# Коллекционер пустых надежд

Крис Нова

Он дарил им любовь, которой не существовало. Они дарили ему вечность, которой не заслуживали.

Он – коллекционер. Его добыча – души одиноких женщин, а трофеи – шелестящие свитки из человеческой кожи. Его ритуал отточен веками: найти, обольстить, поглотить.

Но его ждала та, чья душа оказалась слишком светлой, чтобы исчезнуть бесследно.

Теперь древнее проклятие дало первую трещину. Охотник стал заложником своей единственной неудачи. А его новая добыча – единственной, кто может его спасти. Или уничтожить.

Погрузитесь в мистический триллер, где любовь – это проклятие, а вечность – холодная пустота в потертом кожаном мешочке.

## Глава 1

Глава 1. ШЕЛК И ПЕПЕЛ/СИНЕВА СУМЕРЕК


Последний солнечный луч, рыжий и пыльный, как сама осень, цеплялся за карниз противоположного дома, отчаянно не желая тонуть в синеве сумерек. В студии Марго царил тот хаотичный порядок, который понятен был только ей. Воздух был густым коктейлем из запахов: сладковатый – скипидара, терпкий – масляной краски, и пыльный – от стопок старых книг, громоздившихся в углу, как руины Вавилона.


Марго отступила на шаг от мольберта, на мгновение прикрыла глаза, чтобы отдохнули от ярких пятен, и снова открыла их, вглядываясь в работу. На холсте рождалась очередная «душа-изгой» – кукла с фарфоровым личиком и одним стеклянным глазом, а вторая глазница зияла тёмной, тревожной пустотой. Она писала её с найденной на блошином рынке антикварной игрушки, но получалось нечто большее. Получался портрет всего, что было выброшено, забыто, что доживало свой век, тихо шепча истории былой любви.


Она провела пальцем по шершавой, ещё влажной поверхности краски. В этом был её главный, необъяснимый страх – страх исчезновения. Не смерти, нет. А того, что произойдет после. Когда не останется никого, кто помнил бы твой смех, кто видел бы, как ты морщишь нос, когда пьёшь слишком крепкий чай. Когда твоё имя сотрётся из памяти мира, как стирается надпись на мокром песке.


Она обвела взглядом свою студию. Десятки лиц смотрели на неё с холстов и этюдов – старый платан из двора, заброшенная фабрика, эта кукла. Все они были немыми свидетелями. Она ловила их ускользающие сущности, пытаясь сохранить, обещая им: «Я вас помню. Я не дам вам исчезнуть окончательно». Но кто сохранит её?


Одиночество в такие моменты было не просто отсутствием людей. Оно было физическим – тяжёлым, вязким, как холодный мёд. Оно заполняло комнату, приглушало звуки за окном – гул моторов, отдалённый смех. Оно шептало, что её собственное эхо, однажды, тоже растает в этом гуле без следа.


Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, за морем рыжих крыш и огней, кипела жизнь, сталкивались миллионы одиноких судеб. Может, и её судьба была там? Не та, что она писала кистью, а настоящая, живая.


С громким вздохом она отодвинула палитру. Сегодняшний рабочий день был окончен. Ей нужно было отнести папку с эскизами галерейщику на Пикадилли, пока он не ушёл. Неохотно, почти механически, она собрала разбросанные листы, сунула их в потрёпанную кожаную папку и, накинув старое пальто, вышла в промозглый ноябрьский вечер, навстречу своей судьбе.


Ветер на площади Пикадилли был не просто порывистым – он был злым и цепким, вырывая из рук Марго папку с эскизами. Бумажные листы, её детища, её сокровенные мысли, взметнулись в воздух, словно стая испуганных птиц. Она металась, пытаясь поймать хоть что-то, её рыжие волосы разлетелись по лицу, а в глазах застыла паника, граничащая с отчаянием. Это было не просто неудобство – это чувство, будто на площади обнажили её душу.


Именно тогда он появился.


Не вышел, не подошёл, а материализовался из туманной дымки, словно сама мгла сгустилась, чтобы принять его облик. Высокий, в идеально сидящем тёмном пальто, с осанкой, не оставляющей сомнений в его происхождении. Его движения были грациозны, лишены суеты. Длинные пальцы в тонких кожаных перчатках ловили летящие листы с точностью и лёгкостью фокусника.


Когда последний эскиз был спасён, он аккуратно сложил их в папку и протянул ей. Его взгляд, цвета старого золота, упал на верхний рисунок – набросок старого платана в её дворе, где каждый штрих передавал не форму, а ощущение одинокой, упрямой жизненной силы.


– Простите за наглость, – сказал он, и его бархатный голос, казалось, приглушил шум города. – Но они слишком прекрасны, чтобы позволить им улететь.


Марго, всё ещё дыша прерывисто, смогла лишь пробормотать: «Вы… вы тоже художник?»


Уголки его губ дрогнули в лёгкой, почти незаметной улыбке.

–Нет. Я всего лишь ценитель. Но иногда, глядя на истинное искусство, кажется, будто заглядываешь в исповедь души, которую никогда не встречал. – Он кивнул на рисунок платана. – Вы передали не дерево. Вы передали его одиночество. Его стоицизм. Это редкий дар – видеть суть вещей.


Его слова попали точно в цель, отозвавшись в ней глубинным, сокровенным эхом. Он видел не просто набросок. Он видел её.


– Меня зовут Кассиан, – представился он, и его имя прозвучало как музыкальная фраза.


– Марго, – выдохнула она, чувствуя, как странное спокойствие опускается на неё. Весь её прежний страх и паника растворились, уступив место лёгкому головокружению и щемящему интересу.


– Марго, – повторил он, и её имя в его устах обрело новый вес, новое значение. – Боюсь, просто вернуть вам папку будет недостаточно. Позвольте компенсировать причинённый моим появлением беспорядок чашкой кофе? Я настаиваю. Рядом есть тихое место, где не дует этот варварский ветер.


В его тоне не было навязчивости. Была лишь уверенность и лёгкая, извиняющаяся учтивость, против которой невозможно было устоять. Это был не вопрос, а мягко сформулированная данность.


И Марго, которая обычно с подозрением относилась к незнакомцам, кивнула. Кивнула, потому что в его глазах она увидела не банальный интерес, а подлинное, почти интеллектуальное признание. Он смотрел на неё не как на женщину, а как на феномен.


Он предложил руку, и она приняла её. Его пальцы под перчаткой оказались на удивление холодными, но ей это показалось ещё одной загадкой, которую хотелось разгадать.


Этот миг на промозглой площади стал точкой отсчёта. Следующие несколько недель превратились для Марго в изысканный и головокружительный ритуал, в котором Кассиан шаг за шагом создавал новую реальность – реальность, где она была центром вселенной. Реальность, созданную специально для того, чтобы в ней можно было бесследно исчезнуть.


Их чашка кофе в тихом кафе с витражными стёклами растянулась на три. Потом – на ужин в крошечном французском бистро, где он заказал вино, идеально сочетавшееся с её настроением. Потом – на прогулку по ночной набережной, где огни отражались в тёмной воде, словно двойное звёздное небо.


– Ты не похожа ни на кого, Марго, – сказал он тогда, глядя не на неё, а на пейзаж, будто включая её в его состав. – Ты как этот парк. Кажется, что знаешь его тропинки, но всегда найдётся загадка, которую хочется разгадывать вечность.


Он создавал для неё мир, в котором она была центром. И она поверила.


Он не был просто красивым. Он был ответом. Он смотрел на её хаотичные наброски и видел в них душу. Говорил о композиции, о свете, о боли, которая рождает красоту. Он стал её самым вдумчивым критиком и самым восторженным поклонником. Он был зеркалом, в котором она, наконец, увидела себя гением.


Кассиан не осыпал её комплиментами. Он задавал вопросы. Глубокие, неожиданные. И пока Марго, раскрасневшись, рассказывала о своей одержимости забвенным, он мысленно делал пометки.


· «Страх исчезновения – ключевая травма. Основной рычаг давления. Предложить себя как «гаранта вечности».»


Он мягко и настойчиво встраивался в её реальность. Когда её друг Лео позвал на традиционный паб-квиз, Кассиан не стал её отговаривать. Он лишь сказал: «Мне показалось, лекция о технике сфумато в Национальной галерее будет тебе ближе». И пока она, испытывая чувство вины, отменяла планы с другом, он мысленно фиксировал:


· «Изоляция проходит успешно. Социальные связи ослабевают. Реакция на манипуляцию – положительная.»


Он дарил ей не цветы, а смыслы. Однажды он принёс ей камень – кусок обсидиана.

«Это вулканическое стекло,– сказал он, вкладывая его ей в ладонь и отмечая, как её пальцы с любопытством сомкнулись вокруг холодной поверхности. – Оно останавливает время. Как твоё искусство».


· «Тактильный контакт установлен. Подарок как символ прочности и вечности ассоциирован с моей персоной. Закреплено.»


С каждой встречей её старый мир тускнел. А Кассиан в это время в своей стерильной квартире вёл цифровое досье. Там были не только её увлечения, но и расписание, маршруты, цитаты из её дневника, который он тайно сфотографировал в её студии.


За несколько часов до их последнего свидания он открыл это досье.


На экране светилась фотография Марго, смеющейся. Рядом – список.


· Цель: Добиться полного доверия и саморастворения.

· Метод: Активировать страх исчезновения. Физический контакт как катализатор.

· Стимул: Использовать тактильные ощущения (шёлк, кожа, холодное шампанское), визуальные образы увядания и бессмертия (вид на город как на вечность).

· Критерий успеха: Она произнесёт фразу «я бы хотела остаться в этом моменте навсегда» или её аналог. Максимальный психофизиологический отклик. Расширенные зрачки, полное мышечное расслабление, потеря фокуса в глазах, добровольный отказ от волевого контроля. Момент, когда её душа будет готова отделиться без сопротивления.


Он потянулся к бронзовому пресс-папье в виде скарабея на столе – единственной уцелевшей вещи Эдриана Фэлконера. Жест был отточен веками. В нём не было жизни. Лишь бесконечная, отлаженная механика охоты.


-–

И вот, спустя несколько недель, Марго стояла перед зеркалом в своей студии, поправляя платье перед свиданием в его пентхаусе. Она смотрела на своё отражение и думала не о том, куда идёт. Она думала о том, к кому. К тому, кто пообещал ей вечность, не произнеся этого слова.


Она была готова раствориться. И не подозревала, что для Кассиана это было не метафорой, а рабочим термином.


…И вот она здесь. В его стерильной спальне-пентхаусе, где с потолка до пола открывался вид на ночной Лондон. Огни города были похожи на рассыпанные бриллианты, но она видела только его.


Он стоял перед ней, снимая пиджак. Его глаза в полумраке казались бездонными. В них не было страсти – было благоговение. И это было лучше любой страсти.


Их последний вечер начался с тишины. Он привел ее на крышу своего пентхауса, где город лежал у их ног, бесконечное море огней, утопающее в вечерней дымке. Не было вина, не было музыки – только шепот ветра и мерцание далеких звезд, казалось, зависших в небе специально для них.


– Они похожи на твои краски, – тихо сказала Марго, глядя на город. – Растертые бриллианты в черной смоле. Я никогда не видела такого синего неба.


Кассиан стоял сзади, его руки лежали на ее плечах, неподвижные и прохладные.


—Это цвет вечности, Марго. Цвет забвения. И он никогда не сравнится с сиянием, которое я вижу в тебе.


Его губы коснулись ее шеи, чуть ниже мочки уха, и по ее телу пробежала волна мурашек. Не от страха, а от предвкушения. Это было не просто желание. Это было чувство завершенности, финальный аккорд симфонии, которую он писал для нее все эти недели.


Внутри, в спальне, приглушенный свет падал на шелковые простыни. Он раздевал ее медленно, с благоговением коллекционера, снимающего покровы с бесценного полотна. Каждый его жест был молитвой, каждое прикосновение – обрядом. Его пальцы скользили по ее коже, запоминая текстуру, температуру, малейшую реакцию – учащенное сердцебиение, вздох, легкую дрожь.


– Ты так прекрасна, – шептал он, и его голос был похож на шелест старых страниц. – Совершенное творение. Я хочу запомнить каждую линию, каждую тень.


Когда он вошел в нее, Марго вскрикнула – не от боли, а от щемящей полноты ощущений. Ее тело откликалось ему с такой стремительной самоотдачей, что границы ее «я» начали расплываться. Она цеплялась за него, впиваясь пальцами в спину, пытаясь удержаться в реальности, но реальность была только он – его запах, холодный и пряный, его вес, его глухой стон у нее в ухе.


Он двигался с гипнотической ритмичностью, его пристальный взгляд отмечал малейшие изменения в ней. Он видел, как её зрачки расширились, поглотив радужную оболочку, как мышцы спины под его ладонью полностью обмякли, а взгляд устремился в никуда, потеряв связь с реальностью.


Мысль Кассиана в этот миг: «Порог достигнут. Сопротивление нулевое. Сигнал к поглощению.»


– Ты – моя жизнь, – прошептал он ей в губы. И для него это была не метафора, а констатация факта и триггер, запускающий финальную стадию ритуала.


Для Марго эти слова стали ключом, отпирающим последний замок. Она не произнесла заученную фразу – она стала ею. Её молчаливое, тотальное саморастворение было для него куда более красноречивым сигналом, чем любые слова.


Она не умерла. Она растворилась.


Ее последней мыслью была не боль и не ужас, а чувство полного, абсолютного единения. Она стала частью него. И это было прекрасно.


Когда спазм экстаза прошел, в комнате повисла гробовая тишина. Тело Марго под ним обмякло, но не стало безжизненным трупом. Оно стало… пустым. Сосудом, из которого выпили содержимое.


Кассиан медленно поднялся. На его лице не было ни усталости, ни удовлетворения. Лишь пустота, более глубокая, чем та, что осталась на кровати. Он потянулся к ночному столику, где лежал его кожаный мешочек. Его движения были отточены до автоматизма.


Он даже не посмотрел на то, что осталось от женщины, в объятиях которой только что был. Для него это был уже не человек, а просто артефакт. Сверкающая душой картина, с которой он только что стер краску, чтобы добавить ее в свою коллекцию.


Он развязал шнурок. Внутри лежали десятки таких же бледных, пергаментных свитков. Он бережно, с холодным мастерством, свернул в плотный рулон то, что секунду назад было Марго, и уложил к остальным.


Коллекция пополнилась.


Он подошел к окну. Город по-прежнему сверкал. Где-то там ждала следующая одинокая душа, жаждущая раствориться. А он был вечно голоден.


Именно так выглядела вечность для Кассиана. Не бесконечность света, а бесконечная череда одинаковых ночей, каждая из которых заканчивалась одним и тем же жестом – затягиванием шнурка на потертом кожаном мешочке.