# Мехвод-1. Начало

Никанор Стариков

В ближайшем будущем, войны ведутся боевыми роботами, курсант Дмитрий Воронов становится первым пилотом прототипа боевого робота «Полимат», сливаясь в симбиоз с ИИ в единое целое. Но настоящее испытание ждет впереди: человечество сталкивается с внеземной угрозой – «Роем», коллективным разумом, видящим в людях лишь угрозу вселенской гармонии.

## Глава 1

Он вошёл в аудиторию беззвучно, как входят те, чья тяжесть сосредоточена не в теле, а в духе. Студенты, будущие стратеги Великой Державы, замирали, едва заслышав мерный, глухой стук его протезов о полированный каменный пол. Он не хромал – он шествовал, и его походка была подобна движению древнего, исполинского механизма, неспешного и неумолимого. Александр Владимирович Колесников. Профессор Академии Генерального Штаба. Для них он был живой легендой, Мехводом. Они произносили это слово с придыханием, как некогда произносили Витязь или Богатырь. А начиналось всё в далёкие, уже почти мифические годы начала ХХI века, в эпоху, которую историки называют Технопрорывом. Рос он в Сибири, на берегу могучего Енисея, где природа с детства учила человека суровой ясности и молчаливой стойкости. Мальчишка с глазами цвета сибирского неба и тихим, вдумчивым нравом. Он не гонял мяч с остальными, а мог часами наблюдать, как гигантские механизмы порта разгружают баржи, внемля их ритму, пытаясь постичь душу стали и мотора. Школу он окончил с отличием по физике и математике, но вместо столичного института выбрал суровую дорогу – путь офицера.

Военное училище он прошёл не как блестящий курсант-фрондер, а как упорный, въедливый труженик войны. Его стихией были не парады, а тактические карты и схемы боевого порядка и применения техники. Он считал машину живой, как мыслящее существо, видя в ней не просто оружие, а продолжение воли командира, его железную длань. Война 2050 года застала его молодым лейтенантом. Это была первая великая битва за передел ресурсов тающей Арктики, конфликт, где стратегия и электронные помощники в виде искусственного интеллекта решали судьбы континентов. Колесников провёл её в башне новейшего танка Армата-М». Он не воевал – он управлял. Его машина была не просто единицей в строю, она была хищником, чьи манёвры поражали точностью, а удары – неотвратимостью. Экипаж боготворил своего мехвода, читая в его спокойных, холодных глазах саму суть боя.

Но его звёздный час, тот, что навсегда вписал его имя в скрижали славы, наступил восемью годами позже, в 2058-м, во время войны между Россией и блоком НАТО в Восточных Карпатах. Это был не бой, а адская мясорубка среди скал и ущелий, где простреливался каждый метр пространства. Батальон Колесникова попал в засаду, в огневой мешок. Уже через пятнадцать минут после начала боя. Одна за другой машины были подбиты, превращаясь в груды оплавленного металла. И тогда в наступившей тишине, нарушаемой лишь треском горящей брони и криков о помощи раненых товарищей, пытающихся покинуть танк, или вытаскивающих бойцов из горевшей техники. Прозвучал его голос, спокойный и металлический: «Волки, за мной. Мехвод ведёт!».

То, что произошло дальше, курсанты изучали на уроках тактики как образец запредельной воли и мастерства. Его танк, изрешечённый, дымящийся, двинулся не назад, к отступавшим, а вперёд, в самую гущу огня. Он не ехал – он фехтовал. Корпусом он прикрывал подбитые машины, стволом танка выбивал огневые точки, гусеницами давил боевые расчёты противотанковых комплексов. Он шёл по краю пропасти, предугадывая каждый выстрел противника, каждую траекторию снаряда, летевшего в него.

В этом аду он был не человеком, а мозгом гигантского стального тела, его нервной системой, его яростным сердцем. Спасая последний экипаж, его Армата-М наехала на кассетный фугас. Взрыв чудовищной силы оторвал башню и пробил стальной каркас машины. Когда санитары извлекли его из-под обломков, они не верили, что в этом искалеченном теле ещё теплится жизнь. Ног ниже колен не было. Очнувшись в госпитале, он не спросил о ногах. Его первый вопрос был: «Экипаж?» Узнав, что все живы, он кивнул и закрыл глаза, погрузившись в свои мысли.

Инвалидность для такого человека не могла быть концом. Это была лишь смена формы служения. Его ум, закалённый в горниле войны, его стратегическое ви́дение, купленное ценой собственной крови, были слишком ценны для Родины. Академия Генштаба России стала его новым командным пунктом и домом. И вот он стоял перед нами молодыми, пытливыми умами, опираясь на свою трость из чёрного отполированного титана – того же металла, что и корпус его последнего танка.

– Тактика, – голос его был тих, но заполнял собой всё пространство, – это не наука уничтожения. Это высшая математика, точность расчёта. Вы должны видеть не карту, а всю картину боя. Ваша машина, ваш батальон, ваша армия – это продолжение вашей мысли, вашего движения вперёд. Помните: любая, даже самая совершенная техника, лишь инструмент. Сталь ржавеет, устаревают процессоры. Не ржавеет только ваш дух. Неуничтожимая только воля к победе. Если она у вас есть.

Он повернулся к голографической карте, и его протезы, эти сложные механизмы, всегда издавали тихий щелчок. Студенты ловили себя на мысли, что этот звук поразительно похож на звук затвора танкового люка, закрывающегося перед началом боя. И в его холодных, ясных глазах, обращённых к картам грядущих сражений, можно было разглядеть отсвет далёкого карпатского пламени – пламени, в котором родился не просто герой, но учитель, чьи уроки были выкованы в огне боя и оплачены его кровью.

Мехвод вёл их уже не к победе в одном бою, но к пониманию самой сути войны и боя, которые, как он знал, были двумя сторонами одной, великой и трагической, человеческой истории. Тишина, воцарившаяся после его слов, была особого свойства – не пустота, а насыщенная, плотная субстанция, в которой кристаллизовалась мысль. Молодые умы, отшлифованные строгими науками и историческими примерами, впервые соприкоснулись не с теорией, а с её огненным синтезом, воплощённом в одном человеке.

Александр Владимирович неподвижно стоял у голографического проектора, его лицо, испещрённое сетью морщин – словно картой былых сражений, – оставалось невозмутимым. Он видел, как в глазах самых способных курсантов вспыхивали и гасли искры понимания, подобно звёздам в турбулентной атмосфере далёких планет.

– Вам, воспитанным в эпоху нейросетей и электронных помощников, – его голос приобрёл новые, глубинные обертона. – Сложно постичь механическую душу. Вы мыслите категориями потоков данных, квантовых вычислений, психоисторических матриц. Но война, в своей первозданной сути, остаётся столкновением воли и мышления.

Он сделал шаг вперёд, и снова раздался тот самый, щёлкающий звук.

– Машина, которой управлял я, не была просто совокупностью броневых листов, двигателя и вооружения. Она была моим вторым телом, более мощным и в то же время более уязвимым. Связь мехвода с боевой машиной в высшем её проявлении – больше всего похожа на симбиоз. Нервные окончания прорастают в кабельные магистрали, мышцы сливаются с гидравликой, а сознание расширяется, чтобы охватить каждый датчик, каждый сенсор. Вы перестаёте чувствовать границы своего биологического я. Вы становитесь стальным исполином, чьё сердце бьётся в такт дизелю, а глаза видят в инфракрасном и ультрафиолетовом спектрах.

В воздухе аудитории замерцала трёхмерная проекция – архивная запись с бортового регистратора танка Т-90М, датированная 2050 годом. Зыбкие, зернистые кадры арктической пустыни, проносящиеся сквозь метель силуэты вражеских машин.

– Обратите внимание на манёвр, – голос Колесникова был ровен, как линия горизонта на прицеле. – Здесь, на отметке тридцать семь секунд. Логика тактического компьютера предлагала отход под прикрытие ледяной гряды. Но машина не человек. Она не чувствует течения боя, его пульсации. Она не предчувствует. Я видел не данные на экране, а замысел противника. Я видел его намерение. И принял решение двигаться вперёд, в зону, обозначенную как максимально опасная. Это был не расчёт, а озарение, рождённое в симбиозе. Мы прошли, а их фланговая атака захлебнулась в пустоте.

Кадры сменились. Теперь это была запись с внешней камеры Арматы в Карпатском ущелье. Дрожащий мир, залитый багровым светом пожаров, разрывы снарядов, падающие со скал обломки.

– А здесь, – продолжил Колесников, и в его голосе впервые прозвучала тонкая, стальная нота, – мы подошли к пределу. Пределу машины. Пределу человека. Логика отказывала. Данные были хаотичны. Оставалась только воля. Воля, направленная на спасение своих товарищей. В тот момент я не был ни человеком, ни машиной. Я был функцией. Функцией спасения.

Проекция погасла. В аудитории снова была лишь суровая реальность и человек с глазами, видевшими то, что не дано было видеть другим.

– Вы спросите, какое отношение это имеет к стратегии будущего, к войне ИИ и техники? Самое прямое. Искусственный Интеллект, сколь бы совершенен он ни был, оперирует вероятностями. Но война – это царство невозможного, которое становится возможным лишь благодаря человеческому духу. Ваша задача, как будущих полководцев, – не раствориться в потоках информации, а сохранить в себе этот стержень, эту способность к озарению, к прорыву за грань логики. Вы должны стать не операторами, а воплощённой волей нашей Великой Державы.

Он обвёл взглядом аудиторию, и его взгляд, холодный и ясный, на мгновение остановился на мне, с не по-юношески серьёзным лицом и горящими глазами, который видел перед собой легенду.

– Следующую лекцию мы посвятим анализу психофизиологических аспектов принятия решений в условиях информационного коллапса. До свидания, все свободны.

Он развернулся и тем же неспешным, неумолимым шагом направился к выходу. Стук титана о камень отдавался в тишине, как удары метронома, отсчитывающего время до будущих битв.

Курсантом по имени Дмитрий Воронов, на котором остановился взгляд профессора, был я. Я не двигался, глядя в пустое пространство, где секунду назад висела голограмма. Я чувствовал, как в моём сознании перестраиваются сами основы миропонимания. Я видел не инвалида, опирающегося на трость, а исполинскую фигуру Мехвода, ведущего нас, новое поколение, через туманности грядущих войн к ясному, холодному свету Победы. И этот свет уже не казался мне просто абстракцией. Он был тяжёл, как броня, и реален, как сталь.

Когда аудитория опустела, я ещё долго сидел, ощущая странную раздвоенность. Часть моего сознания, вышколенная годами учёбы, автоматически фиксировала ключевые тезисы лекции: «симбиоз человека и машины», «воля как стратегический ресурс», «преодоление логического горизонта». Но другая, более глубинная часть, была потрясена до самого основания. Слова Колесникова не просто несли информацию – они меняли саму видимость восприятия, как меняет её первый взгляд из космоса на Землю.

Я, Дмитрий Воронов, двадцати трёх лет от роду, курсант Академии Генерального штаба России, всегда считал, что понимаю природу войны. Моё детство и отрочество прошли в атмосфере, где понятия долга, стратегии и истории не были абстракциями.

Я родился в Севастополе, городе, чьи камни помнят и дым сражений, и торжество побед. Море и крепость – вот два полюса моего раннего мира. Отец, Владимир Сергеевич Воронов, был капитаном 1-го ранга, командиром подводной лодки нового поколения. Высокий, сухопарый, с молчаливым, испытующим взглядом серых глаз, он был для меня воплощением невозмутимой силы. Его мир был миром тишины на глубине, миром хладнокровных расчётов и невероятного давления, выдерживать которое могли лишь избранные. Он редко бывал дома, но его возвращения были подобны явлению некоего титана из глубин, несущего с собой запах моря, машинного масла и той особой, железной дисциплины, что была его второй натурой.

Мама, Анна Михайловна, была историком, специалистом по античным цивилизациям. Хрупкая, с тонкими чертами лица и тёплым, задумчивым взглядом, она казалась полной противоположностью отцу. Её сила была в тишине архивов, в мудрости тысячелетий, запечатлённой на пергаменте и в камне. По вечерам она рассказывала мне не сказки, а истории о фалангах Александра, о легионах Цезаря, о стратегии и тактике, о том, как воля одного человека может изменить течение времени. От неё я унаследовал любовь к истории и понимание, что любая современная битва – это лишь эхо битв давно минувших.

Мои школьные годы прошли в изучении математики, физики и истории. Я не был вундеркиндом, но обладал упорством, доставшимся мне, вероятно, от отца, и способностью видеть систему, унаследованной от матери. Я видел, как логика Архимеда переплетается с логикой военной операции, как принципы Леонардо да Винчи находят своё воплощение в схемах современных боевых машин. Поступление в Академию было осознанным шагом, единственно возможным для меня путём. По сути, это был синтез двух миров моих родителей – мира стальной мощи отца и мира стратегической мудрости матери. Я шёл сюда не за славой, а за знанием. Я хотел постичь не просто ремесло войны, но её философию, её диалектику. И вот теперь, после лекции Колесникова, моё аккуратно выстроенное миропонимание дало трещину.

Я всегда рассматривал технику как инструмент, пусть и сверхсложный. Но он говорил о симбиозе, о слиянии, о прорастании нервов в сталь. Это была не метафора, а новая онтология, открывающаяся лишь на грани жизни и смерти. Я мысленно возвращался к его глазам. В них не было ни боли, ни гордости, ни даже памяти. В них была лишь та самая функция, о которой он говорил. Функция, которая осталась, когда отступило всё человеческое. Что остаётся от человека, когда он становится функцией? И где та грань, за которой функция поглощает человека, стирая его личность, принципы, желания? Я вышел из аудитории и направился в главный зал Академии, стены которого были увешаны портретами великих полководцев прошлого. Суворов, Кутузов, Жуков… Их глаза, запечатлённые художниками, смотрели на меня с немым вопросом. Они управляли живыми солдатами, чувствуя пульс армии как пульс собственного тела. Колесников же управлял машиной, чувствуя её как часть себя. Изменился ли принцип? Или просто масштабировалась единица, с которой сливается воля полководца?

Я подошёл к огромному, во всю стену, витражу, изображавшему Александра Невского на Чудском озере. Лёд, сталь, воля. Тысячелетия проходили, а основа оставалась прежней. Но Колесников принёс с собой нечто новое – опыт преодоления не только врага, но и самой природы человеческого тела, его ограничений. «Не ржавеет только дух. Не устаревает только воля». Эти слова звучали во мне, как набат. Я смотрел на свои руки, которые пока что держали лишь ручки и планшеты. Смогут ли они когда-нибудь, как у него, сродниться со сталью? Сможет ли мой дух, воспитанный на книгах и формулах, выдержать то давление, что превращает человека в функцию? Я не знал ответа. Но я чувствовал, что с этой лекции для меня начался новый путь. Путь не просто к званию офицера, а к некоему иному, более высокому и более страшному пониманию долга. Я был готов идти вперёд, даже не зная конечной цели. Ибо сам процесс этого пути уже был – посвящением в тайну, имя которой – истинная цена Победы.

Я стоял у витража, всё ещё ощущая на себе тяжёлый, проницательный взгляд Александра Невского, когда мерный, узнаваемый стук приблизился ко мне сзади. Я обернулся. Александр Владимирович Колесников находился в двух шагах, его фигура в строгом мундире казалась монолитом, высеченным из серого гранита.

– Курсант Воронов, – прозвучало его ровное, лишённое интонаций утверждение. Это не был вопрос. Он произнёс мою фамилию с такой же неизбежностью, с какой геолог называет породу.

– Товарищ профессор, – я выпрямился по стойке смирно, чувствуя, как под его взглядом обнажаются все мои недавние сомнения и размышления.

– Пройдёмте со мной, – коротко бросил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и зашагал своим неспешным, неумолимым шагом. Я последовал за ним, чувствуя себя космическим кораблём, попавшим в гравитационное поле нейтронной звезды. Мы миновали несколько длинных, пустынных коридоров, где наши шаги и его сухой стук, отдавались эхом под высокими сводами. Наконец, он остановился перед неприметной дверью из тёмного, отполированного дерева. Дверь отворилась бесшумно, впуская нас внутрь. Кабинет поразил меня с первой же секунды. Это был не рабочий кабинет в привычном понимании, а нечто среднее между научной лабораторией, музеем истории техники и кельей философа-отшельника. Свет исходил не от люстры, а от встроенных в потолок панелей, дающих ровное, холодное, без теней, освещение.

Стены были заставлены стеллажами от пола до потолка. На одних покоились ветхие, в кожаном переплёте фолианты – труды по стратегии Сунь-цзы, Клаузевица, Свечина. На других – ряды современных кристаллов памяти, мерцающие тусклым голубым светом. В углу на отдельной подставке стояла бронзовая модель русского тяжеловооружённого воина-богатыря, а рядом с ней – разрезная модель двигателя боевого экзоскелета последнего поколения. Но центральным элементом кабинета был огромный, монолитный стол из чёрного базальта. На его отполированной до зеркального блеска поверхности не было ни бумаг, ни мониторов. Лишь в самом центре лежал одинокий, сложенный вдвое лист плотной бумаги, да стояла небольшая голографическая проекционная сфера, напоминающая планету в кольцах из светящихся данных. Колесников прошёл за стол и жестом предложил мне сесть в строгое кожаное кресло. Сам он опустился напротив, и его протезы, скрытые под столом, издали тот самый, хорошо различимый щелчок.

– Я наблюдаю за вашими успехами, Воронов, – начал он, его пальцы сложились в замок на столешнице. – Ваши работы по тактическому анализу операций в гипотетическом безвоздушном пространстве Луны и психологическому портрету командира эпохи девятнадцатого столетия. Они демонстрируют не просто усвоение материала. Они демонстрируют синтез. Способность видеть систему там, где другие видят лишь разрозненные данные.

Он сделал паузу, и его взгляд, холодный и ясный, казалось, проникал сквозь мою черепную коробку, изучая узоры нейронов.

– История, которую вы изучали под руководством матери, и военная дисциплина, унаследованная от отца, создали в вас уникальный сплав. Именно такой тип мышления требуется нам для следующего шага в эволюции военного дела.

Он коснулся проекционной сферы. Над столом вспыхнула трёхмерная схема, напоминающая то ли нервную систему, то ли схему процессора.

– Я предлагаю вам принять участие в эксперименте, не имеющем аналогов. Его суть – преодоление последнего барьера между волей командира и его боевой единицей. Барьера хрупкого, уязвимого, биологического тела.

Схема изменилась, показав чертёж продолговатого, строгого контейнера, лишённого каких-либо видимых органов управления.

– Ваше физическое тело будет помещено в капсулу жизнеобеспечения. Путём применения технологий нейрокогерентного интерфейса нового поколения, ваше сознание, ваша личность, будет временно перенесена в управляющий модуль боевого антропоморфного боевого робота Полимат.

На схеме возник образ мощного, двуногого механизма, чьи стальные мускулы и линии напоминали одновременно и древнего воина, и футуристическую машину.

– Но вы не будете одни, – голос Колесникова стал ещё более металлическим и весомым. – Вам предстоит не управление машиной, а симбиоз на уровне сознания с тактическим Искусственным Интеллектом. Ваша задача – не подчинить его, и не подчиниться ему. Ваша задача – слиться с ним в единый операторский конгломерат, где человеческая интуиция и нелинейность мышления будет усилена скоростью, логикой и безграничной вычислительной мощью ИИ. Вам предстоит пройти полевые испытания в условиях, максимально приближённых к боевым.

Я слушал, и мир вокруг меня словно терял свои очертания. Голографические схемы пылали передо мной, а слова сознание, перенос, симбиоз обретали зримую, почти осязаемую плоть. Это был тот самый прорыв, то самое озарение, о котором он говорил на лекции, доведённое до своего логического, пугающего предела. Это был уход от человеческого облика ради служения человечеству. Сердце заколотилось в груди, не от страха, а от предвкушения бездны. Я видел перед собой не просто профессора, предлагающего эксперимент. Я видел Мехвода, который, потеряв свои ноги, нашёл способ обрести новые, несравненно более мощные.

И он протягивал мне, следующему поколению, шанс сделать шаг через ту же грань. Мысли о родителях, об истории, о долге сплелись в один мгновенный, ясный и неопровержимый вывод. Это был мой путь. Путь, на котором знание отца и мудрость матери должны были слиться в нечто новое, чтобы вести в бой уже не людей, и не машины, а воплощённую волю. Я встретил его взгляд, стараясь, чтобы мой голос звучал так же ровно и твёрдо, как его.

– Я согласен, товарищ профессор.

Колесников медленно кивнул. В его глазах, казалось, на мгновение мелькнуло нечто, напоминающее одобрение, или, возможно, понимание тяжести того выбора, что я только что сделал.

– Отлично, – сказал он. – Завтра в шесть ноль-ноль. Лабораторный корпус Сигма. Начинаем испытание.

## Глава 2

Утро следующего дня не было похоже ни на одно из предыдущих в моей жизни. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокое окно моей скромной комнаты в курсантском общежитии, казался чужим, отстранённым, словно наблюдающим за подготовкой к ритуалу, смысл которого был известен лишь посвящённым. Я проделал все привычные действия – утренний туалет, облачение в форму – с автоматической точностью, пока мой внутренний взор был обращён внутрь себя, пытаясь осознать грядущее.

Я не испытывал страха в его обывательском понимании, скорее, это было чувство глубочайшей ответственности, подобное тому, что должен был испытывать древний мореплаватель, впервые отважившийся выйти в открытый океан, руководствуясь лишь звёздами и смутными преданиями. Ровно в шесть ноль-ноль я пересёк порог лабораторного корпуса Сигма. Стерильная тишина, нарушаемая лишь низкочастотным гудением скрытых энергосистем, сменила шум утреннего города. Меня проводили в предоперационную, где группа молчаливых специалистов в белых халатах, чьи лица были скрыты под медицинскими масками, произвела последние приготовления. Меня уложили в черный прямоугольный контейнер. Он был из крепкого пластика. Внутри обит белой мягкой тканью. Когда туда забрался. Ко мне подошли двое специалистов. И стали закреплять на моем обнажённом теле датчики. Одна из них. Я как-то это понял. Возможно, из-за её нежных материнских прикосновений, она провела рукой по моему лбу, затем приложила свою ладонь к моей щеке. Я посмотрел этой женщине в глаза, они были карими и добрыми, я заметил, как она улыбается мне уголками своих прекрасных глаз. И мне стал так хорошо, а еще через минуту я успокоился. Прошла нервная дрожь моего тело, ушло все накопившееся напряжение. А затем – холодное прикосновение сенсоров к вискам, я как мне показалось заснул, и…

…и я оказался в ином месте. Вернее, в ином теле. Моё первое ощущение было не зрительным, а тактильным – чувство невероятной, исполинской мощи. Это было по-настоящему восхитительно и волшебно. Я бы даже сказал это магия какая-то. Я стоял. Но это не было стоянием на собственных ногах из плоти и крови. Это было фундаментальное, незыблемое утверждение себя в пространстве, подобное скале, выросшей из земли. Я медленно, с величайшей осторожностью, попытался окинуть взглядом то, что стало моим новым телом. Я стал боевым роботом Полиматом. Я был высотой около четырёх метров. Мой облик не был грубой пародией на человека, скорее, он воплощал его идеальную, утилитарную сущность, очищенную от биологических излишеств. Металлические руки шли из плеч, плечи держали голову, ноги, ступни все как у человека, но из металла.

Каркас, служивший основой, был собран из композитных материалов тёмно-графитового цвета, напоминавших своим строением и крепкостью скелета исполинского хищника из доисторических эпох. В местах сочленений – плечи, локти, бёдра, колени – располагались силовые шарниры, закрытые ребристыми броневыми кожухами цвета воронёной стали. Они испускали лёгкое шипение при моей попытке пошевелиться, свидетельствуя о работе мощной гидравлики. Вместо мышц по всему корпусу были проложены пучки искусственных миофибрилл – упругих полимерных жгутов, которые под напряжением сжимались и расширялись, создавая плавность и мощь движений, недоступную старой механике.

Они пульсировали тусклым багровым светом, словно по ним бежали потоки раскалённой лавы, выдавая кипящую в них энергию. Грудь и спина аппарата были защищены монолитными плитами керамо-титановой брони, на поверхности которой был вытравлен матовый, геометрический узор, снижающий заметность для радаров. В центре грудного блока пульсировал бледно-синим светом основной энергетический реактор – сфера, заключённая в ажурную титановую клетку. Его ровное, глубокое гудение стало моим новым сердцебиением.

Мои руки заканчивались не кистями, а многофункциональными манипуляторами. Каждый палец был самостоятельным инструментом – от точного захвата, способного удержать микрочип, до мощных клешней, которыми, я чувствовал, было под силу разорвать броню лёгкой техники. В предплечьях, за сдвижными панелями, я смутно ощущал присутствие встроенного оружия – его холодную, смертоносную мощь. Ноги представляли собой шедевр инженерной мысли – мощные, с рессорными суставами, позволявшими гасить колоссальные нагрузки. Ступни, широкие и устойчивые, были снабжены гидравлическими захватами для движения по сложному рельефу.

Но самым поразительным была голова – или то, что его заменяло. Голова Полимата была лишена какого-либо подобия лица. Вместо него располагалась гладкая, обтекаемая капсула с множеством сенсорных кластеров – лидары, радары, тепловизоры, оптические камеры с многократным зумом. Это был не орган зрения, а всевидящее око, способное воспринимать мир в десятках недоступных человеку спектрах. Информация от всех этих систем не обрушилась на меня лавиной, а мягко, вплеталась в моё сознание, создавая целостную, объёмную и невероятно детализированную картину окружающего пространства.

Я видел не просто ангар, в котором стоял. Я видел тепловые следы на полу, оставленные техниками минуту назад, электромагнитное поле силовых кабелей, залегающих в стенах, микроскопические трещинки в бетоне на расстоянии в пятьдесят метров. И в этом новом, стальном теле, я не был один. На периферии моего сознания, подобно далёкой, но неумолимой гравитационной волне, ощущалось присутствие чего-то иного. Холодного, кристально ясного и безгранично сложного. Это был тактический ИИ. Он молчал, ожидая моих действий. В этот момент прозвучал голос Колесникова, в голосовом эфире:

– Системы стабильны. Нейрокогеренция на уровне 98,7%. Воронов, теперь вы – Полимат. Познайте же себя. Сделайте первый шаг.

Я сконцентрировался. Мысль о движении, рождённая в моём человеческом я, была мгновенно подхвачена, усилена и преобразована в команду для стальных мускулов. С негромким, влажным шипением гидравлики, моя правая нога оторвалась от пола и плавно, с нечеловеческой точностью, шагнула вперёд. Пол подо мной дрогнул. Это был не просто шаг. Это было рождение нового существа – симбиоза плоти и стали, воли и логики. И где-то далеко, в герметичной капсуле, моё биологическое тело, должно быть, улыбнулось. Первый шаг стал для меня актом космического значения, подобным первому вдоху новорождённого ребёнка. С каждым последующим движением я всё лучше управлял машиной, всё глубже проникал в её сущность, а она, в свою очередь, вплеталась в узор моего сознания. Гидравлика была моими мышцами, сенсоры – моими органами чувств, а мощный титановый каркас – моим скелетом.

Я начал понимать, что имел в виду Колесников, говоря о симбиозе. Это было слияние, при котором границы между я и не-я становились призрачными, как туманность Андромеды, видимая с Земли. Внутри этого стального исполина я обрёл новое измерение бытия. Пространство вокруг меня было не пустым, а наполненным данными. Каждая пылинка в воздухе, каждая вибрация пола, каждое электромагнитное колебание – всё это складывалось в единую, сложную симфонию, которую моё расширенное сознание могло не только слышать, но и интерпретировать. Я видел мир таким, каким его не дано видеть человеку из плоти и крови – в его многогранной, объективной полноте. И на фоне этой симфонии всё отчётливее становилось присутствие ИИ, безэмоционального, нечеловеческого. Он не был голосом в голове. Он был структурой, системой, гигантским кристаллом разума, чьи грани преломляли реальность, раскладывая её на составляющие: траектории, вероятности, векторы силы. Он не думал – он вычислял. И в этом была его несокрушимая мощь и его главное ограничение.

– Испытание начинается, – прозвучал голос Колесникова, и в тот же мир вокруг меня изменился.

Стены ангара растворились, уступив место голографической проекции бескрайней, выжженной пустыни под багровым небом чужой планеты. Песок, скалистые останцы, солнце на горизонте – всё было смоделировано с невероятной точностью. Тактическая задача возникла перед моим внутренним взором, чёткими и лаконичными символами: достичь координат и нейтрализовать группу автономных боевых дронов. Я сделал шаг вперёд, и Полимат послушно ринулся вперёд. Бег этого тела был не стремительным броском, а мощным, неотвратимым движением ледника. Каждый удар ступни о грунт отдавался в моём сознании тактильной картой напряжения и устойчивости.

Первый дрон появился из-за скалы – маленький, вёрткий, смертоносный. Мой человеческий разум зафиксировал угрозу. Но, прежде чем я успел сформулировать мысль о реакции, ИИ уже отреагировал. В моём восприятии возникла траектория полёта дрона, рассчитанная на микросекунды вперёд, и область оптимального поражения. Моя рука-манипулятор резко поднялась, и сдвижная панель на предплечье отъехала, выпустив короткую, яркую вспышку энергетического импульса. Дрон рассы́пался в облако раскалённых частиц. Это было потрясающе и в то же время пугающе. Я был не столько действующим лицом, сколько наблюдателем в собственном теле. ИИ действовал с максимальной эффективностью, но в его действиях не было ни капли творчества, ни намёка на нестандартный подход.

За первым дроном появились ещё три. ИИ мгновенно просчитал оптимальный алгоритм нейтрализации: последовательные точечные удары. Но я, глядя на их построение, их манёвр, увидел не просто цели, а систему. Я увидел замысел. Они пытались зайти с флангов, чтобы поймать меня в перекрёстный огонь. Логика ИИ предлагала уничтожить ближайшего. Моя человеческая интуиция кричала: нарушить их строй, изменить правила боя. Я попытался вмешаться, навязав своё решение. Это было подобно попытке изменить течение мощной реки. Вычислительные мощности ИИ оказывали колоссальное сопротивление, его алгоритмы настаивали на своём, более вероятном с точки зрения математики, пути. Возник внутренний конфликт, диссонанс. Стальное тело на мгновение замедлилось, движения стали резкими, несогласованными. В этот миг из-за песчаного бархана вынырнул ещё один дрон, больше предыдущих, и успел выпустить ракету. ИИ, занятый внутренней борьбой, среагировал с запозданием. Взрыв раздался в метре от меня, и Полимат сотрясся от удара.

Системы на мгновение захлестнуло помехами. И в этот момент нашего противоборства произошло нечто. Острая необходимость, инстинкт самосохранения, до предела обострившийся мой разум – всё это слилось воедино. Вместо борьбы я попытался не подчинить, а понять. Я не стал ломать его логику, а попытался вплести в неё свою интуицию, как новую переменную в его уравнение. Я не приказывал – я предлагал. Я показывал ему не просто цели, а узор, картину боя, которую видел я.

И кристалл ИИ, до этого момента остававшийся статичным, дрогнул. Его холодная, неумолимая логика приняла мою иррациональную переменную. Вместо того чтобы уничтожать дроны по одному, Полимат совершил короткий, мощный прыжок в сторону, сбивая их строй, и в воздухе, пока враги были дезориентированы, выпустил широкий веер энергетических импульсов, поразив всех одновременно. Это был манёвр, который не был прописан ни в одном алгоритме. Это был синтез. Проекция пустыни исчезла. Я снова стоял в ангаре, ощущая ровный гул своего сердца-реактора. Голос Колесникова прозвучал с новой, ранее несвойственной ему интонацией – удовлетворением исследователя, наблюдающего подтверждение своей гипотезы.

– Стабильность связи – 99,1%. Эффективность боевого применения возросла на 27% после преодоления когнитивного барьера. Поздравляю, Воронов. Вы не просто прошли испытание. Вы сделали шаг к новому типу сознания. Симбиоз возможен. Не как подчинение, а как сотворчество. Разум и Машина. Воля и Логика. Вместе вы – не оператор и инструмент. Вы – новый вид оружия. И, возможно, новый вид разума. Ещё раз поздравляю вас и всех коллег. У нас получилось.

Я медленно разжал манипуляторы, ощущая, как энергия отступает от стальных мускулов. Где-то вдали, в капсуле, моё человеческое сердце билось ровно и спокойно. Но теперь я знал, что у меня есть и другое сердце – из титана и энергии. И граница между ними была уже не так важна. Важен был результат. Синтез.

Возвращение было подобно медленному всплытию из бездны океана, где сознание, расширенное до космических масштабов, вновь сжималось до хрупких пределов биологического сосуда. Я открыл глаза, и мир показался мне тесным, блёклым, лишённым той многомерной полноты, которую я лишь на миг сумел объять. Стеклянная крышка капсулы отъехала с беззвучным шипением, впуская прохладный, стерильный воздух лаборатории. Я сделал первый самостоятельный вдох, и лёгкие, привыкшие к ритму мощного реактора, с трудом восприняли эту привычную операцию. Моё тело было лёгким, почти невесомым, и в то же время невероятно хрупким после исполинской мощи Полимата. Рядом, неподвижный, как изваяние, стоял Александр Владимирович. Его взгляд, лишённый какого-либо выражения, был пристальным и тяжёлым.

– Встаньте, Дмитрий, – произнёс он, и в его голосе я уловил не приказ, но констатацию необходимости. – Ощутите разницу. Осознайте её.

Я поднялся, опираясь на холодный край капсулы. Мышцы ног дрожали от непривычного усилия. Казалось невероятным, что эти кости и связки всего несколько минут назад были частью стального исполина, чьи шаги заставляли содрогаться землю. Мир был тихим, слепым, лишённым того информационного симфонического оркестра, что звучал в моём сознании.

– Отчёт о психофизиологическом состоянии, – раздался ровный голос одного из специалистов лаборатории, – в норме. Дезориентация в пределах прогнозируемых параметров.

– Не цифры теперь важны, – отсек Колесников, не отрывая от меня взгляда. – Важно качество полученного опыта. Что вы можете сказать о природе синтеза, курсант Воронов?

Я собрался с мыслями, чувствуя, как в памяти всплывают кристально чёткие образы. Не слова, а именно образы – поток данных, слившийся с интуицией.

– Это был не контроль, товарищ профессор, – начал я, и мой голос прозвучал чужим, тихим после громоподобного гула реактора. – И не подчинение. Это было… всенаправленное движение двух различных принципов. Искусственный Интеллект оперирует миром как бесконечно сложным, но чётким алгоритмом системы управления. Он видит вероятности. А я… я ощущал и видел возможность. Ту самую точку бифуркации, где логический прогноз ветвится, и лишь моя воля способна выбрать единственный вариант из множества вероятных.

Колесников медленно кивнул. В его глазах, тех самых, что видели пламя войны, вспыхнула искра глубинного, научного интереса.

– Вы описали фундаментальный парадокс, даже не подозревая о том, – произнёс он, и его слова прозвучали с оттенком торжественности. – Что вы прошли барьер: логика и интуиция, детерминизм и свободная воля. Вы, в микрокосме одного боевого аппарата, решили проблему, стоящую перед всем разумным человечеством. И нашли ключ – не подавление, а интеграцию. Симбиоз.

Он сделал паузу, обводя взглядом стерильное помещение лаборатории, продолжил.

– Эксперимент признан успешным. Но это лишь начало, Воронов. Легко достичь синтеза в условиях контролируемого эксперимента. Гораздо сложнее сохранить его чистоту в горниле реального боя, где на кону стоят жизни и судьбы людей. Одевайтесь. Мы с вами поговорим позже. А сейчас приказываю вам отдыхать.

Он развернулся и направился к выходу из лаборатории. Меня отпустили на суточное восстановление. Я вышел из корпуса Сигма, и привычный мир Академии предстал передо мной в новом свете. Мой разум, обострённый новыми ощущениями, бессознательно анализировал и классифицировал эти потоки, как некогда ИИ анализировал траектории снарядов. Я был подобен астроному, впервые взглянувшему в телескоп и увидевшему не просто звёзды, а структуру Галактики.

Вернувшись в свою комнату, я долго не мог заснуть. Перед моим внутренним взором вновь и вновь проплывали картины симбиоза. Я брал в руки стальную перьевую ручку – подарок отца, тяжёлый, инертный предмет. И мне казалось невероятным, что я не чувствую микронеровностей её поверхности, внутреннего напряжения сплава, её теплового взаимодействия с воздухом. Моё биологическое тело было слепым и глухим в сравнении с тем, всевидящим стальным корпусом.

На следующее утро меня вызвали к начальнику Академии, генералу Аркадию Петровичу Семёнову, человеку старой, ещё докибернетической закалки, чей ум, однако, был открыт для любого знания, служащего укреплению обороны человечества.

– Доклад Колесникова я изучил, – без предисловий начал он, его седые, густые брови были сдвинуты. – Результаты… впечатляют. И открывают очень интересные перспективы, одновременно грандиозные и пугающие. Мы стоим на пороге создания нового типа боевой единицы. И, что более важно, нового типа сознания. Вопрос в том, готово ли наше общество, наша этика принять это дитя прогресса? Не станет ли оно Франкенштейном, который обернётся против создателя? Как думаете, курсант Воронов?

– Товарищ генерал, – ответил я, тщательно подбирая слова. – Мой опыт показал, что синтез возможен лишь на основе взаимного уважения. Подавление воли ИИ ведёт к дисбалансу и сбою. Подавление человеческого начала ведёт к утрате творческого импульса. Это не орудие подавления, а инструмент созидания, направленный на защиту. Как и любой инструмент, он опасен в дурных руках. Но это – вопрос не технологии, а морали общества, которое её применяет.

Генерал внимательно посмотрел на меня, и в его глазах я увидел одобрение.

– Интересный ответ, курсант. Техника венчает этику, а не наоборот. Запомните это. Ваша работа с профессором Колесниковым получает высший приоритет. Готовьтесь к новому этапу – полевым испытаниям на Учебном полигоне № 17, Лунная Сфера. Там, в условиях, приближенных к реалиям внеземного театра военных действий, вам предстоит доказать жизнеспособность вашего синтеза.

***

Известие о предстоящих испытаниях на Луне вызвало во мне не страх, а странное, спокойное ожидание. Это был логичный следующий шаг. Если Полимат и симбиотическое сознание – это прообраз будущего, то его место – там, среди звёзд. В последующие недели тренировки приняли иной характер. Мы с Колесниковым погрузились в изучение тактики и философских основ космической экспансии. Мы анализировали труды великих мыслителей, от Циолковского до создателей теории Ноосферы, искали аналогии в истории Великих географических открытий. Моё сознание, вкусившее синтеза, жаждало новой пищи, нового масштаба.

Наконец, наступил день отбытия. Транспортный челнок, похожий на стремительную серебристую стрекозу, уносил нас от зелёной колыбели Земли в безвоздушное пространство. Я стоял у иллюминатора и смотрел, как голубая планета уменьшается, становясь хрупким драгоценным камнем на чёрном бархате космоса. Я думал о матери, о её античных героях, отправлявшихся в плавание к неизвестным берегам. Я думал об отце, чья подводная лодка была таким же стальным коконом, несущим волю человека в негостеприимной стихии. И я понимал, что наш Полимат – это прямой потомок и аргонавтов, и новый корабль для нового мирового океана.

Двери грузового отсека закрылись за нами с мягким шипящим звуком, отсекая последние запахи Земли – металла, масел, человеческого пота. Вместо них остался лишь стерильный, чуть озоновый холод рециркулированного воздуха. Космический грузовой челнок Стрекоза стоял в пространстве ангара, подобно кристаллу, вписанному в геометрию стальных ферм и силовых кабелей. Он не казался машиной – скорее зародышем, спящей личинкой, чья стремительность и сила были пока лишь обещанием, сжатым в совершенных обводах корпуса.

Сам полёт стал погружением в иное состояние бытия. Невесомость пришла не сразу – сначала была длительная, монотонная вибрация, гул, входивший в самые кости, давление, вдавливающее в кресло. Потом – тишина. И странная, непривычная лёгкость. Два дня в стальном коконе, плывущем по баллистической кривой. Время здесь текло иначе, не линейно, а слоями. Были часы чётких, почти механических проверок систем, диалогов с Колесниковым, скупая лаконичность команд. Были долгие периоды молчаливого созерцания, когда я зависал у иллюминатора, наблюдая, как земля превращается в сияющий серп, а затем и просто в самую яркую из звёзд. Мы были подвешены в чёрной, бездонной тишине, и лишь приборы тикали, отсчитывая наше одиночество.

Сны в невесомости были особенными – яркими, лишёнными привычной ориентации верха и низа. Я видел отца в узком отсеке субмарины, где каждый сантиметр пространства был на счету, и его лицо в тусклом свете аварийных ламп странным образом напоминало мне лицо Колесникова, сосредоточенное на показаниях приборов. Видел мать, читающую при свете лампы миф об Икаре – но во сне Икар не падал, а растворялся в сиянии солнца, становясь частью его огня. А потом, в моменты ясного бодрствования, я ловил себя на мысли, что наш Полимат там, в грузовом отсеке, спит – и, возможно, тоже видит сны. Сны из чисел и тактических моделей.

И луна росла. Сначала – просто пятно, более тёмное на фоне звёзд. Потом – рельеф, горбы кратеров, безжизненные моря базальта. Она не притягивала, как земля. Она ждала. Холодная, серая, безжалостная в своей геологической правде. Подлёт, торможение, несколько резких манёвров – и вдруг под нами проплыли первые, грубые следы человека: посадочные площадки, следы роверов, словно шрамы на лице древнего мертвеца. И лишь тогда…

Лунная база Селена встретила нас суровым, минималистичным пейзажем. Ослепительно-белые купола на фоне угольно-чёрного неба, усеянного немигающими, холодными звёздами. Отсутствие атмосферы делало мир резким, контрастным, лишённым полутонов. Идеальная среда для испытания чистоты синтеза – там, где любая ошибка, любая дисгармония между человеком и машиной каралась немедленно и безжалостно. Испытания начались в гигантском кратере, превращённом в полигон. Лунная Сфера была лабиринтом из скал, искусственных сооружений и ловушек.

Стыковка была мягкой, почти неощутимой – лёгкий стук, будто ключ, входящий в идеально подогнанный замок. Шлюз Стрекозы совместился с приёмным портом Селены с хирургической точностью. Но мир за иллюминаторами был уже иным. Я это увидел в иллюминатор челнока. Серая пустошь, местами холмистая, но мёртвая. Нам предстоял переход. Не по мягкому, дышащему коридору орбитальной станции, а по герметичному тоннелю, натянутому между челноком и куполом базы, как пуповина. И здесь, в этом пространстве, правила были лунными. Космос за тонким пластиком не прощал ошибок, я это чётко понимал. Я направился к грузовому отсеку, где стоял Полимат. В сизом свете аварийных ламп он казался не машиной, а идолом, неким божеством с иной планеты. Древним, молчаливым божеством из полированной стали и чёрного карбона, привезённым на новое место поклонения. Его кабина зияла открытым люком – тёмное сферическое отверстие в груди исполина ждало меня.

Процедура входа мной была отточена до автоматизма ещё на земле, но здесь, в лунной тишине, каждый жест обрёл вес. Я коснулся терминала и тело, помнящее земную тяжесть, плывёт в знакомое мне, обтекаемое кресло пилота. Щелчки пристёгивающихся меня ремней, неудобство нейрошлема, который постоянно натирал мои кончики ушей. Ну разве нельзя было сделать удобный шлем? Построить такую махину и сэкономить на шлеме. А? Ну всё по-нашему, мощное и точное оружие, а вот на ремешке для переноски его сэкономим. Эх, видимо, шлем проектировали и делали на бывшем автомобильном заводе УАЗ. Гравикомпенсаторы заработали и стабилизировали гравитацию внутри моей кабины. Я ощутил непривычную тяжесть скафандра, сковывающего мои движения. В обще гравикомпенсаторы использовались до этого только на космических челноках и кораблях. На космических кораблях, совершающих гиперпрыжки, установлено множество гравикомпенсаторов – на машинных палубах, при необходимости в отдельных каютах (например, капитанской). Они активно задействуются при экстренном торможении – при выходе из гипертуннеля или при манёврах во время боя. Гравикомпенсатор – если он попадает в зону гравитации, отличную от базовой (1G), то он автоматически создаёт вокруг себя зону ослабленного воздействия, гравитацию, в пределах которой гравитация не превышает заданного уровня. Обычно это 2G. Излишек переводится в энергию для двигателя будь то маршевого или маневрового. После прекращения воздействия устройство медленно освобождает захваченную энергию, создавая вокруг себя комфортную зону для человека. В моём случае это примерно 1G, пилоту комфортно находиться в кабине при такой гравитации. Я сосредоточился, так как передо мной начали раскрываться двери шлюзовой. Я пробежался пальцами по терминалу, запуская ручное управление роботом. Когда система была готова? я услышал сначала – тихое гудение активных сервоприводов, шёпот гидравлики. Надел на руки тактильные печатки для управления руками манипуляторами. Затем я почувствовал мягкую волну тактильной обратной связи в кресле, я опустил ноги на педали. Я шагнул вперёд. Голографические мониторы ожили, проецируя не просто картинку, а полную панораму, с данными телеметрии, температуру всех датчиков, положение корпуса относительно планете. Я видел внутренность ангара, Колесникова, который стоял у контрольной панели и показывал направление, куда мне нужно идти. Но это зрение уже было двойным – человеческим и машинным, сливающимся в единый разум ИИ и человека.

– Системы синхронизированы. Готов к переходу. – Мой голос прозвучали из динамиков.

Люк кабины закрылся с глухим металлическим вздохом. Внешний мир теперь был лишь проекцией, идеально чёткой, лишённой атмосферной дымки. Я видел каждый сварной шов на стене отсека в лучах прожекторов. По команде Колесникова огромные внутренние ворота отсека раздвинулись, открыв черноту. Не космоса – пока ещё просто тёмного, неосвещённого ангара Селены. Полимат сделал несколько шагов. И я оказался на Луне. Я прошёл по короткому стыковочному рукаву, и под нами оказалась лунная пыль. Она не взметнулась облаком, а поднялась и медленно осела, нехотя в лунной гравитации. Перед нами расстилалась Селена. Она не была похожа на город, или лунную базу, которых здесь неподалёку было множество. А на форпост, лунную крепость. Белые купола, похожие на скорлупу яиц, отложенных неведомым чудовищем. По периметру стояли дистанционно управляемые лазерные орудия планетарной обороны. И над всем этим – тот самый угольно-чёрный небосвод, где звёзды не мерцали, а впивались в глаза ледяными иглами. В космосе не было полутонов. Только чёрное и белое. И это меня завораживало.

## Глава 3

Испытания на Лунной Сфере были не просто проверкой тактических алгоритмов. Они были квинтэссенцией того нового пути, на который вступило человечество, пути синтеза кремния и плоти, холодного расчёта и пламени воли. Полигон представлял собой гигантскую чашу кратера, погруженную в вечную, беззвучную тень. Лишь над нами висел ослепительный серп Земли, заливая призрачным, голубоватым светом нагромождения базальтовых глыб и силуэты искусственных руин. Моё сознание, слитое с Полиматом и тактическим ИИ, именуемым в протоколах Логосом, пребывало в состоянии кристальной ясности. Мы были не оператором и машиной, но единым организмом, стальным Кентавром, чьё тело ощущало малейшие вибрации грунта, а разум простирался на километры, выстраивая вероятностные модели будущего.

Первыми на полигон пришли дроны Саранча – рои легких скакунов-дронов, прыгающих по скалам с хаотичной, непредсказуемой траекторией. Логика Логоса мгновенно вычислила зоны их наиболее вероятного появления и оптимальные сектора обстрела. Но я ощутил нечто иное – общий ритм их движения, некий метроном, управляющий этим кажущимся хаосом. Это был не расчёт, а чувство, подобное тому, как дирижёр ощущает оркестр.

– Корректирую приоритеты, – мысленно, вернее, на уровне чистого намерения, я передал импульс Логосу. – Цель – не уничтожение, а их дезориентация. Атакуй точки их приземления.

Логос принял переменную. Вместо точечных выстрелов Полимат выпустил серию электромагнитных импульсов малой мощности, нарушив тонкие связи в рое. Саранча споткнулась о собственный алгоритм, дроны начали сталкиваться, терять ориентацию. Затем последовала одна точная очередь кинетических снарядов, добившая дезориентированного противника. Но настоящая проверка ждала меня впереди. Из-за зубчатого гребня кратера выползло нечто, напоминающее исполинского стального паука. Боевой робот Арахнид был лишён антропоморфности Полимата. Его длинные, многосуставные конечности позволяли ему с невероятной скоростью перемещаться по самому сложному рельефу, цепляясь за скалы. На его брюшке пульсировала энергия мощного лазерного оружия.

– Угроза высшего приоритета, – констатировал Логос, и в моем сознании вспыхнули траектории возможных атак, подсвеченные красным. – Вероятность нейтрализации в лобовом столкновении – 12,7%.

Арахнид двинулся на нас, его движения были отрывистыми, лишёнными какой-либо плавности. Он был чистым воплощением смертоносной механики. Мы ответили движением. Я начал перемещение с этой позиции, используя реактивные импульсы двигателя для коротких, мощных сдвигов, подобно шахматной фигуре на гигантской доске. Луч лазера прожигал базальт там, где мы находились мгновение назад. Я сосредоточился на ритме нашего перемещения, отслеживая действия паука. Ритм его шагов, ритм перезарядки оружия. И здесь я снова ощутил едва уловимую паузу, момент перехода от манёвра к атаке. Это была не уязвимость в его броне, а уязвимость в его логике.

– Атака в интервале 0,37 секунды между циклами перезарядки, – передал я Логосу. – Цель – опорный сустав третьей конечности.

Полимат ринулся вперёд не в сторону от луча, а навстречу ему, в слепую зону Арахнида, которую смог определить ИИ. В тот миг, когда его лазер умолк для следующего импульса, мой манипулятор с хрустом, слышимым лишь через сенсоры вибрации, вонзился в ножной шарнир паука. Искры, обрывки проводки. Паук замер, потеряв равновесие. Второй точный выстрел в оптический кластер на его голове завершил дуэль. Я стоял над поверженным механизмом, и я ощущал даже не триумф, но моральное удовлетворение, подтвердившее гипотезу: даже, самая совершенная машина несёт в себе семя собственного поражения и предсказуемость в своей логике. Следующим нашим противником стал Каток – тяжёлый, приземистый танк на массивных колёсах, чья тактика была примитивна и оттого опасна: подавляющая огневая мощь. Он выкатился на равнину, и пространство перед ним вздыбилось от разрывов его орудий. Лобовая атака была бы самоубийством.

– Он опасен, но глуп, – анализировал я, наблюдая за тепловым следом его двигателя и темпом стрельбы. – Его сила – в прямой линии атаки. Наша – в манёвренности.

Логос предложил стандартный манёвр уклонения. Но я видел больше. Я видел, как его колёса взбивают лунный реголит, создавая облако пыли. Пыль, невидимая в вакууме, но отлично фиксируемая нашими лидарами.

– Используем его собственную мощь против него. Двигаемся по касательной, максимально быстро поднимая пыль. Будем забивать его лидары и ослепим его.

Полимат ринулся вдоль линии огня, его мощные ступни поднимали фонтаны лунной пыли. Вскоре между нами и Катком повисла непроницаемая для его стандартных сенсоров пыльная завеса. Он был дезориентирован, продолжая методично долбить в пустоту. Мы же, обладая полной картиной, вышли ему в тыл. Один точный выстрел в блок энергоснабжения – и Каток замер, как внезапно остановившийся маятник.

В этот момент наступила кульминация. С двух противоположных сторон кратера поднялись две фигуры. Это были неавтономные машины. Это были боевые роботы Горгона, но управляемые дистанционно людьми, операторами. В их движениях читалась не холодная логика ИИ, а хитрая, изобретательное мышление военного человека. Они двигались в тактической связке, пытаясь взять меня в клещи. Один вёл отвлекающий манёвр, активно стреляя, другой пытался зайти с фланга.

Впервые за весь бой я ощутил нечто, отдалённо напоминающее эмоцию, – интеллектуальный азарт. Это был вызов уже не машине, а мне самому.

– Они пытаются навязать нам свою игру, – констатировал я. – Мы должны её изменить. Логос, проанализируй их взаимодействия за последнюю минуту. Я должен найти слабые места в их тактике.

Два наших разума, слитые воедино, работали очень эффективно. Логос обрабатывал гигабайты данных: траектории, скорость реакции, приоритеты целей. Я же искал то, что нельзя выразить в числах – ошибки этих операторов. И я нашёл. Один из операторов робота, ведущего отвлекающий огонь, имел привычку после серии выстрелов на пару секунд смещать своего робота влево, будто инстинктивно уходя от возможного ответного огня. По всей видимости, оператор настолько вжился в роль, что стал ощущать себя так, будто он и есть этот робот. И срабатывал обычный инстинкт самосохранения. Я понял это, это был непрограммный алгоритм, это был человеческий рефлекс.

– Цель – левый фланг, первый робот, через 2 секунды после его новой очереди. Предполагаю уклонение. Основной удар наносим по второму, в момент его перестроения.

Я сделал вид, что поддаюсь на их провокацию, развернувшись к активно стреляющему роботу. Он дал очередь. В предсказанный миг второй робот дёрнулся влево. Но наш выстрел был произведён не в ту точку, где он был, а в ту, где он должен был оказаться. Энергетический импульс ударил ему в плечевой шарнир, оторвав его руку. В тот же миг, пока его напарник был дезориентирован потерей связи и своей конечности, неожиданным манёвром мы развернулись ко второму Горгону. Логос уже просчитал наиболее вероятную реакцию на произошедшее – попытку резко сменить позицию.

Наш бросок был стремителен и неотвратим для него. Мы сошлись в ближнем бою, сталь скрежетала о сталь. Его манипулятор с лезвием-пилой взметнулся для удара, но мы были быстрее. Моя рука блокировала его удар, а вторая, со сдвинутой панелью уперлась в его грудной блок. Короткий, сконцентрированный разряд – и системы Горгоны отключились. Вторым выстрелом я снес голову дезориентированному роботу. Бой был завершён. Я стоял среди поверженных машин, ощущая ровный гул реактора и абсолютную ясность ума. Голос Колесникова, лишённый, как всегда, всякой эмоциональной окраски, прозвучал в общем голосовом чате:

– Испытание завершено. Эффективность: 98,3%. Синтез признан состоявшимся. Полимат, возвращайтесь на базу. Конец связи.

– Принято. Возвращаюсь на базу. Конец связи, – ответил я и направился к ангару базы.

Я медленно развернулся и направился к куполам Селены. Я смотрел на звёзды через высокоточные оптические камеры робота, они были холодные и немерцающие в безвоздушном пространстве. Этот бой был больше, чем просто учения для меня. Это была репетиция моего будущего. Войны, где побеждает не тот, у кого более совершенная техника, а тот, кто сумел подняться на следующую ступень эволюции – ступень симбиотического разума, где логика и интуиция, человек и машина, становятся единым целым, способным творить невозможное. И я чувствовал, что стою на пороге этого нового, великого и пугающего мира, готовый вести за собой, как когда-то Мехвод вёл своих Волков сквозь карпатский ад.

Возвращение в реальность было хуже, чем удар молота по голове. Сознание, только что парившее в стальном теле, всевидящее и всё слышащее, с силой всасывалось обратно в хрупкую скорлупку плоти. Я сидел на стуле, приходя в себя, белый потолок конференц-зала давил на меня, как приглушённый свет. Руки дрожали. Ноги были ватными. Мир сузился до размеров тела, и мое тело было убогим, немощным, слепым. Я сидел, глотая воздух, и пытался удержать в голове осколки того ощущения мощи, но они таяли, как дым. Дверь открылась без стука. Вошел Колесников. Его протезы отстукивали по полимерному полу тот самый, неумолимый ритм. Он подошёл ко мне, его тень накрыла меня с головой.

– Встать, – сказал он. Голос был ровным, без поблажек.

Не тебе «как самочувствие у вас?», не тебе «нужно ли врача вам, курсант?». Просто – встать. Я сглотнул ком в горле, оттолкнулся от стула, встал. Колени подкосились, но я удержался, ухватившись за спинку. Стоял, пошатываясь, под его тяжелым, оценивающим взглядом.

– Идёшь со мной, – развернулся он и пошел к выходу. Я поплёлся следом, как побитая собака, чувствуя, как каждая мышца в моем слабом теле ноет от непривычного напряжения после долгой неподвижности. Мы шли по длинным, безликим коридорам лунной базы. Он шёл своим мерным, неспешным шагом, и я, с трудом переставляя ноги, должен был за ним поспевать. Пот стал заливать глаза, сердце колотилось где-то в горле. Колесников не оглядывался, не прибавлял и не убавлял хода. Просто вел меня куда-то. Пришли мы в его временный кабинет – такую же спартанскую келью, как и на Земле. Тот же стол из чёрного базальта. Он прошел за него, сел. Я остался стоять по стойке смирно, едва переводя дух. Он молча достал из ящика стола небольшой черный футляр, открыл его. Внутри на черном бархате, лежали две новенькие, холодно поблескивавшие в свете ламп лейтенантские лычки. Он встал и зачитал.

– Приказом номером семь-сорок-три дробь сто семьдесят четыре от 2053 года по личному составу Академии Генштаба Российской Федерации, – его голос резал воздух как лезвие. – Курсанту Воронову Дмитрию Владимировичу присвоено воинское звание лейтенант досрочно, за успешное проведение испытаний перспективного вооружения и проявленные при этом высокие морально-волевые качества и стратегическое мышление.

Он взял погоны, встал и, подойдя ко мне, молча, с невероятной, изящной точностью, пристегнул их мне на плечи. Его холодные и твердые пальцы на мгновение прикоснулись к ткани кителя. Я смотрел прямо перед собой, в стену, не веря происходящему.

– С этого момента, лейтенант Воронов, – продолжил он, возвращаясь за стол, – ваш официальный позывной – Мехвод.

Это прозвучало как удар грома. Я не удержался и поднял на него глаза. В его собственном, взгляде читалось нечто, что я раньше не видел. Неодобрение. Не гордость. Скорее… передача эстафеты. Передача долга.

– Товарищ профессор…, но я… это позывной легенды. Я не заслужил.

– Заслужил или нет – решаю я, – отрезал Колесников. – Мехвод – это не награда за подвиг. Это – честь, отвага и мозги, если они у вас есть. Но, они у вас есть лейтенант, – уже более спокойным и ровным голосом говорил Колесников. – Я был первым. Ты будешь вторым. Ты доказал мне, да и всем. Что ты можешь непросто управлять Полиматом. А можешь слиться с ИИ. Хотя до тебя были сотни других, у которых это так и не получилось. Дмитрий, ты спас мою честь и мой проект. На этом мой путь закончен. Твой – начинается. Я буду и руководителем всего проекта. И твоим наставником. Пока не решишь, что научился у меня всему. А теперь садись. Наша с тобой работа только начинается.

***

Три месяца. Три адских месяца. Каждый день по одиннадцать часов в капсуле, еще шесть – физическая и тактическая подготовка, потом изучение теории, затем медитации по контролю над собственным сознанием и сон в оставшееся время. Три месяца гребаного адского графика, выжимающего из меня все соки. В первый недели месяц я думал, что сегодня ну точно придёт за мной старая с косой. Но нет, каждодневные тренировки стали понемногу давать результаты. Лунная база Селена стала моим личным чистилищем. Первые недели были борьбой между моим разумом и разумом ИИ. Я все ещё пытался договориться с Логосом, вести с ним диалог. Но Колесников жёстко пресекал это.

– Ты не на переговорах, лейтенант! – его голос в моем голосовом чате был подобен удару хлыста. – Ты командир! Он твой штаб, твои нервы, твои мышцы! Отдавай приказ! Он должен их исполнять!

И я учился. Учился не предлагать условия, а внедрять их в его сознание. Учиться доминировать над разумом и интеллектом ИИ. Мое сознание, закаленное в этих бесконечных схватках с виртуальными и реальными противниками, стало другим. Более жестким. Более острым. Я перестал видеть в Логосе партнёра. Я начал видеть в нём инструмент. Невероятно сложный, мощный, но – инструмент. Моя тактика изменилась. Теперь это был не танец разума. Это был сокрушительный молот. Я шёл напролом, но не слепо, а с хитрой, изощрённой расчетливостью, которую мне обеспечивала вычислительная мощь ИИ. Я действовал нестандартно, приводя в изумление командование базой и полную дезориентацию своих противников.

Я входил в зону поражения Катка, зная точно, с точностью до микросекунды, когда его орудие сделает очередной выстрел, и уходил из-под него в последний момент, заставляя его тратить боезапас впустую. Я натравливал рои Саранчи на Арахнидов, используя их же алгоритмы против них, создавая хаос, в котором эффективно действовал только я. Я научился читать операторов Горгон как открытую книгу, предугадывая их страх, их азарт, их усталость. Логос теперь безропотно выполнял мои команды. Его холодный разум идеально просчитывал траектории, вероятности, векторы. Но решение всегда оставалось за мной. Я стал мозгом. Он – идеально отлаженным механическим телом. Колесников наблюдал этим за всем молча, лишь изредка внося коррективы. Его замечания были краткими и всегда попадали в самую суть.

– Ты слишком долго думаешь над манёвром. В реальном бою это смерть. Думай быстрее.

– Ты недооцениваешь противника. Он тоже учится.

– Хорошо. Но можно было сделать на три секунды быстрее.

Прошел месяц. Два. Три. Я перестал считать дни. Для меня существовали только сеансы связи, тренировки, сон и снова тренировки. Тело робота стало рефлекторно реагировать на команды, которые я отдавал в виртуальности. Я ловил себя на том, что во время тактических игр без капсулы мои пальцы непроизвольно двигались, как будто я всё ещё управлял манипуляторами Полимата. И в один из дней, после очередной изматывающей сессии, где я в одиночку, вернее, в паре с Логосом, уничтожил три условных укрепрайона, Колесников вызвал меня к себе. Я вошёл, отрапортовал. Он сидел за своим столом, изучая голограмму последнего боя.

– Наконец-то, – произнес он, не глядя на меня. – Ты перестал бороться с ИИ. Ты принял свою силу и значимость как командир.

Он выключил голограмму и посмотрел на меня. Его лицо было усталым, но в глазах горел тот самый азарт.

– Первый этап завершён, Мехвод. Завтра мы возвращаемся на Землю. Начинается настоящая работа.

Я стоял, глядя на него, и понимал, что тот курсант, который три месяца назад с трепетом слушал его в аудитории, ушёл, а на его место пришёл Лейтенант Воронов. Позывной Мехвод. Человек, оператор боевого робота Полимат.

Возвращение к земной гравитации стало для меня актом глубокого философского переосмысления. Три месяца на Луне, в царстве безвоздушного пространства и кристальной чистоты, создали во мне новую психическую структуру. Я наблюдал, как голубая планета, этот великий корабль жизни, приближалась в иллюминаторе челнока, и осознавал, что возвращаюсь в этот мир уже иным человеком. Во мне жили два сознания: биологическое, с его эмоциями и памятью детства, и новое – холодное, всевидящее, не знающее страха. Процесс адаптации проходил под наблюдением Колесникова. Его кабинет в Академии стал для нас обоих лабораторией по изучению феномена симбиотического сознания.

– Человеческий мозг, – говорил он, расхаживая по кабинету, – это последний великий рубеж познания. Ты, Дмитрий, перешагнул его. Но помни: эволюция никогда не бывает лёгкой. Ты создал в себе новую психическую реальность, и теперь должен научиться в ней сосуществовать. Чтобы не потерять собственный рассудок.

Мои сеансы с Полиматом на Земле приобрели иное качество. Если раньше я боролся за доминирование с Логосом, то теперь наш симбиоз достиг такой степени интеграции, что границы между нашими мыслительными процессами стали условными. Я больше не отдавал приказы – я мыслил, и машина воплощала мои мысли в действие с точностью идеального инструмента. Мы проводили сложнейшие тактические учения на полигонах Урала и Сибири. Полимат двигался сквозь леса и горы с грацией, невозможной для машины его размеров. Каждое движение было результатом слияния человеческой интуиции и машинного расчёта. Ученые постоянно дорабатывали механику Полимат, улучшали узлы, ускоряли реакцию мышечных волокон, скорость сервоприводов. Я научился воспринимать тактическую обстановку не как набор данных, а как целостную живую систему, где каждое изменение влекло за собой каскад последствий. В один из вечеров, изучая звёздное небо через телескоп в его кабинете Академии, я внезапно осознал фундаментальное отличие своего нынешнего состояния. Звёзды, которые всегда вызывали во мне чувство благоговейного трепета, теперь воспринимались и как элементы гигантской тактической карты Вселенной. Я видел не только их красоту, но и их стратегическое положение, потенциальные маршруты перемещения, точки гравитационного равновесия. Колесников, заметив меня на балконе, подошёл ко мне.

– Ты начинаешь видеть мир таким, каким его видят великие стратеги, – сказал он. – Но помни: любая эволюция сознания требует жертв. Ты приобрёл способности, недоступные обычному человеку, но потерял часть своей человеческой природы. Ты это понимаешь, Дмитрий?

Его слова заставили меня задуматься. Да, я мог теперь обрабатывать информацию, предвидеть действия противника с невероятной точностью, чувствовать ритм боя, как дирижер чувствует оркестр. Но я всё реже вспоминал о простых человеческих радостях, всё меньше ощущал эмоциональную связь с окружающими. Как будто это мне было неинтересно или безразлично. Мои родители, приехавшие навестить меня, с трудом узнавали в подтянутом офицере своего сына. Мать, с её историческим восприятием мира, однажды сказала:

– Ты стал похож на тех римских легионеров, которые, вернувшись из долгих походов, уже не могли найти себя в мирной жизни. Твое сознание прошло через горнило трансформации, и это не могло не оставить следов. Я это вижу, сынок, и это меня пугает.

Именно в этот период ко мне пришло понимание истинной сути проекта Полимат. Мы создавали не просто новое оружие. Мы стояли у истоков нового витка эволюции – симбиоза человеческого сознания с искусственным интеллектом. В ходе одного из учений произошел инцидент, показавший всю глубину произошедших изменений. Мой Полимат был атакован сразу тремя боевыми единицами роботов нового поколения. Ситуация казалась безвыходной. Но в тот момент, когда логика Логоса выдавала нулевую вероятность успеха, мое сознание, объединив разрозненные данные, нашло решение, невозможное, с точки зрения ИИ. Я не отдавал приказов. Я просто знал, что нужно сделать. И Полимат выполнил маневр, который позже аналитики назвали: проявлением коллективного сознания на уровне человеко-машинного интерфейса. Это позволило мне победить в схватке. Колесников стоял в привычной для него позе, подняв голову к небу и разглядывая звёзды, и продолжил.

– Сегодня ты достиг того уровня, о котором я мог только мечтать, – сказал он, опустив свой взгляд на меня с редким для него выражением уважения. – Но теперь перед тобой стоит самая сложная задача – сохранить человечность в этом новом состоянии. Машина может вычислять, предвидеть, анализировать. Но только человек может творить, любить, верить. Не позволяй холодной логике заморозить твое сердце и душу. В тебе теплится юношеская любовь ко всему новому. Вот и сейчас ты разглядываешь звёздное небо на этом балконе с живым интересом. Постарайся не потерять себя, Дима. Это мой тебе совет.

Эти слова стали для меня откровением. Я ещё глубже осознал, что истинная сила нашего симбиоза заключается не в подавлении человеческого начала, а в его гармоничном соединении с машинным интеллектом. В последующие недели я активно работал над восстановлением прежних эмоций. Я снова начал читать книги, слушать музыку, общаться с друзьями. И к моему, удивлению это не только не уменьшило мои способности оператора, но и обогатило их новыми, неожиданными решениями. Однажды ночью, наблюдая за полетом метеорита, я осознал, что нашел тот самый баланс, о котором говорил Колесников.

Я мог быть и холодным аналитиком, способным просчитывать сложнейшие тактические комбинации, и человеком, способным восхищаться красотой звёздного неба. Наш симбиоз с Логосом достиг новой стадии. Теперь это было не слияние, а взаимодополнение – как две руки, работающие вместе, но сохраняющие свою индивидуальность. Когда пришёл приказ о готовности к первому реальному боевому заданию, я был в панике. Я понимал, что наша боевая миссия выходит за рамки обычных тренировок. На которых я уничтожал болванки. Теперь мне предстояло убивать по-настоящему.

Переброска в Китай стала для меня переходом в новое измерение реальности. Если лунные тренировки были стерильной лабораторией, то теперь я оказался в эпицентре кипящего котла земной политики. Генерал-лейтенант Колесников, чье новое звание подчёркивало его возросшую роль в проекте и назначении в объединенном командовании стран альянса БРИКС, встретил меня на секретной базе в Гуанчжоу. После прибытия я пришёл в новый кабинет Колесникова.

– Лейтенант Воронов, – его голос прозвучал с новой, стратегической весомостью, – История поставила нас перед необходимостью защитить суверенитет наших партнёров. Ваша задача – в составе международной группы боевых роботов отразить атаку сил НАТО на Тайвань.

Он провел рукой над картой, и та ожила, показывая дислокацию сил.

– Помните – вы не просто оператор. Вы символ нового типа войск, где человеческая воля, усиленная машиной, решает исход битвы. Ваша боевая группа Великая Стена будет состоять из четырех боевых роботов. Первый Полимат – квинтэссенция российских технологий симбиоза. Второй – китайский Железный дракон быстрый, манёвренный, с мощным ракетным вооружением. Третий – индийский Гаруда, оснащённый передовыми системами РЭБ и отличным боевым вооружением, позволяющим подавлять огневые точки противника в укрытиях. И, наконец, четвертый участник – это иранский Шахин – тяжеловооружённый робот-штурмовик. Ваша задача: не допустить высадки и закрепления сил противника на острове. Задача ясна?

– Так точно, – отрапортовал я.

– Свободны, идите, готовьтесь, операция начнется через три часа. Силы противника уже на подходе в стокилометровой зоне.

– Есть, – я развернулся и вышел из его кабинета.

Подключившись к Полимату, я направился в ангар на объединённой базе в Гуанчжоу. Ангар был огромных размеров, при этом часть ангара была вырублена в основании скалы. Внутри были размещены голографические проекции тактических схем, у разных тактических схем стояли военные аналитики и что-то обсуждали. Своих четырёх напарников я увидел у стен ангара.

Первым в голосовом канале нарушил молчание китаец – капитан Ли Вэй, я видел его мельком на общем брифинге, невысокий, с острым взглядом:

– Капитан Ли Вэй, позывной Железный Дракон. Мы считаем ваш Полимат интересной конструкцией. Надеюсь, российская техника не подведёт в бою.

Индиец – майор Раджив Сингх, на полголовы был выше всех, почему-то он постоянно улыбался:

– Майор Сингх, Гаруда. Видел ваши тесты на Луне – впечатляет! Хотелось бы верить, что ваш симбиоз с ИИ не сделает вас слишком… машинным.

Иранец – полковник Реза Хорасани, с сединой у висков и спокойным лицом наблюдал за перемещением противника на тактической карте в зале:

– Полковник Хорасани, позывной Шахин. В ваших докладах есть глубокая философия. Интересно, как она проявится в реальном бою.

Я решил также представиться:

– Лейтенант Воронов, Российская Федерация, позывной Мехвод. Для меня главное – чтобы мы понимали друг друга. Техника – это всего лишь инструмент.

– Наконец-то! А то я уже думал, вы все роботы! – сказал Сингх рассмеявшись.

– В бою важно слышать не только слова, но и интонации. Теперь мы – не просто союзники. Мы команда, – добавил суровый Ли Вэй.

Мы несколько минут обменивались последними данными о тактико-технических характеристиках наших машин. Разные школы, разные подходы, но одна цель. В этом моменте рождается то, что называется хрупким, но настоящим доверием между воинами. Наш коммуникационный канал был вавилонским столпотворением, которое нейросетевой переводчик превращал в стройную симфонию команд. Мы заняли позиции на холмистом побережье, обращённом к проливу. Первый удар противника был классическим, он направил разведывательных дронов, за которыми последовали волны крылатых ракет. Гаруда создал электромагнитный купол, но его мощности не хватило – несколько ракет прорвались. Железный дракон первым вступил в контакт с противником – группой американских Сайбернотов-Mk.III. Это были машины чистой логики, лишённые человеческого компонента. Их движения были идеально выверены, но предсказуемы. Китайский оператор, капитан Вэй, вел яростный бой. Именно тогда я осознал фундаментальное различие наших систем. Логос в моём сознании не просто вычислял – он чувствовал ритм боя, предвосхищая намерения противника за доли секунды до их реализации.

– Мехвод, прикрой мой фланг! – крикнул Вэй. Но было уже поздно. Снаряд гиперскоростной пушки с эсминца Дональд Трамп прошил насквозь Железного дракона. Взрыв разорвал китайского исполина на части. В нашем общем канале на мгновение воцарилась тишина, наверное. Затем на нас обрушился шквал огня. Британские Челленджеры-ББ нового поколения, французские роботы-разведчики Мистраль-333, немецкие инженерные машины – вся мощь объединенных сил НАТО. Гаруда получил прямое попадание в систему охлаждения.

– Мои двигатели перегреваются! Иду на таран! – успел крикнуть индийский оператор, майор Сингх, прежде чем его машина врезалась в группу вражеской техники, устроив огненный погребальный костер. Иранский Шахин держался дольше всех. Его оператор, полковник Реза, вел машину с фанатичной отвагой, но против превосходящих сил и тактической выучки сил НАТО этого было недостаточно. Шахин пал, расстрелянный с трех сторон. Поражённый бронетанковым роботом Геральд. Оставшись один против целой армии. В этот момент моё восприятие реальности изменилось. Я больше не видел отдельные цели – я видел единый поток боя, сложную систему, где каждое движение было связано с тысячью других. Логос и я, слились в нечто третье – сверхсознание, если, хотите, способное обрабатывать информацию на квантовом уровне.

Я предвидел перемещения противника, знал, куда он направит следующий удар, чувствовал слабые места в его построениях. Мой Полимат двигался с невозможной для машины грацией. Каждый выстрел был смертоносен, каждое уклонение – идеально. Я использовал рельеф местности как своё оружие, направлял вражеские снаряды в их же технику, создавал хаос в безупречных порядках противника. Но силы были слишком неравны. Броня Полимата плавилась под непрерывным обстрелом, системы одна за другой выходили из строя. И тогда я принял решение, которое спасло мне жизнь, но стоило мне части робота. Осознав, что противник, состоящий из людей и машин с классической логикой, не готов встретиться с чем-то, выходящим за рамки их понимания.

Я начал действовать не просто непредсказуемо, а абсурдно с точки зрения военной науки и стратегии. Мои маневры были просто невозможны, и противоречили законам физики и военной тактики. Это позволило мне навести сумятицу в их чётко выстроенной стратегии. Подбегая к группе только что высадившихся роботов, и тут же прыжком уходил от их атак, а в них прилетали ракеты их же собственных кораблей, и уничтожали больше половины группы. Затем я уходил за холмы обороняясь. И резко бросался в атаку на вновь прибывшую группу. Так продолжалось более семи часов, пока в рядах противника не началась паника.

Команды стали противоречивыми, противник то и дело обстреливал своих же подразделения десанта, пытаясь попасть в меня. Они столкнулись не с превосходящей техникой, а с чем-то необъяснимым – с воплощённым парадоксом. Используя этот момент, я прорвался к воде. Мой израненный Полимат шагнул в волны Тайваньского пролива, направляясь к ожидавшим кораблям НАТО. Через некоторое время я увидел на радарах, беспорядочное отступление сил НАТО. Они не были разбиты – они были сломлены морально, ошарашены, и срочно нужно было срочно перегруппироваться.

## Глава 4

Когда меня подняли на борт китайского эсминца Чжэн Хэ, я всё ещё находился в состоянии боевого транса. Сознание медленно возвращалось в хрупкую оболочку плоти, но часть меня оставалась там – в стальном теле Полимата, танцующего среди огня и смерти. Медики зафиксировали беспрецедентные показатели нейрокогеренции – 99,8%. Я стал не просто оператором, а чем-то большим. Наш симбиоз с ИИ достиг нового уровня, где граница между человеком и машиной исчезла полностью. Генерал-лейтенант Колесников встретил меня в лазарете. Его лицо было каменной маской, но в глазах читалось нечто новое – что-то между ужасом и восхищением.

– Поздравляю лейтенант, ты просто молодец, – его голос звучал приглушённо. – Генералы НАТО в такой панике. Они столкнулись не с превосходящими силами противника, а с воплощённым хаосом. Твои действия не поддаются никакой военной логике. Отлично, Дима.

Я медленно поднялся на локте. Тело ныло, каждый нерв кричал о перегрузках.

– Они мыслили категориями, отточенной тактикой, товарищ генерал. А я… я просто знал, что нужно делать. Вести себя так, чтобы они не смогли понять, какой мой будет следующий шаг.

Колесников кивнул, его протезы издали характерный щелчок.

– Именно. Ты вышел за рамки логики. Но помни – каждое такое достижение имеет свою цену. Твоя психика подверглась нагрузкам, которые не выдержал бы обычный человек.

В этот момент дверь открылась, и в каюту вошёл китайский адмирал Цзян с планшетом в руках. Его лицо выражало смесь шока и уважения. Он подошёл к моей кровати.

– Лейтенант Воронов, ваши действия… перепишут учебники по тактике. Силы НАТО отступают по всей линии фронта. Их командование в замешательстве – они не могут объяснить, как один робот сумел дезорганизовать целую флотилию.

Я закрыл глаза, снова видя те семь часов ада. Вспоминал, как Логос и я, стали единым целым – не оператором и машиной, а одним целым, мыслящим недоступным способом для обычного разума.

– Они пытались действовать по шаблонам, господин адмирал. А я… ломал их шаблоны.

Внезапно я почувствовал сильную тошноту. Колесников, заметив моё состояние, положил руку на плечо. Редкий для него жест.

– Возвращение всегда тяжело, Дмитрий. Но теперь ты должен научиться жить в обоих мирах. Ты мост между человеческим и машинным разумом. Постарайся как следует отдохнуть и возвращайся на службу. – Затем они оба развернулись и ушли.

Вечером, стоя на палубе эсминца, я смотрел на темнеющие воды пролива. Колесников подошёл ко мне, опираясь на свою титановую трость.

– Знаешь, в чём главное отличие твоего подхода? – спросил он, глядя на волны. – Ты не пытался победить врага. Ты сделал так, чтобы враг победил себя сам. Это… было красиво.

Я кивнул, чувствуя, как во мне рождается новая философия войны. Войны, где побеждает не тот, кто сильнее, а тот, кто способен мыслить за пределами логики. Тот, кто может принять хаос и сделать его своим союзником. И где-то в глубине сознания теплилась мысль: возможно, именно так выглядит следующий виток эволюции. Не улучшение техники, а слияние с ней. Не победа над хаосом, а становление его частью.

– Знаете, одна беда не приходит… – начал я, глядя на темнеющие воды Тайваньского пролива, но не успел закончить.

Дверь на палубу с грохотом распахнулась, и молодой лейтенант-адъютант, забыв о воинском этикете, буквально подскочил к нам.

– Товарищ генерал-лейтенант! Срочное сообщение, вам нужно прибыть на мостик! Код Красный Максимум!

Колесников, обычно невозмутимый, резко развернулся, его титановые протезы громко щёлкнули. Мы практически бегом последовали за адъютантом по узким коридорам эсминца. На мостике царила напряжённая тишина, нарушаемая лишь треском зашифрованных каналов связи. На главном голографическом экране пульсировало изображение – сначала размытое, потом всё более чёткое.

– Что это? – не удержался я.

Оператор связи, бледный как полотно, перевёл на нас испуганный взгляд:

– Марс. Научная станция Ноосфера-7. Последняя передача…

Изображение стало чётким. Красная пустыня, купола станции, и… нечто. Огромная, переливающаяся масса, напоминающая то ли, рой насекомых, то ли жидкий металл. Она медленно, неумолимо поглощала станцию. Конструкции из сверхпрочных сплавов рассыпались как песок.

– Увеличьте, – скомандовал Колесников, и его голос прозвучал зловеще спокойно.

Камера, видимо, с одного из внешних датчиков, зафиксировала момент, когда это накрыло главный купол. Не было взрывов, не было лучей – просто мгновенное превращение сложнейших структур в мельчайшую пыль. И затем… тишина.

– Все передовые форпосты на Марсе атакованы, – доложил офицер связи, переводя дух. – Наши, китайские, индийские, американские… Всё. Полная тишина. То же самое на Луне, постах на спутниках Сатурна… Сигналы прервались почти одновременно.

На мостике воцарилась гробовая тишина. Все мы, ещё несколько минут назад бывшие врагами, теперь смотрели на общего врага. Врага, пришедшего из глубин космоса.

– Срочное донесение из штаба, – доложил офицер связи.

– Зачитывайте, – отдал приказ Колесников.

– Экстренное сообщение по всем войскам. Номер 7/КЗ-2053. От Главнокомандующего Вооружёнными Силами Российской Федерации. Внимание всем подразделениям. Человечество столкнулось с угрозой, не имеющей аналогов в нашей истории. Неизвестная внеземная форма жизни, условно обозначенная как Рой, атаковала передовые научно-исследовательские форпосты Земли на Марсе, Луне, Плутоне, спутниках Юпитера и Сатурна. Системы наблюдения зафиксировали: Рой демонстрирует признаки коллективного разума, способность к мгновенной адаптации и тотальному поглощению любых известных материалов и технологий. Угроза является экзистенциальной. На основании решений экстренного саммита глав государств и Совета Безопасности ООН все страны Земли объединяются в единый оборонительный альянс.

Приказываю: Первое. Срочная подготовка к выдвижению всех мобильных сил на Марс и ударной группы в составе объединённых сил России, Китая, Индии, Ирана и других участников альянса. Второе. Основная задача – установить контакт (при возможности), оценить угрозу и защитить оставшиеся земные объекты в Солнечной системе и человечество. Третье. Все разногласия между государствами прекращаются с момента подписания данного приказа. Мы действуем как одна нация, как один человек. Экипажи, техника и системы управления будут интегрированы в единую сеть под кодовым названием щит земли.

Особые надежды возлагаются на пилотные проекты симбиоза человека и машины – такие как российский комплекс Полимат. Ваш боевой опыт и непредсказуемость теперь нужны в масштабах, которые ранее невозможно было представить. Время на подготовку – 6 часов. Товарищи офицеры! Мы защищаем не границы, а будущее всего человечества. Главнокомандующий Вооружёнными Силами Российской Федерации. 20:43 по московскому времени. Конец передачи. – закончил читать офицер.

Колесников медленно повернулся ко мне. В его глазах горел тот самый огонь, что я видел лишь на легендарных лекциях – огонь человека, стоящего на пороге новой, неведомой войны.

– Лейтенант Воронов, – его голос прозвучал с металлической твёрдостью, – похоже, ваше настоящее испытание только начинается. Полимат и вы – наш главный козырь против того, что не поддаётся земной логике.

Он сделал паузу, обводя взглядом объединённый штаб, замерший в ожидании.

– Товарищи офицеры. Через двадцать часов мы должны прибыть на специальный челнок, который доставит нас на Марс. Вы будете в первой волне ударной группы. Вопросы?

Я почувствовал, как что-то холодное сжимается в груди. Не страх. Скорее… предвкушение. Предвкушение встречи с чем-то абсолютно иным.

– А противник… что мы знаем о нём? – спросил я.

Колесников мрачно ухмыльнулся:

– Почти ничего. Только то, что его тактика… похожа на вашу. Абсолютный, чистый хаос. Но в космических масштабах.

На экране снова возникло изображение Роя. Переливающаяся, постоянно меняющаяся форма, не подчиняющаяся никаким известным законам физики.

– Готовьтесь, лейтенант, – тихо сказал Колесников. – На этот раз вам предстоит столкнуться с хаосом, который не вы создаёте. Вам предстоит встретиться с хаосом, который… думает.

Я смотрел на эту массу на экране. Война с людьми закончилась. Начиналась война за само право человечества на существование. Двадцать часов пролетели в вихре подготовки, напоминавшей священный ритуал перед битвой. Нас, группу из двадцати человек – пилотов, операторов, специалистов по кибернетике и самого Колесникова – доставили на орбитальный лифт Циолковский. Подъём в безмолвной, стремительной кабине был похож на вознесение в иной мир. За стеклом голубая сфера Земли медленно уступала место бездонной черноте, усыпанной алмазной россыпью звёзд. Я стоял, глядя в иллюминатор, и чувствовал, как старые границы – стран, континентов, идеологий – растворяются в этой величественной перспективе.

Космическая орбитальная станция Заря-7 встретила нас стерильным холодом доков. И здесь, в гигантском ангаре, за бронированным иллюминатором, ждал наш челнок. Странник не был похож на изящные корабли из фантастических фильмов. Это был инструмент войны, рождённый в тисках экзистенциальной угрозы. Его форма напоминала вытянутый клинок или копьё длиной около трёхсот метров. Корпус, собранный из матово-чёрных композитных плит, поглощал свет, словно провал в ткани реальности. Никаких плавных обводов – только жёсткие грани, углы, сломанные плоскости, призванные рассеивать энергию сканирования. На его боках, подобно шрамам, зияли люки орудийных батарей и пусковых установок кинетических снарядов.

Но главное – это был его хвост. Там, в утолщённой части корпуса, располагался двигатель, сердце корабля – компактный ядерно-импульсный реактор Прометей-М. Мы вошли внутрь по узкому трапу. Внутри Странника царила аскетичная, почти монастырская атмосфера. Белые стены, голые металлические панели, пучки кабелей в защитных кожухах. Ничего лишнего. Нас проводили в кресла-ложементы, больше похожие на саркофаги. Холодный гель амортизаторов обнял тела, сенсоры прильнули к вискам. Голос командира корабля, подполковника Орлова, прозвучал в общем канале, сухой и безэмоциональный:

– Экипаж, занять позиции. Начинается предстартовая подготовка. Герметизация отсеков.

Двери с шипением захлопнулись. Свет приглушался до тусклого красного свечения аварийных ламп. Я лежал в своей капсуле, чувствуя, как вокруг пробуждается гигантский организм корабля. Сначала – низкочастотный гул, исходящий из самых глубин корпуса. Вибрация, едва уловимая вначале, нарастала, пронизывая каждую молекулу, каждый нерв. Это были турбины системы жизнеобеспечения, насосы, прокачивающие жидкий гелий по сверхпроводящим магистралям.

– Активация реактора, – доложил инженер.

И тогда гул сменился рёвом. Нет, это был не звук в привычном понимании. Это было физическое давление, волна чистой энергии, исходящая из хвостовой части. Сквозь бронированный корпус доносился глухой, нарастающий вой, словно где-то там, в стальном чреве, рвалась на свободу звезда. Я чувствовал его не ушами, а внутренностями. Весь челнок дрожал, как живой, напрягаясь перед прыжком. В иллюминаторе моего кресла-ложемента замигал отсчёт.

– Инициализация импульсной последовательности. 10… 9…

Воздух сгустился, стал тягучим, как сироп. Давление вжимало в кресло.

– …8… 7… 6…

Рёв перешёл в высочайший, неслышимый писк, от которого зубы сводила оскомина. Свет погас полностью, и на секунду мы повисли в абсолютной черноте и немоте.

– …5… 4…

И тут же мир взорвался ослепительной белизной. Не свет, а именно белизна, заполнившая всё. Это сработали двигатели корабля Прометей-М. Я представил, как в камере сгорания, удерживаемые лазерными сетками и чудовищными магнитными полями, сливались атомы дейтерия и трития. На долю миллисекунды рождалась и угасала звезда, выплёскивая энергию, которую магнитные сопла направляли в пространство. Удар был чудовищным. Не вес, а сама инерция вдавила меня в ложемент с силой, грозящей раздавить кости. Даже в амортизирующем геле тело стало свинцовым, грудь сжало так, что невозможно было вдохнуть.

Это было не ускорение. Казалось, сам корабль, его стальная душа кричала от невыносимой нагрузки. Я плыл в этом море боли и давления, ощущая сквозь толщу брони и плоти ровный, неумолимый ритм звёздного сердца Прометея. Каждый импульс – новый мини-взрыв, новый сокрушительный толчок, отбрасывающий нас от колыбели человечества в чёрную, холодную утробу космоса. Постепенно, мучительно, давление стало спадать. Белая пелена перед глазами сменилась туманными пятнами, затем проступили контуры кабины. Звон в ушах отступил, уступив место навязчивому, низкочастотному гулу работающего реактора. Я сделал первый, короткий, прерывистый вздох. Лёгкие горели.

– Перегрузка в норме. Все системы стабильны, – прозвучал голос капитана корабля Орлова, и в нём впервые пробилась тонкая нить живого напряжения. – Выход на крейсерскую скорость. Курс – Марс.

Я повернул голову, преодолевая остаточную тяжесть, и взглянул в блистерный иллюминатор. Земли уже не было. Лишь бесконечная, угольная тьма, и в ней – ледяные, немигающие алмазы далёких звёзд. Мы летели. Давление спадало медленно, словно космос нехотя отпускал свою добычу. Я разжал пальцы, впившиеся в подлокотники ложемента, и ощутил во рту привкус меди – страх, выдавленный на физиологический уровень, но так и не достигший сознания. Моё сознание было занято другим – оно анализировало перегрузку, раскладывало её на составляющие, как некогда Логос раскладывал тактическую обстановку. Шестьдесят семь секунд ада. Предел человеческих возможностей, отодвинутый технологией и волей. Я поднялся, и тело отозвалось глухой, разлитой болью, будто меня перемололи в гигантских жерновах.

Но это была боль биологического сосуда. Сознание же, закалённое в симбиозе, оставалось кристально чистым, холодным и ясным. Я вышел в центральную галерею Странника. Корабль жил своей стальной жизнью. По стенам, за прозрачными панелями, бежали рубиновые сполохи диагностических лучей. Воздух вибрировал от низкочастотного гула Прометея – ровного, как дыхание спящего гиганта. Это был не просто шум двигателя. Это был пульс корабля, его метроном, отсчитывающий секунды до встречи с непостижимым. Мой шаг, отточенный месяцами тренировок, был твёрдым и бесшумным.

Я направился к грузовому отсеку, где в массивных креплениях, подобно спящему титану, покоился Полимат. Его чёрный, поглощающий свет каркас казался куском ночи, вырванным и помещённым в утробу корабля. Сенсорные кластеры на его голове были темны, но я чувствовал исходящую от машины потенциальную мощь. Это была не просто техника. Это была часть меня, моё второе, несравненно более могучее я. Я положил ладонь на холодную керамико-титановую плиту его голени. Сталь отзывалась едва уловимой вибрацией – отзвук работы общекорабельных систем. Спи, брат, – пронеслось у меня в голове. Скоро нам обоим предстоит работа.

– Осваиваешься, лейтенант?

Я обернулся. Колесников стоял в проёме шлюза, опираясь на свою титановую трость. Его фигура в строгом полевом кителе казалась высеченной из гранита. В глазах, тех самых, что видели карпатский ад, горел тот же холодный, аналитический огонь, что и в моих.

– Корабль как организм, товарищ генерал-лейтенант, – ответил я. – Чувствую его ритм. Прометей… это нечто большее, чем двигатель.

Колесников медленно кивнул, его взгляд скользнул по корпусу Полимата.

– Правильное ощущение. Странник – это не транспорт. Это первый залп нашей ответной реакции. Наше копьё, направленное в горло неизвестности. А твой Полимат – его наконечник.

В этот момент к нам присоединился подполковник Орлов. Его лицо, обычно невозмутимое, было напряжено.

– Генерал, лейтенант. Системы в норме. Летим по расчётной. Но есть нюанс. Мы засекли активность в сканирующем диапазоне. И она выросла на триста процентов за последний час. Не похоже на естественные помехи.

Колесников сузил глаза.

– Источник?

– Распределённый. Со всего пространства по курсу. Как будто само пространство… наблюдает за нами.

В этот момент корабль содрогнулся. Не от взрыва, а от резкого, мощного электромагнитного импульса. Освещение погасло, на секунду погрузив нас в кромешную тьму, прежде чем зажёгся тусклый аварийный голубоватый свет. Сирены остались немы – импульс выжег внешние коммуникации.

– Боевая тревога! Несенсорный контакт! Атака из подпространства! – голос Орлова, прорвавшийся сквозь помехи во внутреннем канале, был сжат, как пружина.

Я уже бежал к своему Полимату, инстинктивно, даже не отдавая себе отчёта. Колесников, отбросив трость, с нечеловеческой для инвалида скоростью ринулся к ближайшему терминалу управления. Странник начал манёвр уклонения, его корпус заскрипел под чудовищной нагрузкой. В иллюминаторах проплывали не звёзды, а какие-то струящиеся, перламутровые разводы. Они сгущались, превращаясь в нечто монструозное и целенаправленное. Мыслительный процесс, столь же чуждый человеческой логике, сколь логика человека должна была быть чужда муравейнику.

– Орлов, отчёт! – голос Колесникова, звучащий сквозь вой сирен и треск помех, был подобен удару клинка по броне.

– Масс-детекторы зашкаливают! Множественные контакты, исчисляемые тысячами!

Я был уже у подножия Полимата, мои пальцы скользнули по холодной броне, отыскивая скрытые панели. Не нужно было капсулы. Не было времени на подключение через нейроинтерфейс. Предстоял грубый, силовой контакт – экстренное слияние, к которому меня готовили все эти месяцы.

– Мехвод готов к бою! – крикнул я в общий голосовой канал. – Открывайте внешний шлюз! Выхожу на корпус!

Колесников, не отрываясь от тактического галодисплея, кивнул. Его лицо было маской из гранита и воли.

– Разрешаю. Орлов, прикрывайте его всеми средствами. Воронов, ваша задача – не уничтожить их. Вы не сможете. Ваша задача – понять рисунок атаки. Найти ритм. Они мыслят, как коллективный разум. Нарушьте их связь.

Люди в ангаре бросились к шлюзовым механизмам. С шипением массивные титановые затворы поползли в стороны, открывая чёрную бездну космоса, искривлённую и искажённую набегающими волнами Роя. Давление упало, воздух с рёвом устремился в вакуум. Но на этот раз всё было иначе. Связь была грубой, болезненной. Логос сопротивлялся экстренному подключению, его кристально ясная логика не могла обработать этот внезапный, дикий напор моей воли. Я чувствовал, как виртуальные нервы рвутся под напором.

– Подчиняйся! – мысленно проревел я, вливая в холодные алгоритмы всю ярость, весь страх, всю свою человеческую сущность. – Я командир! Ты моё тело!

И слияние произошло. Не гармоничный симбиоз, а слияние двух воль в единый кулак. Мир взорвался. Я не просто видел корабль и атакующих сущностей. Я чувствовал робота каждой молекулой своего стального тела. Слышал скрежет каркаса под чужеродным воздействием. Полимат шагнул за пределы шлюза. Его мощные магнитные захваты на ступнях с глухим стуком вцепились в обшивку корабля. Космос вокруг кишел. Это были не корабли. Это были чёрно-фиолетовые создания, похожие на сгустки жидкой ночи, на хитиновых насекомых из кошмаров. Они двигались с немыслимой, синхронной скоростью, их движения были идеально скоординированы, как в сверхсложном балете смерти. Они не атаковали поодиночке. Волна из сотен таких существ накатывала на Странник, и в каждом месте их касания броня плавилась.