# Путешествие в Израиль

Джалал Але-Ахмад

«Путешествие в Израиль»—яркий и противоречивый рассказ Джалала Але-Ахмада (1923-1969) о его поездке в молодое израильское государство в 1963 году. Это не просто путевые заметки, а глубокая и провокативная рефлексия об идентичности, модернизации и политических хитросплетениях на Ближнем Востоке. Автор, один из самых влиятельных интеллектуалов Ирана XX века, видит Израиль одновременно близким и далеким, своим и чужим, источником вдохновения и очагом раздражения. Книга Але-Ахмада остается важным свидетельством раннего иранского взгляда на Израиль—взгляда, в котором удивление сосуществует с настороженностью задолго до того, как отношения между двумя странами стали недружественными. Однако текст ценен не столько как источник знаний о самом Израиле, сколько как отражение внутреннего кризиса иранской интеллигенции 1960-х годов и поисков выхода из него.

В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.

Перевод

Евгении Никитенко


Научный редактор

Максим Алонцев


Оформление

Кирилл Горбунов


© ООО «Ад Маргинем Пресс», 2025

## Предисловие переводчика

Книга, перевод которой вы держите в руках, впервые была опубликована в 1984 году, спустя пятнадцать лет после смерти ее автора, Джалала Але-Ахмада (1923–1969). Ее составил из отдельных публикаций и черновиков, снабдил предисловием [в настоящем издании – послесловием] и издал брат писателя, Шамс Але-Ахмад. Две первые главы увидели свет осенью 1964 года как журнальная публикация, озаглавленная «Путешествие в Израильское наместничество». Они написаны по свежим впечатлениям от поездки автора в Израиль, состоявшейся в феврале 1963 года, и содержат его размышления о роли Израиля на Ближнем Востоке. Але-Ахмад с симпатией смотрит на молодое государство, подобное «грозному кулаку на столе Плодородного полумесяца» – по его мнению, оно способно вдохнуть новую жизнь в регион и усилить его. Дальше следуют главы III и IV, при жизни автора не издававшиеся; вместе с первыми двумя они должны были войти в путевой очерк, посвященный Израилю. Книгу завершает фиктивное «письмо парижского друга» под названием «Начало ненависти», посвященное событиям Шестидневной войны и реакции на них французской общественности и иранских властей. «Письмо» было опубликовано в Иране 24 июня 1967 года. Крайне эмоциональный тон и антиизраильская направленность этого текста резко отличают его от остальных разделов книги.

В п. II.4 Послесловия издателя Шамс Але-Ахмад утверждает, что, по замыслу Джалала Але-Ахмада, «письмо парижского друга» должно было составить пятую главу путевого очерка. Однако развернутый план очерка, приведенный в п. VI Послесловия, заставляет усомниться в истинности этого утверждения. План, дату составления которого издатель не указывает, действительно включает главу под названием «Начало ненависти», однако конспективное изложение ее содержания не соответствует содержанию «письма»; более того, во всём плане очерка отсутствуют упоминания о Шестидневной войне. Можно предположить, что «письмо» было включено в текст очерка в 1984 году по личной инициативе Шамса Але-Ахмада.

Недатированный план путевого очерка Джалала Але-Ахмада и книга, изданная его братом Шамсом, в оригинале озаглавлены «Safar be velāyat-e ʿAzrā'il» – «Путешествие в Азраильское наместничество». Первое слово заглавия формально относит работу к одному из документальных жанров прозы, который в персидской традиции называется «книгой путешествия» (safar-nāme) – это путевой дневник, заметки о посещенных автором городах и странах. Самый известный пример персидских сочинений этого типа – «Книга путешествия» Насира Хусрава (1004-й – после 1072-го), описавшего свои семилетние странствия по Центральной Азии и Ближнему Востоку, рассказавшего о посещенных им городах и встреченных там людях[1]. В Иране XIX века жанр обрел новую жизнь и стал мощным орудием в руках сторонников модернизации: авторы знакомили своих соотечественников с порядками и обычаями европейских стран и сравнивали их с иранской действительностью, обычно не в пользу последней.

Названия путевых очерков обыкновенно нехитры: помимо обозначения жанра они могут включать имя автора и название страны или региона, по которому тот путешествовал. Книга Джалала Але-Ахмада следует этой традиции и одновременно нарушает ее, скрывая имя посещенной страны под довольно прозрачным прозвищем: за «Азраильским наместничеством» (velāyat-e ʿAzrā'il) легко разглядеть официальное название – «Государство Израиль» (Dowlat-e Esrā'il).

В мусульманской традиции Азраил – ангел смерти, величественный, внушающий ужас. Ни Джалал Але-Ахмад, ни его брат и издатель Шамс никак не объясняют включение имени Азраила в название книги. Можно предположить, что, помимо очевидной причины – созвучия слов, – оно отражает отношение Джалала Але-Ахмада к молодому государству, кому-то представляющемуся источником опасности, а кому-то – «источником силы. И первым шагом в грядущее, первым ростком уже не столь отдаленного будущего». Если всё же допустить, что имя Азраила было включено в название после Шестидневной войны, резко ухудшившей отношение автора к Израилю, то легко понять, зачем Джалалу Але-Ахмаду понадобилось имя ангела смерти.

Наибольшую сложность и для понимания, и для перевода представляет оставшаяся часть заглавия – velāyat. Сложность эту осознавал и автор, посвятивший объяснению своего выбора почти две трети первой главы. Velāyat – многозначное слово, заимствованное в персидский из арабского. Арабское wilāya, производное от корня w-l-y со значением «быть близким, сопредельным; править», буквально значит «управление, правление, власть». В мусульманском праве wilāya – право совершать юридические действия за себя или подопечного, полномочие в силу закона. Также арабским словом wilāya и персидским velāyat обозначается крупная административно-территориальная единица. В Иране этот термин использовался в значении «область, провинция» до 1937 года, когда административные единицы с этим названием переименовали в шахристаны. Еще одно значение этого слова и в арабском, и в персидском – «святость», качество особых, приближенных к Богу людей (араб. walī, перс. vali), носителей божественной благодати, к которым могли причислять пророков, мистиков, выдающихся подвижников ислама. Они выступают посредниками между Богом и людьми, служат наместниками Бога в материальном мире. В шиизме wilāya, или velāyat, – неотъемлемое качество Али б. Аби Талиба, первого шиитского имама, двоюродного брата и зятя пророка Мухаммада. Именно его, согласно шиитским представлениям, пророк сделал своим преемником, вменив ему в обязанность руководство общиной верующих. Широко известна также концепция velāyat-e faqih, «правления правоведа», лежащая в основе идеологии современной Исламской Республики Иран. Однако во время написания первых глав путевого очерка Джалала Але-Ахмада она еще не получила широкой известности и не оказала влияния на выбор названия книги.

Джалал Але-Ахмад поясняет, что намеренно называет Израиль не государством или страной, а velāyat, имея в виду следующее: во-первых, особый статус его правителей как людей боговдохновенных или считающих себя таковыми (velāyat как святость, близость к Богу) и, во-вторых, небольшой размер его территории, сопоставимый с одной из областей Ирана (velāyat как единица административно-территориального деления). Непросто подобрать русский эквивалент, объединяющий в себе оба этих значения. Я выбрала довольно тяжеловесный, но наиболее подходящий, на мой взгляд, аналог – «наместничество». Израильские лидеры в переводе названы наместниками Божьими (перс. vali, мн. ч. owliyā), а территория государства в границах 1964 года сравнивается с одним из «наместничеств», или провинций, Ирана.

Стремление Джалала Але-Ахмада перенести явления израильской действительности в привычную для иранского читателя систему координат характерно для всей книги. К примеру, для части ивритских слов, включая топонимы, писатель приводит арабские аналоги, поскольку этот семитский язык знаком его аудитории. Не считая себя специалистом по Израилю, он всё же сознаёт, что обладает редким для Ирана опытом: с 1948 года он интересовался устройством кибуца, следил за новостями из этой страны, читал литературу об Израиле, которую можно было достать в Тегеране. Две с небольшим недели[2], проведенные в Израиле по приглашению принимающей стороны, дали ему возможность подкрепить свои знания авторитетом очевидца. «Путешествие…» Джалал Але-Ахмад адресует соотечественникам, в Израиле не бывавшим и знающим о стране намного меньше, чем он. Его аудитория – иранцы, шииты-двунадесятники, «свои». Его цель – не столько рассказать о стране, сколько показать, какой она представляется ему: в первую очередь такому же, как они, иранцу, и лишь во вторую – литератору.

Как иранец, Але-Ахмад считает себя наследником великого прошлого, как литератор – причисляет себя к передовой интеллигенции, радеющей о процветании родины. Родина для него – часть некого условного Востока, огромного региона от Тель-Авива до Токио, который Але-Ахмад противопоставляет Западу (Западной Европе, США и Канаде) и СССР. Он убежден, что именно за Востоком будущее, и стремится найти для Ирана – части этого региона – свой особый путь, который сделает страну экономически сильной, независимой от Запада, гордо сознающей свое культурное своеобразие и исполненной чувства собственного достоинства. В главах I–IV, написанных до Шестидневной войны, Израиль для Але-Ахмада – пример «восточной» страны, отчасти сумевшей встать на такой путь и потому достойной не только критики, но и снисходительного одобрения представителя древней иранской цивилизации, ныне прозябающей под управлением коррумпированных властей.

Национализм во взглядах позднего Джалала Але-Ахмада неотделим от ислама как общего культурного фона, неотъемлемой части иранской идентичности. Как сын духовного лица, к тому же сейида – потомка пророка Мухаммада – Джалал Але-Ахмад наряду со светским средним образованием получал и традиционное, богословское: изучал арабский язык и литературу, логику, риторику, мусульманское право и основы его методологии. Увлекшись марксизмом и отказавшись продолжать богословское образование, Джалал Але-Ахмад окончил филологический факультет Педагогического института и поступил в аспирантуру Тегеранского университета, однако так и не дописал кандидатскую диссертацию, посвященную структуре «Тысячи и одной ночи». Его отношения с представителями университетских кругов на всю жизнь остались напряженными. Не только к ученым, но и к «западным» гуманитарным наукам и их методологии Джалал Але-Ахмад не испытывал ни большого доверия, ни большой симпатии и в принципе не верил в научную объективность. Будучи человеком идейным и желая не столько просвещать, сколько убеждать своего читателя, воздействовать на него эмоционально, он, по всей видимости, не считал необходимым уделять внимание проверке фактов и критической оценке исследований, которыми пользовался. Такой подход свойственен и издателю текста, Шамсу Але-Ахмаду[3]. В комментариях к переводу я постаралась отметить фактологические несоответствия, встречающиеся в издании.

Таким образом, эта книга – ценный источник сведений если не об Израиле, то о восприятии Израиля определенной частью иранского общества. Нельзя не отметить, что и при жизни, и после смерти у Джалала Але-Ахмада было много критиков среди иранских интеллектуалов. Одним из самых мягких критических отзывов о писателе можно назвать эти слова ирано-американского историка Аббаса Милани: «Але-Ахмад… был представителем того поколения интеллектуалов и деятелей искусства, чьи скудные познания и амбициозные заявления основывались не столько на том, что они прочли и узнали, сколько на том, что они услышали и почувствовали»[4]. Однако много и тех, кто разделяет идеи Але-Ахмада, испытал на себе их влияние или счел их удобными. Тот же Аббас Милани отмечает «непоколебимую преданность» Але-Ахмада идеалам и «готовность дорого заплатить за эту преданность»[5], которые должны были вызывать уважение соотечественников. В современном Иране Джалала Але-Ахмада цитируют политики, в его честь проводят памятные мероприятия. О «Путешествии в Израиль» вспоминают в связи с обострениями в ирано-израильских отношениях: «Джалал Але-Ахмад – первый иранский мыслитель, который во время путешествия в оккупированную Палестину не подпадает под влияние американско-сионистского нарратива и излагает события реалистически, впервые предостерегая иранский народ от сионистской угрозы»[6]. Отношение иранских официальных кругов к Джалалу Але-Ахмаду определяется высказываниями верховного лидера страны, Сейеда Али Хаменеи, который отзывается о писателе в целом с симпатией, как об «интеллектуале, укорененном в религиозных материях» и «сыне богослова»[7].

Персидское издание «Путешествия…», помимо самого путевого очерка и Послесловия издателя (в этой книге оно следует за основным текстом), содержит также приложения, которые решено было не включать в русское издание. Среди них – выдержки из новостей, официальных заявлений, речей и репортажей, касающихся израильской тематики и переведенных на персидский с английского, французского и арабского языков. Их полный список с краткими пояснениями читатель найдет в примечании 153. Остальной текст приведен полностью. Вставки издателя, Шамса Але-Ахмада, обозначены фигурными скобками; вставки переводчика заключены в квадратные скобки.

Большинство дат в оригинале даны по солнечной хиджре – официальному календарю Ирана. Для удобства читателя в русском переводе даты приводятся в пересчете на григорианский календарь. Коран цитируется в переводе М. –Н. О. Османова.

В заключение хочу поблагодарить дорогих друзей и коллег, помогавших мне в работе над переводом и комментарием к нему: И. Л. Алексеева, А. Н. Дунцова, В. А. Дымшица, Е. Д. Зарубину, А. И. Кирпичёнка, В. О. Кокликова, С. В. Лахути, М. Шоджаи. Благодарю научного редактора этой книги – М. А. Алонцева. Я очень признательна Сэмюэлу Троупу, переводчику «Путешествия в Израиль» на английский, за возможность сравнить свой текст с его работой и принять или отвергнуть те или иные переводческие решения[8]. И отдельную благодарность выражаю М. –Х. Данаи, племяннику Джалала и Шамса Але-Ахмадов, за данные им пояснения. Разумеется, ответственность за возможные ошибки и неточности лежит на переводчике.

Евгения Никитенко

## 1. Предисловие

Говоря «наместничество»[9], я имею в виду два значения этого слова.

Во-первых, еврейское правление в Палестине – это своего рода наместничество, а не государство. Это правление новых наместников из числа сынов Израиля над Землей обетованной. А не правление жителей Палестины над Палестиной. И первое противоречие, рожденное существованием властей Израиля, состоит в следующем. Определенная нация, или племя, или религиозная общность, или потомки двенадцати колен[10] – называйте как угодно – в своем историческом, легендарном и священном прошлом скиталась по миру, лелея в сердце мечты, – и вот наконец мечты так или иначе осуществились, и она закрепилась на территории не очень-то радушной и не вполне «обетованной». По прихоти судьбы или по политическим соображениям, благодаря прозорливости ее правителей или экономическому расчету и интересу желающих вложить капитал, всё прошло гладко. Всё перечисленное я по отдельности рассмотрю позже. А сейчас скажу: сравнение с Другом Божьим[11] Ибрахимом, Давудом, Сулейманом и Мусой (мир им!) может показаться чересчур дерзким, но если не к пророкам, так к наместникам Божьим современных израильских политиков смело можно причислить. И сравнить их с оставшимися у сынов Израиля ста двадцатью четырьмя тысячами пророков, из которых мы выбрали Джирджиса[12], вцепились в него и ждем явления невиданных чудес. Вот чудо и свершилось, без болтовни, в чужом краю. Бен Гурион ничем не уступает Идрису, а Моше Даян – Йуаву[13]. И эти новые наместники Божьи[14], каждый – дарованным ему откровением или хотя бы прозрением – превратили Палестинские земли в наместничество, готовое принять всех сынов Израиля, из которых два миллиона проживают в Нью-Йорке и еще восемь – в других уголках мира.

И вот что самое главное в этом чуде: отныне Израиль, население которого едва превышает два миллиона человек и умещается на узкой и длинной полосе земли, хочет он того или нет, правит и действует от имени всех двенадцати миллионов евреев, рассеянных по миру. Если одного примера будет достаточно, давайте вспомним о процессе над Эйхманом, которого израильские служащие захватили в Южной Америке, привезли в Израиль, судили, убили, а прах предали воде[15]. И всё это – во имя шести миллионов евреев, погибших на бойнях терзаемой фашизмом Европы. За годы до создания Израильского наместничества и по распоряжению власти, чье имя и деяния теперь стыдятся вспоминать сами немцы.

Это я называю чудом[16]. Поступок, противоречащий привычной практике, обычному международному праву, неписаным нормам поведения властей, которые если и уничтожают Троцкого в Мексике, то молотком[17] террориста-фанатика и никуда не вывозя.

Хотя бы из-за этого поступка мы должны считать Израиль наместничеством, а его управителей – наместниками Божьими, которые действуют во имя чего-то, стоящего выше Декларации прав человека. Кажется, они вообразили себе что-то о Яхве и пророческой миссии… Ведь и Муса был возведен в сан пророка только после того, как убил человека и бежал в пустыню[18].

Таково первое значение, которое я имею в виду, говоря «Израильское наместничество».

А вот второе. Нынешняя территория Израиля ни в коей мере не похожа на страну, если вкладывать в слово «страна» привычное нам понимание: нечто близкое к материку. Израильское наместничество – это клочок земли. Где-то размером с «наместничество» Саве[19]. Менее восьми тысяч квадратных миль. А как безжалостна эта земля! Знал бы Муса (мир ему!), в какую каменистую пустыню ведет свое племя и насколько жалкое подобие Нила являет собой Иордан, он никогда не приклеил бы этому краю ярлык «Земли обетованной». И не терзал бы свой народ столь долгим путешествием.

Однако в мире, где мы живем сегодня, с его крошечными, но уважаемыми (!) странами – Швейцарией, Данией, Исландией, Катаром, Кувейтом и княжеством Монако – даже этот клочок израильской земли по соседству с нашим уголком Востока – словно грозный кулак на столе Плодородного полумесяца: от него исходит и сила, и, по той же причине, опасность.

Сила или опасность – зависит от твоего взгляда на мир.

Если смотреть глазами арабских политиков, он – источник опасности, помеха на пути к возрождению единого исламского халифата, о котором после гибели Османской империи многие мечтали. Однако…

Если посмотреть глазами восточного человека, такого как я: не склонного к фанатизму и крайностям, не мстительного, обеспокоенного будущим Востока, на одном конце которого Тель-Авив, а на другом – Токио, того самого Востока, за которым будущее, на который возлагает надежды мир, уставший от Запада и западничества[20], то в глазах такого жителя Востока Израиль, несмотря на все свои недостатки и внутренние противоречия, является источником силы. И первым шагом в грядущее, первым ростком уже не столь отдаленного будущего.

Я называю Израиль наместничеством, имея в виду эти два значения слова. В своей книге я постараюсь рассказать то, что мне удалось о нем узнать. Не ради рекламы и не в благодарность за угощения, которыми меня там потчевали. И не с целью повлиять на переменчивую политику иранских властей в отношении Израиля. И не с целью обидеть арабов – политикой я не занимаюсь. Это не путевой очерк и не обличительный памфлет. Эта книга написана только ради того, чтобы вы знали, как чувствует себя литератор из наших краев, говорящий по-персидски, при встрече с новой реальностью – правлением сынов Израиля на землях Востока, что он может сказать и что возразить.

Но с самого начала хочу заявить прямо, что, если оставить в стороне легенды и предания, древние посулы и угрозы, если забыть о событиях, в результате которых Израиль стал править этой областью – это дело историков, – то с моей, восточного человека, точки зрения, в своем нынешнем виде израильские власти, среди прочего, предоставляют надежный плацдарм для западных капиталовложений; плацдарм, вновь появившийся на Востоке после Второй мировой в новом обличье и в новых одеждах. И в этом своем качестве Израиль вызывает у меня множество нареканий. Кроме того, его существование – суровая расплата за грехи, совершенные фашистами в годы войны в Дахау и Бухенвальде, и за другие причиненные ими страдания. Обратите внимание: грешили люди Запада, а расплачиваюсь я, восточный человек. Капиталы поступают с Запада, а опорный пункт для них предоставляю я, восточный человек. Об этом мне тоже есть что сказать. И если уж по сути и начистоту, то христианство использует Израиль как завесу между собой и миром ислама, чтобы не дать мне разглядеть главную опасность. Именно так удалось отвлечь арабов.

Но и арабам мне есть что сказать. Это правда, что палестинские беженцы похожи на мячик, который гоняют клюшками[21] арабские политики; они давно привыкли к роли покорных нахлебников. Но обратите внимание: эти самые палестинские беженцы уже больше десяти лет расплачиваются за грех, который в их «адском Балхе» совершил кто-то другой[22]. Из всех косточек, оставшихся от Османских владений, этот последний, лакомый кусочек – Палестина – был отложен на потом, и теперь он булавой лежит на столе, растянувшемся от Персидского залива и до Нила. Или, может, торчит, как пугало, чтобы каждый смотрел только в свою тарелку?

Зайду еще чуть дальше и скажу: если однажды Израильской власти не станет, кого же лидеры арабских государств назначат последним препятствием на пути к арабскому единству? И разве не верно будет сказать, что именно Израилю и страху, который он посеял в сердцах арабов, мы обязаны появлением в наших краях небольших союзов и крепнущим единодушием в израильском приграничье?

Еще один момент. Верно, что в чрезмерных стараниях евреев выставить себя мучениками боев Второй мировой я вижу обратную сторону фашизма и тяготение к расизму. Но вижу и другое: если уж тебе досталась роль опорного пункта, учись у Израиля – как дорого он себя продал! И если нужно загрести жар чужими руками – тоже. И если нужно изобразить из себя демократию, да еще на территории, которую испокон веков попирали фараоны, земные и небесные[23], – тоже. Как бы то ни было, для меня, человека восточного, Израиль – в первую очередь пример того, как нужно вести дела с Западом. Как, укрепив дух мученическим подвигом, доить его промышленность, взимать репарации, направлять его капитал на благоустройство страны и ценой недолгой политической подчиненности упрочить свое поначалу шаткое положение.

И последнее. Этот человек Востока, говорящий по-персидски, наблюдает за евреями из самых глубин истории. Это я в незапамятные времена, при Дарии и Ксерксе, возвел Эстер на престол, выбрал Мордехая визирем и отдал приказ о восстановлении Храма[24]. И пусть по наущению того или иного правителя или в интересах того или иного владыки я, бывало, и побивал евреев на базарах и улицах Рея и Нишапура, но всё же в мавзолее пророка Данияла в Шуше до сих пор совершаются чудеса, а гробница Эстер и Мордехая в Хамадане ничем не уступает усыпальницам чистокровных потомков имамов[25]. Но оставим эти напоминания об оказанных услугах и не будем обременять народ Божий своим глупым самолюбованием. Мне достаточно и того, что когда-то в моей истории Даниял-пророк был визирем, а кто был его царем – и знать не хочу[26].

## 2. Начало симпатии

На вершине одного из холмов в окрестностях Иерусалима построили мемориал в память о всех, кто сгорел, погиб или был умерщвлен в концлагерях во время Второй мировой; он называется «Яд ва-Шем» («Рука и имя»[27])[28]. Это четыре массивных стены из гранита[29]. Из булыжников весом в три-четыре харвара[30] из Иорданской долины. Каждый сгодился бы великанам для игры в камешки. И крыша – мощный монолит, водруженный на эти стены. И дверь – большая, толстая и черная, из покореженных кусков листового железа. И повсюду – многочисленные сходства с мавзолеем последних жертв фашизма в Риме[31]

# Примечания

1

Русский перевод см. в: Насир-и Хусрау. Сафар-наме. Книга путешествия / пер. Е. Бертельса. М.: Academia, 1933. – Здесь и далее, кроме особо оговоренных случаев, примеч. пер.

2

Сам Джалал Але-Ахмад говорит о семнадцати днях (см. гл. II), Шамс Але-Ахмад в Послесловии издателя утверждает, что поездка началась 4-го и закончилась 17 февраля 1963 года (см. п. II.4).

3

Отчасти Шамса Але-Ахмада извиняет тот факт, что изданием «Путешествия в Израиль» он занимался в чрезвычайно сложные для Ирана 1980-е годы практически в одиночку, и работать ему приходилось с рукописными черновиками, написанными неразборчивым почерком.

4

Milani A. Eminent Persians: The Men and Women Who Made Modern Iran, 1941–1979. Syracuse University Press and Persian World Press, 2008. Vol. 2. P. 832.

5

Ibid.

6

Эстири М. История через книги: отчет о семнадцатидневном пребывании Але-Ахмада в Израиле, 13.01.2024, см.: استیری، مجید. گزارش هفدهروزه آل احمد از درون اسراییل. URL: https://www.mehrnews.com/news/٥٩٧٧٣٧٥گزارش-هفده-روزه-آل-احمد-از-درون-اسراییل.

7

Выступление 21 марта 2019 года, видеозапись см.: https://www.aparat.com/ v/dwh16rz.

8

Al-e Ahmad J. The Israeli Republic: An Iranian Revolutionary's Journey to the Jewish State. Translated from the Persian and with essays by Samuel Thrope, with selected correspondence by Simin Daneshvar, and an Introduction by Bernard Avishai. New York: Restless Books, 2017.

9

В оригинале путевые заметки Джалала Але-Ахмада называются «Азраильское наместничество» (velāyat-e ʿAzrā'il). Комментарии к оригинальному названию и выбору русского аналога см. в Предисловии переводчика.

10

Перевод основан на предположении, что в издании допущена ошибка, и вместо «ворота колена [израилева]» (darvāze-ye sabṭ) следует читать «двенадцать колен [израилевых]» (davāzdah sabṭ).

11

Друг Божий (ḵalil) – закрепившееся в исламе прозвище пророка Ибрахима (библейский Авраам). – Примеч. науч. ред.

12

Имеется в виду святой Георгий, христианский святой, который в мусульманской традиции считается пророком. Автор либо путает христианство и иудаизм, либо не считает нужным их различать.

13

Идрис – мусульманский пророк и праведник, отождествляется с библейским Енохом. Йуав – в христианской традиции Иоав – племянник и полководец царя Давида.

14

«Наместники Божьи» – owliyā (в ед. ч. – vali), в исламе – особо приближенные к Богу лица рангом ниже пророков, «святые», к числу которых могут относить аскетов, суфийских шейхов, известных своей праведностью крупных мусульманских правоведов и др. Слово образовано от того же корня, что и velāyat, для которого в этом тексте был выбран перевод «наместничество» (см. Предисловие переводчика).

15

Имеется в виду судебный процесс над «архитектором холокоста» Адольфом Эйхманом (1906–1962), который после Второй мировой войны скрывался в Аргентине, откуда был вывезен агентами «Моссада» в Израиль. – Примеч. науч. ред.

16

В своих рассуждениях о «чуде» (mo'jeze) автор отталкивается от исламского доктринального понимания «чуда» как знамения Божьего, даруемого исключительно пророкам в подтверждение их пророческой миссии. Подобное чудо трактовалось религиозными учеными как «нарушение привычного порядка вещей». Рассуждая о чудесах «новых наместников Божьих», автор также указывает на нарушение ими современного порядка вещей – писаных и неписаных законов. – Примеч. науч. ред.

17

В оригинале – čakoš («молоток», «молот»); вероятно, автор пожертвовал исторической точностью ради ассоциации с гербом Советского Союза.

18

Имеется в виду история из жизни пророка Мусы (библейский Моисей). В Коране и околокоранической литературе сообщается, что Муса вынужден был бежать из Египта после того, как убил египтянина, напавшего на еврея. Во время своих скитаний Муса получил от Бога откровение, с чего и началась его пророческая миссия. – Примеч. науч. ред.

19

«Наместничество» – velāyat, в русскоязычной литературе – «вилаят», «провинция» или «область», до 1937 года – единица административно-территориального деления в Иране. Саве – один из вилаятов (до 1937 года) с центром в одноименном городе, расположенном в ста десяти километрах к юго-западу от Тегерана. Во время написания путевого очерка Джалала Але-Ахмада город Саве уже имел статус центра района (šahrestān) Саве.

20

Але-Ахмад использует термин ḡarbzadegi – «поражение, чрезмерное увлечение Западом», ставший названием его знаменитой публицистической работы, см.: Але-Ахмад Дж. Гарбзадеги / пер. А. Андрюшкина, науч. ред. М. Алонцева. М.: Ад Маргинем, 2024.

21

Джалал Але-Ахмад использует образы конного поло (čowgān) – игры, с древности популярной на территории нынешнего Ирана и сопредельных областей.

22

Автор обыгрывает персидскую поговорку «кузнец в Балхе провинился – отрубили голову меднику в Шуштаре»; «адский Балх» – отсылка к поэме-маснави персоязычного поэта и мистика Санаи Газнави (ок. 1087 – ок. 1130, Газни) «Книга деяний Балха», в которой, в частности, зло высмеиваются пороки жителей этого города.

23

Фараон (ferʿown), в Коране противостоящий пророку Мусе, служит в мусульманской культуре олицетворением неправедной власти.

24

В Синодальном переводе Библии Эстер – Есфирь, Мордехай – Мардохей. [Речь идет о двух эпизодах из иудейской истории, связанных с нахождением иудеев под властью империи Ахеменидов (550–330 годы до н. э.). Один из них связан с ветхозаветным сюжетом об Есфири, которая стала женой персидского царя Ахашвероша (отождествляется либо с Ксерксом, либо с Артаксерксом I), и ее воспитателя Мардохея, занимавшего высокий пост при дворе. Другой – со строительством Второго храма, которое было завершено во времена ахеменидского царя Дария I. Впрочем, автор ошибочно приписывает приказ о начале строительства данному правителю – этот приказ был отдан основателем Ахеменидской империи Киром II Великим. – Примеч. науч. ред.]

25

Имеются в виду усыпальницы родственников почитаемых в шиизме двенадцати имамов, которые являются в Иране популярным местом паломничества. – Примеч. науч. ред.

26

Иудейский пророк Даниил, именуемый в мусульманской традиции Даниял, согласно ветхозаветной версии, служил при дворе персидского царя Кира II Великого и сподвиг его на освобождение евреев из вавилонского плена и на строительство Второго храма. – Примеч. науч. ред.

27

Заимствовано из пассажа Торы (Книга пророка Исайи, гл. 56, стих 5), в котором Яхве дает обещание сохранить имя и руку (память) тех, кто так-то и так-то сохранит религиозные традиции. – Примеч. авт.

28

Мемориальный комплекс «Яд ва-Шем» расположен на западном склоне горы Герцля. Але-Ахмад использует слово «Тора» (towrāt) в значении «священное писание иудеев» применительно ко всему Танаху; такое словоупотребление характерно для классического персидского языка, но для 1960-х годов, когда велась работа над книгой, может считаться устаревшим и не вполне грамотным.

29

Джалал Але-Ахмад описывает Зал памяти («Охель-Изкор»), открытый в 1961 году. В действительности стены здания сложены из базальта.

30

«Харвар» – мера веса, около трехсот килограмм.

31

Имеется в виду мемориал Martiri della Fosse Ardeatine в Риме. С бронзовыми воротами работы Мирко (Mirco), современного итальянского скульптора. – Примеч. авт.