмизначным счётом в швейцарском банке. Но поскольку я предпочитаю не трогать эти средства, переводы от Джекса оказываются весьма кстати.

Опрокидываю бокал, но он оказывается пуст. Со стоном разочарования поднимаюсь со своего «места для страданий» и бреду на кухню. Открываю холодильник – там пусто. С тяжёлым вздохом принимаюсь за инспекцию всех полок и ящиков в надежде отыскать хоть что-то с градусом. Мои труды увенчались успехом: в глубине шкафчика, припрятанное на самый чёрный день, красовалось «Шато Каберне Совиньон» 1992 года. Мысленно похвалила себя за предусмотрительность и щедро наполнила бокал этим божественным нектаром.

Стою посреди кухни, любуюсь огнями Манхэттена в панорамном окне и всерьёз раздумываю, начать диету Серсеи Ланнистер, которая состоит только из красного вина и разочарования в человеческой расе. Внезапный звонок в дверь вырывает меня из размышлений. Я не жду гостей и делиться этим сокровищем не намерена, поэтому остаюсь на месте. Я не отвечала на звонки и сообщения последние два дня – вроде бы ясно дала понять, что на свою вечеринку душевных терзаний никого не звала. Кроме себя.

Ведь боль хочет, чтобы её чувствовали. В одиночестве.

Нетерпеливый глухой стук (неужели ногой?) и растянутое: «Я слышу, как ты думаешь! У тебя есть пять секунд, чтобы открыть, или я вышибу эту дверь к чёртовой матери!» – заставляют меня подпрыгнуть на месте. Вообще-то, дверь у меня бронированная, сделанная на заказ, и вряд ли это хрупкое, хоть и свирепое создание сможет сдвинуть её хотя бы на миллиметр. Но решаю не испытывать судьбу, подхожу к двери и смотрю на экран камеры наблюдения. Отвратительно миловидное создание, стоявшее со скрещенными на груди руками, очевидно, плевать хотело на мое личное пространство. А худощавый парень за ее спиной размахивал прямоугольной коробкой, как примирительным белым флагом. Среднего роста девушка с платиновым каре, хмуро уставилась на меня, когда я смирилась со своим поражением и открыла входную дверь. Клара пулей влетела в квартиру, чуть не сбив меня с ног порывом ветра, оставленным после себя. Марк же осторожно шагнул внутрь и с извиняющимся видом протянул мне предмет перемирия – «Лагавулин 26» в подарочной упаковке.

Это – на три года старше меня – великолепный односолодовый торфяной шотландский виски 26-ти лет выдержки.

Прикинув в уме его стоимость, я невольно удивилась. Да, мы зарабатываем хорошо, но такой подарок – явно больше, чем просто «извини, что потревожили твои страдания». Пожав плечами, решила отогнать подозрения, закрыла дверь и направилась к гостям.

Если честно, я действительно считаю их своими единственными друзьями. Иначе зачем бы им терпеть меня? Я – сложная, эмоционально нестабильная и упрямая. Настроение скачет, а если раздражаешь – запросто могу грубо осадить. Так что им надо отдать должное. Иногда я сама удивляюсь, как они это выносят.

– Ну как ты, сливка? – С нежностью в голосе Марк положил ладонь мне на шею, большим пальцем поглаживая скулу.

– Беру от жизни всё что можно, – аккуратно отстраняюсь от его прикосновения и спешу убрать новое сокровище «на черный день».

– Ты пьёшь уже неделю! – воскликнула Клара, возмущённо вздёрнув брови.

– Неделю? – с неуверенной походкой я подошла к кухонному островку, за которым устроилась подруга, и налила себе ещё «Шато». Икнула. – Надо это отметить!

– Хватит! – Она выхватила у меня бокал, едва не расплескав содержимое. – Тебе нужно хобби.

– У меня есть хобби.

– Грустить и пить – это не хобби!

– Ну, кому как…

– Перестань жалеть себя, Кая! – Она всплеснула руками и всё-таки пролила моё вино.

Теперь люблю её чуточку меньше.

– Где та девушка, которую я встретила на трассе?

Нет.

Нет, это не то, о чём вы подумали.

Каждый мыслит в меру своей испорченности, знаете ли. :)

А Клара имела в виду автодром. Гоночную трассу.

Мы познакомились на курсах экстремального вождения. Мое внимание сразу привлекла девушка с платиновым каре и алыми, как свежая кровь, губами. Она сидела в нескольких рядах впереди на лекциях по контраварийной подготовке. Весь класс знал её по громкому, заразительному смеху, уместным, хотя и похабным, шуткам и привычке спорить с сокурсниками и даже преподавателями – не по-хамски, а азартно, с блеском в глазах. Поскольку я не славилась ни дружелюбием, ни жаждой общения, наше знакомство затянулось. В итоге первый шаг сделала она.

Ирония судьбы – это хрупкое создание с бездонными васильковыми глазами очаровала именно моя вспышка гнева. Та самая, что едва не стоила жизни нашему инструктору, когда я намеренно не справилась с управлением на опасном повороте.

– Случайно, значит? – прошипела она, подстраиваясь под мой шаг, когда я вышла из кабинета директора. Похоже, она подслушала мои оправдания за дверью и не купилась на них.

Мы шли рядом по коридору, и она явно не собиралась отставать, даже когда я проигнорировала её реплику и несколько минут молчала.

– О, да ладно тебе! – Она схватила меня за локоть. Я резко вырвала руку и пошла дальше. – Хватит делать вид, что меня нет! Прими мои поздравления! Во-первых, за тот агрессивно-компульсивный витраж на трассе – управляемый занос на сто двадцать градусов, это тебе не хухры-мухры! А во-вторых, за гениально отыгранный спектакль перед начальством: «Вы же сами говорили, этот участок самый непредсказуемый, а пассажирское сиденье – самое опасное место в машине». – Она мастерски спародировала мой притворно-дрожащий голос и рассмеялась. – Браво! – И захлопала в ладоши.

Я резко остановилась и с тяжким вздохом раздражения повернулась к навязчивой собеседнице. В её лазурно-голубых глазах читалось нечто, очень похожее на восхищение. Лишь сейчас, вблизи, я разглядела россыпь золотистых веснушек на её носу и скулах, что делало её похожей на озорного ребёнка.

– Это правда был несч…

– Мистер Тэтчерт – тот ещё говнюк и мудила, – бесцеремонно перебила она, не дав мне договорить. – … так что я бы на твоём месте и впрямь отправила его на тот свет. Но мне, увы, всегда не хватает как раз этой самой выдержки и контроля. Я бы поучилась у тебя! Кстати, я Клара. И мне чертовски нравятся твои глаза! – она одарила меня такой лучезарной улыбкой, что, казалось, ею можно было осветить всю нашу будущую крепкую дружбу.

На самом деле, тот инцидент на трассе был случайностью.

Ну, процента на сорок три.

Изначально я планировала лишь напугать нашего инструктора демонстративным срывом в управляемом заносе – классический «силовой оверстеер», когда задняя ось уходит в сторону, а ты газуешь, чтобы выровнять машину. Но когда его рука поползла по моему бедру, я среагировала менее сдержанно, чем планировала. Резкий поворот руля на скорости под 70 км/ч вызвал не контролируемый занос, а полноценный ритмический занос. Машину несколько раз развернуло волчком, прежде чем мы с грохотом въехали в один из металлических отбойников, ограждавших трек.

Если бы Тэтчерт был пристёгнут – его бы просто размазало о стойку боковой двери. Получилось бы причинение смерти по неосторожности. А так он в панике наклонился ко мне – инстинктивно, от удара – и отделался парой синяков, помятым крылом и вывернутым наизнанку эго. Но, что важнее, мистер Тэтчерт уяснил свою ошибку и перестал распускать руки с юными студентками.

Правда, через пару недель он перестал появляться на занятиях, а потом и вовсе уволился. Официальная версия – срочный переезд в другой штат, новая работа. Только вот его потрёпанный ноутбук и заношенная куртка с бейсболкой ещё месяц пылились в учительской. Пока не пришёл новый инструктор и не выбросил этот хлам.

Кажется ли это странным?

Вполне.

Беспокоит ли меня это?

Ни капли.

В какой-то степени я даже благодарна, что наш бывший инструктор оказался настоящим подонком. Я довольно сдержанная девушка, которую сложно вывести из равновесия, но у него получилось. И в результате проявления моей скрытой агрессии и хладнокровия, в следствие этого маленького проявления моей истинной натуры, я привлекла внимание Клары. И она разукрасила мою жизнь новыми красками, став лучшей подругой.

– Это была случайность, – отвечаю я, с усилием выныривая из липких пут воспоминаний.

Громкий, раздраженный выдох Клары прорезал тишину кухни. Она скрестила руки на груди, откинувшись на спинку барного стула. Марк, прислонившись к матовой поверхности черного кухонного острова, покачал головой. Сомнения, написанные у них на лицах, отозвались в горле едкой горечью. Славненько. Вот тебе и лучшие друзья.

– Перестань подавлять эмоции, Кая, – тихо, но настойчиво произнес Марк. Он наклонился через столешницу, и его ладонь легла поверх моей руки. Его прикосновение было теплым, почти обжигающим. – После аварии прошло четыре года. Позволь себе чувствовать.

– У тебя чертовски здорово получилось с этим мерзавцем Альфонсо, – оценивающе бросила Клара, играя длинными пальцами с тонкой ножкой моего бокала.

– Джексон с тобой не согласен. Это по его милости я нахожусь в таком… положении.

Криво усмехнувшись, я выдернула руку из-под ладони Марка, отхватила свой бокал и залпом опрокинула остатки вина. Громкий, звенящий стук о столешницу прозвучал как выстрел. Кислый привкус вина на языке смешался со вкусом предательства.

Когда я подняла глаза, они снова вели свой безмолвный диалог. Взгляды, длящиеся доли секунды, и – решение принято. Почти синхронно они повернули головы ко мне. Марк смотрел изучающе, будто пытался прочесть шифр за моим взглядом. Клара – с вызовом и холодной искоркой азарта.

– Мы не поддерживаем позицию Джекса.

Я бы закатила глаза, но от внезапного возмущения чуть не подавилась слюной.

– Да ну? Что-то не припомню, чтобы кто-то из вас пытался заступиться за меня.– в моем голосе зазвенели стальные нотки. Теперь моя очередь впиваться в них взглядом. – А когда я обратилась за помощью? Вы просто сдали меня ему.

Я прищурилась, наблюдая за реакцией. Я не была уверена на сто процентов, но… да. Вот оно. Мгновенная тень вины в их взглядах, почти неосязаемое напряжение в плечах Марка. Мои догадки, как ядовитые ростки, проросли и подтвердились.

– Я даже не могу войти в чертово здание! – взорвалась я, с силой ударив ладонью по столешнице. От неожиданности вздрогнули даже они.

Мой пропуск превратился в бесполезный кусок пластика. Мой аккаунт в системе – в заблокированные цифры. Даже домашний ноутбук оказался отрезанным от общих серверов. Меня вычеркнули. Стёрли.

Через опьяняющий туман в голове заструился новый, ясный и холодный гнев. Дрожащей рукой я потянулась к пустому бокалу, резко развернулась на каблуках и направилась к холодильнику. Дверца не поддалась. Я дернула сильнее, чувствуя, как гнутся ногти, – безуспешно. Медленно подняла взгляд и наткнулась на руку, опирающуюся на матовую стальную поверхность как раз над моей головой.

– Мы уже давно работаем в стороне от Джекса, – тихо произнес Марк. Теплый воздух его дыхания коснулся моей шеи. – А за тобой была установлена негласная слежка. Мы не могли рисковать.

Я повернулась к нему, заглядывая в его медовые глаза. Он смотрел с такой смесью нежности и надежды, что меня начало подташнивать. Нет, он хороший. Добрый, милый, чертовски умный. Он ненамного выше меня, но это не мешает его привлекательности. Уверена, он будет отличным парнем. Только не в моей истории. Для меня он просто… ну… друг.

– Что это значит? – прошептала я.

– Когда он отстранил тебя…

– Нет, – я выставила руку и легонько уперлась ладонью в его грудь, отодвигая его, не в силах вынести эту близость. – Что значит, «работаете в стороне»?

Он замер, и в его глазах мелькнула быстрая, как вспышка, боль. Но он послушно отступил на шаг, давая мне пространство. Выдохнул – и в этом звуке была вселенская печаль. Затем отвернулся и отошел к Кларе, вставая с ней плечом к плечу, словно два верных стража у врат новой реальности.

– Несколько лет назад мы с Марком пришли к общему мнению, что нас не устраивают методы Джексона, – начала Клара, ее голос был чистым и острым, как лезвие. – Его цель – набить карманы. Он не парится о моральной стороне. Но большинство этих ублюдков… Потеря миллионов, конечно, расстроит их, даже разозлит. Но это не наказание. Это – досадная неприятность.

Она хищно улыбнулась, проведя кончиком языка по передним зубам, между которыми была та самая, знакомая щербинка.

– Так что мы придумали свои способы расправы. Босс не любит пачкать руки. А то как работаем мы, весьма впечатляющее грязное зрелище. Но…

Воцарилась пауза, густая и звенящая.

– Но? – выдавила я.

Переглянувшись с Марком, она кивнула ему, давая добро, и он продолжил.

– Но нам не хватает людей, – продолжил он, и его голос вновь обрел деловую твердость.

– Нам нужна была еще одна переменная. Человек, способный молниеносно адаптироваться. Обладающий гибкостью не только в мышлении, но и в поведении. Тот, кто может переключаться между ролями и задачами быстрее, чем сделает вдох.

Я фыркнула, потирая виски. Под это описание подходит практически любая из девушек в компании Джекса. Другой тип личности не справится с поставленными задачами и запорет любое дело на корню.

– Однако тот, кто не всегда способен совладать со своими эмоциями, что может привести к… вспышкам агрессии, – подхватывает Клара и заканчивает с таким видом, будто только что расставила последние кусочки пазла.

Я моргаю. Раз. Второй. Мозг с трудом перемалывает их слова, пытаясь сложить разрозненные фрагменты в единую, пугающую картину. Это похоже на попытку поймать дым руками – понимание ускользает, обжигая по краям.

– О боже, – вырывается у меня наконец. – Вы же… вы говорите обо мне.

Две пары глаз, сияющих странной смесью торжества и нежности, устремлены на меня. Две физиономии, озаренные идентичными улыбками, синхронно кивают в согласном жесте.

– Ты не могла стать той, кем являешься сейчас, пока сковывала себя цепями контроля, – мягко вступает Марк. – Пока без остатка принадлежала Джексону и его правилам.

– А ситуация с Альфонсо Стуэрзи… она послужила триггером и нажала, наконец, спусковой механизм. – Клара произносит это с почти материнской нежностью, будто рассказывает сказку. – Она высвободила ту самую тебя. Настоящую.

– Мы так долго ждали тебя, Кая, – в голосе Клары звучит неподдельная, выстраданная тоска, от которой по коже бегут мурашки.

Я уставилась на них, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Открыла рот, чтобы возразить, привести железобетонный аргумент здравого смысла… и закрыла. Все доводы, рожденные в воспаленном мозгу, рассыпались в прах, едва достигнув языка. Где-то в глубине души теплился крошечный огонек предупреждения: это плохая идея.

Скверная, опасная, безумная.

Но затем я представила еще один месяц этой давящей тишины, пустых стен и навязчивых мыслей. Месяц без дела, без цели, без возможности заглушить голоса в голове адреналином и действием.

– Вы понимаете, что в таком случае я буду действовать неофициально? – выдавливаю я, сама слыша, как хрупко звучит мой протест. – И не совсем… законно?

Клара фыркает так громко, что эхо разносится по тихому залу.

– Милая, вся наша организация – это сплошное «неофициально» и «незаконно».

И черт побери, она права.

Официально наш фонд занимается благотворительностью: мы помогаем женщинам, сбежавшим от абьюзеров, предоставляем им кров, психологическую и материальную поддержку.

Но это лишь фасад. Изнанка нашей организации скрыта от посторонних глаз.

Наша настоящая цель – богатые, избалованные и безнаказанные мужчины. Аморальные, агрессивные, привыкшие к вседозволенности. Одним словом – мудаки. Мы находим их через жалобы девушек, обратившихся в фонд, или через анонимный форум, который создал Марк. А иногда репутация этих тиранов опережает их самих, и поиск даже не требуется.

Мы грабим их. Причем делаем это самым унизительным для них способом – что может быть оскорбительнее для всесильного самца, чем быть обведенным вокруг пальца «слабой» женщиной?

Украденные средства мы распределяем так: часть жертвуем фонду, часть идет на зарплаты нашей команде. Джексон говорит, таким образом мы немного уравновешиваем чаши справедливости в мире. Отбираем деньги у угнетающих богатых и отдаем угнетенным бедным. Мы его Робин Гуд в юбке и на шпильках.

У этого способа есть неоспоримые плюсы. Униженный мужчина редко обращается в полицию, предпочитая скрыть свой позор. А если и обращается – мы мастера заметать следы. За всю историю организации ни одна из наших девушек не была арестована.

Для многих мужчин крах финансовой империи становится крахом личности: они спиваются, впадают в депрессию, закапываются в долгах. И такая кара мне по душе больше, чем тюремный срок.

Но есть и минусы. Некоторым удается восстановить капитал. И тогда, под салюты собственного триумфа, они возвращаются к жестокости. Становятся еще более деспотичными и гнусными в своей безнравственности.

Наказывать их повторно уже опасно.

Все девушки в нашей команде работают добровольно. Каждая из них была выбрана намеренно и завербована из-за редкого сочетания: внешних данных и высокого айкью.

Кто-то пришел сюда мстить, кто-то – чтобы спасать других. А кто-то – я, которая только рискуя собственной шкурой и балансируя на лезвии ножа ощущает, что живет. По крайней мере, так думают все вокруг. В этом же я убеждаю и себя. Об истинной причине моей успешной работы, боюсь признаться даже самой себе.

И вот теперь Марк и Клара посвятили меня в свои методы. Это все тот же грабеж, но приправленный физической и психологической расправой.

Когда они закончили, я закусила губу. Политика Джексона, при всей ее практичности, никогда не казалась мне достаточной расплатой. Но я всегда разделяла его убеждение, что ответное насилие порождает лишь новый виток жестокости.

В памяти всплыли фотографии с компьютера Альфонсо. Меня передернуло от острой, металлической ярости. Я встретилась взглядом с Марком, затем перевела его на Клару.

– Мне нужно подумать, – ответила я.

Глава 6

Грех предаваться унынию, когда есть другие грехи. – Геннадий Малкин

Сидя за туалетным столиком из светлого дерева, уставленным хрустальными флаконами, я вглядываюсь в свое отражение. Утренний свет, пробивающийся сквозь полупрозрачные шторы, беспощадно выхватывает каждую деталь моего изможденного лица. Сам вид – бледная кожа, синяки под глазами – мог бы стать веской причиной для скверного настроения, но все мои чувства захватило ужасное похмелье, тупой гул в висках и тошнота, подкатывающая к горлу.

С меня довольно. Так больше продолжаться не может. Пора прекратить это внутреннее самоистязание и наконец взять свою жизнь в свои руки.

Вчерашний визит Марка и Клары поселил в душе крошечный росток надежды, но стая черных сомнений уже терзает его. Если я соглашусь, обратного пути с этой дороги не будет. Это будет означать отпустить контроль, спустить с цепи тех внутренних зверей, что всю жизнь сидели на коротком поводке. И я с ужасом понимаю: вряд ли смогу загнать их обратно, в клетку, после того как они отведают свободы.

Только не снова.

Провожу расческой по влажным, свежевымытым волосам. Эти светлые, цвета молодой пшеницы, локоны, острый подбородок и форма губ – в точности мамина, утонченная красота. А оригинальный цвет глаз и разлет бровей – всё, что осталось у меня от отца, чьего лица я не помню.

На моём лице они все еще вместе.

Люди часто находили меня привлекательной, а некоторые и вовсе называли красавицей. Но прошла целая вечность с тех пор, как я смогла спокойно смотреть на себя. Отражение в зеркале вызывало лишь острое отторжение, а собственное тело казалось чужой, враждебной тюрьмой. Чувства потерянности и абсолютной слабости стали моими единственными спутниками в долгие месяцы реабилитации. Временная амнезия, выбившая из-под ног всю почву, лишила меня главного оружия – контроля. И в эту образовавшуюся пустоту хлынули те, кого я так тщательно сдерживала.

Мои звери.

И впервые за всю жизнь я не испугалась их. Не пыталась запереть.

А позволила им действовать.

Они вскипятили мою кровь ледяным огнем и прошипели на ухо правду: я никогда не была слабой. Что я прошла через ад и восстала из его пепла, закаленная и перерожденная.

И когда я наконец осознала эти внутренние трансформации, я примирилась и с внешними. Прежней, нежной и послушной девушки больше не существует.

Теперь есть только Кая Смит.

Откладываю расческу с глухим стуком и беру простую черную заколку. Отвожу передние пряди от лица и закрепляю их на затылке, а остальную массу волос откидываю на спину, чтобы не мешали. Возвращаю взгляд к отражению и решаю не вставлять сегодня цветные линзы, заглядывая себе в глаза. Глаза, что когда-то были темно-зелеными, полными восторга и любопытства к миру. Теперь в них плещется лишь серая безысходность и подавленная, глухая злость, похороненная на самой глубине. Тяжело вздыхаю, внутренне оплакивая эту утрату, и тянусь к батарее баночек и тюбиков.

Пальцы на автомате совершают утренний ритуал: вот густой увлажняющий крем, который я втираю в кожу лица, шеи и зоны декольте. Наблюдаю в зеркале, как плавно скользят мои пальцы, ненадолго разглаживая сеть мелких морщинок усталости. Содержимое второй, маленькой баночки с вазелином, наношу на пересохшие губы, чьи опущенные вниз уголки создают образ вечной недовольной холодности. Что, по сути, так и есть.

Завершающий тюбик с питательным лосьоном. Распределяю его массажными движениями по рукам до локтей. Подушечки пальцев то и дело нащупывают знакомые неровности и рубцы. Вся моя кожа – это лоскутное одеяло из шрамов. Где-то едва заметных, словно следы от кошачьих когтей, где-то – крупных, рваных и пугающих. Осколки стекла и металла навечно вписали в мою плоть память о том дне.

Я бы ослепла на правый глаз, но врачи совершили чудо, сохранив зрение, пусть и не такое острое, как прежде. На память остался глубокий рубец, рассекающий бровь и щеку под спасенным глазом.

От сильного удара и проникающей травмы радужная оболочка потускнела, утратив былой цвет молодого мха, превратившись в мутный серый, словно снег на обочине. Как будто злой волшебник наслал морозную вьюгу и превратил цветущий хвойный вечнозеленый лес безжизненную, вечную мерзлоту. Так у меня появилась гетерохромия.

Самый безобразный, рваный шрам красуется на правой ладони. Еще один, из видимых на теле – тонкая белая ниточка между грудями.

Искусный макияж или грим способны скрыть большую часть увечий, но я не стыжусь своих ран. Я полюбила их все и внешние, и особенно внутренние. Внешние не дают забыть, что я выжила, когда должна была умереть. А внутренние выковали во мне стальной стержень и закалили характер.

Закончив с уходовой рутиной, решаю отправиться на пробежку. Физическая нагрузка всегда помогает разгрузить голову, отыскать в хаосе тихий голос разума и принять верное решение.

Иду в гардеробную, сбрасываю полотенце на дубовый паркет. Надеваю спортивный черный топ и трусики-танга. Прохожу между рядами: справа – немые призраки вечерних платьев, слева – стеллажи с обувью в аккуратных коробках. Огибаю столик, уставленный шкатулками с украшениями, и подхожу к отсеку со спортивной формой. Выбираю бордовые леггинсы и толстовку такого же цвета, с широким капюшоном. Одеваюсь на ходу, на бегу хватаю черные «Найки», проносясь мимо обувных стеллажей, и возвращаюсь в спальню.

Беру мобильный, засовываю его в передний карман толстовки и нащупываю там несколько смятых банкнот и резинку для волос. На ходу, уже в прихожей, собираю волосы в низкий хвост. Приседаю, чтобы надеть кроссовки. Срываю с комода наушники, хватаю ключи с металлической брелком-трилистником и с глухим щелчком захлопываю за собой дверь квартиры.

***

Маршрут для пробежки выбрала на автопилоте. Нацепив наушники, запустила специально собранный плейлист, и первые же мерцающие биты The Neighbourhood – «A Little Death» задали ритм. Я просто бежала, позволив ногам нести меня куда глаза глядят, отключив внутреннего штурмана, требующего четкого плана.

Ноги пронесли меня мимо Манхеттена, мимо вылизанных фасадов Верхнего Ист-Сайда, где отполированные витрины бутиков равнодушно отражали мое промелькнувшее отражение. Я выскочила на благоустроенную набережную Ист-Ривер, где ветер гонял по асфальту остатки весеннего тополиного пуха, и на полной скорости промчалась мимо квинтэссенции Нью-Йорка – силуэтов Манхэттена и Бруклина, будто парящих над водой.

Когда в ушах раздались первые аккорды ремикса песни Kanye West – I’m in It (CVPELLV REMIX), перестала следить за дорогой и полностью погрузилась в мелодию. Мозг, наконец-то очистившийся от похмельного тумана, начал разыгрывать в голове несуществующие сцены с моим эпическим участием.

Я же не одна этим грешу?

Вот я несусь на запредельной скорости по ночному хайвею на черном мотоцикле. Ветер свистит в ушах, тело обтянуто черной кожей, а светлые волосы развеваются на ветру. А вот, драматически медленно достаю пистолет из кобуры на бедре и грозно смотрю вперед на свою цель, притаившуюся за пеленой дождя и тумана. В следующей сцене мы сходимся в поединке, когда противник выбивает оружие из моей руки и набрасывается на мое продрогшее тело. Он валит меня на мокрый асфальт, своим весом пригвождая к земле. Воздух вышибает из легких, но тело, помнящее уроки, действует само: ребро ладони бьёт в кадык, локоть со всей силы врезается в челюсть. Он закашлялся, ослабел – этого мгновения хватило, чтобы сбросить его, откатиться, вскочить на одно колено и молниеносно выхватить из внутреннего кармана маленький, но смертоносный дерринджер 410.

Прицел. Выстрел. Идеально.

Дубль. Вот так, победоносная сцена зафиксирована, спасибо всем за внимание.

Громкое, настойчивое урчание в животе грубо вернуло меня в реальность. Я остановилась посреди незнакомой улицы, опираясь руками о колени и жадно глотая ртом воздух. Достала телефон – 19:58. Неудивительно, ведь проснувшись сегодня в обед, с похмелья, я только лишь влила в себя бутылку воды и отправилась в холодный душ, а потом сразу рванула на пробежку. Голова прояснилась, но теперь тело требовало свою долю.

Подняла голову, моргнула, пытаясь сориентироваться. И похолодела. Меня окружал незнакомый Бруклин. Исчезли ухоженные фасады, их сменили обшарпанные стены, заляпанные гигантскими, агрессивными граффити. Мусор ветром гонял по тротуарам, а из подворотен тянуло сыростью и запахом отчаяния. Это был Браунсвилл. Один из тех районов, о которых предупреждают туристов. Меня так унесло воображение, что я, не глядя, вбежала прямо в самое сердце гетто, в один из самых опасных районов Нью-Йорка.

В животе заурчало с новой силой, сосущая боль в желудке напоминала, что выбор между голодом и опасностью уже сделан. Глубоко вздохнув, я окинула взглядом улицу, анализируя тени в проулках, фигуры в окнах, оценивая угрозу. По спине пробежал ледяной, липкий страх, заставляя сердце колотиться чаще. Адреналин, столь знакомый и почти родной, горькой волной разлился по венам. Я сглотнула комок в горле, опустила голову и открыла карты, найдя ближайший фаст-фуд. Проложив маршрут, двигаюсь по указанному направлению.

Войдя в заведение, я поклялась проглотить как минимум две тысячи калорий. Углеводы – мои верные друзья. Они не прочитают нотаций, никогда не сдадут начальству и не осудят мой выбор мужчин. Заказала всё: куриные стрипсы, картошку фри, чизбургер, соусы, сладкий пирожок и колу без сахара.

За фигурой я все-таки слежу.

Пока оглашала заказ, живот одобрительно урчал. Забрав поднос, я выбрала столик с максимальным обзором, но села спиной к глухой стене, инстинктивно обезопасив тыл. Принялась за еду, и мой мозг, уже прочищенный бегом, по привычке переключился на наблюдение. Я изучала людей, составляя психологические портреты, пытаясь предугадать их намерения.

Крайний столик справа: молодая пара. Она смотрит на него с обожанием, а он с такой же нежностью изучает слои своего бургера. Он что-то оживлённо рассказывает, воспринимая её внимание как данность. Она ловит каждое слово, даже не притронувшись к еде, её пальцы нервно теребят рукав. Она собирается с духом, чтобы признаться. А он слеп и глух к её трепету. Сегодня разобьётся чьё-то сердце. Предсказуемо и грустно.

Столик у окна: женщина средних лет. В её одежде – следы былой элегантности, но сейчас на ней надето первое, что подвернулось под руку. Её взгляд устремлён в никуда, за пределы заляпанного окна. Руки обхватывают чашку с кофе, будто в поисках утраченного тепла. От неё веет тихой меланхолией и силой, рождённой в одиночестве.

Я перевела взгляд левее, и он наткнулся на него. Мужчина в тёмной ветровке, сидящий ко мне боком. Его профиль скрывал капюшон. Вся его фигура была неподвижна, кроме нервно дёргающейся ноги. Когда он подпер подбородок рукой, капюшон съехал, открыв небритое, одутловатое лицо. Но дело было не в нем. Дело было в его взгляде. Пристальном, немигающем, полном нездорового, липкого любопытства.

Прослеживаю вектор направления его взгляда и… это девушка.

Подросток. Шатенка лет шестнадцати, в сетчатых черных колготках, джинсовых шортах и черном джемпере.

Я знала этот взгляд. Это был не взгляд хищника – те хоть подчиняются звериной логике. Это был взгляд больного, разлагающегося изнутри ублюдка. Я буквально чувствовала, как в его голове скрипят шестерёнки, сплетаясь в уродливый план. Как в его глазах загорается мутный огонёк желания, смешанного с одержимостью.

И тогда во мне что-то взорвалось. Гнев, старый, как сами мои шрамы, горячий и безжалостный, заполнил всё нутро.

Стоп. Это не твоя война.

Никакой выгоды или вознаграждения. Одна сплошная головная боль.

Пройди мимо. Сделай вид, что не заметила.

Я пыталась затолкать эту ярость обратно, внушая себе равнодушие.

Мне нет до этого дела.

Но это была ложь.

Потому что я до боли, до спазмов в горле, до кома в груди помнила, как сама была той девчонкой. Как отчаянно хотела, чтобы кто-нибудь – любой прохожий, полицейский, супергерой из телевизора – встал между мной и надвигающимся кошмаром. Чтобы чья-то рука отдернула меня от пропасти. Чтобы кому-то было не всё равно. Чтобы хоть один человек в этом огромном, равнодушном городе увидел не просто наивную дуру, а живого, испуганного человека.

И в тот миг я поняла: я не могу пройти мимо. Потому что если я сейчас отвернусь, то предам не только эту незнакомую девочку в сетчатых колготках. Я предам ту, прежнюю себя, которая так и не дождалась помощи.

Глава 7

Никогда не играйте с женщиной, Вы же не знаете… а вдруг она играет лучше Вас.

– Дафна дю Морье

Когда девочка выходит из кафе, мужчина не сводит с её удаляющейся фигуры горящего взгляда. Он медленно поднимается из-за стола и начинает преследование, его движения размеренны и полны хищной уверенности. Адреналин снова бьёт в виски – я не могу просто наблюдать.

Я резко подрываюсь с места, обгоняю его, чётко понимая его гнусные намерения. Через минуту я уже догоняю девочку на тёмной улице и, импровизируя на ходу, окликаю её:

– Эй, извини, но кажется, ты кое-что забыла!

Я незаметно достаю из кармана толстовки двадцатку и протягиваю ей. Она оборачивается, и я успеваю подойти почти вплотную. И тут же жалею об этом. Вблизи я вижу всё отчётливей: детскую пухлость щёк, веснушки на носу, наивный блеск в глазах. Ей максимум четырнадцать. Моё сердце сжимается от внезапной, острой жалости.

В этот момент мужчина, шедший за нами по пятам, грубо проходит мимо, намеренно врезаясь в меня плечом. Я чувствую напряжение его мышц, слышу его сдавленное, злое шипение. Отлично. Пусть его ярость обрушится на меня. Лишь бы этот взгляд, полный гнили и похоти, больше не осквернял ребёнка.

Девочка смотрит то на мою протянутую руку, то на моё лицо.

– П-простите, но это не мое.

– Не может быть. Я сидела рядом и, вставая, увидела эти деньги на полу возле твоего стула.

Девочка хмурится и явно хочет мне что-то возразить, но я перебиваю ее еще не высказанную реплику.

Она хмурится, собираясь возразить, но я, проклиная себя за слабость, перебиваю:

– Как тебя зовут? – и тут же костенею внутри. Зачем я это спросила? Имена стирают границы. Имя превращает незнакомку в личность, к которой начинаешь испытывать что-то большее, чем абстрактная жалость. Это опасно.

Но поздно.

– Мелани.

– Послушай, Мелани, рядом никого не было, и деньги точно не мои. Ты, наверное, не заметила, как они выпали, – я беру её холодную, тонкую руку и вкладываю в ладонь купюру. Она на секунду задумывается, потом кивает сама себе и засовывает деньги в карман шорт.

Хорошая, умная девочка.

И от этой мысли на душе становится ещё тревожнее.

Казалось бы, миссия выполнена. Ублюдок ушёл, ребёнок в безопасности. Но внутри – ни капли спокойствия, лишь тревожная вибрация и щемящее чувство незавершённости. Я глубоко вдыхаю пропитанный грязью и тоской воздух Браунсвилла, пытаясь заглушить этот внутренний вой. Почему? Почему я, всегда ставившая свои интересы выше чужих, не могу просто уйти?

Не найдя в себе ответа, кроме какого-то древнего, животного инстинкта, я с раздражённым выдохом бегу за уже удаляющейся Мелани.

– Не слишком поздно гулять одной? Район, мягко говоря, не для вечерних прогулок, – я смотрю ей прямо в глаза, пытаясь передать всю серьёзность ситуации без лишних страшных подробностей. – Позвони родителям, пусть встретят. Или вызови такси.

– Мама на сутках… а такси я никогда не вызывала. Это наверное дорого, – в её голосе слышится робость.

– Но у тебя же сейчас есть… – я обрываю себя, заметив панику в её глазах. Она боится потратить деньги. Боится гнева матери, упрёков. Эта знакомая, унизительная бедность, которая заставляет рисковать собой, лишь бы не тратить лишнее.

Щемящее чувство в груди сжимается туже.

– Знаешь что? Забудь. Я вызову такси. Тебе не нужно платить. Но ты дашь мне слово, что сразу поедешь домой и больше не будешь одна болтаться по ночам. Обещаешь?

– Обещаю, – она отвечает, а потом с детской непосредственностью спрашивает: – А вы?

Её вопрос, такой простой и искренний, застаёт меня врасплох.

– А я большая девочка, – на моём лице появляется та самая, редкая, невымученная улыбка. – Уже сама завязываю шнурки и всё такое.

Я взъерошиваю её непослушные волосы. Она смеётся – звонко, по-детски беззаботно. И этот звук, будто луч света в грязном переулке, на секунду разгоняет всю мою внутреннюю тьму. В груди расцветает хрупкое, тёплое чувство, которого я не знала, казалось, целую вечность. И я смеюсь вместе с ней, по-настоящему, даря ей ту самую искреннюю улыбку, которую не позволяла себе много лет.

***

Убедившись, что машина с Мелани скрылась за поворотом, а приложение «Убер» показывает её плавное движение к дому, я наконец выдыхаю. Недавно пережитые эмоции были для меня в новинку и отняли неожиданно много сил и энергии, хоть и подарили приятное послевкусие. Чтобы поскорее добраться до дома, решаю срезать путь через тёмный, узкий проулок.

Боль, жгучая и точечная, взорвалась в затылке. Удар пришёл сзади – острый, оглушающий, заставивший мир на миг погаснуть.Я, спотыкаясь, полетела вперёд, инстинктивно выставив перед собой руки. Асфальт грубо ободрал ладони, но рефлексы, выточенные годами тренировок и страха, сработали безотказно. Шок и боль я переварила почти одновременно, оказавшись на четвереньках, с гудевшей головой.

– Ты, конечно, старовата и не в моём вкусе, – противный, писклявый голос, слишком высокий для мужчины, прорвался сквозь шум в ушах. – Но ты сама напросилась.

Последовавший скрипучий смех погладил моего внутреннего зверя против шерсти. И он, дремавший до этого, внезапно проснулся, потребовав крови. Последняя фраза стала той самой красной тряпкой, что спустила его с цепи. Я сжала кулаки, чувствуя, как крошки асфальта впиваются в ободранную кожу. Подняла взгляд.

Передо мной стоял он. Тот самый урод, от которого я спасла Мелани. Невысокий, тщедушный, прятавший свою хилость под мешковатой толстовкой. Типичный ублюдок, охотящийся на тех, кто слабее – на детей. Мысль о том, сколько душ он уже сломал, вонзилась в меня острее любого ножа.

Медленно поднялась на ноги, игнорируя ноющую боль в затылке. Он был всего на пару сантиметров выше меня. В его руке поблёскивал клинок, а на губах расползлась мерзкая, ублюдочная улыбка, полная гнилой уверенности. Взгляд обещал боль и страдания. Он был самонадеян. Слишком.

Ярость, чёрная и густая, закипела во мне, опаляя изнутри. Мне даже не нужно оружие, чтобы справиться с этой мразью. Я позволила ему думать, что он победил, когда он набросился, прижал меня к шершавой кирпичной стене и приставил холодное лезвие к горлу. Наши взгляды встретились. В его глазах, маленьких и тёмных, как крысиные норы, плескалась тупая ненависть и похоть.

И, о да, он был уверен, что уже выиграл.

– А что, по-другому тебе не дают? – мои слова прозвучали тихо, но с ледяной чёткостью.

Его лицо побагровело, рука с ножом задрожала от бессильной злобы. Неужели я задела его жалкое, хрупкое эго? Сладкая, тёмная волна удовлетворения накатила на меня.

Так приятно.

Он грубее вдавил меня в стену, лезвие впилось в кожу, почти пуская кровь. Почти. Его свободная рука потянулась к моим леггинсам.

Ну, хватит играться.

Пора развлекаться.

Моё движение было одним, отточенным и смертоносным взмахом. Левая рука перехватила его запястье с ножом, выворачивая сустав с оглушительным, сочным хрустом, пока правая с силой отталкивает его щуплое тело. Он захрипел, и я услышала, как нож с лязгом отскакивает по асфальту. Он согнулся пополам и там его лицо уже встречает мое колено и в эту же секунду мой локоть со всей силы обрушился ему в основание черепа.

Его крик – визгливый, полный боли и страха – был самой сладкой музыкой, что я слышала за долгое время. Он рухнул на колени, захлёбываясь рыданиями, умоляя остановиться.

Какой жалкий. Я ещё даже не начала.

Я схватила его за шиворот и силой подняла на ноги. Ссутулившись, он стал ещё ниже, ещё ничтожнее. И тогда я обрушила на него град ударов. Кулаки, привыкшие к боли, молотили по лицу, по рёбрам, по мягким тканям. Он не сопротивлялся, лишь мычал и захлёбывался собственной кровью. Это немного разочаровывало – я жаждала борьбы, а получила избиение. Но мысль о том, что это существо ломало жизни десятков таких же, как Мелани, наполняла каждый удар праведной, карающей силой.

В завершение я схватила его за плечи, удерживая в полубессознательном состоянии, и с диким, животным рывком вогнала колено ему в пах.

Раз. Другой. Ещё.

Я повторяла это снова и снова, пока чёрная ярость не перестала пульсировать в висках и не сменилась леденящим, безразличным спокойствием. Чувство исполненного долга, горькое и безрадостное, расцвело в груди.

Когда я разжала пальцы, его тело безжизненно шлёпнулось в грязную лужу. Я сделала шаг назад, склонив голову набок, и холодно, без тени сожаления, полюбовалась своей работой. Внизу живота зашевелилось знакомое, тёмное удовлетворение, разливаясь по телу тягучей волной. Уголки губ сами потянулись вверх – я улыбалась. Широко и некрасиво, стоя над окровавленным телом в тёмном переулке.

Я чувствовала себя заново рождённой. Мне определённо нужно было что-нибудь побить.

И давно.

Развернувшись на пятках удалилась с места преступления. Вытерла окровавленные руки о бордовые леггинсы – так удачно выбранные сегодня в цвет мести и крови. Накинула капюшон, скрывая лицо, и достала телефон.

Сила, которая прорвалась сквозь меня, оставила после себя ступени в душе – следы, по которым теперь обратно не пройдёшь и которых не сотрешь. Я знала, что это изменит меня, потому что увидела, на что способна. Мир любит думать, что женщина – это жертва по умолчанию. Я только что нарушила этот сценарий. И теперь мне предстоит жить с горьким знанием: иногда справедливость – это не прощение, а акт безжалостного возмездия.

Я набрала номер Марка и, не дав ему сказать ни слова, прежде чем страх или раскаяние успели меня настигнуть, заявляю:

– Я в деле.

Глава 8

Как чаша весов опускается под тяжестью груза, так и дух наш поддаётся воздействию очевидности.

– Мишель де Монтень

Мое зажатое и обездвиженное тело, находится посередине заднего сидения такси между Кларой и Марком. Они решили отпраздновать мое присоединение к их команде и уже несколько успешно выполненных заданий, а у Клары, как по-волшебству, оказалось три пригласительных на закрытое мероприятие. В одном из заведений Бруклина, что уже выглядит достаточно сомнительно. Перспектива оказаться в помещении полном незнакомых людей, да еще и без возможности притворится другим человеком сжимает горло от подступающей паники. Мне казалось, лучшей альтернативой отпраздновать было бы не напиваться в кругу чужой компании, а снова выйти на охоту и покалечить очередного подонка.

Но кто, я такая, чтобы иметь собственное мнение.

Я так вошла во вкус своей новой миссии, что больше не чувствую себя покинутой и не впадаю в уныния, занятая новым развлечением. Правда, иногда я заигрываюсь. Иногда контроль над рассудком выскальзывает, как нож из пальцев. В эти моменты, когда чужая теплая кровь окрашивает мои руки, а их крики складываются для меня в симфонии, я чувствую себя богиней возмездия. Непобедимой. Отомщенной. Тяжело остановится, когда ощущаешь такую власть над кем-то.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.