Юлия Гейкина
Клетка для двоих

Глава 1

Меня зовут Вера. Иронично, что веры во мне больше не осталось. Когда-то я держала мир – свой, чужой, любой. Я была системным терапевтом, женщиной, к которой приходили за голосом, за силой, за опорой. Клиенты говорили: «Ты – свет. Ты видишь там, где другие закрывают глаза». Я верила им. Верила людям. Верила себе.

Пока однажды вера не выдохлась – тихо, незаметно, как свеча, которую накрыли ладонью. Теперь, глядя назад, я понимаю: моя клетка не появилась внезапно. Её строили годами. Тонко. Филигранно. Абьюз не начинается с удара. Он начинается с фразы.

Как ломают женщину, если она слишком сильная. Он был мастером тонких трещин. Не грубых – ювелирных.

Сначала – сомнение.

«Ты уверена, что правильно всё запомнила?»

«Ты всегда так драматизируешь».

«Никто, кроме тебя, не увидел бы в этом проблему».

Я ловила себя на том, что пересматриваю свою память. Свою правду. Свою нормальность.

Потом – обесценивание. Я показывала ему первые наброски своего курса, который мечтала запустить:

«Слишком сложно».

«Кому вообще это нужно?»

«Ты не умеешь работать с людьми, Вера».

«Это всё твои фантазии».

И сказал бы это кто-то чужой – я бы улыбнулась. Но он был своим. И каждое слово ложилось в самую мягкую часть моей души, туда, где пустоты болят долго.

Затем – скрытая ревность. Я приходила вдохновлённая после консультации:

«Ты сияешь».

«У кого ты была?»

«Кто снова тебе лапшу навешал?»

Я смеялась, думала, что он шутит. Он не шутил.

А потом – контроль под видом заботы.

«Я просто хочу знать, где ты».

«Я волнуюсь».

«Ты опять тратишь больше, чем нужно».

«Я говорил считать деньги, а ты снова…»

Ласковый голос. Ровный тон. И холод, который медленно заползает под кожу.

Тот вечер был обычным. Дети спали. Я листала сайты, пытаясь поймать ту самую искру, которая давно тлела внутри. И вдруг сказала:

Вера: «Я запускаю онлайн-курс. Про родовые сценарии».

Он даже не поднял голову.

Муж: «Ты слишком чувствительная для бизнеса».

Я почти физически почувствовала, как что-то внутри меня дрогнуло – как тонкое стекло.

Я пытаюсь объяснить:

Вера: «Это другое. Я уверена…»

Он поднял на меня взгляд – пустой, как выжженная земля.

Муж: «„Уверена“? В чём? Ты же ничего не доводишь до конца. Если честно – у тебя нет способности вести людей. Ты сама себе помочь не можешь».

Газлайтинг – всегда вежлив. Всегда спокойный. Всегда «логичный».

Муж: «Я не хочу, чтобы ты опять опозорилась. Ты же помнишь прошлый раз? Кто тогда тебя спасал?»

Я помню. Но не провал. А то, что он назвал «провалом» мою попытку хоть раз пойти в сторону своей мечты.

Я молчала. Он добивал:

Муж: «Иди лучше счета посмотри. Ты опять ошиблась в подсчетах. Да, ошиблась, Вера. Если сомневаешься – спроси, я объясню. Ты же без меня не можешь».

Голос мягкий. Интонация – почти ласковая. Смысл – как удар кулаком под рёбра. Это был не спор. Это был урок. Урок покорности.

Я пошла на кухню за водой. Он прошёл мимо, чуть коснувшись моей поясницы – жест, который снаружи можно было принять за нежность. Но слова были другие:

«Ты опять нервная».

«Может, это твои гормоны?»

«Ты опять выдумываешь проблему там, где её нет».

Я застыла. Гормоны? Выдумываю?

> Вера (внутренний монолог): Как ловко он меня подменял – мою реальность, моё видение, мои ощущения. Газлайтинг – это когда ты перестаёшь доверять самой себе.

Он ушёл. Хлопнул дверью – ровно настолько сильно, чтобы я вздрогнула, но не сочла это агрессией. И я осталась одна. С тишиной. С пустотой. С мыслями, которые больше не были моими.

Подошла к окну. Смотрела на своё отражение. Вместо женщины, которая когда-то вела людей через тьму, я увидела кого-то другого: уставшего, выжженного, уменьшенного, сомневающегося в каждом своём шаге человека.

И тогда я впервые поняла: Я не живу. Я существую в клетке, построенной из чужих слов. Но самое страшное – я сама позволила закрыть на ней дверцу.

Глава 2

Мою машину я ласково называла «Ласточка». И это была единственная вещь, которая ещё хоть как-то ассоциировалась у меня со свободой. С дорогой. С движением. С жизнью. Поэтому в тот день, когда она захлебнулась посреди трассы, будто задыхаясь вместе со мной, я впервые за долгое время почувствовала чистую, жгучую панику. Не за машину. За себя.

Я стояла на обочине, смотрела на распахнутый капот – и внутри было странное ощущение: словно заглохла не «Ласточка», а я сама.

Когда эвакуатор остановился у сервиса с претенциозным названием «Феникс», мне стало почти смешно. Возрождение… откуда, зачем? Я сама давно лежала в пепле, и никакая мифическая птица не собиралась вытаскивать меня из моего внутреннего пожара.

Но стоило мне переступить порог – мир изменился. Запах моторного масла – густой, тёплый, живой. Тихий металлический звон. Свет от ламп, ровный, немигающий, как будто здесь запрещено хоть что-то рассыпать. И главное – порядок. Абсолютный. Непоколебимый. Почти священный. Каждая гайка – в собственной ячейке. Даже воздух казался структурированным.

Это место было противоположностью всему, что происходило в моей жизни. Там, где я жила, царила туманная неразбериха – эмоциональная, финансовая, бытовая. А здесь – четкая, спокойная уверенность. Здесь не кричали. Не унижали. Не разрушали. Здесь – создавали.

Он вышел из-под поднятого капота так неожиданно, будто вырос из металла. Высокий. Уверенный. В тёмной форме, которая подчеркивала прямые плечи. Но главное – его глаза. Не дерзкие. Не оценивающие. Не заинтересованные женским телом, как у многих в сервисах. Нет. Его взгляд был внимательным. Собранным. Глубоким. Таким, которым смотрят те, кто много лет привык нести тяжесть – не только физическую, но и внутреннюю.

Роман.

Он не сразу представился. Просто протер руки тряпкой, подошёл ближе и сказал низким, спокойным голосом:

Роман: «Что с машиной?»

А я – впервые за долгое время – растерялась. Не от мужской внешности. Не от его взглядов. От того, что он спросил так… ровно. Без превосходства. Без скрытой издевки. Без привычного для меня подтекста: «Ты опять что-то сделала не так?» Это сбило меня куда сильнее, чем поломка двигателя.

Вера: «Она… заглохла. Просто… встала. Как будто… всё». Я не успела подобрать слова.

Он заглянул под капот, а я – в себя. И вдруг – что-то дрогнуло. Не как влюблённость. Не жарко, как страсть. Неглубоко, как терапевтическая эмпатия. Именно дрогнуло – как тонкий лед, который впервые за долгое время почувствовал тепло.

Он изучал мотор. Я – его руки. Большие. Сильные. Но в движениях была мягкость. Сдержанная, уверенная, без резкости – как у человека, который может раздавить, но не делает этого принципиально. И в этом я узнала то, чего не хватало мне дома: присутствие. Не контроль. Не оценка. Не обесценивание. А спокойное присутствие мужчины, который привык чинить вещи, а не ломать людей.

Когда он поднял голову, наши взгляды встретились – и я неожиданно услышала собственное дыхание.

Роман: «Мотор перегрелся. Но… починим».

Починим. Как давно я не слышала этого слова. Не «Ты сама виновата». Не «Опять проблемы». Не «Я же говорил». А – починим. Будто речь шла не о машине. Будто он впервые за долгое время сказал мне: «Ты не безнадежна. Тебя можно восстановить».

Вера: (вдохнув) «Хорошо».

Но внутри поднялась волна – не слёз, нет. Осознания. Я стояла в мастерской среди инструмента и шума вентиляторов – и вдруг поняла: я разрушена. По-настоящему. Не внешне – внутри. И сказала слишком честно, сама от себя не ожидая:

Вера: «У меня в жизни сейчас такая же поломка. Полный… развал системы».

Он замер. Медленно поднял глаза. И впервые я увидела в его взгляде не усталость, не рабочую сосредоточенность – а узнавание. Не жалость. Не сочувствие. Именно узнавание.

Роман: «И у меня. Два брака – два провала. Последняя… контроль. До тошноты».

Он сказал это так спокойно, будто признавался не мне – а самому себе. И в этот момент между нами что-то тонкое, невидимое, но очень ощутимое вибрировало: две души, которые слишком долго жили в чужих клетках, встретили друг друга. Не как мужчина и женщина. Не как клиент и терапевт. Как два человека, уставших дышать в своих тюрьмах.

Я не знаю, что толкнуло меня сказать то, что обычно скрываешь до последнего:

Вера: «Я системно-родовой терапевт, регрессолог. Я ищу ключи… к таким ловушкам».

Его лицо изменилось. Будто кто-то внутри него открыл окно, впустив свежий воздух, которого он не чувствовал годами.

Роман: (резко, почти с отчаянием) «Когда можно прийти?»

Не просто спросил. Попросил. В голосе была та самая взрослость, которая появляется у мужчин, когда они впервые признаются, что им тоже нужна помощь.

Вера: «В субботу… группы. Но если очень срочно – я могу индивидуально».

Он даже не подумал.

Роман: «Очень срочно. Я… в клетке. Я не могу так больше».

Его голос дрогнул. Совсем на долю секунды. Но этого было достаточно, чтобы в моей груди откликнулась та часть, которую я годами заглушала.

Вера: (тихо) «Хорошо. Я пришлю адрес».

Когда я вышла из «Феникса», вечер был таким же – серым, сырым, пустым. Но внутри меня что-то изменилось. Не свобода. Не любовь. Не надежда. А ощущение, что в той стене, которую годами строили вокруг меня, появился первый трещащий шов. И теперь разрушение – неизбежно.

Глава 3

Он пришёл ровно в шесть. Не на минуту раньше, не на минуту позже – как человек, который привык отвечать за чужую жизнь и не привык опаздывать.

За десять минут до этого я ходила по кабинету, как по тесной палубе во время шторма. Ровный свет лампы, фигурки на полке, коврик для расстановок – всё было на своих местах. Не было на месте только одного – меня. Я не просто ждала нового клиента. Я ждала мужчину, который увидел мой развал не как слабость, а как факт. Мужчину, который сказал: «Я в клетке» таким голосом, каким другие говорят «Я задыхаюсь». Мне было важно не перепутать роли. Не стать женщиной, которая ищет опору. Остаться терапевтом, который держит поле.

В дверь негромко постучали.

Вера: «Войдите».

Он вошёл – и кабинет будто сузился. Роман по привычке осмотрел помещение: дверь, окно, расстояние до кресла, расстановочный коврик на столе. Так в помещение входит человек, который привык все контролировать, но сейчас впервые пришел туда, где контролировать ничего не сможет. Он не сел сразу. Постоял у порога, словно проверял, выдержат ли стены его тяжесть.

Роман: «Можно… сюда?» Он показал на кресло.

Вера: «Конечно. Это ваше место на ближайший час».

Он сел тяжело, откинулся, а потом сразу выпрямился, поставив локти на подлокотники. Поза контролирующего, а не расслабленного человека. Даже здесь он пытался держать себя в руках.

Я не торопилась. Дала тишине заполнить пространство. Тишина – это первая диагностика: кто в ней дышит, а кто задыхается.

Он задыхался.

Роман: (срываясь) «Я… даже не знаю, с чего начать. Просто… задыхаюсь. Я в клетке. И двери не вижу».

Вера: «Попробуйте не с двери. С ощущения. Как это – быть в той клетке?»

Он отвел взгляд к окну. Сделал глубокий вдох, выдох застрял где-то в горле.

Роман: «Как… будто… я чужой в собственной жизни. Работаю, живу, плачу, чиню, ремонтирую – но всё время… не там. Не своей жизнью. Как будто роль играю».

Он улыбнулся – криво, устало.

Роман: «На сцене все довольны. Лучший сын. Старший брат. Надёжный муж. Правильный мужчина. Только я… внутри… будто меня нет».

Слова падали тяжёлыми гайками. Не красивыми фразами – фактами.

Вера: «Кто поставил вас на эту сцену?»

Он задержался с ответом. Плечи чуть дернулись.

Роман: «Мама. И… обстоятельства».

Я молчала. Ждала. Он продолжил, как будто выдавливая из себя то, что давно хотел сказать, но не было кому:

Роман: «Женщины… отношения… это всегда боль. Всегда провал. И знаете почему? Потому что моё сердце… оно уже занято».

Пауза. Воздух в кабинете сгустился.

Роман: «Моя мама. Она… как жена для меня».

Это был не образ. Не драматизация. Это было признание.

> Вера (внутренний монолог): Системный инцест. Не про тело – про роль. Когда сын занимает место мужа, а мать – место жены. И потом все его женщины воюют не с ним, а с призраком этой связи.

Вера: (спокойно) «Расскажите, как это – быть для неё как муж».

Он усмехнулся, но в голосе не было ни капли юмора.

Роман: «Она не кричит. Не бросается с упрёками. Она… сидит. Смотрит. Молчит так, что хочется провалиться сквозь землю. Её взгляд – как немой текст: „Я всю жизнь на вас положила, а ты… должен… обязан… обязан… обязан…“»

Он повёл плечами, будто пытался стряхнуть с себя невидимый груз.

Роман: «Я вкалываю, делаю ей ремонт, покупаю всё лучшее. Она говорит всем: „У меня самый лучший сын“. И всем весело, удобно, тепло. Кроме меня. Я как будто… перестал быть человеком. Стал функцией».

Вера: «Какой?»

Он не раздумывал.

Роман: «„Рома, сделай“. „Рома, отвези“. „Рома, приедь“. „Рома, реши“. Живой человек там давно не нужен. Нужен исполнитель».

Он поднял на меня глаза.

Роман: «А если я вдруг… не могу, не хочу, устал – всё. На меня смотрят как на предателя».

Его слова резонировали с моей собственной болью так сильно, что часть меня хотела ответить: «Я понимаю, я тоже так живу». Но сейчас это было не про меня. Сейчас важно было одно: его место в системе.

Вера: «Кроме вас и мамы, кто ещё есть в вашей клетке?»

Его лицо сразу изменилось. Как будто я открыла дверь в комнату, которую он предпочитал держать запертой.

Роман: «Брат. Младший. Тридцать лет. А ведёт себя… как подросток».

Его челюсть напряглась.

Роман: «Он пьёт. Вечно кому-то что-то должен. Гуляет, исчезает, влипает в истории, из которых я его вытаскиваю. Я для него всё. Отец, кошелек, адвокат, скорая помощь. Он делает ерунду, а я за всё плачу… деньгами, нервами, жизнью».

Вера: «Почему вы не отпускаете? Не даёте ему провалиться самому?»

Он вскинулся, как будто я ударила его по открытой ране.

Роман: (почти крик) «Потому что он… пропадёт! Потому что… я уже однажды… не уберег».

Он замолчал. Закрыл лицо ладонями. Пальцы дрожали. Я молчала. Я знала: сейчас рвётся наружу не сегодняшняя история. Та, где ему не тридцать пять. Сейчас выходит тот, кому было восемнадцать.

Роман: (тихо, из-под рук) «Меня тогда не было. Его забрали в отделение. Ночью. Я должен был быть рядом. Не был. С тех пор… я живу с ощущением, что тот один раз… решил всё. И теперь я всю жизнь отрабатываю этот день».

Вера (внутренний монолог): Вот он – узел. Не мама, не брат. Вина мальчика, который не смог спасти брата. И теперь всю жизнь спасает всех, кроме себя.

Я поднялась и достала с полки коробку с фигурками. Деревянные, простые, без лиц и эмоций – но каждая готова взять на себя роль. Он проследил за каждым моим движением, напрягшись, как перед прыжком.

Роман: «Это и есть… ваша магия?»

Я улыбнулась краешком губ.

Вера: «Это не магия. Это способ увидеть то, что и так есть, но прячется. Мы ничего не добавляем – мы только проявляем».

Я выложила фигурки на стол и подвинула к нему.

Вера: «Выберите фигурку для себя».

Он замер. Его большие пальцы зависали над разными фигурками – крупными, устойчивыми, средними. И вдруг он взял самую маленькую. Ту, которую чаще всего ставят для ребёнка.

Вера: «Почему эта?»

Роман отвел взгляд.

Роман: «Потому что я… внутри такой. Маленький. Без права голоса».

Он поставил фигурку в центр коврика. Потом выбрал фигурку для матери – самую высокую. И поставил её вплотную к себе. Слишком близко. Я почувствовала это даже телом, хотя между нами был стол: слишком мало воздуха. Для взрослого сына – удушье. Жена – фигурка поменьше – оказалась сбоку. Как будто где-то на окраине его жизни. Брат – рядом, чуть сзади. Поле собралось мгновенно. Это бывает не со всеми. Но с ним – было ясно: система давно ждала, чтобы её увидели.

Вера: «Посмотрите на это. Где вы сейчас?»

Он долго молчал.

Роман: «Между ними. Между мамой и братом. К жене… как будто спиной».

Я мягко подвинула фигурку брата чуть в сторону. На сантиметр. Не отталкивая – освобождая дыхание.

Роман резко втянул воздух.

Роман: «Нет. Так он… пропадёт. Если его не держать – всё. Ему конец». Его голос сорвался на подростковый.

Вера: (тихо) «Вы не бог, Роман. Не ангел-хранитель. Вы… брат. Всего лишь брат».

Он поднял голову. В глазах – ярость, боль, испуг и… надежда.

Роман: «А если я отпущу – кто его спасёт?»

Вера: «Тот, кто должен. Или – никто. Это его путь. Не ваш».

Он сжал кулаки, так что побелели костяшки.

Роман: «Тогда какой в этом смысл? В том, что я столько лет… тянул… всех?»

Вера: «В том, что теперь вы можете начать тянуть себя».

Я перешла к фигурке матери.

Вера: «Сейчас вы стоите к ней слишком близко. Так не стоит взрослый сын. Так стоит мужчина рядом с женщиной».

Я сделала шаг назад. Поставила фигуру матери на сантиметр дальше. Роман замер.

Роман: «Ей станет плохо. Она… одна. Если я отойду, она… рухнет».

В его голосе было столько страха, будто он держал на руках не мать, а весь мир.

Вера: «А если вы стоите так близко, кто тогда женщина в вашей жизни?»

Он не ответил. Но по тому, как дрогнули его губы, я поняла: вопрос попал в цель.

Рядом, чуть поодаль, лежал пустой лист бумаги. Я указала на него.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.