Оксана Самсонова
Обманчивая нежность в оковах первозданной ненависти

Пролог. Бремя творца

«Последняя капля крови Мэйли упала в темную чашу. С ней уплыл в небытие ее последний вздох – тихий, прерывистый, полный горечи невысказанных слов и немой ярости к несправедливой судьбе. Ее жизнь угасла, так и не успев разгореться, оставив после себя лишь безмолвный вопрос к безразличным небесам».

Всё завершил один-единственный щелчок – сухой и безжизненный.

Точка.

Я медленно откинулась на спинку стула. Из груди вырвался долгий, усталый выдох, с которым, казалось, ушло всё напряжение последних часов. Внутри царила знакомая, сладковато-горькая пустота – чувство, неизменно следующее за финальным аккордом очередной сломанной судьбы.

Еще один мир создан. Еще одна судьба второстепенной героини вывернута наизнанку ради чужого удовольствия.

Тан Мэйли.

Имя отозвалось в сознании – тихо, больно, щемяще.

Почувствовала ли я в тот момент жалость?

Ну… Почти.

Данное чувство было для меня сродни смерти. Я была творцом, что утоляла голод ненасытной публики. Она жаждала боли, драмы, трагедии, изощрённой и поэтичной. Она опьянялась предательством и томно вздыхала, следя за красивыми сердечными страданиями.

А я… За десять с лишним лет, что посвятила созданию этих историй, я изучила вкусы моего читателя досконально. В свои двадцать семь я стала идеальным поставщиком, винтиком в отлаженной машине, что исправно давала публике то, чего она так жаждала. Я научилась глушить в себе это щемящее эхо – шепот, что в последний миг молит о пощаде, о счастливом финале для тех, кого я создала.

Я наделила Тан Мэйли одухотворенной красотой и наивной, трогательной верой в доброту мира. Девушку из знатного, но опального рода, чья жизнь должна была стать идеальным полотном для трагедии. Я дала ей всё: любящую семью, друзей, а потом методично, с хирургической точностью, отняла всё это. Буква за буквой, я приближала ее к неизбежной гибели. И кульминацией, ударом в самое сердце, стало предательство главной героини – той единственной женщины, которую она боготворила как мать. Изящно, трагично, безнадежно. Идеальный конец для идеальной жертвы. Шедевр цинизма.

Дождь за окном пустого кафе растягивал огни ночного города в длинные, дрожащие полосы, а его монотонный стук по стеклу был похож на похоронный марш. Казалось, сама реальность плачет о моей героине. А в тишине за этим наваждением мерно, неумолимо стучала в висках знакомая усталость.

Собираясь домой, я убрала ноутбук в сумку, накинула на плечи плащ и вышла на улицу. Сознание все еще цеплялось за образы выдуманной вселенной, за запах мифических цветов и шелест шёлковых одежд, не в силах сразу вернуться в серость бетона и асфальта.

Пешеходный переход был безлюден и похож на сцену после спектакля, когда декорации залиты светом, но актеры уже разошлись. Светофор на противоположной стороне ритмично отсчитывал жёлтые вспышки, и каждая на миг прожигала пелену измороси, заставляя мокрый асфальт вспыхивать жидким, тусклым золотом. Улица была вымершей, жутко и удивительно безмолвной.

Ждать зелёного сигнала в этой абсолютной пустоте не имело смысла. Я сделала шаг с тротуара на разрезающую поток «зебру» ровно в ту секунду, когда свет вспыхнул жёлтым в очередной раз. Ветер, скользкий и навязчивый, тут же нашёл лазейку – он неприятно, с мокрым шипением задул под полы плаща, обвивая ноги холодной, сырой хваткой.

Рев мотора вырвался из ниоткуда, разорвав тишину ночи металлическим рыком. Ослепляющий свет фар, белый и беспощадный. Удар.

Сначала не было боли. Лишь оглушительный, низкочастотный хруст собственных костей. И чувство полёта – невесомого, ужасного, неестественного. Мир перевернулся, превратившись в карусель из света, тени и брызг воды.

А потом – наступила тишина. И тьма. Бесконечная, всепоглощающая.

Последнее, что запечатлело сознание – слепящий свет, пронзительный визг шин, пытающихся зацепиться за мокрый асфальт, и оглушительный грохот, словно от лобового столкновения двух реальностей.

Когда-то, казалось, целую вечность назад, все мои мечты умещались в простые, выстраданные цели: пробиться в неприступные железные двери издательства, соскрести жалкие гроши на очередной семестр в университете и просто не сломаться, не умереть от бесконечной переработки. Я шла к своей цели долго, упорно, стиснув зубы. И кто бы мог подумать, что плодами своего труда, своим горьким, выстраданным успехом, я смогу насладиться так недолго. Что всё, к чему я так отчаянно рвалась, всё созданное ценой невероятных усилий, будет перечёркнуто одним-единственным неверным шагом под мигающий жёлтый свет.

Глава 1 – Пробуждение в Чужой Коже

Сознание возвращалось обрывками, и каждый приносил с собой свою долю боли, словно собирая рассыпавшееся бытие по крупицам страдания.

Первым пришло обоняние. Запах влажного камня, вековой плесени и окислившегося металла. Сладковато-приторный, тошнотворный дух – смесь забродивших трав и старой крови. Это был запах безнадёжности, концентрированный и густой.

Затем проклюнулось осязание. Ледяной холод, пробирающий до самых костей, исходивший от шершавой, неровной поверхности под щекой. Влажная, грубая ткань платья, намертво прилипшая к спине влажным, болезненным пятном. И боль. Она жила во мне, пульсируя в унисон с едва уловимым биением сердца. Острая, рвущая агония на спине – словно плоть была вспахана раскаленными плугами. Тупая, ноющая – в правом боку, отдающая в ребра при каждом вздохе, будто кто-то тупым тесаком методично долбил по ним изнутри. И венец всему – головная боль, раскалывающая черепную коробку на тысячи острых осколков.

Я издала стон, и звук, сорвавшийся с моих губ, был чужим – хриплым, изувеченным.

Сознание, словно киноплёнку, дёрнуло назад: визг тормозов, превращающийся в оглушительный рёв металла, стекло, рассыпающееся на миллиарды холодных звёзд, и невесомость, затягивающая в чёрную дыру. Авария.

Я в раю? – пронеслась единственная мысль в попытке мозга найти хоть какое-то объяснение. – Но почему так чертовски холодно? И этот запах… этот ужасный запах… Неужели я в аду? Похоже мне зачлись убийства героев моих книг.

С величайшим усилием я приоткрыла глаза. Сквозь щель опухших век мне открылся мрак, едва разгоняемый одиноким огоньком масляной лампы где-то в отдалении. Его неровный свет скользил по низкому, давящему потолку, сложенному из грубого, почерневшего от сырости камня. Из-за тяжелой решётки, сплетённой из толстых деревянных брусьев и окованной железом, на стены ложились уродливые тени. Они плясали, словно демоны, издеваясь над моим беспомощным состоянием.

Инстинктивно я попыталась пошевелиться – и тут же вскрикнула от новой, обжигающей вспышки боли, пронзившей спину. Моё тело кричало, протестуя против любого движения.

Медленно, превозмогая тошноту и головокружение, я приподнялась и постаралась осмотреть себя. В тусклом, мерцающем свете я увидела руки. Не свои. Совсем. Изящные, с длинными, тонкими пальцами, кисти аристократки или музыкантши. Но теперь они были покрыты сетью ссадин и сине-багровых синяков. Земля и грязь въелись под сломанные ногти. А на изящных, хрупких запястьях – кровавые, ещё свежие борозды от грубых верёвок.

Паника, холодная и липкая, подползла к горлу, сжимая его тисками. Я сглотнула комок отчаяния, чувствуя, как сердце бешено колотится, отдаваясь болью в раненом боку.

Опираясь на локоть, подчиняясь слепому, отчаянному порыву, я поползла. Каждый сантиметр давался ценой нового приступа слабости и боли, скрип песка под телом казался оглушительным. В углу ниши, в тени, стоял низкий деревянный таз с затхлой водой.

Задыхаясь, я подтянулась к нему и, замирая от предчувствия, заглянула в тёмную, почти чёрную поверхность.

В этот миг за моей спиной пляшущий огонёк факела вырвал из тьмы отражение, подарив ему несколько секунд дрожащей, но отчётливой ясности. Из мутного зеркала, искажённого рябью, на меня смотрела незнакомка.

Молодая. Лет восемнадцати, не больше. Исхудавшее лицо с резко очерченными скулами и заострившимся, хрупким подбородком. Губы, потрескавшиеся и бескровные. Фарфорово-белая кожа, испачканная грязью и подтёками давно высохших слёз. И глаза. Огромны, распахнутые от немого ужаса. В них не было ничего, кроме паники и полного, абсолютного непонимания.

И ещё… родинка. Крошечное, идеальной формы пятнышко на правом виске, напоминающее полумесяц.

Моя выдумка. Та самая, которую я однажды ночью добавила для «поэтичности» и уникальности образу несчастной героини.

Тан Мэйли.

Имя ударило в висок, как обух, оглушая, снося последние заслоны. И за ним, не спрашивая разрешения, хлынул поток, всепоглощающее наводнение. Река из чувств, образов, чужих эмоций, затопившая мое «я», стирая его границы. Чужой, всепоглощающий ужас. Чужая, выворачивающая наизнанку боль.

Аромат цветущей сливы в садах родового поместья. Жгучий стыд. Лезвие плети, рассекающее кожу на спине со свистом. Унижение. Голод, сводящий желудок судорогой. Солёный вкус собственных слёз на губах. И голос, низкий, полный ядовитой, сладострастной насмешки: «Тан Мэйли, последний цветок опального рода. И ты ещё надеялась? Думала, глупышка, что тебя ждёт блестящее будущее?».

Я отшатнулась от таза, как от гадюки, ударилась спиной о сырую стену, и мир взорвался ослепительно-белым светом новой агонии. Я сжалась в комок, судорожно зажимая рот ладонями, чтобы не закричать.

Это был не ад в привычном мне понимании. Это был не сон. Не галлюцинация от переутомления. Плоть болела по-настоящему. Кровь на моих содранных коленях пахла железом и медью. Этот ужас, эта абсолютная, вселенская беспомощность – они были единственной реальностью.

Я – Тан Мэйли. Я – в мире, который сама же и выстроила по кирпичику. В теле той, чью судьбу я прописала с таким циничным, литературным изяществом.

И каждое унижение, каждая пытка, каждое горькое одиночество, которые я так легкомысленно, ради красного словца и одобрения читателей, придумала для неё на страницах своего романа, теперь горели на моей коже, сверлили моё сознание, стали моими собственными, самыми яркими воспоминаниями.

Страх накатил тяжёлой, удушающей волной, грозя захлестнуть окончательно. Горькая ирония ситуации обжигала сильнее любой плети.

Я – творец этого ада. И я – его главная жертва.

Из моей груди вырвался тихий, безумный, заглушённый стон, обращённый в никуда.

Глава 2 – Кровь и Бессмертие

Время в камере текло медленно. Я потеряла всякое чувство его течения. Не могла сказать, прошёл час, день или неделя. Свет факела за решёткой не менялся, не было ни рассвета, ни заката – только вечный, давящий полумрак, в котором растворялось само понятие о внешнем мире.

Я сидела, прислонившись к стене, и пыталась дышать поверх боли, короткими, прерывистыми вздохами. Каждый вдох отдавался острой вспышкой в боку, напоминая о сломанных рёбрах. Каждое малейшее движение отзывалось жгучим пожаром на спине, где плоть была превращена в кровавое месиво. Но хуже физической агонии была агония душевная. Мысли метались в замкнутом пространстве черепа, как пойманные в силок птицы, бьющиеся о прутья клетки в кровавом исступлении: «Это мой мир. Я её придумала. Я написала каждую её пытку. И теперь я в её шкуре. Я не могу здесь умереть. Не так. Не по моему же сценарию!»

Внезапный скрип железной двери, громкий, как удар грома в гробовой тишине, вырвал меня из оцепенения.

В проёме, залитые сзади тусклым светом коридора, стояли двое стражников. Их облачения были цвета потускневшей жёлтой бронзы, символ извивающейся змеи красовался на ткани. Их лица, грубые и невыразительные, были скрыты в тени, но в их осанке, в манере движения читалась привычная, отупевшая жестокость, выхолощенная до автоматизма.

Они молча вошли, их тяжелые сапоги глухо ступили на каменный пол. Даже не взглянув на меня, они грубо подхватили под руки и поволокли, как мешок с костями. Мои ноги, одеревеневшие и слабые, безвольно волочились по неровному, влажному камню, оставляя на пыли жалкие борозды. Я попыталась вырваться – тщетно. Их хватка была железной, безжалостной.

Сквозь туман боли и унижения прорвалась мысль, абсурдная до слез. Я сожалела, что в свое время, сидя за письменным столом, не наделила эту дурочку, в чье тело угодила, парой полезных навыков и каплей духовных сил. Почему я сделала ее такой хрупкой? Почему у нее нет скрытого дара, потаенной силы, проклятой семейной реликвии? Всего одного эпитета в прошлой главе было бы достаточно – «закаленная», «ловкая», «прошедшая школу выживания» – и сейчас, быть может, я бы ломала им кости, а не они тащили меня по этому проклятому полу.

Я подняла голову, пытаясь разглядеть их лица в полумгле, и сердце моё сжалось от нового, леденящего удара. Я узнала их. Вернее, Тан Мэйли узнала. Это были не просто безликие стражи. Это были Лю и Гань. Мальчишки, с которыми она – я – ещё несколько месяцев назад делила кров и хлеб, смеялась над неудачными шутками старших учеников. Теперь в их глазах, холодных и пустых, не было и искры узнавания. Только скучающая обязанность и тупая жестокость, отточенная дисциплиной клана Жёлтой Змеи.

Меня повели по лабиринту мрачных, слабо освещённых коридоров. Поместье было огромным, холодным и безликим, точь-в-точь как я его описывала: низкие сводчатые потолки, стены из тёмного дерева, пестрые шелковые знамёна с вышитой змеиной символикой. И от этой узнаваемости, от этого воплощенного кошмара становилось ещё страшнее.

Стражи остановились перед массивной дверью из тёмного, почти чёрного дерева, украшенной сложной, пугающей резьбой – змеи, с мертвенной хваткой обвивающие полусферы, похожие на небесные светила. Без единого слова они распахнули её и втолкнули меня внутрь.

Я едва удержалась на ногах, споткнувшись о высокий порог, и замерла, ослеплённая.

Зал был огромным, круглым, и его размеры, казалось, обманывали восприятие. Высокий куполообразный потолок терялся в таинственной темноте, но от него исходил мягкий, фосфоресцирующий свет, словно от мириад светлячков, пойманных в невидимую паутину. Стены были отполированы до зеркального блеска и отражали всё в бесконечных дубликатах, создавая ощущение ловушки, уходящей в вечность. В центре зала на ступенчатом возвышении стоял алтарь – монолит из чёрного обсидиана, испещрённый мерцающими, живыми серебряными рунами. Они пульсировали ровным, тревожным, почти гипнотическим светом, словно живое, могучее сердце этого места.

Воздух гудел, вибрировал, давил на перепонки невыносимым гнетом скрытой мощи. На языке стоял металлический привкус, а в ноздри ударял коктейль из запахов: пыль древней магии, холод камня и… кровь. Сладковатый, медный, дурманящий запах, что витал повсюду, словно туман.

И тогда я увидела Её.

Лань Шу. Главная героиня моей истории. Женщина с нелегкой судьбой, взвалившая на свои хрупкие плечи груз погибшего клана и клятву восстановить его былое величие. Она без остатка растратила себя, свою духовную силу, чтобы возродить рушащиеся барьеры над Пещерой Демонов. Она стала героиней для своего народа, не жалея плоти и духа.

Но никто не знал её главной тайны. Тайны по имени Тан Мэйли. Верная тень, всегда находившаяся под рукой. Когда силы Лань Шу почти иссякли, а Мэйли исполнилось семнадцать лет, свиток бессмертия активировался и, при помощи него Лань Шу смогла поглощать жизненные силы Мэйли, что в мгновение ока восстановило ее энергию.

Но желанного бессмертия ей было не достичь.

Почему?

Потому что так захотел творец сие истории. Свиток, который она нашла, был подменен Мэйли. Не хватало одной-единственной строки, одного ингредиента. И она, ослеплённая гордыней, свято верила, что сможет разгадать эту головоломку, продолжая свои кровавые эксперименты.

По моей задумки она медленно скатиться с чистой, добросердечной героини в главную злодейку, которая таки сможет разгадать головоломку на финальной вдохе Мейли. Она станет бессмертной, но продлится её ликование недолго. Она влюбится в главу клана Белой Сливы, его младший брат Чжан Цзяо под личиной брата сблизится с ней. Он убьёт её в их брачную ночь, тем самым подставит старшего брата, лишив его поддержки не только клана Жёлтой Змеи, но и другой значительной части кланов, что дорожили связями с Лань Шу. Почему он её убил? Так как род Мейли прекратил свое существование, единственным носителем её крови осталась именно Лань Шу. Её кровь – один из ключей для безопасного поглощения тёмной силы, что заточена в Пещере Демонов.

Лань Шу стояла ко мне спиной, изящной рукой с длинными ногтями-клинками перебирая что-то на столе, заваленном свитками и странными инструментами из отполированной кости и тёмного нефрита. Её высокая, стройная фигура была воплощением грации и нечеловеческой силы. Ханьфу глубокого золотого цвета, не сшитое, а будто выкованное для нее одной, облегало стан, подчеркивая каждый линию. Это была не одежда. Это была броня абсолютной власти.

Волосы цвета воронова крыла, убранные в безупречную причёску и пронзённые серебряными шпильками с жемчугами, казались тяжелее любого металла.

Она медленно обернулась, а я забыла, как дышать.

Её лицо было прекрасно и ужасающе одновременно. Идеальные, холодные, словно высеченные из мрамора черты, фарфоровая, без единого изъяна кожа. Ее глаза… Это были глаза не женщины, а древнего хищника. Радужка – бледно-золотого, почти прозрачного янтарного цвета, с тонкими, вертикальными зрачками, как у змеи. В них не было ни капли тепла, ни капли человечности, ни милосердия. Только бездонный, древний холод.

В этом мире нет никого хитрее и сильнее её, но лишь пока она не влюбится. А до момента, как она упадёт с небес в преисподнюю, Мейли точно не дотянет.

Её взгляд скользнул по мне, бесстрастный и оценивающий, и я почувствовала себя ничтожной букашкой, которую вот-вот раздавят каблуком.

Перед глазами вспыхнуло воспоминание. Их первая встреча с Мэйли. Леденящий холод зимней площади. Маленькая девочка в рваной, тонкой одежонке сидела клубочком и дрожала под равнодушными взглядами прохожих. Всего неделю назад у неё была семья, дом… пока всё не обратилось в пепел. Мэйли чудом удалось спастись. И тогда её заметила Она— прекрасная, словно зимнее солнце. Девушка с глазами, полными тепла, подошла и протянула целую лепешку. Мэйли, не раздумывая, пошла за этой добротой. И была счастлива ровно до того дня, когда ей исполнилось семнадцать. Лань Шу растила, одевала. И всё это время – все эти годы – лишь для того, чтобы выкормить, вырастить и использовать.

Теперь же Лань Шу изучала меня так, как алхимик изучает реактив – с холодным, профессиональным интересом к составу, но не к сущности. Ни капли былого тепла. Долгие годы Мэйли не подозревала, что женщина, которая лишила её крыши над головой и заставила замерзать в одиночестве на улице, и та, кто протянула ей руку помощи, – это один и тот же человек.

– Приготовьте её, – произнесла Лань Шу. Её голос был низким, мелодичным, обволакивающим, и в нём звенела отточенная, ледяная сталь.

Ко мне снова подошли стражи. На этот раз они повели меня к алтарю. Моё сердце бешено колотилось, подступала тошнота, мир плыл перед глазами. Я знала, я помнила! Эта сцена ещё не была моим финалом, но была к нему чудовищно близка. Это был один из многих актов сбора крови.

У меня оставалось около трёх дней.

Меня прислонили к холодной, идеально отполированной поверхности обсидиана. Он был ледяным, и холод проникал сквозь тонкую ткань платья, заставляя содрогаться. Поверхность была отполирована до зеркального блеска. Я увидела в ней своё отражение – испуганное, бледное, исхудавшее, ничтожное. Жалкая, перепачканная грязью и кровью тень. И рядом – величавую, ослепительную, абсолютную фигуру Лань Шу. Контраст был настолько разительным, что хотелось выть от бессилия.

Один из стражей – Лю – с силой зафиксировал моё левое запястье на холодном камне. Его пальцы впились в синяки, и я застонала. Другой – Гань – поднёс к тонкой коже на внутренней стороне руки короткий, изогнутый серебряный нож с рукоятью из чёрного дерева. Лезвие брестнуло холодным, неживым светом.

– Нет… – вырвался у меня сдавленный, хриплый шёпот, больше похожий на предсмертный хрип. – Пожалуйста…

Лань Шу не смотрела на меня. Её внимание было приковано к рунам на алтаре, которые под её взглядом засветились ярче, запульсировали с неровным, жаждущим ритмом.

Боль была острой, точной и до жути, до слёз знакомой. Я вскрикнула, когда лезвие, холодное и острое, рассекло кожу на запястье. Чёткий, аккуратный разрез. Алая, тёмная кровь медленно, почти нехотя выступила из пореза и потекла по синевато-белой коже, чтобы упасть в небольшую, искусно вырезанную чашу в поверхности алтаря. Каждая капля падала с тихим, металлическим звоном, и при соприкосновении с камнем руны вспыхивали ярко-алым.

Лань Шу наблюдала за этим процессом, и на её идеальных губах появилась тонкая, почти неуловимая черта удовлетворённой улыбки. Она кивнула жрецу, стоявшему поодаль, и тот немедленно подошёл, зажимая моё запящество каким-то липким, тёмным составом, который обжёг рану адским огнём, но мгновенно остановил кровь.

– Отведите её обратно. Обеспечьте питание и лечение. Проследите, чтобы образец не испортился. – Она бросила на меня взгляд, пустой, как межзвёздная пустота, и это безразличие было страшнее самой яростной ненависти.– Мэйли, это последнее предупреждение. Заставь меня повторить его – и в следующий раз синяками ты не отделаешься. Ты будешь молить о том, чтобы всё закончилось лишь хрустом твоих костей.

Меня снова подхватили под руки и поволокли прочь. Я не сопротивлялась. Воля была сломлена, разум опустошён. Во рту стоял горький вкус полного поражения.

Меня бросили обратно в камеру. Дверь с оглушительным, финальным грохотом захлопнулась, погрузив меня в привычную тьму.

Я опустилась на холодный, липкий пол, сползая по стене, и уже не чувствовала ни боли в спине, ни жжения в боку.

Моё творчество, мои «гениальные» сюжетные повороты, моя «изощрённая несправедливость» – всё это не было невинной игрой воображения. Каждое слово, каждая сцена была актом насилия, пыткой, которую я с лёгкостью назначала вымышленным существам. И теперь я сама, своими нервами, своей кровью, своим страхом, пожинала эти кровавые, горькие плоды.

Из глаз снова потекли слёзы. Тихие и безнадёжные

Глава 3 – Холодный расчёт

Следующие несколько суток слились в одно сплошное полотно боли, страха и унизительной беспомощности. Меня кормили безвкусной похлёбкой, давали воду, но никто не произносил ни слова. Ни угроз, ни вопросов. Это молчаливое обращение было, пожалуй, страшнее любой пытки. Я была вещью. Инструментом, который периодически требовалось затачивать о точильный камень страдания, чтобы он продолжал исправно выполнять свою функцию – отдать кровь по первому требованию.

Но в этой тишине, в этом отчаянии, начала прорастать ярость. Семечко, посеянное шоком от осознания, теперь пускало корни. Я помнила сюжет. Помнила, что следующая «церемония» с Лань Шу будет не просто очередным забором крови. Та, которую я назвала «матушкой» в своем романе, решила, что потенциал Тан Мэйли исчерпан. Следующий визит в зал алтаря должен был стать для героини последним – финальным аккордом, после которого от неё останется лишь высушенная оболочка, использованная для создания эликсира. Я не могла позволить этому случиться. Я не могла умереть здесь, в этой жалкой каменной норке, как прописано по моему же сюжету. Адреналин заглушал боль, заставляя мозг лихорадочно работать.

План созрел отчаянный и рискованный. Он требовал актёрского мастерства, на которое я, казалось, была не способна в этом избитом теле. Но страх смерти – лучший режиссёр.

Под сложенной грубой тканью, служившей мне постелью, я нашла то, что искала – обломок камня, который Мэйли все эти дни по крупицам, рискуя быть обнаруженной, выковыривала из рыхлого раствора между плитами пола.

Я спрятала камень под одеждой, и начала действовать. Сначала просто тихо постанывала, затем закашлялась – сухо, надрывно. Потом перешла на хрипы, искусственно сжимая горло, закатывая глаза. Я билась в слабых, но заметных конвульсиях, позволяя слюне скапливаться в уголках рта, имитируя пену. Я делала всё, что когда-то описывала в своих же романах, стараясь выглядеть максимально жалко и смертельно опасно.

– Эй, – донёсся из-за двери сонный голос стражника. – Мэйли, что это с тобой? Не притворяйся, а то снова глава прикажете тебя усмирить.

Но я усилила хрипы, начала биться головой о пол – не сильно, но достаточно громко. Сквозь прищуренные веки я видела, стражник приблизился.

– Чёрт… Сейчас позову лекаря…

Нет! – закричало во мне всё. Если позовут кого-то ещё, всё пропало. Я издала особенно жалкий, предсмертный стон и затихла, раскинув руки, изобразив полную беспомощность.

Ключ звякнул в скважине. Дверь со скрипом отворилась. В проёме возникла массивная фигура стража Лю. Он нерешительно сделал шаг вперёд, потом ещё один, наклонился ко мне.

– Эй, вставай, не прикидывайся…

Это был мой шанс. Единственный. Адреналин ударил в голову, заглушив всё. Я рванулась с пола с силой, которой сама от себя не ожидала. Зажатый в кулаке камень обрушился на его висок.

Раздался глухой звук. Его глаза округлились от непонимания, тело обмякло и рухнуло на пол. Я, не помня себя от ужаса, отползла от него, схватила ключ, выскочила за дверь и захлопнула её, запирая внутри стражника.

Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Не думая, не оглядываясь, я рванула по коридору, сердцем помня карту поместья, которую когда-то нарисовало моё воображение. Я выскочила во внутренний двор залиты тусклым светом луны, промчалась через запущенный сад к старой, полузасохшей сливе. Руки, не слушавшиеся меня, разгромили землю у корней. И вот он – небольшой, завёрнутый в промасленную кожу свёрток. Оригинал рецепта пилюли, которую Тан Мэйли спрятала, подслушав разговор главного жреца и Лань Шу о её планах на “приемную дочь”. Та по наивности не могла поверить, что это правда, решила подождать, но подстраховалась.

По сюжету свиток необходим главе клана Белой Сливы. Он тоже не сахар, появившись у его порога я лишь отсрочу свою гибель максимум на неделю. Он узнает кто я и быстро привяжет к алтарю. Нужно уничтожить свиток и исчезнуть из поля зрения охотников за бессмертием.

Я сунула свиток за пазуху и, осторожно окинув взглядом местность, ринулась к внешней стене, к очень старому потайному ходу для прислуг, что вел из поместья.

Я втиснулась в проход. Паутина цеплялась за лицо, острые выступы камня царапали кожу. Я ползла, задыхаясь, в полной, абсолютной темноте, не зная обвалится ли проход на меня в следующую секунду.

И вот впереди появился свет. Слабый, лунный. И струя холодного, чистого ночного воздуха.

Я выбралась и рухнула на мокрую от росы траву. Я была снаружи. Свободна.

Эйфория длилась ровно три секунды.

Из мрака между деревьями донесся едва уловимый шорох. Сначала это было просто сгустком мрака, темнее самой ночи. Затем оно обрело форму. Высокое, сухопарое, с неестественно длинными конечностями. Его кожа была цвета влажного пепла, а глаза – две узкие, горящие жёлтым светом щели. Дух-разведчик. Один из тех, кого Лань Шу использовала для выслеживания беглецов.

Он двинулся на меня, скользя между стволами деревьев с пугающей скоростью.

Я вскрикнула и бросилась прочь. Ноги, ослабленные годами заточения, подкашивались. Я бежала, спотыкаясь о корни, хватая ртом ледяной воздух, который обжигал лёгкие. За спиной я слышала лишь лёгкий шуршащий звук – словно сухие листья, гонимые ветром.

Сердце колотилось, выпрыгивая из груди. Мысли путались. Впереди я увидела обрыв. Бездумно, движимая слепым инстинктом, я рванула к нему.

Может, там есть тропа вниз? Может…

Я оступилась. Край обрыва ушёл из-под ног. Мир опрокинулся, превратившись в хаос падения, ударов о выступающие камни и хруста веток. Последний удар пришёлся о что-то мягкое и вязкое – вероятно, куст у самого подножия. И наступила тишина.

Только не это… Неужели мне никак не изменить сюжет? Никак не избежать гибели?

Сознание возвращалось медленно, через толщу боли. Всё тело было одним сплошным синяком. Я попыталась пошевелиться – и застонала. Казалось, сломано всё, что можно сломать.

Я лежала на спине и смотрела в ночное небо. А по нему плыла луна. И на её фоне возник силуэт.

Человека.

Он стоял надо мной, заслоняя звёзды. Высокий, в тёмных, практичных одеждах, которые сливались с ночью. Его лицо было скрыто в тени, но я чувствовала на себе его взгляд. Пристальный, изучающий, лишённый всякого сострадания.

Он медленно присел на корточки. Лунный свет упал на его лицо, и я замерла.

Это было поразительно красивое лицо. Холодное. Высеченное из мрамора мастером, который не знал, что такое тепло. Высокие скулы, острый подбородок, тонкие, бесстрастные губы. И глаза. Тёмные, почти чёрные, и такие же пустые, как ночное небо над нами. В них не было ни любопытства, ни злобы. Лишь глубокая, всепоглощающая отстранённость.

Его взгляд скользнул по моему изодранному платью, синякам, ссадинам, задержался на свежей крови, проступающей на ткани. Ни одна мышца на его лице не дрогнула.

Он наклонился ко мне. Его пальцы, длинные и ловкие, без всякой торопливости принялись обыскивать складки моей одежды. Его прикосновения были безличны, как прикосновения врача, но от них по коже бежали мурашки. Он искал. Он знал, что я что-то взяла.

Его рука наткнулась на твёрдый предмет у меня за пазухой – свёрток в промасленной коже. Он вытащил его, развернул, бегло просмотрел содержимое. Что-то похожее на удовлетворение мелькнуло в его глазах. Он поднялся, чтобы уйти. Просто взять и уйти, оставив меня умирать.

Отчаяние придало мне сил.

– Стой… – мой голос прозвучал хрипло, едва слышно. – Я сделала невероятное усилие, чтобы поднять голову. Мир поплыл перед глазами. – Ты… ищешь способ… – Я с трудом могла дышать, каждое слово давалось с огромным усилием. – Пробудить Спящих… Поглотить силу демонов в пещерах Безмолвия… Чтобы пойти против брата…

Он замер. Его спина напряглась. Медленно, очень медленно он повернулся ко мне. Теперь в его взгляде появилось нечто новое. Острый, холодный интерес.

Я поняла, что угадала. Это был Чжан Цзяо. Младший брат Чжан Мина. Охотник. Изгой. Тот, кто в моей книге был тихим, но смертельно опасным соперником своего брата.

– Тебе нужен ключ… – выдохнула я, чувствуя, как силы покидают меня. – Я знаю, где он…

Я смотрела ему прямо в глаза, пытаясь скрыть дикий, животный страх, выдавить из себя хоть каплю уверенности. Я блефовала. Отчаянно, на грани жизни и смерти.

Блефовала, потому что ещё не успела прописать точного местонахождения всех необходимых элементов для ритуала. Я так и не придумала, где брат Чжан Цзяо мог спрятать печать.

Он смотрел на меня. Секунду. Десять. В тишине было слышно лишь моё прерывистое дыхание. Он оценивал. Взвешивал риски. Искал ложь в моих глазах.

Наконец, его губы дрогнули, складываясь в подобие улыбки. В ней не было ни тепла, ни юмора. Лишь холодный расчёт.

– А ты еще можешь быть полезной, – произнёс он. Его голос был низким, ровным, без единой эмоциональной ноты.

Он наклонился, грубо схватил меня, словно мешок с зерном, и перекинул через плечо. Боль пронзила всё тело, но я стиснула зубы, чтобы не закричать.

Я висела на его плече, болтаясь как тряпка, и смотрела на удаляющуюся землю под ногами. Не было ни радости спасения, ни облегчения. Лишь леденящая пустота и понимание, что я только что заключила сделку с демоном. И заплатить по счёту придётся куда большим, чем просто свитком.

Глава 4 – Золотая клетка

Я пришла в себя от монотонного покачивания. Голова раскалывалась, каждое движение отзывалось глухой болью во всём теле. Я по-прежнему лежала плашмя на чьём-то плече, как добыча, мои бессильные руки болтались вдоль спины несущего меня человека. От него пахло холодным металлом и чем-то ещё – чистым, почти стерильным ароматом, как снег на высокогорных пиках.

Я жива… Неужели мне удалось поменять сюжет?

Сквозь щель между моими собственными волосами и его плащом я видела землю под ногами. Грунтовая тропа сменилась ровной каменной кладкой. В воздухе витал густой, соблазнительный коктейль из запахов – жареного кунжута с уличных жаровен, острого имбиря, сладких на пару пампушек и едкого дыма от разжигаемых очагов. Послышались первые голоса, сонный смех, скрип запрягаемых повозок. Мы были в городе, и этот город просыпался, потягивался, начинал свой день… и совершенно не смотрел на нас. Никто не обратил внимания на мужчину, несущего через плечо безвольное тело. Возможно, такое зрелище было здесь в порядке вещей.

Я рискнула повернуть голову, превозмогая боль в шее. Мы двигались по узкой, но чистой улочке. По бокам высились дома под изогнутыми крышами из тёмной черепицы. Сквозь щели в ставнях и открытые двери лавок пробивались тёплые лучики света от разведённых очагов и масляных ламп. Этот мир оказался совсем не мрачным и гнетущим, каким я его представляла. Это была настоящая жизнь – обычная, деловито-сонная, наполненная утренними ароматами еды и гудящая низким, пока ещё негромким, гулом будней.

– Нравится? – голос Чжан Цзяо прозвучал без единой эмоции.

Я инстинктивно замерла, симулируя беспамятство, но он лишь усмехнулся.

– Я чувствую, как бьётся твоё сердце. Сейчас оно замерло, как птица в когтях ястреба.

Притворяться было бессмысленно. Я собрала остатки сил, чтобы мой голос не дрогнул.

– Грубиян, – прошипела я, обращаясь к его спине. – У меня, кажется, ребра сломаны, а ты тащишь меня, словно мешок с соломой. Отпусти. Или ты боишься, что на двух ногах я окажусь проворнее?

Он рассмеялся – коротко и сухо, и несколько прохожих обернулись на этот странный дуэт: невозмутимого мужчину и его «добычу», которая с ним пререкается.

– Ночью ты была совсем другой. Умоляла меня спасти тебя. Неужели теперь ты нарушишь нашу договорённость? – Он произнёс это почти с любопытством, будто наблюдал за проделками неразумного зверька. – Неблагодарность – твой главный порок.

– О, их у меня много, – парировала я, чувствуя, как гнев придаёт мне сил. – Но самый главный – я до чертиков надоедаю тем, кто со мной плохо обращается. Поздравляю, ты только что возглавил этот список.

Его плечи слегка вздрогнули от беззвучного смеха.

– Твоя болтовня лишь подтверждает, что я не зря потратил силы. Мёртвые, как правило, молчат…

– Может, им просто не с кем поговорить? – не унималась я, хотя каждый его шаг отдавал болью в висках. – Ты, похоже, не самый приятный собеседник.

– Ты слишком самоуверенна, полагая, что способна меня измотать. Мое терпение – не дырявое решето, а глубокий колодец. Я способен вытерпеть такую, как ты, достаточно долго, но когда мне надоест, поверь, ты будешь молиться о том, чтобы я просто приказал тебе молчать. Если хочешь сохранить свой язвительный язычок, советую направить его остроту в нужное русло.

– Например?

– Например, на объяснение, – его голос упал до опасного шёпота, – откуда у тебя артефакт Проклятых Долин?

– Я… – голос внезапно предательски дрогнул.

– У тебя будет достаточно времени, чтобы придумать интересную историю. И лучше бы тебе рассказать мне ее прежде, чем я все узнаю сам.

Внутри всё похолодело. Он требовал объяснений. Лгать ему было всё равно что строить карточный домик на краю пропасти – один неверный вздох, и всё рухнет. Но правда… Правда была смертным приговором. Если он узнает, на что способна моя кровь, он либо убьёт меня здесь и сейчас, чтобы в его мире не появился тот, кто однажды сможет превзойти его. Либо… что ещё хуже… захочет эту силу для себя. Бессмертие. Неуязвимость. Абсолютная власть. Он найдёт способ выцедить из меня эту тайну, капля за каплей, до последней искры жизни. Или придумает что-то иное, более изощрённое и подлое, что я даже не могу вообразить. Но конец будет один – я стану удобрением для его амбиций. Исчезну, как будто меня и не было.

Наконец мы остановились перед двухэтажным зданием с тяжелыми дубовыми дверями. На резной вывеске из темного дерева мерцал серебряный лотос. Чжан Цзян, не меняя положения, толкнул дверь плечом, и мы вошли прямо в главный зал.

Пространство оказалось просторным и шумным. Десяток столов, за которыми сидели путники и местные жители, наполняли комнату гомоном и звоном пиал. В воздухе висели аппетитные запахи жареного мяса, имбиря и выдержанного рисового вина. Ни один из посетителей даже не обернулся в нашу сторону – видимо, странное поведение господина Чжана не было для них новостью.

Не успела я толком сообразить, что происходит, как к нам подошел слуга в темной одежде. Его лицо оставалось совершенно бесстрастным.

– Господин Чжан, – почтительно склонил он голову, перекрывая шум зала. – Все готово к вашему прибытию.

Его взгляд скользнул по мне, все еще беспомощно висящей на плече мужчины, без малейшего удивления.

– Для вашей спутницы приготовлены покои в восточном крыле, как вы и указывали. Вот ключ. – Он протянул небольшой деревянный брелок с табличкой, ловко подобрав момент между двумя криками разносчика с подносом.

Чжан Цзян молча взял ключ и направился к лестнице в глубине зала, не обращая внимания ни на слугу, ни на окружающих. Я попыталась поймать чей-нибудь взгляд – хоть одного путника, трактирщика, служанку – но все внимательно смотрели в свои миски и чаши, делая вид, что не замечают происходящего.

Меня потащили по лестнице на второй этаж, где было заметно тише. Ковры под ногами приглушали шаги. Он остановился у одной из дверей, щелкнул ключом и буквально вбросил меня внутрь.

– И ты просто запрешь меня? Вытащил из одной ямы, чтобы бросить в другую? – мой голос резал воздух ледяной язвительностью.

– Ты будешь здесь, пока я не пойму, что ты за зверь и как с тобой обращаться, – прозвучало в ответ. Его интонация была спокойной, как поверхность лесного озера, под которой угадывалась глубина. – Подумай, какие когти и зубы стоит показывать, чтобы дожить до завтра.

– Прекрасный план. А пока я буду обдумывать свою тактику, может, ты позволишь мне принять ванну? Прежде чем это заточение превратится в биологическую диверсию против всего постоялого двора.

Чжан Цзян уже собирался захлопнуть дверь, но мои слова заставили его замереть на мгновение. Уголок его рта дрогнул – не то чтобы в улыбке, скорее в странной, холодной гримасе.

– Твоя болтовня похожа на писк мыши, – сказал он тихо, но каждое его слово было пронизано ледяной чёткостью. – Она раздражает, но не более. Подумай лучше, что скажешь, когда я вернусь. И да… ванну тебе подготовят. Жаль портить ковры. Они дорогие.

Дверь захлопнулась с мягким, но безжалостно-финальным щелчком замка.

Я прислонилась к стене, пытаясь перевести дыхание и осмотреться. Сердце колотилось о ребра, как птица в плетёной клетке, а в висках гудел адреналиновый шум. Всё пошло наперекосяк. Сюжет съехал с рельс, сценарий был разорван, а я осталась здесь, один на один с этой тёмной, непредсказуемой и совершенно не прописанной реальностью.

Что дальше? Ждать подвоха из-за каждого дерева? Чьих-то шагов на мокрой листве? Сюжет теперь не помощник. Он – противник. Его повороты стали острыми, как ножи, за каждым углом могла притаиться смерть, и я не знала, какую роль играть, какую личину надеть. Острые реплики сами просились на язык – оружие безоружного, щит растерянного. Улыбка сарказма дрожала на губах, маскируя животный страх. Я не знала, как себя вести. А значит, каждая моя фраза могла стать последней. Каждая шутка – промахом. Каждая пауза – признанием.

Я попыталась успокоиться и осмотреться. Комната была неожиданно утончённой после каменного мешка. Небольшая, но безупречная. Пол из тёмного полированного дерева был почти полностью покрыт ковром сдержанных тонов – глубокого индиго с узором из переплетающихся линий серебристо-серого цвета, напоминавшим волны или облака. У стены стояла кровать из тёмного дерева. Широкое ложе было покрыто мягким матрасом, поверх которого лежали шёлковое одеяло и шерстяной плед.

В центре комнаты, прямо на ковре, стоял низкий столик из красного дерева. Рядом лежали два прямоугольных сиденья-подушки, обтянутые шёлком.

В глубине комнаты, у стены, стояла лакированная этажерка насыщенного чёрного цвета с изящной золотой окантовкой. На её полках стояли: фарфоровый кувшин для воды с нежным рисунком, парная к нему чаша, медный таз для умывания.

Я оттолкнулась от двери и сделала несколько неуверенных шагов. Ноги всё ещё дрожали. Подошла к этажерке. Вода в кувшине была свежей, с лёгким запахом лотоса – её, должно быть, только что принесли. Я напилась, с жадностью глотая прохладную влагу, а затем умылась, смывая с лица грязь, кровь и следы слёз. Вода в тазу быстро почернела.

Над этажеркой на стене висел узкий вертикальный свиток с каллиграфией. На нём тушью был выведен один изящный и витиеватый иероглиф, что означал Судьба, Предначертанная Связь, Благословение Свыше. А ниже, более мелким почерком, пояснение: «Предай сердце течению – и небеса укажут путь».

Я нервно усмехнулась, глядя на этот красивый и бесполезный совет. Предать сердце течению. Какое изящное безумие. Моё «течение» привело меня в запертую комнату к человеку, который, скорее всего, решил мою судьбу уже без всяких небес.

Единственным источником света было большое окно, затянутое матовой бумагой. Но его красота была обманчива: снаружи окно наглухо закрывала массивная железная решётка. Клетка.

Небеса укажут путь – да, через решётку на окне, прямо в лапы нового хозяина. Идеальный путь. Идеальное благословение.

Внезапно дверь открылась. Я вздрогнула, отпрянув, как дикое животное.

На пороге стояла девушка. Лет шестнадцати, в простом, но опрятном платье служанки. В руках она держала деревянный поднос с едой – миску дымящегося супа, лепёшку, чашку чая. Её лицо было невозмутимым, а взгляд… пустым. Она не смотрела на меня, а словно смотрела сквозь меня.

Она молча вошла, поставила поднос на стол, и её взгляд скользнул к кровати. Там, аккуратно сложенная, лежала одежда. Это было простое женское ханьфу из недорогой, но добротной хлопковой ткани черного цвета.

– Подожди, – мои губы слиплись, голос скрипел. – Как тебя зовут?

Девушка остановилась. Она обернулась, и тут я увидела. Её глаза были красивыми, миндалевидной формы, но в них не было ни искорки осознания, ни любопытства. Они были как гладкие, тёмные камни. Она подняла руку и сделала несколько быстрых, отточенных движений пальцами. Затем коснулась своих губ и ушей.

Немая.

Чжан Цзяо позаботился о мерах предосторожности.

Служанка, не дожидаясь моей реакции, бесшумно скользнула в узкий проход за этажеркой и растворилась в нём. Оттуда почти сразу донесся лёгкий звон медного таза и плеск воды.

Оставшись наедине с внезапной тишиной, я почувствовала, как пустота в животе напоминает о себе острым уколом. Я медленно подошла к столику, колени всё ещё дрожали от перенапряжения. На фарфоровой посуде, лежали паровые булочки-баоцзы, чашка прозрачного супа, и две маленькие пиалы – одна с рассыпчатым рисом, другая с маринованными овощами. Простая, даже аскетичная еда, но в данный момент она казалась пиром богов. Чжан Цзяо, очевидно, не собирался морить меня голодом. Пока что.

Шум воды из-за стены становился равномерным и убаюкивающим. Я сделала первый, жадный глоток супа. Теплота разлилась внутри, заставляя хоть на миг забыть о решётках на окнах и каменном сердце хозяина этого изящного заточения.

Я съела несколько ложек супа – он был наваристым, с мясом и овощами. Настоящая еда. Не похлёбка заключённых. Я запила всё горьковатым травяным чаем, который согрел изнутри.

Я запила всё горьковатым травяным чаем, который согрел изнутри, притупив острую дрожь в конечностях.

Служанка, закончив приготовления, стояла в проёме, ожидая. Её безмолвный вопрос висел в воздухе. Я покачала головой.

«Спасибо, – сказала я тихо, хотя понимала тщетность слов. – Я сама.»

Она поклонилась, ничем не выказывая ни обиды, ни удивления, и бесшумно растворилась в главной комнате, оставив меня в полном одиночестве.

Проход за этажеркой вёл в маленькое, но поразительно уютное помещение. В центре, в полу, была вмурована глубокая деревянная купальня овальной формы, уже наполненная почти до краёв водой. От неё поднимался лёгкий пар и тонкий, смолистый аромат – в воду, видимо, добавили хвойного экстракта или целебных трав. На каменном полу лежала мягкая циновка, а на небольшой скамье аккуратно сложили чистую одежду и полотенца.

Сбросив с себя грязное, пропахшее потом и страхом платье, я с почти благоговейной осторожностью ступила в воду. Она оказалась идеальной температуры – горячей, но не обжигающей. Я погрузилась с головой, позволив теплу обволакивать каждую мышцу, каждую зажатую тревогой связку. Минуту я просто сидела так, закрыв глаза, слушая собственное сердцебиение, которое наконец начало успокаиваться.

Затем, движимая привычным жестом, я провела ладонями по телу, исследуя ущерб. По бёдрам, где должны были быть синяки от падения, по рёбрам, которые ныли при каждом неловком движении… Ничего. Кожа была гладкой, без единого пятна, без малейшей припухлости.

Но когда я дотянулась до спины, пальцы наткнулись на знакомый, неровный рельеф. Я замерла. Даже не видя, я знала этот узор наизусть. Две пересекающиеся линии, грубые и выпуклые, будто шнуры, вплетённые под кожу. Следы плети Лань Шу остались.

Я опустила голову на край купальни. Пар щипал глаза. Или это были слёзы? Неважно.

Силы понемногу возвращались, а с ними – и способность думать, анализировать.

Я пленница Чжан Цзяо. Но пленница ценная. Он не стал убивать меня и не отдал обратно Лань Шу. Значит, он поверил моему блефу. По крайней мере, частично. Он видит во мне ресурс. Инструмент.

Но и я видела в нём свой шанс. Он вывел меня в большой мир, за стены клана Желтой Змеи. Чжан Цзяо был моим шансом выжить и, возможно, всё изменить.

Вода в купальне остыла, забрав с собой последнее напряжение. Натянув на себя чистые одежды и вышла в главную комнату. Служанки не было видно. Столик с едой был пуст и аккуратно убран, на его месте теперь стоял глиняный чайник и одна-единственная фарфоровая чашка.

Я подошла к зарешеченному окну, раздвинула ставни на щелочку. Комната выходила во внутренний дворик гостиницы. Я видела часть конюшни, колодец, по которому сновали служки. Всё было чисто, упорядоченно, эффективно. Ничего лишнего. Никакой роскоши, но и никаких признаков упадка. Это было деловое, прибыльное предприятие. Идеальное прикрытие для человека, который живёт в тени и плетёт интриги.

Дверь вновь распахнулась, и в проёме появился Чжан Цзяо.

Он скинул плащ, и теперь я могла разглядеть его получше. На нём было простое, но безупречно сшитое мужское ханьфу глубокого угольного цвета, оттенка ночи без звёзд. Ткань – матовая, плотная, возможно, тонкая шерсть или качественный хлопок, – не стесняла движений, подчеркивая скорее стройность и силу его фигуры, чем скрывая их. Его волосы цвета воронова крыла были убраны с лица с помощью двух безупречно тугих кос, заплетённых у висков и отведенных назад. Они, словно узда, сдерживали основную массу волос, которая была отпущена на волю и ниспадала на его спину тяжёлой, шелковистой волной. Эта причёска – строгая и дикая одновременно – идеально отражала его сущность: ледяной расчёт, сковавший в себе бурлящую, необъятную мощь. Его лицо казалось отстранённым и неприступным, словно маска древнего божества, что взирает на мир без тени эмоций.

Он вошёл, быстро и внимательно осмотрел комнату, а затем перевёл взгляд на меня.

– Подготовила историю?

– А тебе уже удалось, что-то разузнать обо мне?

Пусть он сам расскажет свою версию, а я буду импровизировать и искать способы выкрутиться. Лучше не наговорить ему лишних подробностей или не оказаться в ситуации, когда он уже все знает и будет смеяться над моими жалкими попытками его обмануть.

– Что ж, тогда я начну. – Его голос был ровным, без эмоций, как поверхность озера в безветренную погоду. – Тебя зовут Тан Мэйли. Ты – приёмная дочь Лань Шу, главы клана Жёлтой Змеи. Тебя пытали, и ты сбежала.

Чжан Цзяо подошёл ко мне вплотную. Он был выше меня на голову, и мне пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. От него исходила аура холодной, сконцентрированной силы.

Так… рано паниковать. То что тебя пытали было понятно по твоей одежде. И не более того.

– Твоя очередь, Мэйли. Ты говорила о пещерах Безмолвия. О моём брате. – В его тёмных глазах что-то мелькнуло. Не эмоция. Скорее, интеллектуальный интерес, как у учёного, нашедшего новый, необычный вид насекомого. – Расскажи подробнее о моих планах и на основании чего у тебя такая информация.

Я тяжело сглотнула.

– Ты ищешь силу, чтобы бросить вызов брату, – сказала я, заставляя свой голос звучать твёрже, чем я себя чувствовала. – Ты жаждешь получить силу Древних. Но ритуал пробуждения сложен. Опасен. Тебе нужен ключ, который хранит у себя твой брат.

Он изучал меня. Его взгляд скользил по моему лицу, словно пытался прочитать скрытый текст под кожей. Я молила, чтобы он не переспросил, откуда мне всё это известно.

– Какой ключ? – спросил Чжан Цзяо, не возвращаясь к вопросу об источнике информации.

– Нефритовую Печать Падающей Звезды, – выдохнула я. – Без неё ритуал обратится против заклинателя… Но и заполучить ее будет крайне сложно…

Его лицо осталось неподвижным, но я почувствовала, как напряглась атмосфера в комнате.

– У тебя есть идеи? – его голос был тихим, почти шёпотом, от которого по спине побежали мурашки.

Я сделала глубокий вдох. Это был самый опасный момент. Возможно, единственный шанс ослабить его бдительность.

– Я испуганная, одинокая девушка, сбежавшая от жестокой главы. – Я посмотрела Чжан Цзяо прямо в глаза. – Кто предложит мне большую защиту? Клан Белой Сливы… глава примет беглянку. Особенно ту, что принесёт такой ценный дар. Ведь… Свиток, который я взяла… Его давно жаждет получить твой брат, глава клана Белой Сливы, но не ты.

В ответ Чжан Цзяо лишь поднял одну идеальную бровь, ожидая продолжения.

– Чжан Мин тщеславен. Он жаждет признания и силы. Он примет дар. И приблизит к себе дарителя. А потом…

Чжан Цзяо медленно обошёл меня, словно рассматривая со всех сторон.

– Ты желаешь стать моим шпионом и проникнуть в самое сердце вражеского лагеря.

– Я предлагаю стать твоим временным оружием, – поправила я его, и в моём голосе впервые прозвучала сталь, которую я сама от себя не ожидала. – Ты даёшь мне шанс выжить. Я даю тебе шанс на победу. Потом мирно разойдемся.

Чжан Цзяо остановился прямо передо мной. Его рука поднялась, и я замерла, ожидая удара или удушья. Но он лишь провёл тыльной стороной пальцев по моей щеке. Его прикосновение было холодным, как мрамор.

– Но этого мало… Чтобы сотрудничать, мы должны познакомиться поближе.

– Что ты ещё хочешь?

– Хочу услышать всю твою историю, а не жалкий фрагмент, – он замолчал, ожидая, что я продолжу.

– Мне больше нечем тебя развлечь, моя история ничем не примечательна: Лань Шу и правда удочерила меня, но она слишком жестока по натуре и в очередной раз, когда я не оправдала ее ожиданий в обучении, посчитала меня бесполезной и пустила на свои опыты. Что касается свитка… Я видела, как она его использует на бедной девушке…

– Снова ты упускаешь очень важные детали. Свиток Бессмертия долгие годы был утерян, никто не знал о том, где он и кто им владеет. Мои шпионы сообщали об увлечениях главы клана Жёлтой Змеи. Опыты над узниками, якобы она ударилась в медицину. Теперь я понимаю, что всё это – дымовая завеса. Согласно тексту, для эликсира нужна не просто кровь. Кровь одного-единственного рода. Рода Линь. Понимаешь? Лань Шу ни за что не стала бы делиться этим знанием с кем-либо, не стала бы рассказывать о нем приемной дочери и не позволила бы увидеть его так просто в своих руках. Многие считали, что свиток утерян навечно, ведь все наследники древнего рода были убиты. О существовании свитка и его расположении могут знать лишь двое: тот, кто ищет ключ к бессмертию… и тот, кто является живым ингредиентом – наследником древнего рода.

Его голос стал тише, интимнее, от этого по спине пробежал холодок.

– Древняя кровь. Потомки первого, кто бросил вызов самой смерти. Укротитель демонов, которому удалось в короткие сроки стать самым могущественным бессмертным путем очищения темной энергии первых демонов. Судьба его завершилась трагически, что наложило негативный отпечаток на всю семью Линь, заблокировав духовные силы первенцев, но наделив их кровь уникальной способностью быть важным ингредиентом во многих сильнейших заклинаниях. Начались гонения, но кому-то все-таки удалось начать новую жизнь без привязки к предку. Но все, кто слишком громко спрашивал о них… очень быстро умолкали. Навсегда. Вместе со всей своей семьёй. Люди стали утверждать, что род Линь находится под защитой тёмных сил, и говорить о нём равносильно самоубийству. Но примерно десять лет назад выжившую ветвь клана Линь раскрыли, неизвестные всех убили. Считают, что это сделали сами жители города из-за страха. В это же время юная, амбициозная глава Жёлтой Змеи вдруг обрела небывалую мощь. Не жалея себя, словно у нее несколько жизней, она усилила барьеры древней Пещеры Демонов и подчинила малые кланы. Стала щедрой, как весенний дождь. И в разгар своего триумфа… удочерила девочку. Сироту. Примерно того же возраста, что и погибшая наследница того самого рода.

Чжан Цзяо подошёл вплотную.

– И вот теперь… Ты стоишь передо мной. Несчастная девушка, что бежала от жестокой приемной матери. Из-за твоих посредственных способностей тебя не стали обучать, но из-за добродушия терпели в школе боевых искусств в течение долгого времени. Но всё хорошее когда-то кончается. Тебя пытали. Ты принесла бесценный свиток, о содержании и истории которого ты осведомлена.

Он приблизился, я отступила назад и упёрлась в полку.

– На что ты намекаешь? – рукой я нашупала нож для бумаги и крепко сжала его в руках.

– Ты последняя капля в рецепте, который все ищут и за который все готовы убить. Что скажешь, Мэйли? Или мне назвать имя, которое дали тебе настоящие родители? Ты так смело предложила мне себя как шпионку… Не боишься идти в пасть тигра? Дитя уникального рода…

Я резко сделала выпад вперёд, но Чжан Цзяо с лёгкостью перехватил мою руку.

Конечно, боюсь. Но кто мог подумать, что он такой умный? Хотя подождите, чего это я удивляюсь? Нашла с кем играть. Глупая. Надо было прописать его не таким проницательным, проклятый перфекционизм.

– Не кипятись. Мне не нужен эликсир бессмертия, значит, мне не нужна твоя жизнь. Но мне нужна твоя кровь. Она второй ключ к пещере… Пара капель твоей крови пробудит спящих, а печать поможет мне держать их под своим контролем…

– Как только ты добьёшься своего, то убьешь меня!

– Также мне ничего не мешает убить тебя прямо сейчас и собрать нужное количество крови. К тому же ты не знаешь, где печать… Актриса из тебя плохая, но зато ты во вкусе моего брата, да и интересна будешь ему в виде ингредиента. Он приблизит тебя. Тогда ты и найдёшь для меня печать.

– Но сможешь ли ты гарантировать мою безопасность?

– Нет. Но мой брат не пустит на эликсир такое симпатичное личико слишком быстро. Он будет растягивать удовольствие. Вот этот промежуток времени и будет твоей возможностью. Я защищу тебя лишь с того момента, как печать будет в твоих руках. Вплоть до этого момента ты для меня никто. – произнёс он снова, и в этом слове был ледяной, безразличный приговор. – Готовься. Через неделю отправимся в клан Белой Сливы.

Чжан Цзяо развернулся и вышел, оставив меня наедине с грохотом собственного сердца.

Я стояла посреди комнаты, дрожа с головы до ног. Сделка была заключена. Я добровольно предложила себя в качестве приманки и шпионки в лагере одного из самых могущественных и опасных людей в этом мире.

Но из меня точно будет плохая шпиона. Это был очередной блеф. Теперь нужно срочно покинуть это место.

Глава 5 – Правила чужой игры

Мысль о том, чтобы стать пешкой в его игре, становилась невыносимой. Я должна была бежать. Не к клану Белой Сливы, не к другому тирану, а просто прочь. Найти свой собственный путь в этом жестоком мире, который я же и создала.

Чжан Цзяо появлялся лишь изредка, чтобы холодно и лаконично обсудить детали предстоящей миссии. Каждое его слово, каждый взгляд, лишённый эмоций, напоминали мне: я – инструмент. Ценный, но расходный. И как любой инструмент, буду выброшена, как только выполню свою функцию.

План побега созрел в первую же ночь. Решётка была ажурной, кованой – работа искусного мастера, но именно в этом была её слабость. В месте, где два прута сплетались в стилизованный цветок, металл был тоньше. Сердцевина этого железного бутона стала моей мишенью, а инструментом – массивная серебряная заколка для волос, единственная уступка роскоши в этом чёрном ханьфу. Её конец был тупым, но я нашла точильный камень – шершавый гранитный порог у самого основания оконного проёма, где камень кладки выступал на пару сантиметров. Каждый день, притворяясь, что расчёсываюсь у окна, я водила концом заколки по этой неровной поверхности. Металл скрежетал, оставляя на камне серебристые следы, но постепенно конец стал острее, превратившись в подобие шила.

Работа началась. Каждый раз, когда двор внизу затихал, а шаги в коридоре не слышались, я принималась за дело. Я обматывала ладонь полотенцем, чтобы не оставить следов и приглушить звон, упиралась ногами в стену под окном и начинала методично, с равномерным давлением, раскачивать и ударять заколкой в одно и то же место. Тык. Тык. Тык. Звук был глухим, но отдавался в костях, как удары крошечного молота. Через час ладонь немела, плечо горело огнём.

Чтобы заглушить этот ритмичный стук, я пела. Громко, отчаянно, фальшиво – выла в окно всё, что приходило в голову. Моим концертом на потеху невидимым соседям становились искажённые обрывки из другой жизни.

«Всё могло бы быть ина-а-аче!» – голос срывался на визг, а заколка в такт вгрызалась в железо. «Я сошла с ума, искать тебя, искать тебя!» – выла я, пародируя поп-хит, и мысленно представляла, как ищу не любовь, а слабое звено в этой проклятой решётке.

Однажды дверь открылась без стука.

Я замерла на середине дикого воя, заколка мгновенно исчезла в складках рукава, а я прижалась лбом к холодным прутьям, изображая приступ отчаяния.

В комнате стоял Чжан Цзяо. Он не спеша обвёл взглядом убранство, будто проверяя, всё ли на месте, а потом этот тяжёлый, неспешный взгляд остановился на мне.

– Твои концерты, – произнёс он без всякой улыбки, – стали притчей во языцех во всём квартале. Хозяин постоялого двора жалуется, что постояльцы пугаются и просят скидку.

Я не оборачивалась, лишь глухо пробормотала в железо:

– Я уже начала думать, что это твой постоялый двор, ведь тебе прощаются такие концерты. Ты пришел, чтобы насладиться моим репертуаром, сидя в первом ряду?

– Боюсь, что оглохну, если буду находиться рядом слишком долго. Твои концерты прощаются, потому что я постоянный и очень щедрый клиент, а во время твоих концертов щедрый втройне. Я пришёл убедиться, что ты не пытаешься прогрызть решётку зубами, – его шаги были неслышны на ковре. Он остановился в двух шагах сзади. – Это было бы… жалко.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не страх, а ясное, острое понимание: он не верит в моё безумие. Он его допускает, наблюдает, но не верит.

– Зубы для этого слабы, – процедила я, всё ещё глядя в щель между ставнями. – Я просто пою. Или в этом тоже есть преступление?

Он помолчал. В тишине я слышала собственное сердцебиение.

– Пой, если хочешь, – наконец сказал он, и в его голосе послышался оттенок того самого холодного любопытства. – Это безвредно. Для решётки.

Дверь закрылась за ним так же тихо, как и открылась. Я не двигалась, пока звук его шагов не затих в коридоре. Моя ладонь, сжимавшая заколку, была влажной от пота. Он всё видел. Или догадывался. Но почему не остановил? Может, ему было интересно, на что я способна? Или он считал эту затею настолько безнадёжной, что позволил ей быть – в качестве развлечения?

Я разжала пальцы. Заколка блеснула в тусклом свете. Нет. Он не остановил. А значит, я продолжу.

Служанка, принося еду, заставала меня за этим «безумием». Я прятала заколку и заливалась слезами. Она смотрела на меня каменными глазами и молча уходила.

Так прошли дни. Каждый вечер я проверяла плоды своего труда ногтем. Сначала появилась едва заметная царапина, потом – неглубокая бороздка. Металл поддавался.

И однажды, вложив в удар всю силу отчаяния и ярости после его визита, я почувствовала, как металл поддался с едва слышным, сладким хрустом. Не сломался, нет. Но в сердцевине железного цветка теперь зияла тонкая, но явная трещина. Победа пахла озоном и металлической пылью. До свободы оставалось ещё много таких песен. Но первый шаг был сделан. Лёд тронулся. Вернее, железо.

Следующие точки – места соединения прутьев с каменной кладкой – поддались легче. Металл, раз уступив, будто потерял волю к сопротивлению. Я работала уже почти молча, прикрывая скудные звуки покашливанием и шумом сдвигаемой мебели. Ажурный узор стал моей картой, а слабые места – отмеченными на ней переправами.

Когда три основные точки соединения были пробиты, решётка обрела едва заметную, но долгожданную податливость. Она не выпала, нет. Она отошла от стены на ширину ладони вверху, всё ещё держась внизу. Этого было достаточно.

Я действовала быстро. Я просунула голову в образовавшийся зазор, затем – плечи. Я извивалась, как угорь, чувствуя, как железные прутья цепляются за ткань, царапают рёбра. Последний рывок – и я повисла на внешней стороне стены, уцепившись пальцами за тот же ажурный узор, что только что был моей тюрьмой.

Высота была приличной – второй этаж. Но под окном, как я и рассчитывала, шёл деревянный карниз – неотъемлемая часть крыши в стиле доугун, сложная система кронштейнов и выступающих балок. Он был скользким от ночной влаги, но прочным. Я, прижавшись к тёплой черепице, поползла по нему, как ящерица, к месту, где карниз сходился с водосточным жёлобом, выдолбленным из цельного ствола.

Спуск по нему был делом нескольких мучительных минут. Внизу меня ждала не улица, а внутренний двор постоялого двора – замкнутое пространство, окружённое галереями. Я приземлилась в густой тени декоративного бамбука, растущего у стены. Тишина была звенящей. Где-то за стеной слышался храп, доносился запах тлеющих углей из кухни.

Я не стала пробираться через главные ворота – их наверняка сторожили. Вместо этого, крадучись от колонны к колонне, я двинулась вдоль задней стены, к служебному проёму, который заметила ещё из окна. Там, за грудами пустых бочек и корзин, была калитка, ведущая в переулок. Замок на ней был простым, деревянным – больше для вида. Моя заколка, верная соратница, справилась с ним за три тихих щелчка.

И вот он – свободный, тёмный, пахнущий свободой переулок. Я выскользнула в него, не оглядываясь, и растворилась в предрассветном тумане, оставив позади изящную клетку с одиноким, зияющим чёрным цветком в железной решётке.

Но ночной город, в который я так отчаянно рвалась, оказался не союзником, а лишь иной версией той же клетки. Его свобода была иллюзией, нарисованной на грязном холсте узких переулков.

Я сделала всего несколько шагов по скользкой от росы брусчатке, когда из глубокой ниши в стене выползла первая тень. Она не выпрыгнула – именно выползла, бесшумно и плавно, отделившись от общего мрака. Затем шевельнулось что-то справа, у груды пустых корзин. И ещё одно движение – уже сзади, перекрывая путь к калитке.

Трое. Их силуэты в потрёпанной, тёмной одежде были жидкими и невзрачными, словно они не были людьми, а являлись порождением самой ночи, сошедшим со дна городских стоков. Их глаза в темноте не отражали света – плоские и тусклые, как у речных рыб.

И я поняла. Побег был слишком лёгким. Слишком тихим. Чжан Цзяо не просто позволил мне петь. Он позволил мне поверить. А теперь прислал за мной своих псов, чтобы преподать урок.

– Куда путь держишь, сестричка? – просипел один из неизвестных, его голос скрипел, словно ржавые петли заброшенных ворот, и пахнуло из темноты дешёвым рисовым вином и чесноком.

Я едва различала его очертания: сгорбленная, костлявая фигура в коротком, обвисшем халате, одна рука неестественно засунута за пояс. Его лицо тонуло в тени, но я уловила острый, хищный профиль и жидкую бородёнку, колышущуюся в такт словам. Он был похож на ворону, слетевшую с ночной крыши.

Они не похожи на профессиональных наемников. Скорее, напоминают уличных бандитов.

– Ночью по нашему кварталу одна только нечисть да потерянные души гуляют, – продолжил он, делая шаг вперёд. Подошва его стоптанной обуви шлёпнула по мокрому камню. – Ты кто из них? Голодный дух, что рыщет в поисках подачки… или просто глупая пташка, что выпала из гнезда?

Двое других по бокам молча сдвинулись, сужая круг. Один из них был шире в плечах и тяжело дышал, а от второго, самого низкого, доносился едва уловимый звон – возможно, мелкие монеты или ножи, спрятанные в складках одежды.

Я отпрянула, спиной наткнувшись на склизкую, холодную стену. Дороги назад не было. Сердце застучало где-то в горле, отчаянным и глухим набатом. Я рванулась в сторону, в единственный доступный проход – узкую щель между двумя фанзами, заваленную корзинами.

Их смех был не громким и пьяным, а тихим, хищным. Их шаги почти не было слышно – они бежали легко, привыкшими к темноте ногами. Я же спотыкалась о неровности под ногами, о скользкие камни мостовой, чувствуя, как в груди разрывается огненный шар нехватки воздуха.

Я оказалась в крошечном внутреннем дворике, заставленном бочками и полностью отрезанном от мира высокими глухими стенами. Тупик.

Отчаяние придало сил, которых у меня не было. Я вцепилась в шаткий бамбуковый навес, свисавший с одной из стен. Он затрещал, прогнулся, но выдержал. Я вскарабкалась на него, как зверёк, спасающийся от потопа, и перекатилась на низкую, покатую крышу, крытую волнистой керамической черепицей.

– Ох, и резвая же! – раздался снизу одобрительный возглас, и чья-то сильная, костлявая рука с длинными ногтями схватила меня за лодыжку, пытаясь стащить вниз.

Я с диким криком вырвалась, оставив в его захвате клочок ткани и чувствуя, как по коже расползается жгучая ссадина. Не думая, поползла вверх по скату. Черепица была мокрой от ночной влаги и невероятно скользкой. Каждый мой шаг отдавался глухим, зловещим стуком в звенящей тишине. Внизу, справа и слева, зияли узкие, как щели, пропасти между зданиями, уходящие в непроглядную тьму.

Я дошла до самого конька крыши, острая кромка которого впивалась в ладони. Дальше пути не было. Только прыжок на следующую кровлю, через двухметровый провал тьмы. Я замерла на мгновение, собираясь с духом.

И в этот миг под ногой соскользнула плохо закреплённая плитка. Раздался сухой, звонкий щелчок. Мир опрокинулся, потеряв ось. Я не крикнула – весь воздух вышибло из лёгких. Я полетела вниз, в чёрную пасть переулка, видя перед собой лишь быстро приближающиеся очертания нависающего балкона и слыша снизу довольное похрюкивание.

Но падение оборвалось резким, но уверенным рывком. Чьи-то сильные руки поймали меня в объятия, прижали к твёрдой, надежной груди и мягко, почти изящно, развернувшись, поставили на ноги на безопасный участок кровли. Я, вся дрожа, вцепилась в одежду незнакомца, не в силах отпустить, боясь, что это мираж.

Передо мной стоял высокий мужчина в тёмном плаще. Нижнюю часть его лицо скрывала изящная маска. На меня смотрели тёмные, спокойные глаза, в которых отражался лунный свет и моё перепуганное лицо.

– Осторожнее, блуждающая душа, – произнёс он, и его голос был низким, бархатным, с лёгкой насмешливой теплотой. – Небеса ещё не готовы принять такую диковинку.

Внизу бандиты, пошумев и не найдя меня, скрылись. Я стояла, всё ещё дрожа, не отпуская складок его плаща, и чувствовала, как безумное сердцебиение постепенно утихает. На смену страху приходила странная, головокружительная эйфория.

– Я… я вас не знаю, – прошептала я, наконец отпуская его.

– А нужно ли? – в его голосе играла улыбка. – Иногда случайная встреча в ночи – куда ценнее многолетнего знакомства. Эта часть квартала небезопасна…

Минуточку…

– Как вы меня назвали? Блуждающая душа? Вы слышали и видели, как бандиты окружили меня. Почему раньше не вмешались? Я едва не погибла…

Он склонил голову набок, и в его темных глазах мелькнуло что-то, напоминающее холодное любопытство.

– Видимо, благодарности от тебя не дождешься. Жаль. – Он сделал паузу, давая словам повиснуть в сыром ночном воздухе. – А наблюдение было… познавательным. Твоя ловкость, с которой ты скакала по крышам, как испуганная ящерица…

– Благодарности? – я попыталась выдернуть руку, но его пальцы сомкнулись плотнее, а под ногами снова скользнула сырая черепица. – Вы… вы наблюдали?! Как на представлении в театре, пока я…

Мой голос сорвался в шепот от ярости. Я отшатнулась, забыв про осторожность, и нога поехала по мокрому склону крыши. Сердце упало где-то внизу, но прежде чем я успела рухнуть в темноту, его рука вновь обвила мой стан, резко и без усилия притянув к себе.

– …пока я отбивалась от них? – дошипела я уже в нескольких дюймах от его лица, чувствуя, как от его хватки по спине бегут мурашки. – Поздравляю с отменным вкусом. Предпочитаете кровавые пьесы с участием натуры? Или вам просто нравится, когда актёры по-настоящему рискуют шеей?

Он не ответил сразу. Его глаза в темноте казались бездонными, но в них мелькнуло что-то, что я не могла расшифровать – не насмешка, а скорее… усталое понимание.

– Риск – неотъемлемая часть представления, – произнёс он наконец, и его голос утратил бархатную насмешливость, став почти обыденным. – Но я не мог допустить гибели главной актрисы в первом акте. Особенно если у неё такой многообещающий талант к… импровизации.

Он разжал пальцы, но не отпустил меня полностью. Его рука скользнула вниз, и он мягко, но неотвратимо взял меня за локоть, повернув к гребню крыши.

– Теперь – тихо и смотри под ноги. Эта черепица старше нас обоих и не любит суеты.

Он повёл меня по скользкому скату так уверенно, будто шёл по парадной лестнице в собственном доме. Его шаги были грациозными и бесшумными, он обходил треснувшие плитки и рыхлую известь, без слов указывая мне самый безопасный путь. Мы спустились не по фасаду, а в обратную сторону, во внутренний дворик – по цепочке почти невидимых потайных лесенок, карнизов и уступов, которые, казалось, знал только он.

– Твой дом? – спросил он прямо, без предисловий.

Я сжала кулаки под широкими рукавами.

– Дома… нет. – Признание вырвалось скупое, горькое. – Будет достаточно, если вы просто выведете меня за городские ворота.

Он тихо фыркнул – не смех, а короткий выдох, полный скепсиса.

– Ворота заперты на засов с заката. Охрана у них не для красоты. – Он помедлил, оценивая меня взглядом. – Могу проводить тебя до постоялого двора у Северных ворот. Он стоит за углом от стражи. Утром, когда откроют, сможешь уйти первой же партией торговцев.

Это было не предложение. Это был констатация единственно возможного варианта. Он уже повернулся, давая понять, что разговор окончен.

Я всего лишь на мгновение задумалась. Ночь на улице, окружённая тремя загадочными тенями, или укрыться под его странным, но пока что спасительным покровительством до рассвета? Решение было очевидным, несмотря на то, что все инстинкты вопили об опасности.

– Хорошо, – тихо согласилась я, делая шаг за ним. – До постоялого двора.

Незнакомец вёл меня лабиринтом переулков, таких узких, что звёзд не было видно, только полоска чёрного неба между островерхими крышами. Я шла за ним, одурманенная адреналином и неожиданным спасением, ломая голову.

Кто он? Я не писала такого персонажа. Его манера говорить, эта лёгкая, почти театральная галантность… Это не в моём стиле. Неужели этот мир… живёт своей собственной жизнью? Порождает тех, о ком я и понятия не имела? Мысль была одновременно пугающей и освобождающей.

– Ты не отсюда, – произнёс незнакомец спустя долгие минуты молчания.

Я промолчала, глотая ком в горле. Сказать правду? Он счёл бы меня безумной.

– Не хочешь отвечать? – он не обернулся, но его плечи слегка поднялись, будто в усмешке. – Не сбежала ли ты от родителей? Или, может быть, от мужа?

– Ни от кого не сбежала, – выпалила я, и голос прозвучал резче, чем я хотела. – Я… просто приехала сюда. Начать всё с чистого листа. А в первую же ночь чуть не закончила его в грязном переулке. Идеальное начало.

– Мир часто бывает жесток к тем, кто ищет свой путь, – произнёс он, и в его бархатном голосе прозвучала неподдельная, глубокая грусть.

Я просто хочу быть свободной, – чуть не сорвалось с моих губ. – Хочу сама решать, куда идти. И не бояться, что любой, даже самый осторожный шаг может стать последним.

Мы вышли к неприметному, но опрятному постоялому двору «Ветвистая Слива». Он был куда проще «Серебряного Лотоса».

– Здесь тебя не найдут. Скажи госпоже Хуа, что Цзинь Сэ привел тебя. Она не станет задавать вопросов.

– Спасибо вам. Я… я не знаю, как отблагодарить.

Он слегка склонил голову, и маска скрыла его выражение.

– Остаться в живых. И быть осторожнее в выборе союзников. Не все, кто предлагает кров, ищут твоего благополучия. Ступай.

Он растворился в тени, прежде чем я успела что-то сказать. Я глубоко вздохнула, ощущая на губах солёный привкус ночной влаги, страха и этой странной, горькой свободы.

Госпожа Хуа, хозяйка постоялого двора, появилась словно из-под земли – молчаливая, полная, с лицом, неподвижным, как маска. Она не задала ни одного вопроса, лишь молча провела меня по тёмному коридору и открыла дверь в комнату.

Она была маленькой и пахла пылью и старой древесиной. Единственный луч лунного света падал из высокого, узкого окна, выхватывая из темноты грубые стены и простую деревянную кровать.

В тени застыла одинокая фигура мужчины, которая казалась высеченной из окружающей тьмы. Он стоял неподвижно, сложив за спиной длинные пальцы.

Госпожа Хуа исчезла так же беззвучно, как и появилась, притворив за собой дверь с тихим, но безжалостным щелчком.

Тишина стала густой, почти осязаемой. Она давила на барабанные перепонки громче любого шума. Сердце упало, замерло, а потом забилось с такой силой, что я услышала его стук в висках. Фигура была слишком знакомой.

Нежданный гость медленно повернулся. Единственная свеча на грубом столе дрогнула, и жёлтый свет скользнул по его чертам, не согревая их, а лишь подчёркивая резкие, словно вырезанные ножом, линии.

Чжан Цзяо.

На нём были те же тёмные, лишённые всяких украшений одежды, что и всегда, но здесь, в этой крошечной комнате, они казались не просто скромными, а поглощающими весь свет, как траурные. Его лицо было маской бесстрастия, отполированной до ледяного блеска. И лишь в уголке его рта играла чуть заметная, едва уловимая тень улыбки – не теплоты, а тихого, леденящего удовлетворения.

Я застыла на пороге, не в силах пошевелиться, чувствуя, как пол комнаты превращается в зыбкий песок, готовый поглотить меня. Всё это – бегство, незнакомец, временное спасение – было не победой. Это была ловушка в ловушке. Ход в игре, правила которой я не знала.

– Гулять уже поздно, госпожа Тан, – произнёс он своим обычным, ровным, безжизненным голосом. – Пора домой.

Я отшатнулась к двери, но было поздно. Его рука с железной хваткой снова сомкнулась на моём запястье. На этот раз он не просто вёл меня. Он вёл меня молча, и его молчание было страшнее любых угроз. Обратная дорога в «Серебряный Лотос» показалась мне дорогой на эшафот.

Клетка снова захлопнулась. Я металась в мыслях. Он слишком хитер. Слишком расчетлив. Я сама сделала его таким. Он никогда не отпустит меня.

Метаясь по комнате, я судорожно прокручивала в голове сюжет, пытаясь чётко вспомнить все его мотивы. Он хочет поглотить тёмные силы, чтобы отобрать власть у брата. Чтоб пробудить эти силы, ему нужен ключ, который хранится у его брата. Чтобы отобрать у того ключ, ему нужна я.

Но что, если он передумает?

Я попыталась сбежать, а значит, попытаться могу снова улизнуть или испортить ему всё дело, рассказала его план брату. Новая, ужасающая мысль осенила меня.

Что, если он договорится с Лань Шу? Что, если он явится к ней под личиной брата или она влюбится именно в Чжан Цзяо? Я уже ничего не понимала, сюжет я больше не контролировала. Могло произойти что угодно. Ему нужен союзник против брата. А что он может предложить ей? Что у него есть такого ценного, что заинтересует ее?

Ответ пришёл сам собой, холодный и неумолимый, заставляя кровь стынуть в жилах.

Меня. Он предложит ей меня. Беглую пленницу, ценный ресурс, живой ингредиент для её эликсира. В обмен на поддержку.

Но я нужна ему…

Нет. Ему нужна только капля моей крови, а вот Лань Шу нужна моя жизнь.

Глава 6 – Раз