Мария Метлицкая
Несбывшаяся жизнь. Книга вторая

Серия «Женские судьбы. Уютная проза Марии Метлицкой»

© Метлицкая М., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Часть 1
Всем сестрам по серьгам

1

Этот Новый год Мария запомнила на всю жизнь.

Нелеп был женишок, неуклюж, несуразен, а главное – неуместен.

Да и Лиза все понимала, это было видно. Понимала, а все равно решила попробовать: устала от женского одиночества, что ж непонятного. А вдруг получилось бы? Пообтесался бы парень, речь поправил, оделся как приличный человек, постриг свои буйные кудри. В театры бы стал ходить вместе с Лизой, в консерваторию. Глядишь, и сложилось бы. За такими, как этот увалень, женщина всегда как за каменной стеной. Такие не предают, не бросают. Не то что хлюпик Дымчик – маменькин сынок, каприза и карьерист.

Но здесь нужна еще одна штука – любовь.

Мария знала, как ведет себя женщина, которая любит. Как горят глаза и светится кожа, блестят волосы, звенит и переливается голос, какие появляются интонации… А здесь этого не было. Ну и бог с ним, – через полгода забыли бы об этом Лешке и не вспоминали бы, мало ли чего в жизни не бывает.

Только чем кончилась эта история! Бедная Лиза, несчастная девочка…

Ладно, как получилось. Ничего не поделаешь. Оклемается, пойдет на работу, а там, гляди, и встретит кого-то, из своей же – знакомой и понятной – среды. Врвча-коллегу – сколько их! Конечно же встретит, Лиза так молода и так хороша! Просто не везло, так бывает. Но когда-нибудь обязательно повезет.

Мария вздохнула и тихо прикрыла дверь. Плохо ее девочке, очень плохо. Потеря ребенка – горе. Конечно, и за Лешку Лиза переживает, что ж приятного? Обнадежила парня, приручила… и выгнала. Некрасиво. Но если нет любви? Мария твердо была уверена: только любовь может все оправдать. Любые действия и поступки, даже самые непрезентабельные и неоднозначные. Даже подлые, если хотите. Только любовь, а все остальное – мелочи жизни. Жизненные, так сказать, обстоятельства.

И кроме постели – а в молодости она безусловно важна, никто не спорит, – должно быть еще что-то общее. И не что-то, а многое! О чем они будут разговаривать, когда пройдет страсть, что обсуждать? Недаром в прежние времена брали из своего же сословия.

Людям необходимо говорить на одном языке, по взгляду, по жесту друг друга чувствовать. Так было у них с Ленечкой. Мария точно знала, что он скажет через минуту, понимала, когда у него болит голова или жмет сердце. Потому что он был ее частью, ее половиной. Ее мозгом, сердцем, душой, телом.

Они через такое прошли, что и страха не осталось. Нет, не так: страх был. Один-единственный, непроходимый – остаться без него. Но еще в молодости Мария твердо решила: уйдет он – и следом уйдет она, благо способов уйма. На что ей жизнь без него? Она и дышать не сможет, какая тут жизнь!

А не ушла. Осталась. Греха испугалась или решила еще пожить?.. Вроде и незачем: ни желания, ни смысла не осталось, а уйти не решилась…

Долго крепилась. Несколько лет жила как старая поломанная машина. Ночь, утро, день, вечер. Застелить постель, почистить зубы, расчесать волосы. Выпить чаю, сжевать безвкусный хлеб. Снова лечь, закрыть глаза. Сходить в магазин – молоко, хлеб, пряники. Опять лечь, закрыть глаза. Зачем жить? Живут ради, живут во имя. А у нее – ни того ни другого.

И сколько еще таких муторных лет впереди? Дай бог, чтобы поменьше…

А потом… Потом дочке написала. Написала – и тут же отправила, чтобы не передумать. Поскулила, пожалилась, поныла.

А про себя подумала:

«Не хочется в стылую землю, рядом с любимым? Ах ты, старая стерва!»

Так устроен человек: цепляется за жизнь, не хочет добровольно расстаться. Одна надежда была – Лиза не ответит, тогда и… Тогда и решится. Даже таблетки припасла: вон они, в тумбочке.

Мария была уверена, что дочь не ответит. И правильно сделает: какая она мать и почему Лиза должна ее жалеть, взваливать на себя такую обузу?

Но Лиза ответила. Тут же ответила, сразу, Мария такого и не ждала.

Телеграмму отбила:

«Бери билет и приезжай».

И тут Мария испугалась. Получится ли у них совместное житье-бытье, смогут ли они вместе? Совсем же друг друга не знают! Они чужие – соседи и те ближе…

И их первую встречу Лиза наверняка не забыла. Нехорошо получилось, некрасиво. Эгоистка она, и правильно Нинка говорила: «Ты, Машка, страшная эгоистка, думаешь только о себе!»

Не растила единственную дочь и даже не приняла ее по-хорошему, по-человечески, с открытым сердцем и покаянием.

Да, Мария думала о себе. И о Ленечке, который без нее не сможет… А дочку она заберет – потом, когда обустроится… Только «потом» не случилось.

А если все это не так? Если это выдумка, плод ее фантазий? Если она только уговорила себя, что Леня погибнет, и сама же поверила? Сама поверила – и всех остальных убедила. Его, например. По правде сказать, он ее отговаривал. Да как отговаривал – умолял! Но нет, настояла на своем: поеду – и точка.

Героиня. Декабристка. Ужасно гордилась собой. Но… опять эгоизм:

«Вот – теперь он мой, окончательно мой! Семья предала, отказалась. А я – вот она я, рядом!»

Думала, кончится срок – и они уедут в Москву. Мужем и женой уедут, все чин по чину. Будут в Москве жизнь налаживать.

Не получилось.

Ничего не получилось.

Даже домик в Крыму – крохотный, ветхий – от них сбежал. Не принял. Вот как судьба распорядилась. Остались в этом забытом богом углу жизнь свою доживать.

И что, и дожили. Неплохо дожили. Везде люди живут. Если бы не Ленечкина болезнь…

А если бы Мария тогда за ним не поехала – осталась с ребенком? А к нему, как все, наезжала на длительные свидания? А когда срок вышел – приехала бы за ним и увезла б в Москву. Как бы сложилось тогда? Кто знает…

И еще… Могла дочку забрать. Могла. Сразиться не на жизнь, а насмерть с сестрицей – и забрать. Но смирилась: может, и вправду так лучше? Как же ребенку в таком диком климате, да без врачей, без нормальной школы, нормальных продуктов. И не поспоришь, все так, согласилась… Потому что так было проще. Проще без ребенка, проще выжить, проще привыкнуть. Убеждала себя, что это на первое время, – а когда все устроится, как пообвыкнется, так и дочку заберет. А Нинка к тому времени все капканы расставила, все пути отрезала: и прописки ее лишила, и дочери.

В тот день, когда они – Лиза и парнишка ее – заявились в поселок, Мария растерялась. Комнатка эта убогая, нищая… Но это ладно, Лиза не во дворце росла, – но главное, что Ленечка был в больнице, и все мысли Марии были там, о нем…

А тут – эта девочка. Чужая, холодная, смотрит зло и насмешливо. И парень с ней странный. Лохматый, наглый, языкастый… И Мария почувствовала, что она им мешает, что они только и ждут, когда она из дома уйдет, оставит наедине… Она и уходила. Глаза у них были такие – затуманенные, невменяемые, как у всех влюбленных… А когда они уехали (то есть сбежали), Мария с облегчением выдохнула: не ко времени был этот внезапный приезд, совсем не ко времени.

Потом переписывались, но очень редко и сухо. Типовые банальные поздравления с праздниками, днями рождения… Лизу Мария ни в коем случае не осуждала – все логично. Себя снова пыталась оправдать: мол, хватит из нее злодейку делать – не в детдом же сдала, не на лавке оставила, тетке родной отдала!

Зато Нинка была счастлива! Как же, теперь у нее – неудачницы и неумехи, старой девы и нелюбимой дочери – появился жизненный смысл: ребенок.

Несчастливым и одиноким можно быть везде – в Мордовии, за Полярным кругом, в Москве и Париже: Мария это усвоила. Сколько людей она видела, сколько судеб, сколько калечных, несчастных, преданных и оставленных повидала! Сколько красивых и умных, образованных, ярких, а ничего это не значит – ни-че-го!

Иной раз посмотришь на пару – и диву даешься. Он красавец, острослов, джентльмен. А она… Без слез не взглянешь. В лучшем случае – серая мышь. Словом, никакая: ни красоты, ни обаяния, ни ума. Ни хозяйка, ни карьеристка, ни любовница, а он смотрит на нее влюбленными глазами и по плечику гладит. А она еще морщится, плечиком этим дергает: мол, надоело.

Или наоборот, другое: женщина – красавица, глаз не отвесть! Смотришь – и душа ликует. Милая, остроумная, легкая. А муж рядом… Ох. Неказистый, угрюмый, бука букой, а жена ему в глаза заглядывает, в рот смотрит, в ухо шепчет. То одно в тарелку кладет, то другое. А муж кривится.

Усмешка бога! Зачем он соединил этих людей, зачем свел? Чтобы мучились? Или чтоб другим наука была? Да нет никакой науки… Все как всегда – на своих ошибках, на своих граблях. Чужого опыта не бывает, а судьба у всех своя собственная.

Люсинда вспомнилась, подружка давних лет.

Вот у кого тоже все через пень-корягу вышло. Красивая была, яркая, пела шикарно. Талантливая!.. За что ни не возьмется – все получается. Шила, да как! Вязала – и спицами, и крючком, и готовить любила, из ничего торты делала (не торты – загляденье!). А как танцевала! Как пойдет по кругу с цыганочкой, поведет узким плечиком – мужики в обмороке.

В Москве училась – на театрального гримера. В театре работала, с актерами дружила… Один замуж предлагал, три года уговаривал.

А она – ни в какую: не люблю – и все!

– Зачем он мне? Тоже мне, известный актер! Думаешь, они из другого теста?

И чем дело кончилось? А сплошной печалью: влюбилась Люсинда не в того – и собственными руками жизнь свою изуродовала.

В вора влюбилась поездного, майданщика. Полюбила насмерть: на все готова была.

А он ей рожать запрещал:

– Какие дети, ты о чем? Меня могут взять в любую минуту, с чем ты останешься?

А эта дурында решила его обмануть. Залетела – и оставила. Решила: выгонит, значит, выгонит, а вдруг нет, вдруг полюбит ребеночка? До шести месяцев пузо скрывала – благо маленькое оно было, аккуратное. То шалью прикроется, то кофтой широкой. Он и не замечал. Наверное, мало смотрел на нее.

А потом его взяли. Люсинда решила: рожу – и за ним, не прогонит же! Там точно не прогонит, смирится!

А ребеночек мертвый родился.

Еще бы – от таких-то переживаний.

И в далекое путешествие Люсинда отправилась одна. Такая же декабристка…

А сколько потом, в поселке, Люсинда детей поскидывала, сколько в больницу моталась! Дважды с того света вытаскивали.

Подурнела, постарела, весь пыл из нее вышел… А он ее попрекал: что морда зеленая-тоскливая, как тухлого обожралась, что сиськи – как у старухи висят, что руки стали грубые… А потом бабу завел.

В поселке все на виду – разве скроешь? Все тут же узнали и Люсинде донесли. А майданщик ее туда-сюда шастал: два дня у Люсинды, два – у любовницы.

– Не хочу, – говорил, – никого обижать!

Сволочь был, что говорить.

Люсинда тогда чуть с ума не сошла: ревела, ночей не спала, есть перестала. И страшной стала, тощей – кожа да кости, на лице одни глаза. Еще и зубы потеряла, все там зубы теряли, – а делать-то не на что…

А он ей опять:

– Во что ты превратилась, Люсинда? Хотя – какая ты Люсинда! Ты Люська! Помойная кошка Люська, ха-ха!

Такой был мерзавец.

Наконец решила Люсинда уехать, жизнь свою спасать. Думала долго, а собралась быстро, сил на сопротивление уже не было.

Собрали мы нашу Люсинду – и в Плес отправили. Хорошо, мама-старушка еще была жива, она и вы́ходила.

Люсинда уехала, а майданщик ее через неделю взял и помер: вот так, за минуту – встал из-за стола и упал. Наверное, Бог наказал, а может, допился.

Всех женщин Мария жалела, всех. Полечку-соседку, Люсинду-подружку. Даже Нинку-сестру: стервоза, конечно, но тоже несчастная. Брошенную и нелюбимую жену своего Ленечки – да, и ее тоже… Бедная женщина, жизнь прожила без любви.

Только себя не жалела Мария. Потому что не считала себя несчастной. Это она-то – несчастная? Да она самая-самая счастливая! Ей такая любовь выпала, такое счастье!..

А вот Лизку жалко.

Умная девка, красивая, – а не везет. То Димка этот малахольный, дипломатический балованный сынок, то этот пентюх Лешка, деревня деревней… Большего Лиза заслуживает, нечего и говорить. Уехал, и слава богу. Ничего, успокоится, в молодости все быстро сходит. Найдет хорошую девушку – ровню, землячку, женится, родятся дети… Все у него будет хорошо.

Да и что думать о нем? Есть о ком подумать. Внучка вот растет, а характер не сахар, сложная девочка. Лиза одна. Работа ответственная, приходит уставшая, а тут с дочерью стычки. Денег вечно не хватает… И отношения у Марии с Лизой не складываются, холод между ними… Неужели никогда не простит?

Ладно, как будет. В конце концов, все что Бог ни делает – все хорошо, этим Мария всегда и утешалась, в самые страшные моменты жизни. И, кстати (не всегда, но зачастую), все оказывалось именно так.

И все-таки она, Мария, страшная эгоистка. Как узнала, что Лиза беременная, – чуть с ума не сошла.

Вспомнила, как проснулась от странных звуков, прислушалась.

Звуки доносились из уборной. Плохо кому-то! Вскочила и бросилась в коридор.

– Кто здесь? – закричала. – Лиза, ты? Что с тобой? Тебе плохо?

Заурчал, завыл унитаз, следом раздался шум спускаемой воды.

Через минуту открылась дверь и Мария увидела бледную, измученную дочь.

– Что с тобой? – испуганно повторила она.

Лиза пожала плечом.

– Ничего. Проблевалась.

И, будто нарочно задев Марию, пошла в ванную.

– Отравилась? – перепугалась Мария. – Лиза, ты отравилась?

Щелкнул замок. В дверном проеме стояла раздраженная дочь.

– Не отравилась, – зло сказала она. – Залетела.

Дверь резко закрылась.

«Залетела»… От Лешки этого «залетела», поэтому и позвала его – решила посмотреть, вдруг получится…

«Ой, хорошо, что все так закончилось, – думала Мария. – Ужасные слова, дикие, но хорошо… Прости меня, Господи!»

Вспомнила, как Лиза зашла в кухню и включила чайник. Худющая, бледная, измученная.

– Сегодня ночевать не приду, – сухо бросила она. – Останусь в больнице.

– Ночное дежурство? – делано беззаботно спросила Мария.

Лиза ничего не ответила. А Мария осторожно спросила:

– Что делать будешь? Смотри, срок не пропусти…

Лиза как глянула на нее своими черными глазищами, чуть не спалила.

– Не тебе решать, – выпалила она и вышла из кухни.

Из коридора крикнула:

– Не забудь у Аньки уроки проверить!

«Значит, решила. – Мария с облегчением выдохнула. – Ну не совсем же она идиотка! Куда рожать второго, да без мужа? Успеет родить, все впереди».

Успокоившись, Мария заварила чай, нарезала остатки лимона и поспешила к себе. Встречаться с дочерью второй раз за это утро не хотелось, да и что обсуждать? Обычное женское дело…

Но Мария знала – по себе знала! – всегда на дне женской души остается осадок. Ничего не проходит бесследно.

А потом вон чем кончилось…

Само собой кончилось. Будто сверху кто-то руководил, вел Лизу за руку, а потом отпустил… И Лиза упала.

Мария ездила в больницу каждый день. То бульон сварит, то морс клюквенный. То блинов напечет, то котлет нажарит.

Увидев ее, Лиза злилась. Раздражалась, отворачивалась, смотрела на часы и вздыхала – когда, мол, уйдешь?

А как-то раз Мария погладила дремлющую Лизу по волосам – и та аж подпрыгнула. Выгнулась змеей и зашипела:

– Ты что здесь цирк устроила? Драму разыгрываешь? Ты же сама об этом мечтала! Ты же намекала, что нам не нужен этот ребенок! И хватит сюда таскаться, слышишь? Лучше за Анькой следи!

И, горько всхлипнув, отвернулась к стене.

«Вот все и закончилось, – вздохнула Мария. – Роман этот глупый, дурацкий Новый год, Лизина беременность…»

Закончилось – и слава богу. Теперь будет полегче. Она видела, что дочка мучается, а не радуется. Разве это любовь? Нет, все в жизни бывает, уж кто-кто, а она знает… И горе бывает бездонное, беспросветное, и кромешное отчаяние, и жалость, и потеря надежды…

Только любовь остается и дает силы. Пусть даже и нет ее почти, пусть мало осталось – совсем на донышке, как высохшие песчинки, ссохлась от горя и отчаяния, но… Но только она даст силы подняться, окрепнуть, поверить – и снова бороться.

Сколько раз они с Ленечкой это проходили!.. И тогда брали друг друга за руки, смотрели в глаза, и остальное было не важно.

Мария все думала, а Лиза спала – и ничего ей не снилось.

Сниться все будет потом, спустя время. И это будут самые горькие и тяжелые сны.

2

Через полтора года у Лизы случился неожиданный служебный роман – то, чего она всегда избегала и боялась.

В доктора Максима Петровича Корнеевского, плейбоя, красавца и умницу, были влюблены все (или почти все), включая медсестер, докториц и больных – от восемнадцати до восьмидесяти. А достался он Лизе.

Они встречались и раньше: на летучках и конференциях, в буфете и больничных коридорах. Столкнувшись взглядами, слегка улыбались и кивали друг другу.

Как зовут красивого доктора, Лиза не знала: работали они в разных отделениях – поди всех запомни. Фамилия, кажется, польская, что-то на «–цкий» или «–ский», а имя… Кирилл или Денис? Да мало ли с кем сталкиваешься в лифте!

Но в том лифте они неожиданно оказались одни.

Рабочий день закончился, на дворе стояла поздняя осень – темный, сырой, ненавистный московский ноябрь. Вперемежку с дождем сыпал мокрый мелкий снег, город накрывали сырость, тоска и ранние сумерки.

Вышли на улицу: брр! Лиза остановилась под козырьком подъезда, не решаясь шагнуть на улицу. Поежилась, подняла воротник теплого пальто. Страшновато было вот так сразу, что называется, с ходу, из расслабляющего тепла, слабого запаха столовской манной каши и кофе из ординаторской, бросаться в непроглядную темень, холод и дождь.

– Вам далеко? – раздался голос за ее спиной.

Лиза обернулась. А, тот самый! Кирилл-Денис на «–цкий» или «–ский». Красавчик из соседнего отделения.

«Да, хорош, – подумала Лиза. – Высок, строен, черноволос, кудряв… Да мы похожи как брат с сестрой!»

– Далеко, – со вздохом ответила она. – Отсюда, увы, точно не видно.

– А можно конкретнее? – улыбнулся Кирилл– Денис.

– Можно. Улица Кировская, дом двадцать пять. Этаж третий, квартира налево, – вздохнула Лиза, пытаясь раскрыть зонт.

Кирилл-Денис усмехнулся.

– Ого! Можно расценивать как акт доверия?

– Вы же просили конкретнее, – ответила Лиза. – И вообще: может, я наврала? А вы расценивайте как хотите, ваше дело.

И, открыв наконец ломкий зонт, бесстрашно шагнула на улицу.

– Простите, я не представился, – шагнув следом, заторопился попутчик. – Максим Петрович Корнеевский, третья хирургия.

«Все-таки на “–ский”».

– Елизавета Владимировна Топольницкая. Терапевт, вторая терапия.

И подумав, добавила:

– Можно без отчества.

– А я все про вас знаю, – улыбнулся Кирилл-Денис, оказавшийся Максимом. – Елизавета Топольницкая, Первый мед, ученица милой Елены Николаевны, живете с мамой и дочкой. Все так?

От удивления Лиза застыла и молча кивнула.

Максим подал ей руку, и Лиза элегантно сошла с высокого бордюра.

В красном «жигуленке» быстро стало тепло. Максим включил музыку. Это был Поль Мориа.

Лиза усмехнулась: да уж, воспоминания…

– Не любите? – удивился Максим.

– Что вы! – испугалась она. – Очень люблю!

– И я люблю, – кивнул он. – Поразительно точная подборка, правда? Ну а про исполнение и говорить нечего: большие профессионалы. В общем, браво месье Полю!

Лиза думала и чувствовала так же. Была согласна и с подбором репертуара, и с профессионализмом музыкантов, но… Вдруг в памяти всплыл тот Новый год. Стало неловко, душно, и Лиза расстегнула верхние пуговицы пальто.

«Здесь ничего объяснять не надо, – подумала Лиза. – И ничего не надо рассказывать. Здесь все понятно без слов, потому что мы… Ой, все, Лиза, хватит! Нет никаких «мы», нет и не будет».

Сначала ехали молча, просто слушая музыку. И не было никакой неловкости, никакого смущения, словно в этой красной машине, на переднем пассажирском сиденье, Лиза ездила много раз и много раз молчала, роняя какие-то фразы. И все было легко и приятно, как будто рядом сидел близкий, хорошо знакомый человек… И еще потому, что закончилась тяжелая рабочая неделя и впереди были вожделенные выходные.

– Вот мой дом, – кивнула на здание Лиза. – Спасибо.

– Хорошо жить в центре, – вздохнул Максим. – Я только родился в центре, на Петровских линиях, а потом отцу дали отдельную квартиру, и мы переехали. Переезд я почти не помню, так, урывками: слезы мамы, раздражение папы, суета бабушки… Мама обвиняла отца, что увозит нас из Москвы, насильно тащит в другую губернию, на край света… Настоящее горе для нее – ведь вся жизнь была не дальше Петровских линий, Горького, Пушкинской, Пассажа, Центрального рынка! А тут – великое переселение народов.

Максим засмеялся.

– А это был всего лишь Ленинградский проспект, вы представляете? От метро «Сокол» до центра – двадцать минут, от нашего дома до метро – десять, но для мамы это была глубокая провинция: как же, она ж родилась и выросла у стен Кремля!

Максим вздохнул.

– Но ничего, поплакала и привыкла. Да и после коммуналки с пьющими соседями, запахами жареного хека и сбежавшего молока, соседского перегара и мата быстро оценила покой.

Под светом фонаря Лиза разглядела Максима. Было ему слегка за сорок, о чем говорили мелкие морщинки у глаз и крупного красивого рта. Мужественное лицо с темными, почти черными, очень печальными глазами.

«Странно, – подумала Лиза. – Хорош собой, явно небеден: дубленка, машина. Успешная карьера. А глаза потухшие, неживые».

А он продолжал рассказывать про родителей: про отца – известного хирурга, человека сильного, но, увы, запойного, что было большой трагедией семьи, – и про нежную капризную маму, всю жизнь блестяще исполнявшую роль залюбленного ребенка. Отец обожал красавицу-жену и категорически не хотел замечать ее искусных манипуляций.

– Жили хорошо… Пока отец не запивал. Правда, случалось это нечасто, раз-два в год, не больше, да и пил он на даче, в полном одиночестве, чтобы никто не видел. Закупал все, что требовалось, и не отвечал на звонки… Возвращался спустя две недели – трезвый, гладковыбритый, похудевший, виноватый… Много ел, громко шутил, играл со мной, пытался обнять маму, балагурил с бабушкой. Только руки дрожали – все сильнее и сильнее. А хирург с дрожащими руками… Это трагедия.

Максим замолчал, минут десять смотрел в окно, а потом коротко закончил:

– В итоге он покончил с собой.

Зажав рот ладонью, Лиза ахнула.

– Да, – подтвердил Максим. – Врач – он все понимал: с болезнью не справится, без профессии сопьется. Ну и…

Максим закурил.

– Простите, что вывалил на вас все это. Простите, что расстроил. Не стоило этого делать.

– У всех свои скелеты, – тихо ответила Лиза. – И скелеты, и мыши, и беды… Вы не один.

Максим улыбнулся:

– Это вы так меня утешаете? Ну что же, чужое горе примиряет, вы правы… Не чувствуешь себя таким одиноким.

– А мама? – спросила Лиза. – Как ваша мама?

– Мама? – усмехнулся Максим. – У мамы все хорошо. Через год она вышла замуж: за друга семьи, тоже хирурга и тоже вдовца, только непьющего, – и все вопросы переадресовала ему. Она это делала фантастически, в смысле, перекладывала трудности и принятие решений, так что жизнь ее почти не изменилась. Хотя нет, изменилась: она стала лучше. Чувства свежи, муж обожает, к тому же при звании. Михал Евсеич – академик и членкор, за границу ездит, как другой на дачу, и оттуда тащит мамуле ворох подарков. Словом, все сложилось отлично. Знаете, Лиза, есть женщины, умеющие устраивать счастливую судьбу.

Они замолчали.

– Я вас не задерживаю? – спросил он. – Почему-то не хочется расставаться…

Да и ей меньше всего хотелось выйти на неприветливую холодную улицу. И еще меньше – распрощаться с Максимом.

А потом оказалось, что он женат.

Женат давно, с института: обычное дело, ранний студенческий брак – необдуманный и не очень счастливый.

Лиза молча смотрела в окно.

Потом глянула на часы и вздохнула:

– Большое спасибо, но мне пора. Наверняка в доме переполох, мама обзванивает больницы и морги. Ну и дочка с ней заодно!

И попыталась улыбнуться. А сама подумала:

«Надо же, я впервые назвала ее мамой.

А Максим Петрович Корнеевский… Коллега и, кажется, единомышленник, красивый мужчина, милейший человек! О таком ты мечтала, верно? Да все о таком мечтают! Но вот незадача: женат. Ма-а-аленькое такое недоразумение, совсем крошечное, стоит ли обращать на него внимание?»

Он и вправду был хорош, этот Максим. Умел дружить, о чем свидетельствовала обширная переписка и куча телефонных звонков, которые он, уставший после тяжелейшей смены, не игнорировал, всем стараясь помочь.

В его квартире была обширная библиотека, где он с закрытыми глазами мог достать с полки любую книгу.

Максим накрывал праздничные столы, потому что аккуратнее, красивее и правильнее (вилки слева, ножи справа) не мог накрыть никто. Он запекал рождественского гуся: огромного красавца, отливающего золотистым загаром, в обрамлении долек апельсина и маринованных слив, располагал на старинном семейном – кузнецовском! – блюде.

На даче, которую он обожал, Максим собственноручно развел редчайший цветник. Там росли розы коллекционных сортов – Флорибунда, Аляска, Темная ночь – и огромные, пышные пионы, пахнувшие так сладко, что кружилась голова.

А на разноцветные – от белого до фиолетово-черного – ирисы, застывшие у забора фантастическими птицами, как на настоящее чудо приходил смотреть весь поселок.

И Максим страшно этим гордился.

– Мое собственное произведение, – смущенно улыбался он.

Максим знал уйму стихов и часами мог декламировать Пастернака, Мартынова, Межирова, Мандельштама.

Он был коллекционером: собирал старинные монеты и состоял в московском обществе нумизматов. Он рисовал! И прекрасно рисовал, некоторые знакомые даже мечтали приобрести его работы.

– Продать? Что за чушь, я самозванец, – смеялся он, раздаривая работы. – Это же хобби, а деньги я зарабатываю любимой профессией.

Позже Лиза узнала, что большую трехкомнатную квартиру – с высокими потолками, лепниной, настоящим паркетным полом и длинными узкими арочными окнами – убирал тоже он.

Еще Максим прекрасно гладил рубашки. И варил прозрачный бульон. И пек шарлотку со сливами. Или… с абрикосами.

– Что ты, – смущенно отмахивался он от восторженной похвалы и неподдельного восхищения, – я дилетант. Во всем дилетант, кроме профес– сии.

Он был необыкновенный. Единственный в своем роде. Неповторимый, невозможный, несравненный. Исключительный.

И роман с ним начался так необыкновенно быстро, что Лиза не успела ни подумать, ни опомниться. Впрочем, что думать, когда за тобой ухаживает самый прекрасный человек на всем земном шаре?

Немного смущало, что он торопился, форсировал события. Зачем спешить, когда впереди так много времени? Сколько загадочной прелести в начальном периоде: в смущенных ухаживаниях, трепете узнавания, когда еще все удивляет, восхищает и трогает, – и как страшно нарушить эту хрупкость, эту тайну, это сладкое, нежное время.

Дошло потом – каникулы. Тогда были осенние каникулы, жена и дочь в отъезде. Ну и как следствие – две недели свободы. Зачем терять время?

Но в том ноябре, в самом начале их романа, Лиза была наивно уверена, что его торопливость и нетерпение есть жар влюбленного сердца, неукротимое желание обладать. А с этим, как известно, трудно, почти невозможно справиться. Смотрела на него с восторгом, затаив дыхание, не веря до конца, что он – есть, и он – ее.

«И это все – мне? Значит, все справедливо и это – награда за все неудачи, разочарования и предательства?»

Как подарок, доставшийся незаслуженно. Божий дар, который почему-то не разглядел ее до сих пор – не понял, что она самая обычная, земная, не такая красивая и умная, какой он заслуживает. Что попалась случайно, подвернулась в трудное время, сама упала в руки – и кто откажется взять?

Ей и в голову не могло прийти, что этот необыкновенный человек может обыкновенно обманывать. Как же: Максим не может хитрить, лукавить, увертываться, лавировать. Он обязательный и четкий, и страшно не любит, когда рушатся планы. Он раздражается, когда срывается что-то назначенное – свидание или поездка.

Почему? Да потому, что он все распланировал – для нее, между прочим, чтобы ей понравилось, чтобы она отдохнула. Именно Максим заказал гостиницу, купил билеты, а он человек занятой. Занятой и обязательный, и не подводит людей. И ему очень сложно смириться, если подводят его.

Она стояла перед ним как провинившаяся школьница и оправдывалась.

– Заболела дочка, ну как я оставлю ее, Макс? Ты сам отец и все понимаешь. Я понимаю, что ты заказал путевки и пароход ждать не будет, я понимаю, что сорвала тебе планы… И бесконечно благодарна тебе, но я не могу, понимаешь?

Потом, анализируя эти отношения, она поняла, что всегда (или почти всегда) была в роли виноватой и постоянно оправдывалась. Но и к себе был строг: выполнял обещания, не опаздывал, ничего не забывал и не пропускал.

– Но бывают же обстоятельства? Те, что сильнее нас, – лепетала Лиза.

Это же не ее вина! О пятидневном путешествие по Волге она тоже мечтала – неужели он сомневается?

Да, Максим обидчивый. Да, Максим сложный. С ним непросто и… прекрасно. Все, за что бы он ни брался, получалось красиво. И Лиза благодарила, благодарила… И восхищалась. А ему нравилось, когда им восхищались. Но…

Прогулки за городом, поездки в старинные усадьбы – Абрамцево, Мураново… Походы в Третьяковку или в Пушкинский. Шатанье по тихим улочкам Замоскворечья или любимым Арбатским переулкам… Чай с булочками в кафе, последний ряд в кинотеатре, где они, как дети, на экран не смотрели, а без конца целовались, целовались – и выходили шатаясь, как пьяные… Разве не это – самое прекрасное время? Зачем же торопиться?..

Через восемь дней Максим вынул из кармана ключи.

– Я приглашаю тебя в гости, – улыбнулся он.

– К тебе? – тихо спросила она.

– Тебя это смущает? – удивился он.

– Мне это неприятно, – отвернувшись к окну, сухо ответила Лиза. – Что тут непонятного?

– Ключи от квартиры приятеля, – успокоил ее Максим. – Неужели ты подумала, что я оскорблю тебя тем, что приведу в семейный дом?

На фразе «семейный дом» Лиза вздрогнула и насмешливо глянула на него.

– Это оскорбило бы тебя, дорогой! Тебя, а не меня. А мне было бы просто неприятно. Хотя, наверное, любопытно, – усмехнулась она.

До дома в далеком Беляево ехали молча. Новый район, типовые дома, одинаковые детские площадки, магазины самообслуживания под названием «Универсам». Все как под копирку – и как они тут не теряются?

В центре магазинов самообслуживания еще не было, оставались старые и привычные – «Молочный», «Рыба», «Мясо», булочная-кондитерская… Да и где в центре, к примеру на Кировской, построить такую громадину, как универсам или торговый центр?

Поднялись на шестой этаж. Лиза заметно нервничала. Чужая квартира, чужое белье, чужие чашки, полотенца, ванная. Чужой дом, куда они заходят с оглядкой, как воры.

Мельком глянула на Максима.

Он спокоен, будто для него это не впервой, – или она опять все придумывает и усложняет? Он взрослый мужчина.

Но и она взрослая женщина.

В чужой квартире было стандартно и чисто: светлый кухонный гарнитур, полированная стенка с книгами, сервизом и хрустальными вазами. На стене – репродукция картины Крамского.

«Незнакомка»…

«Незнакомка» висела когда-то у Полечки, которая восхищалась ее красотой и загадочностью.

А Ритка смеялась:

– Мам! Эта тетка – женщина легкого поведения! Проститутка, понимаешь? Она просто ловит клиентов!

– Дура ты! – обижалась Полечка. – Всегда все опошлишь! Тогда почему она такая грустная?

– Клиент не идет! – продолжала ржать Ритка. – Чего веселиться?

Полечка злилась и махала рукой.

…Диван с гобеленовой обивкой. Два кресла. Цветной телевизор. Кружевной тюль. Фикус в горшке.

Лиза подумала, что зайди они в соседнюю квартиру – и все будет так же.

– Лизонька! Я сварил кофе!

На столе стояли две чашки с кофе, тарелка с бутербродами – с сыром и колбасой, и коробка шоколадных конфет.

Под чашками лежали салфетки, а на столе горела свеча.

– Красиво! – хмыкнула Лиза. – И очень интимно.

Тогда почему ей так неуютно?

Максим не ответил и, отхлебнув кофе, остался доволен.

– А неплохой! Удивительно, но очень приличный! Не знал, что хозяева ценят хороший кофе.

– А где они, хозяева? – осторожно спросила Лиза.

– Уехали в Питер, к родне. Тебе здесь не нравится? – Максим пристально посмотрел ей в глаза.

Лиза мотнула головой:

– Да нет. Просто… просто я впервые в такой ситуации.

Он рассмеялся.

– Ну, все когда-то бывает впервые!

А она, дурочка, ждала – он скажет, что тоже впервые… Что и ему неловко, но как же быть: в гостиницу неженатых не пускают, а домой – даже не обсуждается… И уже невозможно умирать от желания, целуясь на последних рядах и обжимаясь по подъездам, ведь они хотят друг друга – хотят так, что жмет сердце и перехватывает дыхание… И что же делать – они же не дети!

– Я тебя этим обидел? – спросил Максим. – Лиза, поверь, я…

Она перебила его и посмотрела ему в глаза.

– Нет, милый, какие обиды.

Отставила чашку и встала со стула.

– Где ванная? Полотенце?

«Все правильно, – думала она, стоя под упругой горячей струей в душе. – Куда нам деваться? Куда деваться двум взрослым, истомившимся друг по другу людям?»

В приличные гостиницы путь заказан, а в паршивую, для свиданий, не хочется. На пустых дачах холодно и вряд ли уютно. Пансионат? Это мысль, но там нужно брать два одноместных номера: накладно. Хорошо бы куда-нибудь поехать, пусть недалеко, например в Суздаль или Владимир – Лиза там не была, а можно в Тверь… Но на день не поедешь, а на два или три – не получится…

«Все, успокойся и прими как данность, другого выхода нет, – уговаривала себя Лиза. – И никакое это не унижение: скажи спасибо тому, кто дал ключи».

На крючке висело новое банное полотенце.

В спальне было постелено чистое хрустящее белье – видимо, новое. Максим лежал с закрытыми глазами, широко раскинув красивые загорелые руки.

Он притянул Лизу ближе и прошептал:

– Иди ко мне.

Такое Лиза видела в заграничных фильмах, и эти сцены казались ей наигранными, искусственными, фальшивыми. Она застыла на пару минут, а потом осторожно легла рядом.

«Теперь ты любовница. Ты спишь с женатым мужчиной».

Лиза закрыла глаза и прижалась к нему.

Сердце остановилось.

3

Роман их протекал по банальному сценарию «он женат, она свободна».

Это означало одинокие выходные и праздники. Никаких совместных отпусков и длительных совместных поездок – дня на три, не больше.

Но эти редкие поездки были настоящим счастьем. Впереди – целая ночь, бесконечная и ужасно короткая, зато без привычной спешки, исподволь брошенных на часы взглядов. Без обид и горького осадка на сердце, без всегдашних слез, без горького ощущения ущербности. Вне роли актрисы второго плана: нелегалки, воровки.

И – светлое утро, новый пейзаж за окном, совместный неспешный кофе.

Лиза ложилась Максиму на грудь и улыбалась.

И эта ленивая, неторопливая утренняя нежность была важнее неукротимой ночной страсти. Важнее и глубже.

– Ну сколько можно спать, – теребила Максима Лиза. – Соня, ты все проспишь!

– Не просплю, – скрывая зевок, отвечал он и крепко прижимал ее к себе. – Не просплю, не волнуйся!

Но Лиза ненавидела торопливые прощания и свои слезы.

Сколько раз она давала себе слово, что больше не будет, но не получалось – и все повторялось заново. Она видела, что он раздражается и злится, и в ней вскипала злость:

– А, тебе неприятно! Тогда решай! Мне кажется, что пора. Но похоже, что только мне…

Какая же это была глупость! Отчаяние – вот причина. Причина, но не оправдание.

Конечно, Максим злился. Двигались желваки на красивых, ровно очерченных скулах, суживались глаза, твердели губы. Женские слезы всегда раздражают мужчину. Но он держал себя в руках.

– Ну что ты, любимая, что ты! Ты же все понимаешь… Думаешь, мне легче? Да мне в сто раз тяжелее! Мне просто невыносимо, а ты…

И она снова чувствовала себя виноватой.

Всю свою жизнь Лиза чувствовала себя виноватой. Сломала жизнь мам-Нины, измучила Дымчика, требуя от него невозможного, – а забрать Анюту было ее решением, а не его.

Чувствовала вину перед Марией – да-да, и перед ней! За так и не ушедшие обиды, за свою дурацкую злопамятность и упрямство, за невозможность простить и нежелание полюбить. Лиза убеждала себя, что надо быть мягче и терпеливее, но не получалось… Выходило, что человек она злой. Ни разу не обняла и не приголубила, не сказала доброго слова больной и несчастной старухе. Какой же она врач, если в ней нет и капли милосердия?

А Максим? Без зазрения совести отрывать от дочери отца, от жены мужа – втихаря, украдкой, исподтишка…

Как она проживает свою жизнь, чем может гордиться? Ну да, можно и по-другому: воспитывает чужого ребенка (Господи, какие жуткие слова, будто Аня – чужая!), забрала старую, больную, нерадивую мать… Выходит, что героиня? Да и с Полечкой до последнего была рядом – она, а не родная дочь. Разве она плохая?

Человек состоит из белого и черного: у кого-то это поровну, а у кого-то иные пропорции. А себя вообще сложно оценивать. Но раз Лиза думает об этом, мучается и страдает, значит, не все так плохо? А ведь совершенно не с кем поделиться, никто не даст правильный совет, не утешит, не поймет, хоть никто и не осудит. Мария? Да, она знает, что это такое, но вряд ли поймет.

– Опять не туда, Лиза! Пустая трата времени, – скажет Мария. – А годы летят! Тебе замуж надо, а ты связалась с женатым!

Нет, делиться с ней не хотелось, мать по-прежнему была чужой. На работе подруг не было, да если бы и были – разве можно рассказать кому-то про этот роман?

Полечка – вот кто понял бы и пожалел. И Ритка бы поняла. Конечно, повыступала бы, поорала, но потом пожалела бы и посочувствовала.

Елену Николаевну Лиза стеснялась. Она ведь была из тех самых оставленных жен. Стеснялась – и еще очень жалела: сдала ее наставница в последнее время, сникла, чувствовала приближение старости. Кто-то будет с ней рядом?..

Теперь Елена Николаевна все чаще бывала на больничном. Все чаще обострялись старые проблемы с легкими, и как врач, она все понимала: лучше не будет – кому лучше в старости? Но скорый выход на пенсию пугал еще страшнее. Что в ее жизни кроме работы? Какой будет эта самая жизнь без нее?

Лиза ежевечерне звонила и часто навещала, твердя ободряющие слова, уверяя, что и в пенсионерской жизни можно найти много приятного. Но Елена Николаевна слушала молча, с застывшим, неживым взглядом, а однажды сказала:

– Лиза, устраивай жизнь. Найди хорошего мужа, приличного, порядочного человека, пусть скучного и неяркого, но надежного, – и иди за него. На детей не рассчитывай, это инвестиции ненадежные. Единственный, кто поддержит, – хороший и верный мужчина. Мне с этим не повезло, может, тебе повезет…

– А как же любовь? – Лиза выдавила улыбку. – Как без нее, Елена Николаевна?

Елена Николаевна махнула рукой:

– А где она, эта любовь? Вмиг проходит, оставляя пшик – воспоминания и боль. К черту ее, эту любовь. Говорю тебе: надежный человек, вот что спасет от одиночества и отчаяния. И, кстати! – она сверкнула глазами. – Мать свою поменьше слушай! Представляю, что она поет. Вечные песни о вечной любви. Смешно!

– Не верите? – усмехнулась Лиза.

Елена Николаевна покачала головой.

– Ни минуты. Все это сказки, которыми она всю жизнь себя оправдывала. Как же, героиня! Все ради любви! Да как можно было ребенка оставить? Как, Лиза? Какое уж тут геройство? Ради мужика – это геройство?

В ней говорила бездетная женщина. Да, дружбы у Марии и Елены не получилось, слишком разные, а вот ревность была. И жалела Елена Николаевна свою ученицу: за что ей такое?

– А эта? – продолжала она. – Прожила свою жизнь как хотела, а на старости лет заявилась: здрасте, я ваша тетя! Какой эгоизм!

Вот именно, тетя. Тетя, а не мать. Если бы у нее, Елены Николаевны, была такая дочь, как Лиза… Разве она бы смогла?

Нет, Елена Николаевна не одобрила бы Максима… Здесь они с Марией совпадали: потеря времени.

Получалось, что никого не было. Вроде и не одна – есть семья, мать и дочь, друг и наставник Еленушка, есть любимый человек, – а все равно одинока.

Лиза ненавидела эти случайные квартиры, наполненные чужой жизнью, чужими страданиями, печалями, радостями. Наполненные чужими выходными и буднями, ссорами и перемириями, чужими страстями и пустотой.

Чужие чашки и тарелки, клеенка и шампунь, ваза и занавески, постер на стене, коврик у кровати. Можно и не смотреть по сторонам. И сердце заполняла бесконечная сосущая тоска, такая, что хотелось завыть…

«Дура! – корила себя Лиза. – Он же здесь, рядом, на расстоянии протянутой ладони…»

Да, она слышала его запах и его дыхание, но ей было бесконечно, нечеловечески плохо.

Максим обещал снять квартиру, но все тянул, отговаривался, а Лиза ждала, ждала… Ждала, потом перестала. Вот там, в их квартире, она навела бы уют, прибралась по-своему, притащила бы свои вещи, купила б вазочку и постельное белье, полотенца и мыло – словом, постаралась бы извести казенность и чужое присутствие. Но квартира – это приличные деньги, дополнительные расходы. Как утаить их от семьи – человеку, живущему на скромный врачебный оклад?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.