# Пожиратели снов

Михаил Звягинцев

В неоновом сумраке мегаполиса Оникс, где элита продлевает жизнь и обретает могущество, питаясь чужими снами, Лилит Верескова – лучший «шеф-повар» этого тайного мира. Она способна превратить эфемерную ткань сновидений в изысканные блюда, дарующие власть и забвение. Для нее это лишь работа, холодное искусство дистилляции чужих эмоций. Но однажды в ее руки попадает артефакт невиданной чистоты – сон, настолько совершенный, что Лилит впервые нарушает главное правило: она оставляет его себе. Один-единственный глоток погружает ее в бездну чужой души, полной не только экстаза, но и непроглядной тьмы. Теперь в ее сознании живет он – создатель этого сна, гений и монстр. Его желания становятся ее желаниями, его голод – ее голодом. Лилит предстоит понять, впустила ли она в себя маньяка или стала его новой формой существования, и где теперь проходит грань между ее собственным «я» и тьмой, что так сладко шепчет изнутри.

## Вкус запретного чуда

Холодный свет, стерильный, как спирт на ране, заливал мою лабораторию. Он отражался от хромированных поверхностей дистиллятора, от ряда герметичных колб, от лезвий молекулярных скальпелей, разложенных на черном бархате с геометрической точностью. Здесь не было места пыли, случайности или эмоциям. Только работа. Чистое, холодное искусство.


В моих руках тончайшая пипетка дрогнула и замерла над бокалом из дымчатого хрусталя. Внутри переливалась бледно-золотистая жидкость – концентрат ностальгии по несуществующему прошлому. Последний штрих. Капля эссенции первого детского разочарования, дистиллированная до состояния легкой горечи, с едва уловимым озоновым послевкусием. Она должна была оттенить сладость воспоминания о запахе выпечки из пекарни, которой никогда не существовало, и восторженного трепета от первого полета на глайдере, который клиент видел только в рекламных роликах. Я создавала не сон, а идеализированный фантом памяти, который будет греть душу пресыщенного финансиста из Игл еще пару циклов. Дешево, но эффективно.


Сенсорный букет был выверен до микрона. Я закрыла глаза, мысленно пробую композицию. Да. Легкая меланхолия на вдохе, переходящая в теплое, обволакивающее чувство защищенности, и едва заметная терпкость на выдохе – напоминание о том, что все это иллюзия. Идеально. Еще один заказ выполнен. Еще один чек ляжет на мой счет. Еще один день, когда я не почувствую ничего своего.


Тихий мелодичный звон пронзил тишину. Голографический проектор на моем запястье ожил, и в воздухе соткалась полупрозрачная фигура. Барон Корвус. Даже в виде призрачного изображения он умудрялся источать ауру власти и застарелого порока. Его лицо, гладко выбритое и неподвижное, как у античной статуи, не выражало ничего, но холодные серые глаза смотрели прямо в меня, словно препарируя.


– Лилит, – его голос был бархатным, но с металлическими нотками, как шелк, натянутый на стальной клинок. – Ваш последний опус, «Осенний сплин», был… адекватен. Мои гости оценили его… предсказуемость.


Предсказуемость. Для него это было худшим из оскорблений. Мои пальцы, только что державшие пипетку с ювелирной точностью, непроизвольно сжались в кулак.


– Я устал от закусок, Лилит. Я устал от десертов. Моя душа требует основного блюда. Чего-то настоящего. Первобытного.


Я молчала, позволяя ему высказаться. В нашем деле умение слушать клиента ценилось не меньше, чем чистота экстракции.


– Мне нужен не суррогат, – продолжал он, медленно вышагивая в пределах проекции. – Не искусная имитация. Мне нужна подлинная, всепоглощающая страсть. Не влюбленность, не похоть. А то чувство, когда весь мир сужается до одного человека. Когда ради него ты готов сжечь и себя, и вселенную. Вы понимаете, о чем я?


Я понимала. Он просил о невозможном. Такие эмоции в чистом виде были редки, как самородный алмаз. Они не рождались в серых жизнях обитателей Подбрюшья, чьи сны были наполнены в основном тревогой о завтрашнем дне и глухим отчаянием. Такое можно было найти лишь в душе гения, святого или безумца. И стоило это соответственно.


– Это будет сложно, барон, – мой голос прозвучал ровно, без эмоций. – Такой материал… нестабилен. Он может оставить ожог на сознании потребителя.

– Именно ожога я и жажду, дитя мое, – в его глазах блеснул хищный огонек. – Я хочу почувствовать то, что давно забыл. Или чего никогда и не знал. Цена не имеет значения. Найдите мне это. Или я найду другого шеф-повара.


Проекция погасла, оставив в стерильном воздухе лаборатории фантомный запах его дорогого парфюма с нотками озона и крови. Заказ был брошен, как перчатка. И я, к своему стыду, почувствовала укол профессионального азарта. Создать блюдо из такой эмоции… это было вызовом, достойным моего таланта. Но где найти ингредиент? Официальные каналы Гильдии были бесполезны. Там все было рафинировано, очищено, безопасно. Мертвечина. Мне нужно было сырое мясо. А за ним можно было спуститься только в одно место.


Спустя час бесшумный грави-лифт нес меня вниз, сквозь слои города. За панорамным стеклом проплывали изящные шпили Игл, соединенные светящимися мостами. Мир порядка, чистоты и холодной, как космос, скуки. Мой мир. Или, по крайней мере, тот, который я считала своим. Затем лифт пронзил плотный слой технологического смога, и картина резко изменилась.


Внизу раскинулось Подбрюшье. Бесконечный, многоуровневый лабиринт из ржавого металла, бетона и переплетенных, как внутренности Левиафана, труб. Отсюда, сверху, он казался живым организмом, пульсирующим тусклым неоновым светом и испускающим клубы пара. Лифт замедлил ход, и я почувствовала, как меняется воздух. Ушла стерильность, появился густой, влажный запах озона, машинного масла и чего-то сладковато-гнилостного. Звуки, приглушенные в Иглах, здесь обрушились на меня – гул вентиляционных систем, скрежет металла, далекие крики и пульсирующий ритм подпольных клубов.


Двери лифта открылись в сером, безликом терминале. Я накинула на голову капюшон своего темного плаща, сливаясь с тенями. Здесь моя дорогая одежда и аристократическая осанка были меткой, мишенью. Я двинулась по узким, вечно мокрым улочкам, где неоновые вывески баров и нелегальных сно-салонов отражались в грязных лужах, создавая на земле калейдоскоп ядовитых цветов. Люди-тени скользили мимо, их лица были либо пустыми, либо искаженными гримасой усталости. Это были доноры. Ходячие сосуды, чьи ночные фантазии, страхи и радости питали вечный праздник наверху. Я видела их сны каждый день. Я знала их самые сокровенные тайны, но никогда не смотрела им в глаза. Они были для меня лишь сырьем.


Мой путь лежал вглубь одного из самых старых секторов, в «Книжный переплет» – район, где когда-то торговали бумажными книгами, а теперь продавали чужие воспоминания. В одном из самых глухих тупиков, за ржавой дверью без вывески, находилась лавка Иеремии. Архивариуса.


Внутри пахло пылью, озоном и сушеными травами. Свет был тусклым, исходил от нескольких старых ламп, освещавших бесконечные стеллажи, забитые не книгами, а сновидческими кристаллами. Они мерцали в полумраке, словно мириады пойманных светлячков, каждый – чья-то прожитая во сне жизнь. За прилавком, заваленным старинными проекторами и какими-то непонятными механизмами, сидел сам Иеремия. Сухой, сгорбленный старик, похожий на древнего паука в центре своей паутины. Его лицо было покрыто такой густой сетью морщин, что казалось, будто оно вот-вот рассыплется в пыль. Но за толстыми линзами очков его глаза были живыми, острыми и насмешливыми.


– Лилит Верескова, – проскрипел он, не поднимая головы от кристалла, который вертел в своих костлявых пальцах. – Какая редкая птица залетела в наш курятник. У аристократов закончились легальные развлечения?

– Мне нужен материал, Иеремия, – я подошла к прилавку, игнорируя его шпильку. – Особый материал. Высшей категории чистоты.

– У меня все высшей категории, – он усмехнулся, обнажив пожелтевшие зубы. – Для каждого товара свой ценитель. Что ищем? Легкую эйфорию? Приступ героического безумия? А может, тоску по океану для того, кто никогда не видел воды?

– Страсть, – сказала я, и слово прозвучало в этой пыльной лавке чужеродно, как живой цветок на свалке. – Настоящую. Всепоглощающую. Без примесей и суррогатов.


Иеремия замер. Его пальцы перестали вертеть кристалл. Он медленно поднял на меня взгляд, и в его глазах я впервые увидела нечто большее, чем цинизм старого торговца. Интерес. И, кажется, тень опасения.


– Это опасный заказ, девочка, – сказал он тихо. – Такие эмоции… они как неразбавленная кислота. Оставляют следы. Даже на таких, как ты.

– Клиент готов платить, – отрезала я. – И платить хорошо. У тебя есть что-нибудь?


Он долго молчал, изучая мое лицо. Казалось, он пытался разглядеть за моей холодной маской что-то еще. Наконец, он крякнул и, шаркая ногами, скрылся в глубине своей лавки. Я слышала, как он возится там, как что-то скрежещет и звенит. Это ожидание было пыткой. В этом месте, вдали от моей стерильной лаборатории, я чувствовала себя уязвимой. Каждый мерцающий кристалл на полках казался мне чьим-то укоризненным взглядом.


Наконец, Иеремия вернулся. В его руках была небольшая свинцовая шкатулка, покрытая сложным орнаментом. Он поставил ее на прилавок с такой осторожностью, словно внутри находилось сердце бога.


– Я не знаю, что это, – сказал он шепотом, и это признание от всезнающего Архивариуса значило больше любых заверений в качестве. – Нашел его у одного сборщика… вернее, на том, что от него осталось. Он был чист. Никаких следов наркотиков или ментальных усилителей. Но то, что было внутри… оно его просто выжгло.


Он медленно открыл шкатулку. Внутри, на подушечке из черного бархата, лежал кристалл.


И я замерла.


За свою карьеру я видела тысячи сновидческих кристаллов. Мутные, яркие, тусклые, с примесями, с внутренними трещинами. Но такого я не видела никогда. Он был безупречен. Небольшой, размером с мое сердце, ограненный природой в идеальную форму. И он светился. Не отраженным светом ламп, а своим собственным, внутренним. Глубокий, пульсирующий алый свет, который то разгорался почти добела, то угасал до цвета венозной крови. Пульсация была ровной, размеренной. Словно внутри него билось живое сердце. Я чувствовала его тепло даже на расстоянии.


– Что это за сон? – выдохнула я, не в силах отвести взгляд.

– Я не знаю, – повторил Иеремия. – Я пытался сделать поверхностный анализ. Эмоциональный фон зашкаливает. Плотность переживаний… такая, что мои сенсоры сгорели. Там все. Экстаз и агония. Ненависть и нежность. Все смешано в один концентрат такой силы, что… – он замолчал, подбирая слова. – Он живой, Лилит. Это не запись. Это… консервированная душа. И она очень, очень зла.


Я протянула руку, но старик перехватил мое запястье. Его хватка была на удивление сильной.

– Не советую. Это не ингредиент для твоего очередного коктейля. Это яд. Или проклятие. Отдай его Барону как есть, пусть сам разбирается. Если он выживет, заплатит тебе втройне. Если нет – город вздохнет с облегчением.


Его слова были разумны. Логичны. Это был самый безопасный и правильный выход. Но я смотрела на кристалл, на его живое, дышащее сияние, и чувствовала то, чего не чувствовала уже много лет. Любопытство. Чистое, незамутненное, детское любопытство. Профессионал во мне видел уникальный, совершенный образец. Художник во мне видел шедевр. А опустошенная женщина, спрятанная глубоко внутри, видела то, чего ей так не хватало. Жизнь. Настоящую, бьющую через край, пусть даже и чужую.


– Я беру его, – сказала я, и мой голос был тверд. – Назови цену.


Цена была чудовищной. Она опустошала почти весь мой резервный счет. Но я заплатила, не торгуясь. Иеремия с видимым облегчением перевел кредиты и отдал мне шкатулку. Ее свинцовые стенки едва глушили тепло, исходящее от кристалла.


Когда я вышла из его лавки обратно в сырые, неоновые сумерки Подбрюшья, мир показался мне другим. Более тусклым, более серым. Все его краски померкли по сравнению с тем алым огнем, что я держала в руках. Я прижимала шкатулку к груди, и мне казалось, что я слышу, как сквозь металл доносится слабое, ритмичное биение. Чужого сердца. Или, может быть, моего собственного, которое впервые за долгое время решило напомнить о своем существовании. Я знала, что несу в свою стерильную лабораторию не просто заказ для Барона. Я несу туда хаос. Искушение. И, возможно, свою погибель. И часть меня этого отчаянно желала.

## Шепот в зеркальном зале

Свинцовая шкатулка лежала на стерильной стали моего рабочего стола, инородное тело в венах моей лаборатории. Все здесь было подчинено логике и порядку: инструменты – на своих магнитных держателях, реагенты – в пронумерованных ячейках криостата, свет – выверен до последнего люмена, чтобы не искажать цвет эссенций. А этот грубый, покрытый защитными рунами ящик был аномалией, вторжением хаоса в мой упорядоченный мир. Он нарушал геометрию пространства, притягивал взгляд, и даже его глухой свинцовый корпус не мог полностью сдержать ту вибрацию, что исходила изнутри. Тепло, едва заметное, просачивалось сквозь металл, словно от спящего зверя.


Я надела тонкие перчатки из нейропроводящего полимера, ощущая, как их сенсоры калибруются под температуру моей кожи. Мои движения были медленными, ритуальными. Работа – мой единственный ритуал. Я открыла шкатулку.


Алый свет хлынул наружу, но не рассеялся, а сгустился, окрасив хромированные поверхности лаборатории в тревожные, кровавые тона. Кристалл лежал на бархате, и его пульсация стала видимой, явной. Он дышал. Медленные, глубокие вдохи и выдохи света. Я машинально протянула руку, чтобы взять его, но остановилась в сантиметре от поверхности. Правило номер один: никогда не прикасаться к необработанному материалу без изолирующих инструментов. Эмоциональный фон может быть токсичен. Но этот… он не казался токсичным. Он манил.


Вместо этого я взяла сенсорный щуп, тонкую иглу из оптоволокна, и осторожно коснулась одной из граней кристалла. На голографическом мониторе справа от меня тут же побежали строчки данных, выстраиваясь в графики и диаграммы. Я ожидала увидеть хаос, шторм, пиковые значения на всех частотах. Но то, что я увидела, заставило меня замереть.


Это была не буря. Это была симфония.


Эмоциональные векторы не метались в агонии, а сплетались в сложнейший, гармоничный узор. Пик чистой эйфории был уравновешен такой же глубины отчаянием, но они не гасили друг друга, а создавали немыслимое напряжение, как две струны, натянутые до предела и издающие одну, пронзительную ноту. Воспоминания не были fragmented, разбиты на осколки, как это обычно бывало у доноров из Подбрюшья. Они были цельными, отполированными до блеска, словно драгоценные камни. Плотность информации превышала любой известный мне стандарт. Это был не просто сон. Это было произведение искусства. Завещание.


Я отключила щуп и откинулась на спинку кресла, чувствуя, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в лаборатории. Иеремия был прав. Отдать это Барону – все равно что дать ребенку в руки заряженный плазменный резак. Корвус, со своей жаждой грубой, первобытной силы, просто разорвет эту тонкую ткань, выпьет до дна, как дешевое вино, и выбросит опустевшую оболочку. Он не оценит. Не поймет. Он осквернит этот шедевр.


Эта мысль была мне отвратительна. Впервые за долгие годы я почувствовала нечто похожее на праведный гнев. Гнев художника, который видит, как бездарь собирается уничтожить полотно гения. Этот сон заслуживал большего. Он заслуживал… понимания.


Правило номер два, самое главное правило онейрокулинара: никогда не пробовать сырой материал. Никогда не употреблять то, что готовишь для других. Это путь к безумию, к потере себя, к растворению в чужих жизнях. Я следовала этому правилу неукоснительно. Я была шеф-поваром, а не обжорой. Мое мастерство заключалось в отстраненности.


Но сейчас, глядя на дышащий алым светом кристалл, я чувствовала нечто иное. Не голод потребителя. А жажду исследователя. Профессиональное любопытство, доведенное до грани одержимости. Чтобы понять эту симфонию, мне нужно было услышать хотя бы одну ее ноту. Чтобы обработать этот материал, мне нужно было знать его вкус.


«Только дегустация», – сказала я самой себе. Шепот в стерильной тишине моей лаборатории и моей души. Один мазок. Одна капля на язык. Я возьму самую тонкую эссенцию, самую поверхностную эмоцию, просто чтобы составить сенсорный букет. Это не нарушение. Это часть работы. Тонкая калибровка.


Ложь. Сладкая, удобная ложь.


Я взяла молекулярный экстрактор – устройство, похожее на серебряный шприц с иглой тоньше волоса. Дрожащими руками – я, чьи руки никогда не дрожали! – я подвела кончик иглы к кристаллу. Он словно подался навстречу, и игла вошла в его структуру без малейшего сопротивления, как в теплую плоть. Я активировала забор. В крошечном резервуаре шприца собралась одна-единственная капля. Она светилась еще ярче, чем сам кристалл, концентрированный свет, жидкое солнце.


Я сняла перчатку. Моя собственная кожа показалась мне незнакомой, бледной и холодной. Я поднесла экстрактор к губам, замерла на мгновение, в последний раз прислушиваясь к голосу разума, который кричал об опасности. Но другой голос, голос изголодавшейся по чувствам пустоты внутри меня, был громче.


Я нажала на поршень.


Капля коснулась моего языка.


И мир взорвался.


Вкуса не было. Не было запаха. Было все сразу. Сначала – прикосновение. Не мое. Чужое. Грубая, шершавая ткань холста под кончиками пальцев. Запах терпентина и масляной краски, такой густой, что его можно было жевать. И восторг, острый, как осколок стекла, пронзивший меня, – восторг от идеально легшего мазка, от того, как из хаоса цвета на холсте вдруг проступило живое лицо. Рука, державшая кисть, была не моей – более грубая, с длинными, сильными пальцами, но ее радость стала моей радостью.


Вспышка.


Теперь я стоял на крыше под потоками искусственного дождя. Неоновый свет Оникса дробился в мириадах капель, превращая город в картину импрессиониста. Рядом со мной стояла она. Я не видел ее лица, но я знал его наизусть. Я чувствовал тепло ее ладони в моей. Смех, похожий на звон серебряных колокольчиков, коснулся моего слуха. Она запрокинула голову, ловя капли губами, и в этот момент мир не просто сузился до нее – он исчез. Была только она и эта секунда, растянувшаяся в вечность. Любовь. Не та приторная патока, которую я синтезировала для клиентов, а нечто дикое, соленое, как кровь, и прочное, как сталь. Чувство, которое не потребляло, а создавало целые вселенные в груди.


Вспышка.


Вкус дешевого, терпкого вина в грязном баре Подбрюшья. Грохот музыки, от которой вибрировали ребра. Жар спора о чем-то совершенно неважном – о смысле цвета, о ритме города, о будущем, которое казалось бесконечным и полным света. И снова она, напротив, ее глаза смеялись над моей горячностью, и в их глубине плескалась такая нежность, что перехватывало дыхание.


Я очнулась, стоя на коленях посреди лаборатории, вцепившись в край стола. В глазах стояли слезы. Мои слезы. Но причина их была чужой. Я плакала от красоты, которую никогда не видела, от любви, которую никогда не знала, от полноты жизни, которая никогда не была моей. Одна капля. Одна крошечная капля подарила мне больше, чем все двадцать девять лет моего существования.


Пустота внутри меня, которую я так тщательно драпировала профессионализмом и цинизмом, разверзлась, превратившись в бездонную, воющую пропасть. И она требовала еще.


Разум был мертв. Правила сгорели дотла в этом чужом огне. Остался только голод. Первобытный, всепоглощающий голод. Я больше не была шеф-поваром. Я была изголодавшимся зверем, который учуял запах свежей крови.


Я поднялась. Движения мои были резкими, лихорадочными. Я схватила кристалл со стола голыми руками. Он был горячим, живым, он пульсировал в моих ладонях, словно испуганное сердце пойманной птицы. Но я не чувствовала ни сострадания, ни страха. Только предвкушение.


Я поднесла его к губам. Грани кристалла были острыми, но я не обращала на это внимания. Я прижалась к нему, вдыхая его свет, его энергию. И я начала пить.


Это было не похоже на первую каплю. Это была лавина. Чужая жизнь хлынула в меня, снося все барьеры, ломая стены моей личности, затапливая каждый уголок моего сознания. Я была им. Я был Элиасом. Я видел свои руки, испачканные углем, создающие на бумаге ее лицо. Я слышал музыку, которую сочинял для нее, простую и светлую. Я чувствовал отчаяние, когда у нас не хватало денег на еду, и безграничное счастье, когда мы делили последнюю краюху синтетического хлеба, сидя на крыше и глядя на фальшивые звезды Игл. Вся его жизнь, его надежды, его талант, его любовь – все это стало моим. Я тонула в нем, растворялась, и в какой-то момент перестала понимать, где заканчивается Лилит и начинается он.


А потом пришла тьма.


Любовь и свет были лишь прелюдией. Основой этого нектара была боль. Невыносимая, всепроникающая, как космический холод. Образ Лии, искаженный ужасом. Тень за ее спиной с холодными, как у Корвуса, глазами. Бессильная ярость, сжигающая внутренности до состояния пепла. Горе, такое плотное и тяжелое, что оно, казалось, обрело физический вес и давило на меня, ломая кости, выдавливая воздух из легких. И ненависть. Чистая, дистиллированная, совершенная в своей разрушительной силе ненависть. Она была не горячей, а ледяной. Она замораживала кровь в жилах. Она была остра, как скальпель, и точна, как лазерный луч.


Кристалл в моих руках начал тускнеть. Я выпивала его до дна, вбирая в себя и свет, и тьму. Я чувствовала, как его структура распадается, как последние капли чужой души перетекают в мою. Я не могла остановиться. Я не хотела останавливаться. Этот яд был слаще любого эликсира.


Когда все было кончено, я разжала пальцы. На ладони осталась лишь горстка серого, безжизненного пепла. Он тут же осыпался на пол, смешавшись с невидимой пылью. Кристалл исчез. Сон был поглощен.


Тишина, наступившая после, была оглушительной. Я стояла посреди своей лаборатории, тяжело дыша. Мир вокруг был прежним. Хром блестел, свет был холоден, воздух стерилен. Но я была другой.


Я чувствовала, как по моим венам бежит не кровь, а жидкая энергия. Каждый нерв в моем теле гудел, как натянутая струна. Я закрыла глаза и смогла услышать гул силовых кабелей глубоко под фундаментом здания. Я чувствовала потоки воздуха, огибающие мебель. Я могла бы сосчитать пылинки, танцующие в луче света. Мои чувства обострились до нечеловеческого предела. Тело, которое всегда казалось мне лишь послушным инструментом, теперь ощущалось как совершенное оружие. Легкое, сильное, наполненное чужой яростью и чужой грацией. Я медленно подняла руку, и движение было плавным, текучим, как у хищника. Пальцы художника. Рука бойца.


Пьянящее чувство могущества захлестнуло меня. Я сделала немыслимое, нарушила все запреты, и в награду получила силу, о которой не могла и мечтать. Я победила. Я присвоила себе гения, его талант, его страсть.


Я рассмеялась. Звук был странным. Более низким, чем мой обычный голос, с хриплыми, рычащими нотками. Смех оборвался так же внезапно, как и начался. Что-то было не так. Ощущение чужеродности не исчезло вместе со сном. Оно осталось, укоренилось где-то глубоко внутри.


Я медленно подошла к большой зеркальной панели, встроенной в стену, которую использовала для анализа осанки и невербальных сигналов клиентов. Мое отражение было бледным, с растрепанными волосами и безумно блестящими глазами. Это была я. Лилит Верескова. Но что-то в выражении лица, в изгибе губ, в том, как напряглась линия челюсти, было… не моим.


Я вглядывалась в свои собственные глаза, в темные зрачки, и на одно ужасное, бесконечное мгновение мне показалось, что из глубины на меня смотрит кто-то другой. Незнакомый мужчина с горящими от ярости темными глазами. Его лицо на долю секунды проступило поверх моего, как двойная экспозиция на старой пленке. Черты его были резкими, измученными, но полными несгибаемой воли.


Я отшатнулась, ударившись спиной о стол. Инструменты со звоном посыпались на пол. Видение исчезло. В зеркале снова была только я, испуганная, с широко раскрытыми глазами. Галлюцинация. Побочный эффект от перегрузки. Мне нужно было успокоиться, принять нейтрализатор, стабилизировать свою психику.


Я закрыла глаза, пытаясь восстановить контроль, сосредоточиться на своем дыхании, на холодной стали стола под моими пальцами. Я – Лилит Верескова. Я – шеф-повар. Я контролирую эмоции, я их дистиллирую, я…


И тут, в абсолютной тишине моего собственного разума, я услышала его.


Это был не звук, не слово, произнесенное вслух. Это была мысль. Четкая, холодная, совершенно чужая мысль, прозвучавшая в моей голове с кристальной ясностью. Она не была похожа на эхо из сна. Она была здесь. Сейчас. И она принадлежала тому, кто только что смотрел на меня из зеркала.


Голос был ледяным, как сама ненависть, которую я испила. И в нем не было ни капли безумия. Только спокойная, хищная констатация факта.


«Наконец-то».

## Первая трещина на фарфоре

Утро не принесло облегчения, только резкость. Мир, прежде приглушенный, отфильтрованный моим профессиональным безразличием, теперь обрушился на меня всеми своими острыми углами. Тиканье хронометра на стене звучало как удары молота по наковальне. Гудение системы жизнеобеспечения в стенах моей квартиры в Иглах, которое я не замечала годами, превратилось в низкий, вибрирующий вой, скребущий по нервам. Я лежала на шелковых простынях, не смея пошевелиться, и чувствовала, как по моим синапсам бежит чужая, беспокойная энергия, словно рой металлических насекомых. Сна не было. Только провал в темную, гулкую пустоту, а затем резкое возвращение в это состояние сверхчувствительности.


Я заставила себя встать. Движения, всегда выверенные и экономичные, стали рваными. Мое тело ощущалось одновременно и моим, и чужим – как дорогая, но незнакомая одежда. Подойдя к панорамному окну, я посмотрела на Оникс. Внизу, под вечным смогом, переливался неоновый океан Подбрюшья, а вверху черные шпили Игл пронзали искусственные сумерки. Прежде этот вид дарил мне ощущение контроля, отстраненного превосходства. Теперь он вызывал лишь глухое раздражение. Бессмысленная геометрия клетки.


Клетка? Мысль прозвучала в моей голове с едкой насмешкой. Ты называешь это клеткой, позолоченная пташка? Ты даже не знаешь, что такое прутья.


Я вздрогнула, обхватив себя руками. Голос. Он никуда не делся. За ночь он не растворился, не оказался побочным эффектом ментальной перегрузки. Он укоренился. Устроился где-то за глазными яблоками, в самой сердцевине моего сознания, и теперь наблюдал за миром моими глазами.


Я проигнорировала его. Я должна была это сделать. Контроль. Нужно было вернуть контроль. Я направилась на кухню – уменьшенную, бытовую копию моей лаборатории, такую же стерильную и функциональную. Автоматический нутри-синтезатор выдал порцию серой, безвкусной, но идеально сбалансированной белковой пасты. Я ела ее каждое утро на протяжении десяти лет. Это было топливо, не более.


Ты это ешь? Голос был пропитан таким неподдельным отвращением, что я едва не выронила ложку. Это даже не еда. Это… оскорбление для языка. Я помню вкус жареного мяса с уличного лотка. Жирного, с дымком, от которого слезятся глаза. Помню, как Лия смеялась, когда я обжегся, пытаясь откусить слишком большой кусок.


Воспоминание было таким ярким, что я почувствовала фантомный вкус специй и дыма на языке, и это смешалось с пресной пастой во рту, создавая тошнотворную комбинацию. Я с силой сглотнула.

– Замолчи, – прошептала я в пустоту кухни.

Ответом был тихий, внутренний смех. Я не могу замолчать. Я – это ты. Та часть тебя, которую ты так долго морила голодом.


Мне нужно было имя для него. Имя – это ярлык. Классификация. Первый шаг к контролю над неизвестным. Он был не просто голосом. Он был тенью братоубийцы в саду моего разума. Он пришел и убил тишину, убил ту Лилит, которой я была вчера. Каин. Да. Это имя подходило. Оно было тяжелым, как могильный камень, и острым, как нож.


Каин? – мысленно бросила я ему, вкладывая в это слово все свое презрение. Ты дал мне имя. Как мило. Это ничего не изменит, шеф-повар. Ярлык на банке с ядом не делает его менее смертельным.


Я с грохотом поставила тарелку в утилизатор. Хватит. Нужно работать. Работа – мой щит, моя крепость. В стенах лаборатории я была богиней, повелительницей эфемерного. Там его шепот утонет в гудении дистилляторов.

Но я ошиблась. В лаборатории стало только хуже.


Святилище моего порядка было осквернено его присутствием. Я смотрела на свои инструменты, и в голове вспыхивали образы: вот этот скальпель похож на мастихин, которым он смешивал краски, а изгиб стеклянной колбы напоминает линию ее плеча. Мои руки, всегда такие уверенные, двигались с едва заметной заминкой. Я готовила заказ для одного из членов совета Гильдии – сон о безмятежном покое на берегу несуществующего океана. Простая, почти рутинная работа. Экстракт чистого умиротворения, эссенция морского бриза, капля концентрированного солнечного тепла.


Я работала на автомате, но Каин комментировал каждый мой шаг.

Посмотри на себя. Алхимик, превращающий золото чужих душ в свинцовые монеты. Ты берешь их самые яркие мгновения и разбавляешь, пастеризуешь, кастрируешь, пока от них не останется лишь безопасная, беззубая эмоция для импотентов из Игл.

– Это искусство, – прошипела я сквозь стиснутые зубы, калибруя плотность эссенции.

Нет. Это таксидермия. Ты набиваешь опилками чучела чувств. Искусство – это когда ты берешь боль и грязь и превращаешь их в нечто такое, от чего у других останавливается сердце. Искусство – это то, что делал я.


Его слова были ядом, проникавшим под кожу. Я пыталась их игнорировать, сосредоточившись на финальной стадии. Нужно было добавить стабилизатор, закрепить «букет». Но рядом со стабилизатором стояла другая колба. Крошечная, с почти черной жидкостью внутри. «Эссенция покинутости». Я использовала ее микродозы для создания сложных драматических композиций. Она придавала любому сну привкус экзистенциальной тоски. Я никогда не использовала ее для заказов, подобных этому. Это было бы грубой ошибкой, профессиональным самоубийством.


И в этот момент моя рука дрогнула. Или нет. Она не дрогнула. Она двинулась. Плавно, уверенно, словно ведомая чужой волей. Мои пальцы взяли пипетку, набрали крошечную, почти невидимую каплю черной жидкости.


Давай, – прошептал Каин в моей голове. Добавь немного правды в эту сладкую ложь. Пусть он, засыпая на своих шелках, на долю секунды почувствует ледяное дыхание вселенского одиночества. Пусть его океан покажется ему бездонной могилой. Это будет честно.


Я смотрела на свою руку, как на чужую. Я видела, как пипетка склоняется над бокалом с золотистой эссенцией покоя. Мой разум кричал «нет», но тело не слушалось. Был момент чистого, животного ужаса – ужаса потери контроля над собственными конечностями. Капля сорвалась вниз.


Она упала в золотую жидкость и растворилась без следа, но я знала, что она там. Яд в бокале с вином. Я смотрела на готовый «коктейль», и меня охватило странное, извращенное чувство. Смесь ужаса и… злорадного удовлетворения. Я только что испортила дорогой заказ. Я нарушила свой главный принцип – чистоту и точность. Я совершила диверсию против собственного мастерства. И это было… волнующе. Словно первая трещина на гладкой, безупречной поверхности фарфоровой куклы.


Я запечатала флакон и отправила его курьером, не проведя финальный тест. Я не хотела знать, что именно я создала.

Остаток дня я провела в оцепенении, пытаясь медитировать, вернуть себе душевное равновесие. Я концентрировалась на дыхании, но каждый вдох казался чужим, каждый выдох – его вздохом. Он молчал, но его молчание было тяжелым, насыщенным, как затишье перед бурей. Он ждал. Он знал, что сломал что-то во мне, и теперь просто наблюдал, как рушится остальная конструкция.


Вечером я включила инфо-панель, просто чтобы заглушить тишину. Бесплотный голос диктора вещал о котировках на рынке снов, о новом модном синтетическом аромате, о скандале в одном из аристократических домов. Белый шум Оникса. Я откинулась на диване, позволяя ему омывать мое сознание.


«…а теперь к главным новостям. Сегодня утром в своей резиденции в секторе Альфа-Игл был найден мертвым Аврелий Мендакс, глава департамента внутреннего аудита Гильдии Сновидцев. Тело было обнаружено его прислугой…»


Я лениво приоткрыла один глаз. Мендакс. Мелкий, въедливый чиновник, известный своей дотошностью и любовью находить нарушения там, где их не было. Пару раз он пытался придраться к моим отчетам, но моя репутация была безупречна.


«…Представители службы безопасности Гильдии сообщают, что на теле господина Мендакса не обнаружено никаких следов физического насилия. Двери и окна его апартаментов были заперты изнутри. Однако, по предварительным данным, причиной смерти стала полная и необратимая дезинтеграция личности вследствие острого психотического срыва».


Я села на диване. Мое внимание обострилось.


На экране появилось голографическое изображение лица Мендакса, сделанное, очевидно, следственным дроном. Даже сквозь цензурную сетку было видно, что его лицо застыло в маске невыразимого, абсолютного ужаса. Глаза были широко открыты и смотрели в пустоту, а рот искривлен в беззвучном крике.


«Источник, близкий к следствию, сообщает, – продолжал диктор своим безэмоциональным голосом, – что, по основной версии, Мендакс стал жертвой изощренной ментальной атаки. Преступник, очевидно, онейропат высочайшего уровня, не просто проник в его сон, но и создал внутри него замкнутую рекурсивную петлю кошмара. Проще говоря, господин Мендакс был заперт в собственном ужасе, переживая его снова и снова, пока его разум не разрушился под чудовищной нагрузкой. По словам наших экспертов, подобная техника требует не только огромной силы, но и… особого, садистского склада ума. Это не убийство, а вивисекция души».


Я смотрела на экран, и холод, не имеющий ничего общего с температурой в комнате, начал медленно подниматься по моему позвоночнику. Рекурсивная петля кошмара. Я знала эту технику. Не из учебников Гильдии – там ее описывали как теоретически возможную, но практически неисполнимую дикость. Я знала ее на другом, более глубоком уровне. Я знала ее «рецепт».


Я знала, что для ее создания нужно взять самый потаенный страх жертвы – не поверхностный, а тот, что гниет на самом дне подсознания. Затем его нужно дистиллировать, усилить эссенцией безысходности и зациклить, как испорченную аудиозапись. Каждый новый виток кошмара должен быть чуть-чуть хуже предыдущего, добавляя новые, незначительные детали, которые делают его еще более невыносимым. Жертва сначала пытается бороться, потом понимает, что это сон, пытается проснуться, но момент пробуждения снова и снова оказывается началом того же кошмара. И так до тех пор, пока граница между сном и явью не стирается, и разум, не в силах вынести это бесконечное падение в бездну, просто… отключается. Сгорает, как предохранитель.


Откуда я это знаю? Эта информация не была воспоминанием. Она была… инстинктом. Словно я была поваром, который, взглянув на незнакомое блюдо, мог в точности назвать все его ингредиенты и способ приготовления. Я почти чувствовала на языке его вкус: горький, с привкусом адреналинового пепла и металлической нотой разорванных синапсов.


И в этот момент Каин, молчавший так долго, снова заговорил в моей голове. Его голос был спокоен. В нем не было ни злорадства, ни триумфа. Только холодная, как космос, констатация.


Аудитор душ получил свою финальную проверку. И не прошел ее. Справедливо.


Я вскочила с дивана. Меня замутило. Та белковая паста, что я съела утром, подступила к горлу. Я бросилась в ванную, едва успев склониться над раковиной. Меня рвало, но выходила лишь горькая желчь. Тело сотрясали спазмы.


Это не было совпадением. Не могло быть. Способ убийства… Он был слишком похож на произведение искусства. Жестокого, чудовищного, но выполненного с таким же извращенным перфекционизмом, с каким я создавала свои «коктейли». Или с каким художник Элиас писал свои картины.

Я выпрямилась, тяжело дыша, и посмотрела на свое отражение в зеркале над раковиной. Мое лицо было бледным, на лбу выступила испарина, в глазах плескался ужас. Это была я. Напуганная, потерянная Лилит.


Но я продолжала смотреть. Я заставила себя не отводить взгляд. И постепенно, очень медленно, что-то в моем отражении начало меняться. Ужас в глазах не исчез, но за ним, в самой глубине зрачков, проступило что-то еще. Холодное. Спокойное. Оценивающее. Уголок моего рта, который я не контролировала, едва заметно дернулся, изгибаясь в подобие усмешки. Это длилось долю секунды, но я это увидела.


Он не просто говорил со мной. Он не просто делился воспоминаниями. Он действовал. Он убил. А я… я была его орудием. Его телом. Его руками.


Я поняла, что поглотила не просто сон. Я впустила в себя действующего убийцу. Или, что было еще страшнее, я стала его новой формой существования. Трещина на фарфоре прошла через всю мою душу, расколов ее надвое. И я больше не знала, какая из этих двух частей – настоящая я. И где теперь проходит грань между мной и той тьмой, что так сладко и так страшно шепчет изнутри, обещая не забвение, а справедливость.

## Карта из осколков памяти

Фарфор раковины был холоден под моими пальцами, единственная реальная вещь в мире, который вдруг потерял плотность и превратился в дрожащий мираж. Я смотрела на свое отражение, но видела не лицо, а поле битвы. На нем еще остались следы ужаса – мои, – но они уже отступали под натиском чего-то иного. Холодного любопытства. Оценивающего спокойствия. Его. Он был там, за сетчаткой моих глаз, смотрел сквозь них, как через линзы нового, совершенного инструмента. Я смыла с губ привкус желчи, и вода показалась мне пресной, безжизненной.


Надо было действовать. Паника – это роскошь, растворитель, который разъедает волю. Мой старый мир, построенный на контроле и отстраненности, рухнул. Теперь я стояла на его дымящихся руинах, и единственным способом не быть погребенной под обломками было начать строить что-то новое. Из того, что было под рукой. А под рукой у меня был убийца.


Информация. Мне нужна была информация. Страх рождается из неизвестности. Чтобы контролировать феномен, нужно дать ему имя, изучить его свойства, понять его происхождение. Каин был не просто именем, которым я окрестила свою тьму. Это была гипотеза. И ее нужно было доказать или опровергнуть. Я поглотила не просто сон. Я поглотила причину. Последний вопль души перед тем, как она угасла. И этот вопль теперь эхом отдавался в моем черепе. Чтобы заставить его замолчать, или хотя бы научиться дирижировать этим хором, мне нужно было найти могилу певца.


Ты боишься, – констатировал голос в моей голове. Он не насмехался, просто отмечал факт, как метеоролог отмечает изменение давления. – Твои ладони влажные. Пульс учащен. Ты пытаешься облечь свой животный ужас в респектабельную мантию научного исследования. Мило. Но не обманывай себя. Ты ищешь не информацию. Ты ищешь способ вырезать меня из себя.


Возможно. Но чтобы провести операцию, хирургу нужно знать анатомию опухоли.


Я отвернулась от зеркала. Обратно в Подбрюшье. Обратно в пыльную гробницу Иеремии. Он был отправной точкой. Он продал мне этот яд, и он знал, где его собрали.


Спуск вниз в этот раз ощущался иначе. Раньше я скользила сквозь Подбрюшье, как призрак в защитном коконе своего высокомерия, не видя ничего, кроме грязи и убожества. Теперь же мир раскрылся передо мной в тысяче новых деталей. Я видела не просто ржавчину на металлических балках, а сложную палитру оттенков – от киновари до умбры, – словно на полотне экспрессиониста. Я слышала не просто гул, а сложную полифонию города: скрип сервоприводов, шипение пара из прохудившихся труб, далекий плач ребенка и пульсирующий, как больное сердце, бас из подпольного клуба. Это он, Каин, смотрел моими глазами и слушал моими ушами. Он видел в этом уродстве трагическую красоту, которую я, со своим стерильным восприятием, никогда не замечала. И это пугало меня больше, чем его жестокость. Он не просто делил со мной тело. Он менял мою оптику.


Дверь в лавку Иеремии проскрипела так же, как и в прошлый раз, но звук показался мне более жалобным, словно стон умирающего. Старик сидел за своим прилавком, сортируя кристаллы снов, похожие на тусклые леденцы. Он поднял на меня взгляд поверх своих очков, и я увидела, как в его живых, умных глазах мелькнула тень. Не просто узнавание. Опасение. Он почувствовал перемену.


– Опять ты, – проскрипел он, возвращаясь к своему занятию. Его пальцы, похожие на сухие ветки, слегка дрожали. – Надеюсь, не за добавкой. Тот товар был штучным. Эксклюзивным, как говорят у вас наверху.


Я молча подошла к прилавку, положив на него руки. Мои собственные руки. Но я ощущала их иначе. В них была скрытая сила, уверенность, которой там не было вчера. Я не стала тратить время на прелюдии.


– Мне нужно все, что ты знаешь о доноре.

– Доноре? – Иеремия усмехнулся, не поднимая глаз. – Девочка, через мои руки проходят тысячи снов в цикл. Я не веду картотеку на каждый пустой сосуд, из которого их выкачали. Для меня они – не более чем скот на бойне. Сырье. Тебе ли не знать?


Он пытался вернуть меня в привычную мне роль – циничного профессионала, такого же, как он. Поставить на одну доску. Но я больше не стояла на ней.


Молодец, старик. Хорошая защита. Но он лжет. Он помнит. Такой кристалл не забывают. Надави.


Я наклонилась вперед, понизив голос. Он изменился сам, без моего ведома, стал ниже, с едва заметной хрипотцой.

– Не лги мне, Иеремия. Ты помнишь его. Ты помнишь этот кристалл. Ты сказал, что он выжег сборщика. Ты чувствовал его силу. Ты помнишь тот день, когда он попал тебе в руки, так же отчетливо, как помнишь вкус своего первого синтетического виски.


Старик замер. Его пальцы застыли над россыпью кристаллов. Он медленно поднял на меня голову. В тусклом свете лавки его лицо казалось пергаментной маской.

– Что тебе нужно, Лилит?

– Я уже сказала. Информация. Кто он был? Где жил? Как умер?


Он покачал головой.

– Я ничего не знаю. И тебе не советую копать. Некоторые истории лучше оставлять в могилах, из которых их вытащили.

– У меня нет выбора.


Эта фраза сорвалась с моих губ прежде, чем я успела ее обдумать. И она была абсолютной правдой.

Иеремия вздохнул. Тяжелый, дребезжащий вздох человека, который устал от этого мира и всех его проклятых тайн.

– Он был никем. Просто еще один из Подбрюшья. Талантливый, да. Слишком талантливый для своего же блага. Художник. Рисовал на чем придется, старых панелях, кусках картона. Его сны были… яркими. Настоящими. Такие всегда в группе риска. Они слишком много чувствуют, и элита это любит.

– Имя, – потребовала я.

– У него не было имени, которое имело бы значение. Во всяком случае, для меня. Сборщик, который его принес, называл его просто «Живописец». Сказал, что нашел его в его же студии. Кажется, передозировка дешевой «искры». Обычное дело.


Он говорил слишком гладко. Слишком отрепетированно. Он выдавал мне официальную версию, наживку для дураков.

Слишком просто, – прошептал Каин в моей голове. – Он врет про передозировку. Он боится. Он что-то скрывает. Заставь его. Покажи ему, что ты не та, за кого он тебя принимает. Покажи ему меня.


Я не знала, как это сделать. Но мое тело знало. Я медленно, не отрывая от него взгляда, подняла руку и провела пальцем по пыльному стеклу прилавка, оставляя темную полосу.

– Запах терпентина, – сказала я тихо, и мой голос был уже почти не моим. – И масляной краски. И еще… запах дешевого красного вина. С привкусом корицы. Он любил такое. Они пили его вместе, когда шел дождь.


Иеремия отшатнулся от прилавка, словно я его ударила. Его лицо потеряло свой циничный вид, на нем проступил первобытный, суеверный страх. Он смотрел не на меня. Он смотрел сквозь меня, на того, кто говорил моими устами. Знание таких интимных, сенсорных деталей было невозможно. Это было хуже любой угрозы. Это было доказательством. Доказательством того, что я не просто купила сон. Я стала им.

– Что… что ты такое? – прохрипел он, пятясь назад.

– Я его память, – ответила я, и в этой фразе было больше правды, чем во всей моей предыдущей жизни. – И я хочу знать все. Иначе его память придет к тебе ночью. И она покажет тебе, как умирают от передозировки, Иеремия. Очень медленно. В деталях.


Это сработало. Его цинизм рассыпался в прах. Он бросился к одному из стеллажей в глубине лавки, начал лихорадочно рыться в какой-то коробке, заваленной старыми дата-чипами и сломанными проекторами. Он что-то бормотал себе под нос, проклятия и молитвы вперемешку. Наконец, он вернулся, протягивая мне дрожащей рукой небольшой, потертый инфо-планшет.

– Вот. Все, что у меня есть. Координаты сектора. Номер блока. Не ходи туда, девочка. Клянусь прахом своих предков, не ходи. Там нет ничего, кроме горя. Тот сборщик, который принес кристалл… Он умер через два дня. Не от передозировки. Его сердце просто остановилось. Оно не выдержало эха.


Я взяла планшет. Координаты. Сектор Гамма-7. Один из самых старых и запущенных районов Подбрюшья. Место, куда даже патрули Гильдии совались только крупными отрядами.

– Кто еще знает об этом? – спросила я. Мой голос снова стал моим. Холодным и деловым.

– Никто! – почти взвизгнул он. – Я все стер. Я не хотел, чтобы… чтобы такие вещи лежали у меня в архивах. Это проклятый материал. Забирай и уходи. И никогда больше не возвращайся. Деньги мне не нужны. Считай это платой за мое спокойствие.


Я кивнула, убирая планшет во внутренний карман плаща. Когда я повернулась, чтобы уйти, Иеремия окликнул меня. Его голос был тихим, почти умоляющим.

– Скажи… он… тот, кто внутри тебя… он убил Мендакса?


Я замерла у двери. Вопрос повис в пыльном воздухе, тяжелый и липкий, как паутина. Я не знала ответа. Или не хотела его знать.

– Я не знаю, – сказала я, и впервые за много лет солгала не кому-то, а самой себе.

Я вышла из лавки, оставив старика наедине с его страхами. У меня была карта. Карта, нарисованная на осколках чужой памяти. И она вела в самое сердце тьмы.


В это же самое время, на много уровней выше, в стерильном молчании следственного департамента Гильдии Сновидцев, другой человек изучал другую карту.


Инквизитор Магнус стоял посреди голографической реконструкции апартаментов Аврелия Мендакса. Пространство вокруг него мерцало, сотканное из зеленоватых линий лазерных сканеров. Вот кресло, в котором нашли тело. Вот опрокинутый бокал. Вот инфо-панель, застывшая на новостном канале. Все было на своих местах, застывшее во времени, как насекомое в янтаре. Двое его помощников, молодых и рьяных, что-то быстро говорили, указывая на отдельные точки реконструкции.


– …полное отсутствие следов взлома, инквизитор. Ни физических, ни цифровых. Защитный контур не был нарушен.

– …анализ личных терминалов и счетов не выявил никаких угроз или шантажа. Финансовые дела в идеальном порядке. Врагов, судя по всему, у него было много, но ни у кого не было ни мотива, ни возможности для такого… исполнения.


Магнус не слушал их. Он их слышал, но слова были лишь фоновым шумом. Он смотрел не на реконструкцию физического мира. Он смотрел на то, чего не видели сканеры. На пустоту. На рану, оставленную в самой ткани реальности.


Он был мужчиной средних лет, крепко сбитым, с лицом, словно вытесанным из серого гранита. Коротко стриженные волосы, квадратная челюсть, несколько бледных шрамов на щеке – наследие старых дел на черном рынке. Но главной его чертой были глаза. Светлые, почти бесцветные, они обладали пугающей способностью видеть не предметы, а структуру, не людей, а их намерения. Он был фанатиком. Но его богом был не закон и не порядок. Его богом была Чистота. Ментальная чистота. Для него Оникс был не просто городом. Это был гигантский разум, коллективное сознание, и он был его иммунной системой. А такие преступления, как это, были раковой опухолью, которую нужно было вырезать каленым железом.


– Тихо, – произнес он, и его голос, негромкий, но властный, мгновенно заставил помощников замолчать.


Магнус медленно прошел по комнате. Он не смотрел на улики. Он вдыхал воздух. Он был онейропатом, но его дар был иного рода, чем у тех, кто торговал снами или поглощал их. Он был ищейкой. Он мог чувствовать остаточные эманации, ментальное эхо, которое оставляло после себя сильное переживание. А здесь… здесь эхо было оглушительным.


Комната была пропитана ужасом. Не обычным страхом смерти. Это была липкая, вязкая субстанция безумия. Она въелась в стены, в обивку мебели, в сам воздух. Магнус чувствовал ее, как другие чувствовали сырость или холод. Но сквозь эту удушающую волну он уловил что-то еще. Что-то совершенно чужеродное.


Он подошел к креслу, где умер Мендакс. Закрыл глаза. Его лицо было абсолютно спокойным, словно у хирурга перед сложной операцией. Он протянул руку, не касаясь голографического силуэта, и его пальцы начали совершать в воздухе едва заметные, парящие движения, словно он дирижировал невидимым оркестром. Он настраивался. Он просеивал ментальный шум, отфильтровывая агонию жертвы, чтобы добраться до источника, до «подписи» убийцы.


Каждый онейропат оставлял след. Уникальный, как отпечаток пальца. Сплетение его воли, его техники, его личности. Большинство убийц с черного рынка работали грубо. Их следы были грязными, хаотичными, полными ярости и злобы. Их было легко отследить.


Но это… это было нечто иное.


Магнус нашел его. Тончайшая нить, вплетенная в кошмар Мендакса. Она была холодной. Невероятно чистой. Лишенной всяких эмоций – ни ярости, ни садизма, ни даже холодного удовлетворения. Это была просто… техника. Безупречная, отточенная до совершенства. Смертоносный механизм, сработавший с абсолютной точностью. Словно не человек убивал, а закон природы. Закон гравитации, обрушивший на разум Мендакса астероид.


Но была одна деталь. Одна аномалия. В самой сердцевине этой холодной, безупречной конструкции, в последней точке, где разум жертвы окончательно сломался, Магнус почувствовал это. Микроскопический след. Почти неуловимый. Что-то, что не принадлежало этой ледяной машинерии.


Нота горечи. Ненависти, дистиллированной до состояния чистого яда. И рядом с ней, как тень, отзвук… любви. Потерянной, оскверненной, но все еще вибрирующей с немыслимой силой.


Холод и пламя. Лед и магма. Два совершенно несовместимых элемента, слитых воедино в одной ментальной подписи. Это было невозможно. Шизофренично. Это ломало все известные ему модели психопрофилей.


– Инквизитор? – неуверенно позвал один из помощников.


Магнус открыл глаза. В его бесцветном взгляде впервые за долгое время появилось что-то похожее на живой интерес.

– Это не один человек, – сказал он тихо, скорее себе, чем им. – Или это человек, которого разорвало надвое.

– Что нам делать, сэр?

– Запускайте полный прогон. База данных Гильдии, черного рынка, все известные онейропаты, зарегистрированные и нет. Ищите эту подпись. Этот диссонанс. Холодная точность, скрещенная с первобытной яростью. Ищите не убийцу. Ищите художника. Монстра-перфекциониста.


Он отвернулся от реконструкции и подошел к настоящему окну, глядя на простиравшийся внизу город. Он знал, что это дело не будет простым. Это была не банальная разборка торговцев снами. Это было нечто новое. В его идеально упорядоченном мире ментальной гигиены появилась новая, неизвестная бактерия. И она была не только смертельно опасна, но и, к его профессиональному восторгу, невероятно красива в своем уродстве.


Инквизитор Магнус не знал, кого он ищет. Но он уже чувствовал к своему противнику странное, извращенное уважение. И он не успокоится, пока не найдет его. Или ее. И не препарирует эту аномалию, чтобы понять, как она устроена, прямо перед тем, как ее стерилизовать. Его охота началась.

## Тень под неоновым дождем

Координаты, выведенные на холодном стекле инфо-планшета, были не просто набором цифр. Они были вектором, указывающим в сердце давно затянувшейся раны на теле города. Сектор Гамма-7. Даже в Подбрюшье это название произносили с оттенком суеверного уважения, как имя древнего, заразного божества. Место, где индустриальные вены города прогнили и лопнули десятилетия назад, излив свою ржавую кровь в лабиринт заброшенных фабрик и осыпающихся жилых блоков. Место, которое Оникс пытался забыть, ампутировать, но оно продолжало гнить, соединенное с живым организмом города тысячами темных капилляров.


Когда я сошла с последней общественной грави-платформы, воздух изменился. Он стал плотнее, тяжелее, насыщенный запахом вековой сырости, въевшейся в самый бетон, и тонким, кислым привкусом химических отходов, сочащихся из-под земли. Неоновый свет сюда почти не проникал, разбиваясь о нагромождение ржавых конструкций наверху. Царство тусклых аварийных ламп, отбрасывающих длинные, больные тени, и биолюминисцентного мха, покрывавшего стены призрачным, зеленоватым светом.


Ты боишься. Голос Каина был спокоен, почти безразличен. Но я чувствовала под этим спокойствием едва заметную вибрацию, как у струны, по которой провели смычком. Узнавание. Он возвращался домой.


Я не боюсь. Я собираю данные. Мой собственный мысленный ответ прозвучал слабо, как ложь, сказанная в исповедальне. Я плотнее запахнула плащ, ощущая, как десятки невидимых глаз следят за мной из темных провалов окон и проржавевших дверных проемов. Моя одежда, мой шаг, сам запах моего отфильтрованного воздуха из Игл – все здесь кричало о том, что я чужая.


Сюда. Поверни за тем паровым коллектором.


Я подчинилась инстинктивно. Мои ноги двинулись прежде, чем разум успел проанализировать команду. Улица, если можно было так назвать этот узкий проход между двумя стенами, покрытыми слизью, сузилась еще больше. Я шла по коридору из чужого прошлого. Каждый шаг отзывался в моей голове россыпью сенсорных осколков, не принадлежавших мне.


Вон та ниша в стене… мы прятались там от патруля Гильдии. Ее руки были ледяными, и я грел их своим дыханием. Она смеялась, и ее смех был единственным теплом в этом промозглом аду.


Я скосила глаза на темный провал. На мгновение мне показалось, что я вижу два призрачных силуэта, прижавшихся друг к другу. Видение исчезло, оставив после себя фантомный холод на моих ладонях. Я сжала кулаки, ногти впились в кожу. Это было невыносимо. Я была не просто зрителем в театре его памяти. Я была сценой, на которой разыгрывали эту пьесу.


Мы шли – или оно вело меня – все глубже в лабиринт. Логика городского планирования здесь давно умерла, уступив место хаотичному росту и медленному распаду. Ржавые лестницы вели в никуда, обрываясь над пропастями. Мосты, перекинутые между зданиями, скрипели под ногами, и сквозь проржавевшие плиты виднелась бездна нижних уровней. Здесь не было людей. Только тени, скользившие на периферии зрения, и ощущение постоянного, молчаливого наблюдения. Это было нежилое место. Но оно не было пустым.


Еще один поворот. Узкий, как щель. Пахнет озоном и гниющими грибами. Я бы никогда не сунулась сюда по своей воле.

Здесь. Лестница наверх. Осторожнее, третья ступенька прогнила.


Я поставила ногу на металлическую лестницу, вьющуюся по внешней стене ветхого здания. Она была скользкой от влаги. Третья ступенька действительно поддалась под моим весом с глухим скрежетом. Без его предупреждения я бы сорвалась. Он знал это место лучше, чем я знала топографию собственной лаборатории. Я поднималась, этаж за этажом, цепляясь за холодный, покрытый оспинами ржавчины металл. Ветер здесь, наверху, был сильнее, он завывал в переплетениях арматуры, словно оплакивая кого-то.


Последняя площадка. Дверь. Простая, обитая листовым железом, с выцветшим, едва различимым номером.

Мы дома, Лия.


Имя прозвучало в моей голове не как мысль, а как выдох. В нем было столько нежности и боли, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Замок был сорван. Дверь, протестующе скрипнув, поддалась. Я шагнула внутрь, в темноту.


Первое, что ударило по мне – запах. Не гнили и сырости, как снаружи. А сухой пыли, терпентина и застарелой тоски. Воздух был неподвижен, словно время здесь остановилось в тот самый день, когда отсюда ушла жизнь. Я провела рукой по стене, нащупала выключатель. Щелчок прозвучал оглушительно громко в мертвой тишине. Под потолком вспыхнула и замерцала, борясь за жизнь, единственная люминесцентная лампа.


Я оказалась в большой комнате, мансарде, чьи наклонные стены были испещрены подтеками. Это была студия. И одновременно – святилище. Здесь не было почти никакой мебели: старый, продавленный матрас в углу, шаткий стол с несколькими пустыми бутылками, ящик, служивший табуретом. Все пространство было отдано искусству. Десятки холстов были прислонены к стенам, лежали стопками на полу, некоторые были натянуты на самодельные подрамники.


Я медленно двинулась вдоль стен, разглядывая их. Мой холодный, аналитический ум пытался каталогизировать увиденное, но эмоции, исходившие от полотен, были слишком сильными. Это были пейзажи Оникса. Но такого Оникса я никогда не видела. На его картинах город был не просто нагромождением бетона и неона. Он был живым. Чудовищным, хищным организмом. Небоскребы Игл были не изящными шпилями, а клыками, впившимися в кровоточащее небо. Неоновая реклама – не огнями, а язвами на больной коже. Улицы Подбрюшья – не артериями, а венами, по которым текла темная, застойная кровь. Он писал не город, а его боль. Он вскрывал его скальпелем своей кисти и показывал гниющие внутренности. Краски были темными, густыми – индиго, умбра, багровый. Мазки – резкими, яростными, словно он не писал, а дрался с холстом. Это было искусство гения, рожденное из ненависти.


Он ненавидел это место. Так же сильно, как любил ее.


Я повернулась к другой стене. И контраст был так резок, что я невольно сделала шаг назад. Здесь были только портреты. Десятки портретов одной и той же девушки. Лии. Теперь я знала ее имя.


Она была… Она была светом. Он писал ее так, словно пытался удержать в этом темном мире единственный источник тепла. Вот она смеется, запрокинув голову, и в ее растрепанных темных волосах запутался отблеск неоновой вывески. Вот она спит, свернувшись калачиком на старом матрасе, и ее лицо абсолютно безмятежно, как у ребенка. Вот она смотрит прямо на художника – на меня, – и в ее глазах целая вселенная: озорство, нежность, вызов и безграничное доверие. Ее красота была не холодной, аристократической красотой женщин из Игл. Она была живой, теплой, немного неправильной. Тонкий шрам над бровью, едва заметная щербинка между передними зубами, родинка на шее. Он выписывал каждую эту деталь с одержимостью влюбленного, с благоговением верующего. В этих картинах не было ни капли тьмы. Только она. Его альфа и омега. Его единственная причина не дать этому городу сожрать себя заживо.


Я провела кончиками пальцев по одному из холстов. Пыль была мягкой, как бархат. Под ней – грубая текстура краски. Я чувствовала его прикосновения. Я видела ее его глазами. И во мне поднялось нечто странное. Не просто сочувствие. Зависть. Острая, как укол иглы, зависть к этой девушке с портрета. Зависть к тому, что ее так видели, так любили. Что она была для кого-то целым миром. То, чего я, Лилит Верескова, со всеми своими деньгами, талантом и безупречной репутацией, никогда не знала и, возможно, уже никогда не узнаю.


Именно тогда я заметила его. Последний холст. Он стоял на мольберте в самом темном углу комнаты, прикрытый грязной тряпкой. Словно его спрятали, чтобы никогда больше не видеть. Что-то заставило меня подойти. Предчувствие, холодное и липкое, скользнуло по спине. Я протянула руку и сдернула тряпку.


И едва не закричала.


Это была она. Лия. Но это была не та девушка, что смеялась на других портретах. Это была маска ужаса. Глаза, всегда полные света, были расширены от нечеловеческого страха, смотрели не на художника, а сквозь него, на что-то невыразимо страшное за его спиной. Рот был открыт в беззвучном крике. Краски были нанесены лихорадочно, размазаны, кажется, пальцами. Художник спешил запечатлеть этот момент, эту агонию. Работа была не закончена. Он успел написать только ее лицо. И тень за ее спиной.


Это была просто тень. Темное пятно, фигура без черт. Но была одна деталь, прописанная с жуткой, фотографической точностью. Глаза. В тени горели два холодных, серых глаза. Глаза, в которых не было ничего – ни злости, ни радости, ни ненависти. Только абсолютная, мертвая пустота пресыщенного зверя, разглядывающего свою добычу.


Я знала эти глаза.


Я видела их в голографической проекции в своей лаборатории. Я видела их в своих кошмарах после каждой встречи с ним.


Барон Корвус.


Мир качнулся. Я отшатнулась, натыкаясь спиной на шаткий стол. Бутылки с него посыпались на пол с оглушительным звоном. Этого не может быть. Совпадение. Просто больное воображение художника…


Нет. Голос Каина в моей голове был уже не шепотом. Это был рев, наполненный такой концентрированной ненавистью, что я физически ощутила ее, как удар под дых. Он. Это был он. Убийца.


Теперь я поняла все. Мендакс, мелкий чиновник из Гильдии. Он что-то нашел. Что-то раскопал. Какую-то ниточку, ведущую к Барону. И его убрали. Не Барон. Каин. Элиас. Моими руками. Это было не случайное убийство. Это был первый шаг. Первый акт мести.


Я стояла посреди заброшенной студии, посреди призраков чужой любви и чужой смерти, и ледяная ясность пронзила меня. Я больше не была просто сосудом. Я стала свидетелем. Я стала оружием. И этот путь вел не к избавлению. Он вел прямо в сердце тьмы, в резиденцию на вершине самой высокой иглы Оникса. И я уже сделала по этому пути первый, необратимый шаг.


В то же самое время, в лавке Иеремии, пахло страхом. Он был гуще пыли, острее запаха сушеных трав. Инквизитор Магнус чувствовал его так же ясно, как другие чувствовали перемену погоды. Он стоял посреди лавки, не двигаясь, его массивное тело в строгой форме Гильдии казалось неуместным в этом хаосе забытых историй. Он не задавал вопросов. Он просто смотрел. И его бесцветные глаза были страшнее любого дознавательного зонда.


Иеремия сидел за своим прилавком, делая вид, что перебирает какие-то старые дата-чипы. Но его пальцы, обычно такие ловкие, дрожали, и он то и дело ронял чипы на заваленную хламом поверхность. Он не смотрел на инквизитора. Он смотрел на свои руки, словно боялся, что если поднимет взгляд, то превратится в соляной столп.


– Ты нервничаешь, Архивариус, – наконец произнес Магнус. Его голос был ровным, безэмоциональным, как у патологоанатома, комментирующего вскрытие. – Это на тебя не похоже. За всю мою службу я ни разу не видел, чтобы ты нервничал. Даже когда мы устраивали рейд на твой склад в прошлом году. Ты был спокоен, как истукан. Что изменилось?


– Времена меняются, инквизитор, – проскрипел Иеремия, не отрываясь от своего занятия. – Становлюсь стар, сентиментален. Ваш визит… всегда честь для скромного торговца.

– Я пришел не за тобой. Сегодня. Я ищу аномалию. Уникальный товар, который недавно прошел через черный рынок. Кристалл исключительной чистоты и силы. Донор, очевидно, был гением или безумцем. Или и тем, и другим. Он оставляет очень… специфический след.


Иеремия пожал плечами, стараясь, чтобы это выглядело естественно.

– Я уже говорил твоим мальчикам. Через меня проходит столько товара, что я не помню, что продавал вчера.

– Не лги мне, Иеремия, – Магнус сделал один шаг к прилавку, и старик невольно вжался в свое кресло. – Ложь имеет свой ментальный запах. Сладковатый, как гниль. А твоя лавка сейчас воняет ложью так, что режет глаза. Этот кристалл был здесь. И совсем недавно. Я чувствую его эхо. Слабое, почти стертое. Но оно есть. Кто его купил?


Старик молчал. Его лицо стало серым. Он был пойман между двумя хищниками. С одной стороны – Инквизиция, которая могла закрыть его лавку и сгноить в камере. С другой – нечто куда более страшное. Нечто, что могло прийти к нему во сне и разобрать его душу на части. Он выбрал меньшее из зол.


– Я ничего не знаю, – упрямо повторил он. – У меня нет имени. Покупатель был в плаще, лицо скрыто. Обычное дело.


Магнус смотрел на него еще несколько секунд. Затем кивнул, словно удовлетворившись ответом.

– Хорошо.


Он повернулся и пошел к выходу. Иеремия с облегчением выдохнул. Но у самой двери инквизитор остановился.

– Знаешь, что самое странное, Архивариус? – сказал он, не оборачиваясь. – Я чувствую здесь не только эхо того кристалла. Я чувствую и твой страх. Он свежий, почти осязаемый. Ты боишься не меня. Ты боишься того, кто был здесь до меня. Того, кто купил этот сон. Он напугал тебя до смерти. Тебя, которого не пугает ничто в этом городе. И это… очень, очень интересно.


Магнус вышел, и дверь за ним тихо закрылась. Иеремия остался один в своей пыльной гробнице, и его трясло так, что дата-чипы сыпались с прилавка, как выбитые зубы. Инквизитор не получил имени. Но он получил нечто большее. Он получил направление. Он понял, что его аномальный убийца не просто силен. Он способен внушать такой первобытный ужас, что даже старый паук Иеремия готов скорее быть съеденным Инквизицией, чем выдать его имя. Магнус вышел на улицу, в неоновый сумрак Подбрюшья, и на его гранитном лице впервые появилось нечто, похожее на улыбку охотника, напавшего на свежий след. След вел наверх, в Иглы. Он был уверен в этом. Такая сила и такой страх не могли родиться здесь, в грязи. Они могли быть только куплены. За очень большие деньги.

## Когда тьма дарует зрение

Имя было ключом. Оно отпирало последнюю, самую темную комнату в мавзолее его памяти, и ледяной сквозняк оттуда погасил остатки моего собственного мира. Корвус. Я произнесла его беззвучно, и это имя, словно кислота, прожгло дыру в реальности. Оно осело на языке привкусом старой крови и несмываемого пепла. Я смотрела на искаженное ужасом лицо на холсте, на тень с холодными серыми глазами за ее спиной, и видела не просто картину. Я видела протокол вскрытия души. Акт обвинения, написанный не чернилами, а болью.


Ярость, что поднялась из глубин моего нового, двухголового сознания, была не моей. Мой гнев – это тонкий, холодный инструмент, скальпель для точных разрезов. Эта же ярость была стихией. Расплавленной магмой, которая затопила все, выжигая страх, сомнения, саму Лилит. На мгновение я перестала существовать, став лишь линзой, фокусирующей ненависть Элиаса в один испепеляющий луч, направленный на вершину самой высокой иглы Оникса. Я хотела бежать. Бежать туда, сейчас, и разбить вдребезги этот город, лишь бы добраться до его гниющего сердца.


Хватит.


Слово прозвучало в моей голове не как мысль, а как удар хлыста. Ярость не исчезла, но она сжалась, уплотнилась, превратившись из всепожирающего огня в сингулярность, в точку абсолютной тьмы, вокруг которой теперь вращалось все.


Ты видела, – голос Каина был лишен всякой эмоции. Это была сталь, закаленная в нечеловеческом горе. – Теперь смотри. По-настоящему.


Я не поняла.

– Что смотреть? Я все увидела.

– Ты увидела только то, что лежит на поверхности. Как твои клиенты, что скользят по глянцевой обертке чувств, не понимая их сути. Ты смотришь, но не видишь. Я был художником. Я научу тебя видеть.


Я моргнула, и мир изменился. Словно в моих глазах провернули какой-то невидимый окуляр, меняя фокусное расстояние. Комната перестала быть просто заброшенной студией. Она стала текстом, который нужно было прочесть.

– Смотри на мольберт, – приказал он. – Что ты видишь?

– Последний портрет Лии. Незаконченный.

– Неверно. Смотри на мазки. Они рваные, пастозные. Он не использовал кисть. Он наносил краску пальцами, мастихином, чем придется. Он торопился. Он не писал картину. Он кричал на холсте. Теперь посмотри на пол, слева от мольберта. Пятно. Темнее, чем остальная пыль.


Я перевела взгляд. Действительно, там было темное, расплывчатое пятно.

– Это вино, – мой собственный голос удивил меня. Я не знала этого. Но я знала. – Красное. С корицей. Он опрокинул бутылку, когда вскочил. Когда они пришли за ней.

– Теперь смотри на свет. Лампа над тобой. Она одна. Она дает резкие тени. А на картине… на ее лице свет падает с двух сторон. Один – холодный, от лампы. А второй… второй теплый, живой, идет снизу. Видишь блик в ее зрачке?


Я прищурилась. Там, в бездонной черноте ее расширенного от ужаса зрачка, действительно был крошечный, почти невидимый блик.

– Свеча, – прошептала я. – На столе стояла свеча. Они ужинали.

– Мы ужинали, – поправил он, и его голос на мгновение дрогнул. – Мы ужинали. Они вошли без стука.


Я смотрела на комнату, и она оживала, наполняясь призраками. Я видела их. Элиас и Лия. Свеча на столе. Запах еды. Смех. А потом – грохот выбиваемой двери. Тьма, ворвавшаяся в их маленький, хрупкий мир. Его опрокинутый стул, разлитое вино. Его, спрятавшегося за стопкой холстов, парализованного ужасом, видящего все, неспособного пошевелиться. Ставшего вечным, беспомощным свидетелем. Каждая деталь в этой комнате была словом в предложении, описывающем конец света. Я училась читать этот язык. Язык теней, пыли и застывшего горя. Это и было зрение, которое даровала тьма. Способность видеть структуру катастрофы в ее мельчайших деталях.


– Мы уходим, – сказал он, возвращая меня в настоящее. – Он знает, что ты забрала сон. Он еще не знает, что сон забрал тебя. Но он будет искать. Его цепные псы уже почуяли след.

– Кто? – спросила я, направляясь к двери.

– Не Гильдия. Гильдия – это закон, пусть и прогнивший. У Корвуса свои законы и свои палачи. Они не носят форму. Они носят дорогие костюмы и улыбки, острые, как бритва. Они не оставят следов. Они просто сотрут тебя из реальности.


Когда я снова оказалась на узких мостках Гамма-7, мир снаружи тоже выглядел иначе. Я больше не была чужаком, забредшим в опасные трущобы. Я была частью этого пейзажа. Я видела не просто хаос ржавых конструкций. Я видела укрытия. Пути отхода. Мертвые зоны, невидимые для наблюдателей сверху. Мое тело двигалось по-другому. Плечи расслабились, походка стала менее жесткой, более плавной, почти кошачьей. Я не шла – я скользила сквозь тени, инстинктивно выбирая маршрут, где скрип проржавевшего металла под ногами был тише, где капающая с труб вода могла заглушить звук моих шагов.


Не иди по центру моста, – комментировал Каин каждое мое движение. – Жмись к стене. Ты – не цель, ты – часть текстуры. Не смотри вверх. Они ищут тех, кто смотрит вверх. Смотри на отражения в лужах. Они покажут тебе небо за спиной.


Я подчинялась. Мой мозг, привыкший к логике и анализу, отключился, уступив место инстинктам. Инстинктам затравленного зверя, который родился и вырос в этих каменных джунглях. Это было странное, пьянящее чувство. Словно я всю жизнь ходила в неудобной обуви, и вдруг мне позволили ступать босиком, ощущая каждый камень, каждую трещину в бетоне. Страх никуда не делся, но он изменил свою природу. Он перестал быть парализующим ужасом жертвы. Он стал острой, холодной бдительностью хищника, который знает, что за ним охотится другой, более крупный хищник.


Мы почти добрались до границы сектора, где начинались более оживленные артерии Подбрюшья. Впереди виднелся широкий пролет, освещенный пульсирующей неоновой вывеской какого-то бара. Оттуда доносились звуки музыки и пьяные голоса. Спасение. Толпа. Там можно было раствориться.


Стой.


Команда была такой резкой, что я замерла на месте, вжавшись в темную нишу за проржавевшим вентиляционным коробом.

– Что такое?

– Двое. На той стороне пролета. У опоры моста. Они не местные.


Я осторожно выглянула. Сначала я ничего не увидела. Просто тени, как и десятки других.

– Ты не смотришь, а пялишься, – с раздражением бросил он. – Не фокусируйся на них. Смотри вокруг. Что не так с этой картиной?


Я снова посмотрела, пытаясь применить его урок. Тени. Прохожие, бредущие по своим делам. Пара техников, копающихся в силовом щите. И эти двое у опоры. Они стояли неподвижно. Слишком неподвижно для этого места, где все постоянно в движении. Их одежда была темной, но крой был слишком хорош для Подбрюшья. И главное – их обувь. Она была чистой. В Гамма-7 не бывает чистой обуви. Ни у кого. Это была крошечная, но вопиющая деталь. Деталь, которую мой старый взгляд никогда бы не заметил.

– Они ждут, – прошептала я.

– Они ждут тебя. Корвус не любит ждать. Он не стал посылать гончих по твоему следу. Он просто расставил капканы на всех выходах из мышеловки.


Мое сердце, до этого момента стучавшее ровно и холодно от адреналина, сделало один тяжелый, глухой удар. Капкан. А я шла прямо в него.

– Что делать? Назад?

– Назад – второй капкан. Они всегда работают парами. Они загоняют дичь. Но они допустили ошибку. Они думают, что охотятся на напуганную аристократку. Они не знают, что теперь в этой клетке двое.


В его голосе не было страха. Только холодный, расчетливый азарт игрока, которому раздали интересные карты.

– План? – спросила я, чувствуя, как мышцы моего тела напрягаются в ожидании.

– Мы не будем убегать. Мы пройдем сквозь них.


Это было безумие. Они были профессионалами. Скорее всего, вооружены. Я была… я была онейрокулинаром. Моим единственным оружием всегда был мой разум.

– Я не умею драться.

– Ты – нет. А я – да. Я не был воином. Но я вырос здесь. А здесь каждый день – это драка. За еду. За место под крышей. За право дышать. Тело помнит. И твое тело теперь – мое.


Он не дал мне времени на раздумья.

– Иди. Прямо на них. Не смотри на них. Смотри сквозь. Ты – одна из местных. Пьяная. Возвращаешься домой после смены. Расслабь плечи. Сутулься. Волочи ноги. Давай.


Я шагнула из тени. Каждый мускул моего тела кричал, протестуя. Это было самоубийство. Но я шла. Я заставила себя расслабить идеальную осанку, сгорбилась, опустила голову. Я шла, глядя себе под ноги, и мир сузился до пятен света и тени на грязном бетоне. Я чувствовала их взгляды на себе, как физическое прикосновение. Два булавочных укола в районе затылка. Я прошла мимо техников, ковырявшихся в щите. Когда я поравнялась с ними, один из них вдруг выпрямился и шагнул мне наперерез.


Это был не техник. Под грязной робой угадывались тренированные мышцы. Его лицо было безликим, стертым, но глаза – внимательными и холодными.

– Эй, красавица, огоньку не найдется? – его голос был нарочито грубым, сленговым, но фальшь в нем резала слух.


Я остановилась. Мое сердце колотилось где-то в горле. Я подняла на него голову, готовясь что-то ответить, солгать, но слова застряли.

– Я…

Сейчас.


Команда Каина была не мыслью. Она была электрическим разрядом, прошедшим по моему позвоночнику. И мое тело взорвалось.


Это было самое странное и самое страшное ощущение в моей жизни. Я была внутри, но я не управляла. Я была зрителем в собственном черепе, наблюдающим, как мои руки и ноги движутся с чужой, смертоносной грацией. Моя левая рука, та, что была в кармане плаща, метнулась вперед. Но не кулаком. Раскрытой ладонью. И пальцы, мои тонкие, аристократические пальцы, сжались не на его лице, а на маленьком, почти незаметном предмете, приколотом к его воротнику. Коммуникатор. Я сдернула его с такой силой, что он оторвался вместе с куском ткани, и в то же мгновение мое тело развернулось.


Второй, тот, что стоял у опоры, уже двигался к нам, его рука тянулась под пиджак. Он был быстр. Но я была быстрее. Мой разворот не закончился. Он перетек в движение бедром, и моя нога, обутая в тяжелый ботинок, с хрустом врезалась в коленную чашечку первого «техника». Он взвыл, но звук был коротким, захлебнувшимся, потому что моя правая рука уже нанесла удар. Не сильный, но невероятно точный. Основанием ладони, в точку под его подбородком. Его голова дернулась назад, глаза закатились. Он мешком осел на землю.


Все это заняло не больше секунды. Прохожие даже не успели ничего понять. Второй замер на полпути, его лицо исказилось от удивления. Он не ожидал такого. Он выхватил из-под пиджака короткоствольный импульсный пистолет.


Не дай ему прицелиться, – прорычал Каин.


Я не стала бросаться на него. Вместо этого мое тело сделало нечто невообразимое. Я метнула в его сторону коммуникатор, сорванный с его напарника. Бесполезный кусок пластика. Но он среагировал инстинктивно, его взгляд на долю секунды дернулся в сторону летящего предмета. Этого было достаточно.


Я рванулась вперед, но не по прямой. Я сделала шаг влево, к стене, и оттолкнулась от нее ногой, меняя траекторию. Он выстрелил, но сгусток ионизированного газа прошел там, где я была мгновение назад, оставив на стене шипящее, оплавленное пятно. А я уже была рядом.


Моя рука схватила его запястье, то, что держало оружие. Я ожидала почувствовать сопротивление, борьбу. Но вместо этого мои пальцы надавили на какую-то точку на его предплечье. Его хватка ослабла. Пистолет выпал из его руки. Я поймала его в воздухе левой рукой. И в тот же миг мой правый локоть ударил его в солнечное сплетение. Он согнулся, выдыхая воздух. Я не дала ему опомниться. Развернувшись на пятке, я ударила его затылком в переносицу. Раздался тошнотворный влажный хруст. Он отшатнулся, заливая лицо кровью. Я не остановилась. Я шагнула к нему и нанесла последний удар – рукоятью пистолета, который все еще сжимала в руке, точно в висок. Он рухнул рядом со своим напарником, как сломанная марионетка.


Тишина.


Все замерло. Пьяные голоса в баре смолкли. Прохожие застыли на месте, глядя на меня с ужасом и недоумением. Две темные фигуры, распростертые на грязном бетоне. И я, стоящая над ними, с дымящимся от недавнего выстрела пистолетом в руке. Моя грудь тяжело вздымалась. Я не чувствовала усталости. Я чувствовала… гул. Как будто через все мое тело пропустили ток высокого напряжения.


Беги.


Я побежала. Я не помню, как пересекла пролет. Я нырнула в ближайший переулок, потом еще в один. Я бежала, ведомая его знанием этого лабиринта, сворачивая в неочевидные проходы, перепрыгивая через груды мусора, проскальзывая сквозь узкие щели между зданиями. Сигналы тревоги завыли где-то позади, но их звук становился все глуше, тонул в реве города.


Я остановилась только тогда, когда мои легкие начали гореть, а завывание сирен окончательно стихло. Я оказалась в каком-то техническом туннеле, тускло освещенном аварийными лампами. Пахло машинным маслом и озоном. Я прислонилась спиной к холодной, вибрирующей стене и сползла на пол.


Дрожь пришла позже. Она началась с кончиков пальцев и постепенно охватила все тело. Это была не дрожь страха. Это была реакция нервной системы на чудовищную перегрузку. Я посмотрела на свои руки. Они были моими. Длинные пальцы, бледная кожа. На костяшках правой руки краснела ссадина. Я поднесла их к лицу. Они пахли порохом и чужой кровью.


Эти руки только что… Они сломали колено. Они выбили оружие. Они разбили человеку лицо. Они двигались с такой уверенностью, с такой смертоносной эффективностью, на которую я, Лилит Верескова, была органически неспособна. Я всегда считала насилие грубым, неэффективным инструментом. Уродливым. А то, что произошло там, было… уродливым, да. Но оно было и эффективным. И, что было самым страшным, в нем была своя, темная, хищная красота. Экономия движений. Абсолютная точность. Безупречное исполнение.


И в тот момент, в ту секунду, когда я поймала пистолет в воздухе, я почувствовала это. Не ужас. Не отвращение. А укол чистого, незамутненного восторга. Пьянящее чувство абсолютного контроля, абсолютной власти над ситуацией. Чувство, которое я испытала лишь однажды – когда впервые попробовала его сон.


Я впустила в себя не просто мстителя. Я впустила в себя идеального хищника. И он не просто жил во мне. Он учил меня. Он переписывал меня. Он превращал мои руки, привыкшие к тончайшей работе с эссенциями снов, в оружие, способное препарировать живую плоть. И самая ужасная часть этой правды заключалась в том, что мне… мне это нравилось. Эта новая сила пьянила сильнее любого сна, который я когда-либо создавала. И я боялась не того, что он меня уничтожит. Я боялась того, что я сама не захочу, чтобы он когда-нибудь ушел.

## Имя на обратной стороне холста

Дрожь утихла, оставив после себя гулкую пустоту, словно из тела извлекли какой-то жизненно важный орган, а нервные окончания все еще посылали в мозг его фантомные сигналы. Я сидела на ледяном полу технического туннеля, прислонившись к вибрирующей стене, и смотрела на свои руки. На костяшках правой алела свежая ссадина, кожа была содрана до мяса. Боль была острой, чистой. Физической. Она заземляла. Я надавила на рану большим пальцем левой руки, и вспышка боли на мгновение прояснила сознание.


Больно. Голос Каина был тихим, лишенным обычной язвительности. В нем слышалось эхо моего собственного ощущения.


Я промолчала. Признать это вслух, даже мысленно, означало бы признать и другое – что эта боль была нашей общей. Что граница между моим телом и его волей истончилась до проницаемости мембраны. Он почувствовал удар о чужую кость так же, как я. Эта мысль была интимнее и страшнее любого насилия.


Я поднялась на ноги. Мышцы, о которых я и не подозревала, ныли тупой, глубокой болью. Нужно было уходить. Это временное убежище, нора, выгрызенная в теле города, уже начинала казаться ловушкой. Моя квартира в Иглах была исключена. Она была слишком моей, слишком чистой, слишком уязвимой. Ловушка из стекла и хрома, где меня будут ждать. Люди Корвуса теперь знали, как я выгляжу. Они знали, на кого охотятся. Оставалось только одно место. Единственное место в этом проклятом городе, которое теперь парадоксальным образом казалось безопасным. Святилище художника. Его гробница.


Путь назад, через лабиринты Подбрюшья, был иным. Я больше не кралась, не пряталась. Я двигалась. Двигалась с новой, обретенной экономией движений, используя тени не как укрытие, а как естественную среду обитания. Я видела город по-другому. Мой взгляд, натренированный на различении тончайших оттенков эмоциональных эссенций, теперь с такой же точностью считывал язык улиц. Почти незаметная царапина на стене – знак банды, контролирующей этот переулок. Скопление пустых ампул из-под «искры» у вентиляционной решетки – здесь ночуют наркоманы, лучше обойти. Я видела траектории, векторы опасности и безопасности, которых не замечала раньше.


Я проходила мимо очереди у нутри-мата, где бледные, изможденные люди ждали свою порцию серой питательной пасты. Раньше я видела бы в них лишь «доноров», анонимное сырье для моей работы. Теперь я смотрела на их лица – усталые, безразличные, иногда озлобленные – и видела в каждом потенциальную историю. Потенциальную любовь, потенциальную потерю. Потенциальную Лию. Потенциального Элиаса. Этот город был кладбищем не только для одного художника. Он был гигантским некрополем для миллионов душ, умирающих по капле каждый день. И я, его лучший бальзамировщик, так долго не замечала этого.


Дверь в студию поддалась с тем же протестующим скрипом. Запах пыли и терпентина встретил меня, как старого знакомого. Я вошла и закрыла за собой дверь, прислонившись к ней спиной. Тишина. Она больше не была мертвой. Она была наполненной. Насыщенной эхом того, что здесь произошло. Я медленно обошла комнату, прикасаясь к вещам. К холодному металлу мольберта. К засохшим тюбикам с краской, твердым, как камни. К стопке пожелтевших от сырости листов с набросками. Мои пальцы, мои тонкие пальцы шеф-повара, теперь ощущали текстуру этого мира с болезненной остротой.


Мой взгляд снова и снова возвращался к портретам. К ней. Я подходила к ним, всматриваясь в ее лицо, словно пыталась найти ответ на вопрос, который еще не сформулировала. Я искала в ней его. Пыталась понять, что он видел в изгибе ее губ, в насмешливом прищуре глаз, в спутанной пряди волос, упавшей на лоб. Я пыталась реконструировать его любовь по этим артефактам, так же, как реконструировала сны по их остаточным эманациям.


Это был не просто талант. Это была одержимость. Он писал ее не как модель, а как молитву. Каждый мазок был актом поклонения. В ее глазах он запечатлел не просто цвет радужки, а целую вселенную, которая существовала только для него. И я, глядя на эти портреты, чувствовала укол чего-то острого и холодного. Не зависти. Нет, это было глубже. Это было чувство утраты того, чего у меня никогда не было. Одиночество, которое я всегда считала своей силой, своей броней, вдруг оказалось просто пустотой. А здесь, в этой пыльной комнате, была полнота. Была жизнь, прожитая так ярко, что ее свет до сих пор просачивался сквозь холсты, даже после того, как его источник погас.


Я остановилась перед небольшим наброском углем, прислоненным к стене. Он был небрежнее остальных, интимнее. Она была изображена в профиль, сидящей на подоконнике. За окном угадывался хаос крыш Подбрюшья, но она смотрела не на него. Она смотрела куда-то вдаль, и на ее губах играла легкая, задумчивая улыбка. Она о чем-то мечтала. Он поймал этот момент – момент абсолютной хрупкости и надежды. Я почувствовала неодолимое желание прикоснуться. Я протянула руку и взяла холст. Он был легким, почти невесомым. Я провела пальцем по контуру ее щеки, ощущая шероховатость бумаги.