# Вы навсегда останетесь в моем сердце

Катарина Андрè

– Как долго ты еще будешь притворяться, что они живы?-спросил меня какой-то мальчик из параллельного класса.

«Все думают, что они погибли. Но разве это не значит, что все вокруг меня глупцы?»

Амелия – мечтательная девочка, которая живёт в своём воображении и не считается с чужим мнением. Но разве плохо видеть мир иначе, чем другие? Разве не благородно дарить новую жизнь тем, кто уже покинул этот мир?

Амелия ведет себя необычно, и большинство учеников в школе стараются ее избегать. Однако есть один мальчик, с которым она случайно встретилась в больнице, и позже он проявил к ней интерес.

Как долго продлится их дружба и смогут ли обстоятельства их разлучить?

Как закончится эта история, если девушку, что так отчаянно верит в свои вымышленные иллюзии, невозможно будет спасти?

## Глава 1.Амелия. Как долго мне еще ждать?


В голове полный хаос, и я сама не понимаю, что помню. Когда пытаюсь восстановить хоть какие-то воспоминания, у меня начинает пульсировать в висках и кружится голова. Это странное ощущение неполноценности, будто я что-то утратила и уже не смогу вернуть. Внутри пустота, я ничего не чувствую, только боль – необъяснимую и непонятно откуда взявшуюся.

– Открой глазки, – произнес женский спокойный голос прямо надо мной. Я всегда его слышу, каждый день он повторяет одно и то же, но я не чувствую раздражения. Наоборот, он мне нравится.

– Так, молодец, а теперь открой ротик пошире, скажи «а-а-а»! Умница. Чуть-чуть привстань, я хочу послушать, как бьется твое маленькое сердечко.

Девушка с приятной внешностью, овальным лицом и немного заостренным носом была одета в белый халат, который ей очень шел. Каждое утро она настойчиво меня трогала, передвигала, сажала на кровать и делала со мной все то же самое, что я делала со своими куклами. Я скучаю по своим куклам, а также по папе, маме и сестренке, маленькой Софии.

– Что вам говорит мое сердце? – спросила я тетеньку в белом халате, на нем весел бейджик с ее именем, но я никогда им не пользовалась. Всегда обращалась к ней как «тетенька».

– Мы с ним очень мило побеседовали, и знаешь, оно полностью здорово. – Она погладила меня по голове, что стало нашим ежедневным поощрением после непонятного ритуала с моим телом.

Я посмотрела в окно, которое находилось по правую сторону от моей кровати, и ничего не увидела, кроме темноты и пары мелких снежинок, что, по-видимому, хотели пробиться ко мне в комнату, ведь они очень настойчиво царапали стекло.

– Тетенька, когда меня заберут родители? – спросила я, не отводя взгляд от окна.

Она почему-то молчала, и это всегда вводило меня в заблуждение. Почему нельзя просто ответить, зачем взрослые всегда создают момент неожиданности?

– Скоро, очень скоро. – Улыбнувшись напоследок, сказала она и покинула меня, оставив одну.

Вчера мне исполнилось десять лет. По идее, первого сентября я должна была пойти в школу вместе с одноклассниками, но уже несколько месяцев я нахожусь в больнице. Это стало для меня очевидным, потому что я постоянно смотрю в окно своей комнаты. Осенью за окном были красивые узоры на листьях деревьев, золотые ветви тихо колыхались на ветру. А потом наступила зима. Если за окном началась вьюга, значит, прошло уже три месяца. Однако снег за окном идёт бесконечно долго, и я не могу понять, сколько времени прошло с тех пор, как я попала в больницу.

Почему я здесь, я не помню, думаю, это не так важно, просто нужно дождаться, когда меня заберут домой родители.

Я имею возможность посещать комнату отдыха, которую я называю именно так, хотя для других это игровая комната на втором этаже больницы, немного выше моего места пребывания. Иногда я без разрешения отправляюсь туда, чтобы избежать скуки, когда нахожусь в своей комнате одна.

В начале осени, когда листья за моим окном только начинали окрашиваться в желтый цвет, я познакомилась с одним мальчиком, он был немного старше меня и выше почти на полголовы.

Я, как обычно, стремительно мчалась по коридору больницы и с размаху влетела в комнату отдыха. Одна из медсестёр попыталась меня остановить, преградив путь, но я ловко проскользнула мимо неё. После этого женщина крикнула мне что-то вслед, но я уже не услышала её слов. В этот момент белая дверь открылась, и я случайно столкнулась с тем самым мальчиком.

– Ай!

Мы упали на пол, ударившись об лбы друг друга. Было очень больно, я резко отдалилась и села рядом, протирая место ушиба.

– Тебя ноги не держат?! – спросил он с явным возмущением. Он был раздражен, но я не обратила на это внимания.

– Ох, прости, прости! – зачем-то я начала тереть его лоб. Мне казалось, что так боль пройдет быстрее. А через несколько секунд я и вовсе приблизилась почти вплотную к его лицу и стала дуть на место ушиба.

Мальчика поразили мои действия. Он лежал, с недоумением глядя на меня. Но в какой-то момент его терпение лопнуло, мальчик резко оттолкнул меня, отчего я снова повалилась назад, а сам встал, злобно уставившись мне в глаза.

«Чего он так злится?» – подумала я и предложила:

– Давай дружить.

Я улыбнулась во все свои двадцать восемь зуба, да так широко, что мне показалось, что у меня сводит челюсть. Но, как говорит матушка, «улыбка – фундамент человеческих отношений».

Мальчик долго пялился на меня с таким рассерженным выражением лица, что у него появились морщины на переносице. Мне немного стало не по себе, к тому же челюсть начинала уже затекать, и все же я не понимала, что делаю не так, раз его лицо становится с каждой секунды фиолетовым, как слива.

– Чудачка. – вымолвил он наконец, раздраженно вздохнув, и ушел в непонятном мне направлении.

«Ладно», – подумала я и решила, что если сегодня нам не удалось подружиться, то в следующий раз мы обязательно станем лучшими друзьями!

– Амелия! – сердито позвала меня тётенька. Она только что забежала в помещение и посмотрела на меня точно так же, как и этот мальчик несколько секунд назад.

«Как тяжело, наверное, жить с таким лицом», – пронеслась мысль в моей голове. Я думала, что если человек часто злится, то у него будет страшное лицо, а вдруг и вовсе оно останется таким навсегда.

Я поднялась с пола, который, честно говоря, был прохладным, подошла к медсестре и, потянув ее за рукав медицинского халата, сказала: «Не сердитесь, тётенька, а то у вас страшное выражение лица. Я, конечно, не боюсь, но дети помладше могут испугаться и заплакать».

Я видела, как ее скулы смягчились, а на устах появилась еле заметная улыбка.

Было странно видеть ее улыбку, да и чему здесь радоваться, когда у тебя, возможно, все лицо скукурузится и будет напоминать пожеванную жвачку.

«Странная она», – сделала вывод я и, взяв ее за руку, направилась в лифт, который находился за поворотом в конце коридора, около входа в столовую.

Я часто ходила в комнату отдыха в надежде увидиться с тем мальчиком, но никогда не получалось застать его там, и это меня расстраивало. Я хотела знать причину, почему он не хочет со мной дружить, а может, и вовсе избегает встречи.

Сегодня утром меня навестила сестра моей мамы – Нинель, признаться, я была очень рада ее видеть, так как одной находиться в больнице было жутко невыносимо. Я сидела у окна за столиком и рисовала разноцветными мелками на бумаге, как в тот момент открылась дверь и в комнату вошла Нинель.

Тетушка выглядела, как обычно, просто превосходно. У нее было хорошее настроение, которое передавалось людям вокруг, за это я ее и обожала, она не умела грустить.

Я подбежала к ней и крепко обняла, Нинель была гораздо выше меня, поэтому мне пришлось встать на носочки, чтобы хотя бы немного приобнять ее и дотянуться до шеи. Она нагнулась и, подхватив меня на руки, весело закружила, отчего я рассмеялась.

Мы часто проводили время вместе, и это всегда приносило нам огромное удовольствие. В начале лета, в жарком июне, Нинель приехала к нам в гости. Когда она вошла в дом, на её лице сияла радостная улыбка. Нинель буквально светилась, как звёздочка на ночном небе. Её лицо немного порозовело из-за жары, а светло-жёлтые локоны аккуратно спадали с правого плеча. На ней был розовый комбинезон с короткой юбочкой, который идеально подчёркивал её фигуру.

Наверное, в тот момент я стояла с открытым ртом и глазами по пять рублей, ведь хочу стать такой же крутой, как тетенька Нинель!

– Всем привет! – поздоровалась Нинель и плюхнулась на роскошный белый велюровый диван, который стоял в гостиной, сразу после входа в дом.

Папа работал у себя в кабинете на втором этаже, так что не слышал, как хлопнула входная дверь, значит, он не знает, что тетушка здесь. Не знаю почему, но они друг друга недолюбливают, отчасти Нинель все время над ним подшучивала, и это очень сильно раздражало папу, его лицо от злости становилось синим, а потом резко красным, как помидор, меня это веселило, да так, что от смеха потом побаливал живот.

– Привет, Нинель, – поздоровалась с ней моя мама, Мишель. И, поцеловав сестру в щеку, приземлилась рядом с ней на мягкий диван. Моя мама была старше тетеньки на три года, но они были очень похожи, словно двойняшки.

Пока они бурно что-то обсуждали, я решила потихоньку выбежать из своей спальни и прокрасться через кухню в гостиную, чтобы не на шутку напугать их. Если честно, в моей голове была очень странная мысль, мне нужно было слиться с окружением. Я долго стояла за стенкой и думала, как все так провернуть, дабы мой план был десять из десяти, и вот моему вниманию предстал большой горшок с каким-то непонятным маминым растением. Вроде, если я ничего не путаю, то это хризалидокарпус, в общем, пока выговоришь, можно язык сломать, поэтому я называю его пальмой! Ну а что, классно ведь, у нас дома растет пальма. Только вот, чтобы его поднять, нужно было приложить уйму силы.

Я не смогла его поднять, но отчаиваться не стала, я решила, что буду просто передвигать его в сторону гостиной, пока не достигну точки икс. На мой взгляд, это был потрясный план. С хитрой улыбкой на лице и глазами, горящими энтузиазмом, я стала передвигать цветок, спрятавшись за ним.

Нинель и Мишель громко смеялись, что ещё больше заинтриговало меня, поскольку без моего разрешения им было категорически запрещено веселиться. Я медленно и осторожно продвигалась вперёд, периодически останавливаясь, чтобы они не заметили ничего подозрительного. Когда горшок ударился о правую ногу моей мамы, я замерла. Интуиция подсказывала мне, что это мой шанс, и если не сейчас, то, возможно, никогда. Сначала я притаилась, а затем, когда они снова начали оживлённо обсуждать что-то, я выскочила на них с громким криком.

– Бу-у-у!

О да, их лица в этот момент были весьма шокирующими. Я собой довольна. Нинель от испуга даже упала с дивана, и я поняла, что розыгрыши – это мой конек. Главное, все продумать, а дальше импровизировать, и все пойдет как по маслу.

– Амелия! Ты с ума сошла! – воскликнула тетушка, кладя руку на сердце. – У меня чуть сердце в пятки не ушло!

Она обменялась взглядом с моей матерью, и это показалось мне крайне подозрительным. Однако ничто не могло омрачить момент моего триумфа. Я стояла рядом с ними, уперев руки в бока, и смотрела на них с высоко поднятой головой и торжествующей улыбкой.

– Да, это было действительно неожиданно, – согласилась Мишель с сестрой и подмигнула ей. – Только не делай так больше, иначе тетушка больше никогда не приедет к нам.

«Ха-а-а-а, хвалите меня! Стоп, что…»

Я вопросительно недоверчиво взглянула на матушку, а та, улыбнувшись, скрестив руки на груди, облокотилась об спинку дивана. «Она точно блефует», – подумала я и так же пристально смотрела ей в глаза. Я знала, и в этом раунде победа будет за мной. Вот только Мишель не хотела сдаваться, а у меня начали слизиться глаза. На самом деле это было трудное состязание, в котором я всегда проигрывала. Но тут я вспомнила, что если сильно выпучить глаза, как кот в сапогах, то, возможно, мама сжалится и проиграет, увидев эту милоту. Но, если честно, я сильно недооценила соперника, такое чувство, что если я не моргну, глаза полезут на лоб.

«Ладно, сдаюсь», – уж было решила я, но тут Нинель вскочила с дивана и, подхватив меня на руки, предложила: «А что, если всем нам съездить в аквапарк?»

Я с облегчением моргнула, сдерживая слезы, и, обняв тетушку за шею, сделав важный вид, проговорила: «Отличная идея! Выдвигаемся прямо сейчас!»

– Амелия, а ты уверена, что папа будет не против нашей поездки? – хитро спросила Мишель, чмокнув меня в нос.

В моей голове шестеренки работали очень быстро, но с ответом на этот вопрос я почему-то медлила.

– А мы ему не скажем, – почти полушепотом сказала Нинель мне на ушко.

Мне нравится подшучивать над папой, но будет обидно уехать, ничего ему не сказав. Он будет грустить и чувствовать себя одиноко. Лучше предложу ему поехать с нами. Подумав об этом, я попросила тетю опустить меня на пол и побежала на второй этаж. Кабинет отца находится с левой стороны коридора от лестницы, рядом с их спальней. Я приложила ухо к двери, но ничего не услышала. Затем я легла на пол и заглянула под дверь. Я всегда так делаю, чтобы проверить, дома ли он. Но в этот момент я почувствовала что-то мокрое у глаза и села на колени. Я увидела маленький носик Оли.

– Ах-ха, глупышка, – посмеялась тихо я.

Год назад папа исполнил желание Софи и подарил нам собачку по имени Оли. Моя младшая сестренка обожает собак, особенно породу спаниель, поэтому папа решил сделать ей такой подарок.

Она начала скулить и лапками царапать дверь.

– Тише, – пригразила я, – ты разбудишь Софию!

Я шикнула на нее и ущипнула ее за нос. Оли сразу убрала свой носик из щели, и в эту минуту папа открыл дверь в комнату.

– Амелия, ты снова проказничаешь, – сердито посмотрел на меня папа, но я знала, стоило мне только состроить грустное лицо, как он смягчает свой нрав.

– Я хотела спросить, можно ли мне вместе с тетей Нинель поехать в аквапарк.

Видели бы вы, какую физиономию он состроил, я чуть не расхохоталась, но надо было держать себя в руках, иначе не получится его упросить.

Папа вздохнул, потер виски и зашел в кабинет, сев за огромный рабочий стол на кожанное кресло. Я хихикнула и забежала следом. Мне нравилось папино сказочное убежище, ведь у него было много книг. А также большой рояль стоял посредине комнаты. Он словно сиял, лазурная гравировка меня восхищала.

Около моих ног носилась Оли, видимо, хотела поиграть. Но я не услышала папин вердикт и поэтому по стойке смирно стояла по другую сторону стола и смотрела на него, пока он заполнял какие-то документы.

– Папа… – произнесла я жалобным тоном, не в силах больше терпеть, ведь в этой тишине беспрерывно тикали напольные часы, что будоражило до мурашек.

– Дорогой! – обратилась Мишель к папе, облокотившись об выступ двери.

Я была рада маминому приходу, так как одной выстоять в этой войне было крайне тяжело. Я выдохнула, и когда папа обратил внимание на маму, я стала носится по комнате вместе с Оли.

«Давай, мама, я в тебя верю!» – подумала я, сидя на теплом ковре из шкуры медведя и гладя пузико спаниеля.

– Нинель хочет вместе с девочками съездить в аквапарк, ты ведь не против, если мы отправимся в еще одно очень веселое приключение?

Мишель села к папе на колени, чему, как я поняла по его взгляду, он был не очень-то доволен, так как пришлось отложить ручку и папку.

– У нас на заднем дворе термальный бассейн, идите плескайтесь сколько душе угодно, – сказал отец, скрестив руки на груди.

Мама вздохнула, обернувшись, посмотрев на меня, а я подняла кулачки и прошептала: «У тебя получится!»

– Привет, Камиль! – сказала тётя Нинель. Вероятно, ей наскучило долго ждать нас в гостиной, и она решила сама прийти на помощь. С ней была маленькая Софи. Нинель держала мою четырёхлетнюю сестрёнку на руках. Она опустила Софию, и та побежала к родителям, которые уже сидели на коленях.

Мишель обняла дочь и посмотрела на мужа с улыбкой. Лицо папы тоже стало чуть добрее, а то он всё время хмурился.

– Папочка, а это правда, что мы поедем в аквапарк? – спросила Софи, и в этот момент физиономия Камиля вновь вернула свое прежнее выражение.

– Дорогой, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, – просили Мишель и София шепотом.

Я смотрела на них в предвкушении, ведь папа никогда не мог отказать сестренке, и этим я частенько пользовалась.

Я посмотрела на тетю, и она махнула, что все под контролем, и мы стали наблюдать дальше.

– Ладно! Только в этот раз, – сказал Камиль, обняв жену и дочь.

– Ура!!! – крикнула я громче всех и, подбежав к Нинель, шлепнув ее по ладошке, дав пять.

Тогда мы очень приятно провели время, ведь папа все-таки поехал с нами, несмотря на все срочные дела, которые ему нужно было решить. Тетушка брала с собой фотоаппарат, и мы сделали множество классных снимков. Вроде, если я не ошибаюсь, они лежат в комоде в родительской комнате.

Нинель вошла ко мне в палату и, раскрыв объятья, крепко обняла. Я была так рада ее видеть, ведь здесь очень скучно. Со мной почти никто не разговаривает и не играет, кроме бабушек и дедушек, что периодически убивают время в комнате отдыха, играя в настольные игры.

– Где ты была все это время? – я спросила обеспокоенно тетушку. Мы сели на мою кровать, и почему-то снова вместо ответов на мои вопросы она молчит, так же как и медсестры и высокий дяденька врач.

Я склонила голову на бок и взглянула на ее чем-то озабоченное лицо. Я чувствовала, что что-то ее беспокоит. Я слезла с кровати и встала перед Нинель, серьезно заглянув в ее красивые глаза.

– Хочешь, я покажу свои рисунки? – предложила я, решив хоть как-то поднять ей настроение, ведь сегодня тетя была сама на себя не похожа. Меня удивило, как быстро испортилось её настроение, ведь всего минуту назад она сияла, словно солнышко.

– Конечно, – с улыбкой ответила она мне.

Я взяла со стола листы и передала их ей на оценку.

– Вот, это я, ты, папа, мама и София. Мне вспомнился тот день, когда мы поехали в аквапарк все вместе, и я решила запечатлеть эти счастливые дни на бумаге.

Пока тетушка рассматривала рисунок, держа его дрожащими руками, я любовалась ею. Вот только Нинель была какая-то странная, не такая, как обычно. Ее ресницы вздрагивали, когда она водила пальцем по рисунку, а на глазах выступили слезы, что удивило меня больше всего.

Зачем плакать, если это всего лишь простой листок бумаги?

– Тетушка Нинель, что случилось, почему ты плачешь?

Я была в недоумении, ведь не понимала, что вызвало у нее такую реакцию. Я хотела ее рассмешить, а получилось все совсем наоборот.

– Хочешь, я нарисую тебе что-то другое, мммм… например, Оли! Ее забавная мордочка постоянно меня смешит, а то, как она дурачится, играя со своим хвостом!

Я рассмеялась, хватаясь за живот.

«Фффууухх, так и задохнуться от смеха можно».

Но Нинель так и не обратила на меня внимания, она лишь смахнула слезинку пальцами и сказала: «Нет, не стоит. Это прекрасный рисунок».

В дверь постучали, и в комнату вошла медсестра Шанти. Это та самая медсестра, которая каждое утро задает мне странные вопросы, что уже начало меня раздражать. Хотя она кажется очень милой и доброй.

– Здравствуйте, вы Нинель Фурье, верно? – спросила тетенька в белом халате, заглянув в свою тетрадь, которую постоянно носит с собой.

– Добрый день, все верно.

– Меня зовут Шанти Ширак, приятно познакомиться. Нам нужно поговорить, не могли бы вы уделить мне несколько минут вашего времени?

Я с удивленной злобой посмотрела на Шанти. Как она могла забрать у меня Нинель, когда тетя только-только пришла, чтобы поиграть со мной?

– Разумеется.

Нет, так нельзя.

Я потянула Нинель за ткань пальто и печально посмотрела на нее.

– Ты уходишь.

Она повернулась ко мне и сказала, присев на корточки, чтобы наши взгляды были на одном уровне:

– Я скоро вернусь, лишь побеседую с Шанти Ширак и после поиграю с тобой, а пока нарисуй мне еще что-нибудь.

«Отлично», – я радостно засмеялась, а Нинель, заметив, что идея пришлась мне по вкусу, ласково погладила меня по голове и вышла из комнаты вместе с женщиной в белом халате.

В тот вечер мы долго смеялись и развлекались, вырезая из бумаги различных человечков. Например, Нинель искусно делала русалок, которых я затем раскрасила цветными мелками.

Сначала я нарисовала аппетитные булочки с кремовой начинкой из вареной сгущенки, а затем вырезала их. Я обожала сладкое, поэтому мои русалки тоже должны были любить булочки.

## Глава 2.Филипп. Я никогда тебя не прощу.

Мой отец трудится в Генеральном управлении внутренней безопасности (DGSI) Франции, и его работа требует много времени и сил. Он часто возвращается домой поздно вечером или вовсе может отсутствовать дома на протяжении нескольких дней или даже месяцев. Я всегда хотел узнать больше о его работе, особенно о спецоперациях, в которых он участвовал или которые он возглавлял. Но все мои попытки разговорить его были безуспешны. В детстве отец еще пытался уделять мне время, но сейчас мне кажется, что он меня даже не замечает. Мы видимся только за столом во время обеда, завтрака или ужина. Я уже привык к этому и не пытаюсь спорить с ним, как делал это в детстве. Иногда он берет меня с собой на мероприятия, связанные с его работой, и я вижу, какую важную роль он играет в обществе. Его коллеги уважают, а подчиненные приветствуют, хотя за этим уважением часто скрывается страх и скрытое недовольство.

Его действительно боятся. Мой отец известен своим хладнокровием и жестокостью. Даже в нашем доме стало неуютно и напряжённо. Он стремится подготовить меня к тому, чтобы я пошёл по его стопам и стал таким же смелым и гордым человеком.

Брак моих родителей был заключен по расчету между двумя влиятельными семьями. Моя мать в юности была непостоянной и мечтательной девушкой. Она стремилась стать модельером, что не одобряли ее дедушка и бабушка. Втайне от них она поступила в Институт моды в Париже. Дедушка решил выдать ее замуж за сына другой влиятельной французской семьи, надеясь, что это научит Тию. Но, несмотря на все усилия, перевоспитать свою дочь не удалось. Тия влюбилась в моего отца, и вскоре у них родился я. Моя мать стала известным модельером во Франции, но родители лишили ее наследства и разорвали все связи. Однако это не повлияло на нее. Я бы сказал, что она стала еще более свободной и энергичной. Она как птица в небе – красива и свободна. Мой отец, Одиль, всегда уважал мамину работу и искренне любил ее. Но, как и я, она не получала от него достаточно внимания.

Мне всегда было интересно, что она чувствует, разделяет ли она со мной ту боль, которая усиливается с каждым днем и не дает мне спать по ночам. Но когда я спрашивал, она лишь отмахивалась и говорила, что занята.

Мой отец в последнее время месяцами пропадает на работе, и я часто остаюсь один дома. Я узнал, что во французской компании, где он работает, обнаружили российского шпиона.

Эта информация вызывает у меня тревогу и недоумение. Я всегда считал нашу семью обычной и непримечательной, не способной привлечь внимание спецслужб. Теперь я думаю о том, что могло привлечь их внимание к нам.

В голове крутятся мысли: что они могли услышать или заметить? Это заставляет меня чувствовать себя уязвимым и беззащитным.

Может быть, это связано с последними событиями в мире? Политическая ситуация становится всё более напряженной, и я слышал, что шпионы активно работают на разных фронтах. Интересно, какие цели могли у этого человека, и как долго он уже находился среди нас. Я не могу не подумать о том, что это может быть лишь верхушка айсберга, и нам предстоит узнать о многих других подробностях этой истории.

По словам моего отца, Отес Сорель, возглавляющий Главное управление внешней безопасности Министерства обороны Франции (DGSE), специализирующийся на внешней разведке и контрразведке, является его ближайшим помощником. Благодаря их совместным усилиям удалось урегулировать ситуацию и решить накопившиеся проблемы.

Отес иногда приходит к нам домой для бесед с отцом, и у меня есть возможность получать от него информацию. Однажды несколько месяцев назад, когда я занимался с преподавателем по всеобщей истории в своей комнате, я услышал, как хлопнула входная дверь и на лестнице второго этажа раздались тяжёлые шаги. Я сразу понял, что это Отес, и немного отвлёкся от урока.

– Филипп, расскажите, пожалуйста, об особенностях афинской демократии и её ограничениях, – попросил Жак Жюле. Он стоял передо мной, скрестив руки на груди, и внимательно наблюдал за моими глазами. Но в тот момент я был поглощён другим вопросом: что могло быть настолько важным, чтобы Отес пришёл к нам домой?

– Филипп! – строго произнёс Жак Жюле, приблизившись ко мне. Признаться честно, его внешний вид меня напугал. Широкие ноздри гневно раздувались, а впалые глаза с мешками под ними придавали ему вид зомби. Я отступил на шаг назад.

– Я вас слушаю, Жак Жюле, – сказал я с серьёзным выражением лица, чтобы он не заметил моей лжи.

Учитель задумчиво провел пальцами по своим усам и сказал: «Думаю, у вас было достаточно времени, чтобы обдумать ответ, так что прошу вас ответить на мой вопрос».

Я напрягся, пытаясь вспомнить, что именно этот требовательный преподаватель хотел от меня услышать.

– Ммм, афинская демократия… – я сделал паузу, делая вид, что размышляю, хотя на самом деле следил за реакцией учителя. Если Жак Жюли не перебивал меня, значит, я начал правильно.

– Возникнув в Древней Греции, она стала одним из ключевых явлений в истории политической мысли и практики. Сейчас я перечислю основные особенности афинской демократии.

Я подошел к электронной доске, взял ручку и начал писать, одновременно комментируя свои записи.

– Первое: прямая демократия. Это ее главная отличительная черта. Второе: народное собрание (Экклесия) – высший орган власти. Третье: Совет пятисот (Буле) – выполнял функции правительства. Четвертое: народные суды (Гелиэя), состоявшие из большого числа граждан, обычно сотен или тысяч.

Я закончил писать, положил ручку и, повернувшись к учителю, увидел, как он внимательно изучает мои записи. Я знал, что ошибок быть не должно, но Жак Жюли снова мог найти к чему придраться. Времени у меня больше не оставалось, поэтому я решил попрощаться и выбежал из комнаты, услышав, как учитель сердито зовет меня по имени.

Я мчался по коридору, надеясь застать Отеса до того, как он покинет кабинет моего отца. Остановившись у массивных дверей, я прислонился к ним и прислушался. Я надеялся уловить хоть что-то, что успокоило бы мое любопытство, но тщетно. Собравшись с духом, я осторожно приоткрыл дверь, предварительно перекрестившись. Перед лицом возможной кары от отца, я полагался лишь на высшие силы. Дверь бесшумно поддалась, и я услышал голоса отца и Отеса.

Я заглянул в щель, стараясь остаться незамеченным, и увидел Отеса, сидящего за столом моего отца. Он сосредоточенно работал за компьютером, а на столе стояли пустые чашки из-под кофе.

Отец стоял позади него и разглядывал фотографии на детективной доске.

– Отес, – тихим, ровным голосом позвал его отец.

Отес, не отрываясь от экрана: «Командант. Анализ завершён. Идентификация подтверждена. "Камиль Лафайет"– это наш человек. Все указывает на него».

Одиль подходит ближе, смотрит на монитор, где отображается детализированная схема внутренней сети партии, передача данных: «Каковы масштабы?»

– Колоссальные, Командант. Не только внутренняя стратегия партии, но и чувствительные доклады по обороне, энергетическим переговорам, даже проекты некоторых директив ЕС, которые проходили через их каналы. Закодировано, но мы взломали. Точки выхода указывают на сеть, которая нам уже известна – серверы-реле в Восточной Европе, затем вглубь…

Голос Одиля не меняется, но глаза становятся жестче: «Классика. Как давно это длится?»

Я сразу понял, о чем идет речь. «Значит, в штабе нашли шпиона», – подумал я и продолжил слушать разговор.

– Судя по логам доступа и архивным копиям, не менее восьми месяцев. Вероятность случайного заражения или внешнего взлома исключена. Это целенаправленная, систематическая работа изнутри. Он сам открывал эти файлы.

– Мотивации? Деньги? Идеология? Шантаж?

– Пока только догадки. Банковские счета чистые, по крайней мере открытые. Но его образ жизни… скромный, но с некоторыми необъяснимыми тратами за последние полгода. Не исключаем и шантаж. Или идейные убеждения. В любом случае, он не любитель-одиночка. Методы шифрования, каналы связи – это работа профессионалов.

Одиль потирает подбородок. – Значит, он – лишь пешка. Нам нужен ферзь. Или король. Что с контактами? Были ли попытки связаться с ним извне, или он действовал исключительно в одностороннем порядке?

Хоть мой отец и был спокоен, я знал, внутри него бушует буря гнева.

– Почти все контакты были через зашифрованные каналы, которые он использовал для отправки. Но мы нашли один старый, почти незаметный мессенджер, который он активировал около года назад. Он не использовался для передачи данных, но были редкие короткие сессии. Возможно, инструкции. Сейчас пытаемся восстановить.

Одиль кивает. – Хорошо. Что предпринято в отношении субъекта?

– Он под плотным, но крайне дискретным наблюдением. Установлены технические средства. Его телефонные разговоры, онлайн-активность, перемещения – всё фиксируется. Пока он ничего не подозревает. Мы отключили ему удаленный доступ ко всем конфиденциальным системам, не вызвав подозрений.

– Отлично. Мы не хотим, чтобы он испарился или уничтожил улики. Пусть считает, что всё идёт по плану. И те два депутата, которые его обнаружили? Дюбуа и Леруа?

– Получили полный брифинг по безопасности. Они шокированы, но осознают серьезность ситуации. Им приказано сохранять абсолютную конфиденциальность и действовать как обычно. Любое изменение в их поведении может спугнуть остальных в цепочке.

Одиль тяжело вздыхает. – Шпион в сердце законодательной власти. Это больше, чем просто утечка. Это удар по доверию, по фундаменту. Мы должны выяснить всю сеть. Снаружи и изнутри. И это должно оставаться нашей тайной, пока мы не будем готовы действовать.

Отес уверенно произнес: – Мы нацелены, Командант. Не спим, пока не проясним картину полностью.

Одиль, оборачиваясь к двери, сказал: – И позаботьтесь, чтобы завтра никто не смог войти в его кабинет.

Я встретился взглядом с отцом, и меня охватил страх. В панике я бросился на первый этаж, потрясённый тем, что услышал. Я не ожидал такого поворота событий и не мог даже представить, какое наказание меня ждёт.

Спустившись, я услышал громкие крики Жака Жюле. Рядом с ним стояли моя мать и её ассистентка.

Учитель громко воскликнул: «Ваш сын ведёт себя крайне недостойно!» В его волнении он взмахнул руками, задев ассистентку моей матери. Она потеряла равновесие и неуклюже уронила коробки с рулонами разноцветной ткани.

– Ваш сын! – Вновь крикнул Жак Жюле, но мама лишь отмахнулась и помогла встать девушке, попутно собрав ткань.

– Прошу меня простить, но я очень занята. – Обратилась Тия к учителю. – Марина, будь добра, занеси коробки в мастерскую на третий этаж.

– Но мадам, Филипп…

– Да-да, поговорим попозже, если вы не против. Ей кто-то позвонил, и она направилась в мастерскую.

«И на что ты надеялся, распинаясь перед моей матерью? У нее на этой неделе показ мод новой коллекции».

– Вообще-то я против… – Тихо произнес учитель, хмуря лоб. Он был унижен и стушевался от гнева и неловкости, оставшись один посреди комнаты.

– Жак Жюле, добрый день. – Произнес мой отец, положив свою ладонь мне на плечо. По телу прошлась легкая дрожь. Я поднял глаза и посмотрел на Одиля. Мой отец был как всегда спокоен и горделив.

«Я попал». – Пронеслось у меня в голове.

– Господин, Филипп сорвал урок по всемирной истории, – сказал учитель, вытирая пот со лба и избегая взгляда моего отца. Было видно, что эта ситуация его сильно нервирует.

– Ничего я не срывал, – решительно заявил я, но тут же пожалел о своих словах, когда Одиль крепче сжал мое плечо. Мне показалось, что он вот-вот его сломает, намекая, что это наказание за мой поступок.

– Вы неожиданно выскочили из класса, хлопнув дверью, и не дождались окончания урока. Вы также не ответили на мои вопросы, – продолжил учитель.

«Ну подумаешь, может, мне в туалет приспичило, а он тут трагедию развел», – подумал я.

– На какие вопросы не ответил мой сын? – с явным презрением спросил отец.

– Мы обсуждали особенности Афинской демократии и её ограничения. Филипп не смог назвать мне эти ограничения, так как внезапно покинул комнату, сорвав урок, – ответил учитель.

Одиль посмотрел на меня, и в этом взгляде я не увидел ничего хорошего. Только злобу и усталость, словно я виноват в том, что у него на работе полный бардак.

– Филипп, я хочу услышать от тебя ответ.

Я стиснул челюсть и со вздохом начал вспоминать прошлые уроки истории.

– Существует всего шесть ограничений: первое – исключение значительной части населения; второе – ограниченность гражданского корпуса; третье – «тирания большинства» и демагогия; четвёртое – неэффективность и нестабильность; пятое – отсутствие универсальных прав человека; и если я не ошибаюсь, то шестое – связь с рабством и империализмом.

Я был уверен в своей правоте на все сто процентов, поскольку историю изучаю почти с рождения. Мой отец обеспечил это сполна. Если бы я сейчас дал неправильный ответ, наказание, вероятно, было бы удвоено.

Лицо Жака Жюле исказилось от отвращения или разочарования. Это был уже двенадцатый по счёту учитель истории за последние пять лет.

– Просим глубочайшего прощения. Уверяю вас, подобное больше не повторится, – произнёс мой отец, смахнув иссиня-чёрные локоны, которые на мгновение скрыли его тёмно-зелёные глаза.

– Что вы, не нужно. – Смущенно ответил учитель и, попрощавшись, направился вдоль по коридору к выходу из дома.

Отец наконец убрал руку с моего плеча и, тяжело вздохнув, потер вески.

– У меня выдался и так нелёгкий день, а ты, Филипп, своими стараниями сделал его еще хуже.

«Сейчас скажет, сейчас скажет. Мне точно влетит».

– Прости, отец, такого больше не повторится, я оправдаю твои ожидания.

Я застыл в ожидании, не в силах пошевелиться, пока отец не покинул комнату. Как только он направился вверх по лестнице в свой кабинет, я с облегчением выдохнул. Похоже, он меня не заметил, и это не могло не радовать.

– Филипп! – окликнул меня Отес. Я вздрогнул от неожиданности, но, обернувшись, бросился к нему, чтобы обнять. Мне было приятно его видеть, и не только потому, что он был единственным человеком в доме, кто уделял мне внимание. Он всегда оставался весёлым и доброжелательным, несмотря на загруженность работой.

– Пойдем прогуляемся до машины. – Сказал он, и я последовал следом.

Как только мы вышли на террасу, я почувствовал нежное прикосновение теплого ветра. На улице царила прекрасная погода. Мы воспользовались черным входом, чтобы избежать лишних взглядов, так как Отес обычно парковался там. Я присел на крыльцо, когда Отес обратился ко мне:

– Филипп, я хочу задать тебе вопрос. Обещай ответить честно.

Я взглянул на его невозмутимое лицо и, уже догадываясь, о чем пойдет речь, кивнул.

– Это ведь ты заглядывал в кабинет майора? – спросил он прямо.

Я вздохнул и, почесав затылок, скромно ответил:

– Ну, может быть, и я.

– Ох, Филипп, ты знаешь, как твой отец относится к таким вещам. И это не первый раз, когда мне приходится выручать тебя из подобных ситуаций. Право слово, Филипп, такие игры добром не кончатся.

Я понимал, что Отес беспокоится обо мне, ведь он относился ко мне как к младшему брату, но его чрезмерная опека иногда раздражала.

– Я понял. Прости меня, Отес. Это правда был последний раз.

– Филипп, пообещай, что перестанешь так делать.

– Обещаю. – с улыбкой на лице сказал я.

– Я серьезно.

– Так и я тоже, чего ты так переживаешь? – я встал и стал толкать Отеса в сторону ворот, пока мы не оказались за пределами двора.

Он погладил меня по голове и помотал головой, словно был разочарован мной, хотя нет. Он сделал это с таким печальным видом, что мне уже стало его жаль.

– Пока, Отес. – я махнул ему рукой, пока он садился в черный «Бугатти», подаренный моим отцом за отлично выполненную спецоперацию. Вот только какую, он не хочет мне рассказывать.

Через несколько недель моя мама попала в аварию, в результате которой сломала бедренную кость. Я не знал всех деталей, но очень испугался. Я был в школе, когда в середине дня за мной приехал Отес. Это меня удивило, и я не знал, как реагировать, так как раньше такого не случалось. Я подумал, что снова совершил ошибку и меня ждёт очередная порка от отца.

– Что случилось? Куда мы едем? – спросил я Отеса, который внимательно смотрел на дорогу.

Но он не отвечал. Было очевидно, что мы едем в Hôpital Privé de Champs-Élysées, так как Отес свернул в 17-м округе на границе с 8-м, в престижный и тихий район с элегантными жилыми и деловыми зданиями, рядом с великолепным парком Монсо. Это был район, типичный для османского Парижа. Улица де Шазель – короткая и неприметная, застроенная османскими зданиями из тесаного камня с украшенными фасадами, коваными балконами и цинковыми крышами. Архитектура здесь была потрясающей, завораживала своей красотой и спокойствием.

Я сидел в машине, глядя в окно, и не пытался больше отвлечь Отеса от дороги. В груди у меня была невыносимая боль, словно случилось что-то ужасное. Дыхание перехватило, и я не мог понять, что произошло, но интуиция подсказывала мне, что ничего хорошего ожидать не стоит.

Как только мы вышли из машины, я перестал обращать внимание на архитектурные красоты. В моей голове царил хаос, и я был взволнован. Отес предложил мне подождать в игровой комнате на втором этаже, пока меня не позовут, и я, не возражая и не споря, как обычно, понял всю серьезность ситуации. Когда я вошел в комнату, я был поражен её размерами. На мягких диванах сидели преимущественно пожилые люди, но треть из них составляли молодые, лет 20-30 максимум.

Кто-то разгадывал кроссворд, кто-то играл в настольные игры или карты. Развлечений было много. Я заметил кресло почти у входа и решил подойти к нему, чтобы, если за мной придет Отес, он мог легко меня найти. Но тут меня сбила с ног какая-то маленькая девчушка.

Мы упали, и я почувствовал удар о ее лоб. Боль была не слишком сильной, скорее, я был удивлен.

Ее темно-синие глаза смотрели на меня пристально, словно хотели прожечь во мне дыру. На ней был розовый халатик, а светло-русые волосы придавали ей кукольный вид. Она выглядела как миниатюрная кукла, которую часто можно увидеть на витринах магазинов. Я уже собирался встать, но она начала тереть мне лоб. Ее поведение меня смутило, и я на несколько секунд потерял дар речи. Мне пришлось оттолкнуть ее, и она снова упала на пол, подтянув свои босые ноги. Конечно, я разозлился, ведь она даже не извинилась. Я был старше ее лет на два, а она смотрела на меня так, будто я бродяга с улицы.

– Давай дружить, – произнесла девочка с широкой улыбкой. Я был ошеломлён, кровь прилила к лицу, и мне стало душно. Я не знал, как реагировать на её неожиданное предложение, ведь в школе все одноклассники относились ко мне с уважением и почтением, но она… Эта маленькая девочка поставила меня в неловкое положение.

– Чудачка, – пробормотал я и вышел из комнаты.

Я шёл по коридору, не зная, куда направляюсь, пытаясь справиться с раздражением, когда услышал голос своего отца из соседней палаты. Дверь была приоткрыта, и я мог видеть его внутри.

Мой отец стоял на коленях перед кроватью моей матери. Я впервые видел его таким жалким и беспомощным. Он плакал.

– Тия, я не мог поступить иначе, и ты прекрасно все понимаешь.

Он попытался коснуться ее руки, но она резко отпрянула, вытирая горячие слезы, которые безостановочно текли по ее лицу.

Я никогда прежде не видел родителей в таком состоянии. Внутри меня что-то сжалось, и я почувствовал острую боль. Эти чувства были для меня совершенно новыми.

– Ты подумал о последствиях, которые тебе грозят! – с отчаянием воскликнула Тия.

Отец поднялся с колен и сказал: – Я избавился от крысы, которая завелась в моем агентстве, остальное меня не волнует.

Плачь Тии перешел в рыдания и крик: – Ты лишил ее родителей! И чуть не оставил нашего сына без матери, да как ты можешь говорить о таком! Ты бесчувственный эгоист!

Казалось, крики моей матери слышала вся больница.

– Ты хоть когда-нибудь находил для нас время? Нет! Тебя не волнует ничего, кроме работы. Ради своей карьеры ты готов пожертвовать нами! Я зря вышла за тебя замуж, если бы не ты, Филипп бы не страдал так сильно.

Не знаю, почему, но мои глаза наполнились слезами, я плохо слышал происходящее вокруг. Я сполз по стене и просто хотел исчезнуть из этого мира. Хотелось умереть, только чтобы больше никогда не слышать, как мои родители ссорятся. Всё, что говорила мама, я уже знал: для отца работа всегда была на первом месте. И так будет всегда.

– Я не знал, что ты будешь с этой аферисткой. – сказал Одиль, взяв в руки айпад, который ему передал Отес.

Моя мать отвернулась и посмотрела за окно. В этот миг солнце, скрытое за облаками, наконец показалось. Его лучи озарили всю комнату, придав ей особую торжественность. Тия повернулась к Одилю, и в её янтарных глазах заблестели слезы. На её губах мелькнула лёгкая улыбка, когда она произнесла: «Уходи, Одиль. Больше никогда не хочу тебя видеть. Никогда».

Я поднялся на ноги и, стараясь обуздать бурю эмоций, стремительно направился в соседнюю палату, которая пустовала. Я не знал, как мне поступить и как реагировать на происходящее. В моей голове уже созрел ответ на все вопросы, но я не мог заставить себя поверить, что именно мой отец виноват в травме Тии и недавней аварии, которая до сих пор ежедневно обсуждалась в новостях.

## Глава 3.Нинель. Я не верю в вашу смерть.

Это случилось несколько месяцев назад. Это был обычный, ничем не отличающийся от других день. Я проснулась с первыми лучами солнца, в районе четырех утра. Маленькие лучи света еле как просвечивались через бархатную, немного с зеленоватыми оттенками штору. И так получается, что каждое утро этот луч светит прямо мне в глаза. Наверное, это одна из причин, почему летним утром я просыпаюсь так рано. Я лениво потянулась, и в моей голове сразу же возникли образы о выпечки дедушки Пасхаля. Да, ведь я специально купила квартиру именно в седьмом округе, ведь на улице Ив Тудик находится его кондитерская. Я скинула с себя одеяло и, раскрыв тюль на окнах, вышла на террасу. О да, ради этого вида я была готова просыпаться каждый день в четыре утра. Ладно, я преувеличила, мой лимит – это подъем максимум до шести, ни меньше ни больше.

На меня смотрела Эйфелева башня! Вы только представьте, насколько это восхитительно. Еще тусклые, но проснувшиеся лучи солнца раскрывали величие этой могучей достопримечательности Франции. Она словно благословляла меня на удачу своими алыми крыльями, что медленно, но верно рвались ввысь, проснувшись, они были готовы покорять весь мир, и этому была готова я. Но как только солнце зайдет, крылья исчезнут, оставив Эйфелеву башню величественно стоять в центре Парижа в одиночестве.

– Но не переживай, вскоре твой Ромэо вновь согреет тебя своими теплыми лучами, оставив нежные поцелуи по всему твоему телу!

Я сказала эту речь с неким восторгом и энтузиазмом, меня вдохновлял этот вид. Но время шло, и мне нужно было принять душ, а после поздравить младшую сестренку с днем рождения. Выйдя из ванной комнаты, я направилась в гостиную и села на кресло, включив по телевизору телеканал «Новости». Часы показывали шесть утра, видимо, в душе я провела слишком много времени. Я взяла свой ноутбук и зашла в Facebook, чтобы позвонить по видеосвязи своей любимой племяннице.

Долго ждать не пришлось, после трех гудков она взяла трубку, и на экране показалось ее милое, с розовыми щечками личико.

– Тетушка Нинель! Я так рада тебя видеть, я даже знаю, зачем ты мне звонишь.

С некой ехидной улыбкой на лице сказала Амелия, эта маленькая, харизматичная девочка даже подмигнула мне в камеру! Я улыбнулась ей в ответ.

– Привет, милая. – Я помахала ей и, встав с дивана, направилась к комоду, который находился около кровати, чтобы достать листок с поздравлением. Я написала его примерно неделю назад.

На экране ноутбука все сотрясалось, и картинка была размывчата, потому что, как я поняла, Амелия энергично направлялась в комнату к родителям.

– Сейчас я постучу в дверь, и мы вместе крикнем: «С днем рождения!»

Послышался стук, но никто не ответил. Тогда Амелия решительно постучала кулаком по двери еще три раза. Но снова тишина, да и только.

Я пыталась сдержать смех, ведь это было крайне забавно наблюдать. К тому же я знала, что Камиль не любит просыпаться так рано и будет выглядеть крайне нелепо. Это забавляло меня еще сильнее.

– Думаешь, спят? – спросила я полушепотом, чуть наиграно.

Амелия немного помолчала. Она прислонила ухо к двери и стала слушать.

Она хмурила брови и улыбалась, и наконец, состроив хитрую моську, ворвалась в комнату к родителям с громким криком.

– С днем рождения, мамочка!

Амелия запрыгнула на кровать и стала прыгать вверх-вниз, уронив при этом айпад. Экран на ноутбуке стал серым, и я смогла только услышать, как ворчал Камиль и как моя сестра ласково зовет дочь, благодаря за поздравления.

– Мишель, с днем рождения, сестренка! – сказала я в надежде, что меня все-таки услышат. Я сидела на диване, держа дрожащими пальцами листок бумаги, на котором так тщательно старалась подобрать слова, чтобы передать всю свою любовь.

– Ох, тетушка, прости, временные технические неполадки. – Амелия вновь ярко улыбнулась мне и передала айпад матери.

Волосы Мишель были слегка растрёпаны, сонные нежные глаза смотрели на меня через экран с явной теплотой.

– Мишель, моя дорогая младшая сестренка. Я так счастлива, что в моей жизни появилась ты, ведь твоя энергия и забота вдохновляет меня по сей день. Ты не просто моя семья, но и мой друг. Когда мне кажется, что все уходит из-под ног и выхода нет, ты оказываешься рядом и даешь мне надежду на лучшее. Хочу сказать, если бы не ты, я бы уже давно вела отшельнический образ жизни. И это правда, не смейся. Я вижу твою улыбку. Я очень сильно тебя люблю! Никогда об этом не забывай, ведь ты мне нужна.

Не знаю почему, но в этот момент листок, который я держала дрожащими пальцами, упал на пол, закатившись под диван. По лицу катились искренние слезы радости.

– Ох, Нинель, я тоже очень сильно тебя люблю. – Мишель смахнула подступающие слезы и, положив ладонь на сердце, сказала: – Мне так хочется тебя обнять сейчас, ты даже не представляешь, как сильно.

Я засмеялась, смутившись ее словами. Было чувство, что все мое тело в данную секунду покраснело, как помидор.

– Испанский стыд! – произнесла Амелия, пряча лицо руками.

Опомнившись, я посмотрела на время и поняла, что уже пора собираться на работу.

– Сегодня вечером жду вас у себя! И это не обсуждается, люблю, целую! Пока.

Отключившись, я положила ноутбук на стол и стала собираться.

Я любила принаряжаться. Мне нравилась красивая брендовая одежда, в чем я себе никогда, собственно, не отказывала. Каждый месяц в одно и то же время я заезжаю в знаменитый в Париже бутик Saint Laurent. Меня встречает очень интеллигентная девушка-хостесс Марина. У нее приятная внешность и милое личико. Я бы даже сказала, у нее очень добрые глаза, как у щеночка. Марина, в сравнении с другими консультантами, располагает к себе покупателей. Ведь, как по мне, эта девушка обладает неким притягательным шармом, благодаря которому с ней можно общаться на «ты». Но с моей стороны, как мне кажется, это выглядело бы слишком неуважительно, так как мы не в дружеских отношениях. Поэтому, как правило, я всегда прибегаю к формальной речи.

Я прошла в гардеробную и стала выбирать, что же надеть. На самом деле выбор был велик, но, как обычно, я не знала, какой образ на сегодня должен покорить весь Париж.

Я поставила руки на талию и стала думать.

– Хм, синее платье… Нет, слишком вульгарно, а о красном и говорить нечего. – Я перебирала свои вещи, в надежде попутно все-таки решить, что же мне сегодня надеть.

– О! Нашла!

Я произнесла это с неким восторгом, так как к моим рукам припал деловой костюм, который я ни разу не надевала. Светло-синие брюки и строгий белый верх. Элегантная кружевная блузка мне до безумия нравилась.

Я схватила вещи и поторопилась переодеваться, но сперва отрезала ценник. Все-таки как-то неудобно было бы ходить по улицам с этикеткой на шее. Такого позора я бы не вынесла.

После я высушила феном волосы и уложила кудри. Слишком яркий макияж делать не стала, так как вовсе не любила краситься, но сегодня мне хотелось выглядеть на все сто. К тому же в глазах сестры.

Быстренько надев белые туфельки на шпильке и надушившись парфюмом Guerlain Mon Guerlain, я покружилась напротив зеркала и, убедившись, что мой образ оправдал все ожидания, а главное, я выглядела точно так же, как представляла в своей голове. А это очень важно! Я прихватила кожанную сумочку Longchamp и поспешила в лифт.

Я жила на третьем этаже, что было очень удобно и к тому же безопасно, так как я была акрофобом. Не знаю. Может, я придумала себе подобную болезнь, и это лишь у меня в голове, как мне говорит отчасти сестра, ибо в детстве мы всей семьей прыгали с парашюта. А также наш отец любил заниматься кайтингом, что в итоге полюбилось и нам с сестрой. Но со временем я стала еще той трусишкой.

Двери лифта медленно закрывались, и я думала о том, какой сегодня меня ждет чудесный день, о том, как весело я проведу время со своей семьей, но тут кожаные мужские туфли резко показались в маленьком проеме, из-за чего двери лифта повторно открылись.

Я посмотрела на часы, время было 07:15, и убрала телефон обратно в сумочку. И мне не понравилось, что этот человек отнимает у меня мое драгоценное время, каждая секунда была на счету, и к тому же я должна быть на работе уже в 8 утра!

В лифт зашли двое мужчин. Один был очень высоким и широкоплечим в темно-зеленом костюме, а второй чуть пониже первого по росту. Он был одет в серую рубашку и брюки. От него сильно разило горьким адикалоном вперемешку с алкоголем, отчего мне на секунду показалось, что меня сейчас стошнит. Я немного отстранилась от них в угол лифта.

– Здравствуйте, мадмуазель. – сказал молодой человек в сером костюме и поцеловал мое запястье, что не на шутку меня испугало.

Я лишь кивнула ему и отвела взгляд.

– Вам на первый этаж? – спросил уже другой мужчина. От его низкого голоса пошли мурашки по всему телу.

– Да.

Он нажал на кнопку, и лифт стал спускаться вниз. Казалось, что я сейчас потеряю сознание от этого неприятного запаха. Мне хотелось поскорее выйти отсюда.

– А вы очень красивы. – обратился ко мне вновь парень в сером костюме.

Он рассматривал меня очень пристальным и откровенным взглядом, из-за чего я испытывала отвращение.

– Спасибо, – ответила я с некой подобией улыбки, – но мне неприятен ваш пристальный взгляд, так что прошу, не ставьте меня в неловкое положение.

После этого лифт открылся, и я чуть ли не выбежала через парадную дверь здания.

"Наконец свежий воздух, я думала задохнусь".

Какой же неприятный молодой человек, решила я и направилась к машине, в которой уже меня ждал Роберт, водитель моего отца. Он попросил его присматривать за мной. Так что, считай, он является еще и моим телохранителем. Ему было лет за сорок пять, но с виду выглядел на все тридцать, это уж точно.

– Доброе утро, Нинель Фурье. – поздоровался со мной Роберт и открыл заднюю дверь автомобиля.

– Сколько раз я уже говорила тебе опустить эти формальности, дядюшка Роберт.

Он работал на моего отца около тридцати с лишним лет. У них долгая и запутанная история, так как их дружба началась еще с ранних детских лет.

Роберт улыбнулся мне такой ласковой, несколько отцовской улыбкой и сказал: – Но, мадмуазель Нинель, вы ведь осознаете, по-другому я просто не могу.

Я помотала головой и на секунду обернулась. Рядом с нами стояла еще одна машина Rolls-Royce, в которую садились как раз таки те двое мужчин.

Тот, который был в зеленном костюме, тоже на мгновенье задержал на мне взгляд, а после сел в машину на переднее пассажирское место.

"Сразу видно, самолюбивый, эгоистичный нарцисс". Да и второй ничем не лучше, я бы даже сказала, еще хуже. Никаких манер.

Когда Роберт сел за руль, машина тронулась. Вот только у меня в запасе было сорок минут, и я решила незамедлительно направиться в пекарню дедушки Пасхаля.

– Дядюшка, не мог бы ты сперва заскочить в пекарню.

Он посмотрел в зеркало, и наши глаза встретились. Я сложила ладони вместе и стала умолять заехать за моими вкусными булочками. Все-таки утро без безумно вкусных булочек дедушки Пасхаля не может начать как надо.

– Хорошо. Так и сделаем при условии, что вы возьмете и мне тоже. – Он улыбнулся широкой улыбкой и чуть усмехнулся своей же просьбе.

А я радостно захлопала в ладоши и произнесла: – Не вопрос.

Я работаю профессором во дворце Гарнье, в Парижской школе оперы, около десяти лет. Если меня кто-то спросит, осознано ли я выбрала эту профессию, я однозначно отвечу: да. Но в какой-то степени на мое решение повлияла моя мать, как и на мою сестру, ведь она стала знаменитой оперной певицей, закончив вместе со мной эту же школу. Наша мама также была певицей, вот только она не получила должного образования и не рвалась за знаниями. Скажу так, у нее врожденный талант, который передался моей младшенькой сестренке. Думаю, именно талант помог ей встать на ноги и в дальнейшем покорить своим голосом весь мир.

"Я горжусь ими и люблю больше всех на свете". – подумала я, смотря в окно машины и уплетая круассан с ветчиной, запивая эспрессо.

Когда мы прибыли к месту назначения, я вышла из машины, легонько захлопнув дверь.

Роберт опустил переднее боковое стекло и спросил у меня: – Сегодня как обычно?

– Ммм, нет. Я позвоню тебе. Хочу уйти пораньше, чтобы успеть приготовить сюрприз для Мишель.

– Вас понял. – кивнул мне Роберт и стал ждать, пока я зайду внутрь, а уже только потом покинул место стоянки.

Рассвет только-только касается золоченых крыш Парижа, окрашивая их в нежные розово-серые тона. Улицы вокруг Гранд-Опера, ещё спящие и умытые ночной прохладой, постепенно оживают первыми шагами редких прохожих. Но для нас, тех, кто служит этому храму искусства, день начинается рано, задолго до того, как его парадные двери распахнутся для публики.

Я подхожу к неприметной боковой двери, той, что предназначена для артистов и педагогов. Тяжелая чугунная ручка, холодная под пальцами, поддается с привычным скрипом. Внутри – полумрак, гулкая тишина, которую нарушают лишь мои шаги по мраморным ступеням. Дежурный консьерж, мой старый знакомый, кивает мне в ответ на легкое "Bonjour, Maurice". Он не говорит ни слова, но в его глазах читается привычное уважение к тем, кто каждый день входит в эти стены, чтобы творить.

Воздух здесь особенный – прохладный, гулкий, пахнет старым деревом, полиролью и… непередаваемым ароматом театральной пыли и вечной мечты. Поднимаясь по широкой, слегка стертой лестнице, я уже слышу первые звуки: где-то высоко в одном из залов едва слышные гаммы пианино – кто-то из пианистов-аккомпаниаторов уже разминает руки. Из другой стороны доносится далекий шорох пуантов по деревянному полу и мягкие голоса, повторяющие французские балетные термины. Это наши будущие прима-балерины и этали, их дисциплина начинается с первым лучом солнца.

Я махнула ей рукой, и девочка в розовых пуантах, увидев меня через панорамное окно, поздоровалась кивком головы, это была Аделина. Несмотря на свой юный возраст, а ей было пятнадцать лет, она достигла немалых высот.

Я прохожу по длинному коридору, стены которого помнят голоса великих певцов и шаги легендарных танцовщиков. Каждая трещинка в штукатурке, каждый потускневший барельеф – это часть истории, частью которой мы все являемся. Здесь нет суеты, но чувствуется невидимое напряжение, предвкушение труда, ожидание той магии, что родится из дисциплины и таланта.

Вот и мой кабинет, моя святая святых. Мой кабинет – это не просто комната, это, скорее, святилище, где прошлое Великой Оперы вдохновляет будущее. Когда я отпираю массивную дубовую дверь, она распахивается, являя взору просторное, залитое светом помещение с высокими потолками, которые теряются где-то в полумраке, несмотря на обилие окон.

Стены, обитые тёмными деревянными панелями, вероятно, ещё времён Наполеона III, до самого потолка скрыты за книжными шкафами. Здесь покоятся тысячи томов: от старинных партитур, написанных от руки, до редких биографий великих композиторов и теоретических трудов по вокалу и балету. Воздух здесь плотный, настоянный на запахах старой бумаги, выделанной кожи и благородного дерева.

В центре кабинета, словно капитанский мостик, стоит массивный письменный стол из тёмного ореха или красного дерева. Он всегда завален – ноты, перьевые ручки, которые я предпочитаю современным, открытые фолианты с пометками на полях. Под классической лампой с зелёным абажуром, дарящей уютный, сфокусированный свет, обычно лежит очередная партитура, над которой я размышляю.

Но истинный алтарь этого кабинета – это, конечно, старинный концертный рояль, возможно, Érard или Pleyel, чьи клавиши пожелтели от времени, но хранят бархатный, глубокий тембр. Он стоит в дальнем углу, под окном, откуда открывается вид на воображаемый вид: например, внутренний двор Оперы или крыши Парижа. Именно здесь мои студенты впервые переживают магию своего голоса или движения, учатся сливаться с аккомпанементом, понимают, что такое настоящий музыкальный диалог. Рояль испещрён лёгкими царапинами и пятнами от старых чернил – следы бесчисленных часов труда, гениальных прозрений и горьких ошибок.

Рядом с роялем располагается несколько стульев для студентов – простые, но удобные, всегда готовые принять нового ученика. Напротив моего стола стоят два глубоких кресла, обтянутых выцветшим, но по-прежнему благородным тёмно-зелёным бархатом или гобеленом, где я принимаю коллег или родителей, обсуждая прогресс и будущее.

Повсюду – детали, напоминающие о величии искусства: бронзовые бюсты Моцарта, Верди, Вагнера, изящные гравюры с изображением старых оперных постановок, старинный метроном на шкафу, измеряющий ход времени не только для музыки, но и для жизни. Где-то в углу, на маленьком столике, стоит хрустальный кувшин с водой и несколько бокалов, всегда готовых утолить жажду после долгих репетиций.

В этом кабинете нет ничего случайного. Каждый предмет дышит историей и служит одной цели: вдохновлять, обучать, развивать. Здесь царит атмосфера благородной старины и непреходящего творчества, где каждый звук, каждое слово и каждый жест обретают свой истинный смысл, а студенты чувствуют себя частью чего-то гораздо большего, чем просто школа – частью вечной традиции Парижской Оперы.

Ещё один день. Ещё одна попытка прикоснуться к Вечному, передать искру мастерства, научить не просто петь или танцевать, но жить искусством. Это тяжелая ноша, но и великое счастье. Я глубоко вдыхаю этот особенный воздух Оперы, этот запах прошлого и будущего.

Здесь мое сердце пылает вечным огнем, который никогда не угаснет.

Я закрыла за собой дверь и направилась к рабочему столу. Положив сумочку на кресло и коробочку с макаронами, чтобы угостить десертом своих учеников.

У меня в запасе было еще десять минут, ведь занятия начинались в восемь утра. Я взяла мобильник и написала своей племяннице, чем они сейчас заняты. А она, как обычно, отправила мне голосовое сообщение с очень задирческим и веселым настроением, сказав, что Камиль все еще ворчит на меня из-за того, что разбудила их так рано своим звонком, и рассказала о том, что он подарил моей сестре кольцо с огромным красивым бриллиантом.

На самом деле я была очень рада услышать такое от Амелии. Она была моим маленьким агентом под прикрытием. Улыбнувшись, я положила телефон на стол.

Часы показали восемь утра, и послышался звон колоколов, что означал начало занятий.

В кабинет постучали, и почти чуть ли не с визгом в класс зашли ученики.

Они были рады меня видеть.

– Доброго утречка, профессор!

– Доброго. – Улыбнулась я им в ответ.

Ребята сели на свои места, а я вышла в центр, чтобы рассказать о том, чем мы сегодня будем заниматься, как вдруг меня перебили.

– Maître, вы ведь сегодня не будете нас нагружать. Правда-правда? – спросила чуть ли не умоляюще меня Розали.

Я пыталась держать себя в руках и делать строгий вид, но, как обычно, улыбка пробивалась на моих устах и щеках легким румянцем.

– С чего вдруг такое предположение? – спросила я удивленно.

– Но ведь сегодня день рождения у вашей сестры, мадам Лафайет. – ответил Тео.

– Ах да, точно! Но это не значит, что сегодня не будет занятий! – настойчиво ответила я.

– Maître, но каждый год в это время мы помогаем вам с подарком. Пожалуйста, нам очень хочется сделать что-то особенное для мадам Лафайет. – умоляла меня Розали и все остальные ребята с такими милыми личиками, что мне захотелось еще подразнить их. Но я воздержалась.

А ведь и правда каждый год мои ученики помогают мне с подарком для моей сестры. Это стало уже как традиция, которая легла всем нам на душу.

На самом деле я так и так хотела им предложить помочь мне с поздравлением для Мишель, но мне хотелось, чтобы ребята первые сказали об этом. Так я знала, что они тоже ценят и любят Мишель и ее творчество только по-своему.

– Ладно, хорошо. Вы меня уговорили. Только для начала порепетируем сольную акапелу с тобой, Розоли, а потом в сопровождении хора. Договорились? – спросила я своих учеников, и те дружно крикнули: "Так точно, профессор".

Я подошла и села у рояля, Розоли встала рядом. Перед нами открыта партитура старинной духовной арии.

– Bien, Клэр. Теперь эту часть a cappella, как мы договаривались. Полностью погрузись в текст. Помни о цвете голоса на слове "solitude"[одиночество]. Без спешки. С дыханием, с опорой.

Розоли делает глубокий вдох, закрывает глаза и начинает петь, сначала нежно и немного нерешительно, затем голос крепнет. Начинает петь акапелла, отрывок из старинного мотета или французской народной песни, стилизованной под арию.

>"Ô douce solitude, où mon âme soupire,

Dans le silence sacré mon cœur trouve un abri…"

>[О, сладкое одиночество, где душа моя вздыхает,

В священной тишине моё сердце находит приют…]

Я легким жестом останавливаю ее после фразы: "Attendez, ma chérie. Начало очень хорошее. Но на "sacré"… чувствую небольшую неуверенность в интонации. Не бойся этого интервала. Он не должен быть резким, он должен быть подтверждающим. Пойми, это не просто нота, это утверждение святости. Попробуй ещё раз. Чуть больше воздуха, от самого диафрагмы. Представь, что ты обнимаешь этот звук".

Я знала, что Розоли волнуется, но со временем эта девочка соберется и будет исполнять все с идеальной точностью, в чем я ни на секунду не сомневаюсь.

Она кивает, снова делает вдох, более уверенно: "Oui, Mademoiselle".

Снова поет тот же фрагмент, на этот раз с большей уверенностью и ясностью в интонации на проблемном слове.

>"Dans le silence sacré mon cœur trouve un abri…"

Я улыбаюсь и киваю Розоли: "Voilà! Великолепно! Ты слышишь эту разницу? Это звучит. Это не просто правильно, это ощущается правильно. Отлично. Ты умница, Розоли".

Я встала и обняла ее за плечи, чтобы она больше не волновалась.

И обратилась к ребятам: "Сегодня мы продолжим с Розоли нашу арию, но теперь с вашим участием. Розоли, ты готова почувствовать себя частью целого?"

Розоли, слегка волнуясь, но с горящими глазами, произнесла: "Готова, Мадмуазель!"

– Хор, помните о динамике. Ваша задача – поддержать Клэр, обволакивать её голос, но ни в коем случае не заглушать. Вы – фундамент, на котором она парит. На "abri"нужен очень мягкий, почти невесомый pianissimo, который затем вырастет в dolce crescendo.

Я снова сажусь за рояль и кладу руки на клавиши.

– И так, приготовились.

Розоли снова делает вдох. Я беру первые аккорды. Розоли начинает петь, и через несколько тактов, по моему сигналу, кивку головой, вступают голоса хора, поддерживая ее мягким, гармоничным фоном. Голос Розоли звучит ярче и увереннее, опираясь на обволакивающее звучание хора.

Я жду, пока затихнут звуки хора. На лице у меня полное удовлетворение.

– Великолепно! Браво, Розоли! И хор, очень тонко, очень чутко. Это именно то, что я хотела. Розоли, ты видишь, как твой голос расцветает, когда у него есть такая надежная поддержка? Ты не теряешь свою индивидуальность, но становишься частью чего-то большего.

Розоли вытирает слезы восторга: "Да, Мадмуазель. Это… это невероятно. Я чувствовала, как они несут меня".

– Именно. Это и есть настоящая опера. Коллективное дыхание, где каждый служит произведению. Хорошо, на сегодня достаточно. Мы продолжим завтра. Хор, я жду от вас еще большей слитности. Клэр, повтори эту часть дома, чувствуя этот полет. Ты молодец, Розоли. Просто молодец!

– Вы все посторались на славу, ребята!

– Да, профессор.

"Моя гордость", – подумала я, направляясь к креслу за коробочкой с угощеньем.

– У меня для вас кое-что есть. А то только первый урок занятий, а вы уже выглядите как выжитый лимон.

Лица моих учеников засияли радостными улыбками. Они подбежали ко мне, и я угостила всех макаронами.

– Ммммм, эти макарона ведь из кондитерской дедушки Пасхаля, профессор?

– спросил меня Тео.

– Да, ты прав. – ответила я, глядя на его счастливое лицо.

– С выпечкой дедушки Пасхаля никто не сравниться, – сказал Реми, и все сразу согласились с его мнением.

– Но, профессор, урок скоро закончится, а мы так и не помогли вам с подарком. – сказала Розоли с неким печальным видом.

– Да! Давайте хотя бы видео поздравление заснимем! – предложил Реми.

– Хорошо, а мы тогда быстренько нарисуем плакат.

На моих глазах чуть не выступили слезы. "Как же я их все-таки люблю", – подумала я и произнесла: "Ну что ж. Тогда за работу. Если мы, конечно, успеем все сделать за двадцать минут".

Я видела, как ребята с энтузиазмом сплочено работали друг с другом, что определенно поднимало мне настроение еще больше. И по окончанию урока мы все же успели осуществить задуманное.

Ученики собрали свои вещи и покинули кабинет: "До завтра, профессор".

– До завтра. – ответила я, но дверь уже закрылась.

После у меня состоялось еще около четырех уроков, и под конец дня я была вымотана как никогда.

Тишина. Я сижу за своим массивным рабочим столом, склонившись над старинной партитурой. Мои тонкие пальцы скользят по пожелтевшим страницам, делая пометки карандашом. В кабинете царит уютный полумрак, сквозь высокое окно пробивается мягкий парижский свет.

"Хочу домой, осталось всего полчаса", – скучающе подумала я.

Я продолжала делать заметки, произнося тихо, почти себе под нос: "Dolce, ma con forza… Да, здесь нужно чуть больше воздуха, но без напряжения. Невероятно сложно, но это их и цепляет… "

Раздается деликатный, но четкий стук в дверь.

Я поднимаю голову, и легкая, уставшая улыбка цепляет мои губы: "Войдите".

Дверь мягко открывается, и в кабинет входит директор Оперы, Monsieur Дюбуа, пожилой импозантный мужчина с неизменной папкой в руке. На его лице добродушная, но официальная улыбка.

– Bonjour, Mademoiselle Фурье. Я надеюсь, не отвлекаю вас от ваших музыкальных тайн?

Я встаю, отвечая на улыбку Монсье Дюбуа: "Добрый вечер. Вовсе нет, я как раз завершала разбор одной сложной арии. Присаживайтесь, пожалуйста".

Директор садится в одно из кресел напротив стола, кладя папку на колени.

– Merci. У меня для вас есть небольшая новость. Приятная, я надеюсь.

– О, что-то необычное? – спросила я с легким любопытством.

– В ближайшее время в ваш класс присоединятся два новых студента. Юноши.

Я недоуменно поднимаю бровь: "Два? Так неожиданно. Наши списки были, казалось, полностью сформированы еще в начале семестра".

– Согласен. Но это исключительный случай. Они оба пришли по рекомендации из "Conservatoire national supérieur de musique et de danse de Lyon". С весьма впечатляющими результатами на прослушиваниях. Обнаружилось, что у них огромный потенциал, который мы просто не могли игнорировать.

Я задумчиво, но слегка хмурясь, ответила: "Я понимаю. Но мой класс сейчас глубоко погружен в подготовку акапелы, и любое изменение в динамике… "

Монсье Дюбуа мягко меня прерывает: "Нинель, я знаю ваши методы и ваш подход. И именно поэтому я отдаю их вам. Уверен, только вы сможете раскрыть их талант полностью. Один, кажется, обладает очень сильным баритоном, а у другого, по предварительным данным, редкий тенор. Оба молоды, амбициозны и, что немаловажно, полны энтузиазма.

Мой взгляд теплеет, и на лицо возвращается теплая улыбка: "Баритон и тенор… Хм. Это, конечно, может быть интересно для ансамблевых партий. Когда мы их ждем?"

– Думаю, они прибудут уже к концу этой недели, чтобы начать занятия со следующего понедельника. Я рассчитываю на ваш профессионализм и, как всегда, на ваше чуткое сердце.

Я вздыхаю, но уже с явным предвкушением: "Что ж, Монсье Дюбуа. Значит, наш "Вечер французской оперы"станет еще интереснее. Я, конечно, сделаю все возможное, чтобы они быстро влились в коллектив и полностью раскрыли свои способности".

Монсье Дюбуа встает: "Я и не сомневался. Вы – лучшая в своем деле. Bonne journée, Mademoiselle Фурье".

– Bonne journée, Монсье Дюбуа.

Директор улыбается, кивает и выходит из кабинета, мягко прикрыв за собой дверь. Я снова сажусь за стол, но уже не смотрю в партитуру. Мой взгляд устремлен куда-то в окно, на парижские крыши. На лице играет задумчивая улыбка.

– Два новых голоса… две новые судьбы в нашем храме. Что ж, посмотрим. Будет интересно…

Я взяла телефон и, посмотрев на время, 18:00, стала собираться домой.

У входа меня уже ждал Роберт. Я села в машину, и он повез меня домой.

– Как прошел сегодняшний день? – спросил он меня.

– Все как обычно, – ответила я и после добавила: "Ребята помогли заснять ролик-поздравление для Мишель, они такие милые. Я им очень благодарна за это".

– Рад за вас. – ответил Роберт, и дальше мы ехали в тишине.

Зайдя в дом, я быстро сняла с себя вещи, закинув их в стиральную машинку, а на голове завязала пучок.

Я начинаю с основы. Выбираю лёгкую льняную скатерть цвета топленого молока, которая струится по столу, как водопад. Её нежный, почти незаметный узор из мелких цветов добавляет изысканности, но не отвлекает внимания.

В центре стола я ставлю высокий, элегантный хрустальный кувшин, наполненный свежим букетом нежных пионов и фрезий – её любимых цветов. Их тонкий, сладковатый аромат начинает витать в комнате, смешиваясь с запахом готовящихся угощений. Рядом с вазой, в изящных подсвечниках из латуни, я расставляю тонкие длинные свечи пастельно-розового оттенка. Они пока не горят, но обещают мягкое, таинственное мерцание, когда сядет солнце.

Каждое место сервирую с особой тщательностью. Фарфоровые тарелки с тонкой золотой каймой, а рядом – безупречно отполированные столовые приборы, замершие в ожидании праздничного ужина. Хрустальные бокалы сверкают, обещая отражать свет свечей и наполняться праздничным напитком.

Особое внимание уделяю мелочам. Салфетки из мягкого розового льна, аккуратно сложенные в форме веера, перевязаны тонкой золотистой ленточкой. На каждую салфетку я кладу маленькую веточку свежей лаванды илирозмарина, чтобы придать дополнительный аромат и изысканность.

Конечно, главный акцент – это торт. Он займёт своё центральное место рядом с цветами, величественный и нарядный, с кремовыми завитками и свечками. Вокруг него я расставляю небольшие закуски и десерты – миниатюрные капкейки с розовой глазурью, вазочки с ягодами, лёгкие канапе. Всё это не просто еда, а часть общей композиции, добавляющая красок и аппетитных форм.

Когда всё готово, я отхожу в сторону, чтобы оценить результат. Комната преобразилась. Она наполнилась воздухом, светом и предвкушением. Золотые блики играют на хрустале, розовые акценты смягчают пространство, а аромат цветов обещает нечто волшебное. Я вложила в это частичку своей души, и теперь сердце переполняет тепло. Осталось дождаться Мишель, Камиля, Софи и, конечно, Амелию. Я села на диван. На телефон пришло смс от Амелии. Милая фотография с надписью, что они уже едут.

На улице уже сгущались парижские сумерки, рисуя мягкие тени на старых зданиях. Я уютно свернулась на диване в своей квартирке, укутавшись в плед. Чашка с остывшим травяным чаем стояла на журнальном столике, а открытая книга покоилась на моей груди. Но читать не получалось. Я ждала свою сестру.

Почему-то на сердце было неспокойно. Что-то резко сжималось внутри, и непонятно откуда меня обволокла паника.

"Нечего волноваться, всё хорошо. Сегодня мы отлично проведем время!"– успокаивала я себя.

Чтобы отвлечься, я включила телевизор, переключая каналы. Фоновый шум вечерних новостей всегда немного успокаивал. Включив один из главных новостных каналов, я увидела привычную заставку, но затем кадр резко сменился. На экране замелькали мигающие сирены, проблесковые маячки полицейских машин и скорой помощи, силуэты спасателей. Урчание вертолёта, пролетающего низко над городом, заглушало голос диктора, но я уже почувствовала холодок.

"Срочные новости", – произнес диктор с необычной для него серьёзностью. – "Только что стало известно о крупной дорожной аварии, произошедшей в самом центре Парижа. На мосту Александра III в седьмом округе столицы произошло столкновение нескольких транспортных средств. Подробности пока уточняются, но, по предварительным данным, есть многочисленные жертвы…"

У меня сердце провалилось куда-то в ледяную пропасть. Седьмой округ. Мост. Я застыла, не дыша, уставившись в экран, где теперь показывали вид сверху – искореженные металлические обломки, разбросанные по проезжей части, яркие вспышки камер, суетящиеся люди.

"Идентификация жертв затруднена", – продолжал диктор, и эти слова обрушились на меня, как ледяной душ. Нет. Нет, не может быть. Это не они. Они осторожные.

Моя рука потянулась к телефону. Пусто. Последнее сообщение от Мишель: "Будем у тебя около семи, дорогая". Время уже перевалило за семь.

Мир вокруг меня начал сужаться. Теплый плед стал казаться тяжёлым и холодным, чай противно пахнул травами. Я услышала, как мое собственное дыхание стало прерывистым и мелким, а потом и вовсе остановилось. Кровь застыла в жилах, а в голове, как удар молота, прозвучали слова: "Многочисленные жертвы… Седьмой округ… Мост…"

Мои глаза расширились от ужаса. Моя семья. Мишель… Она должна была позвонить.

Телефон лежал на диване, недвижный, безмолвный. Вдруг из него вырвался неистовый, рвущийся из самой груди крик, но он застрял где-то в горле, превратившись в беззвучный хрип. Мир, только что полный тепла и ожидания, в одно мгновение раскололся на миллионы острых осколков. Их больше не было. И эта ужасная, чудовищная правда пронзила меня насквозь, оставляя лишь звенящую пустоту.

Но я не хотела верить в это. Схватив телефон, я выбежала в подъезд и быстро забежала в лифт. Он спускался на удивление очень медленно, что не могло не раздражать.

Открылись двери, и я побежала на выход. Босиком по асфальту я направилась к мосту, который находился очень рядом к моему дому. Прохожие оборачивались и косились, глядя мне вслед. Но как же мне было наплевать на всех этих людей.

– Только не вы. Пусть вы останетесь живы. Вы должны жить. Только не вы. – Повторяла я шепотом.

Чем ближе я подбегала к Сене, тем сильнее становился вой сирен, тем ярче пульсировали красно-синие огни, разрезая темноту. Издалека мост выглядел как гигантская рождественская ёлка, обезумевшая от горя. Вскоре путь преградил полицейский кордон, за которым толпились зеваки с приклеенными к лицам выражениями ужаса и morbid curiosity.

"Мишель!"– беззвучно кричала я, пытаясь протиснуться сквозь толпу. Несколько раз меня толкали, но я, подобно одержимой, пробивалась вперёд, пока не наткнулась на стальную преграду в лице молодого полицейского.

"Мадемуазель, дальше нельзя. Зона оцеплена", – сухо произнес он, пытаясь остановить меня.

"Моя сестра, Камиль, Амелия, Софи! Они должны были быть там! На этом мосту!"– кричала я, голос срывался, переходя в хрип. Я попыталась проскользнуть под лентой, но меня резко отдернули.

Перед моими глазами раскинулось то, что ещё час назад было частью прекрасного Парижа, а теперь стало полем битвы. Искореженный металл, разбитые стекла, разбросанные вещи – остатки чьих-то жизней, оборвавшихся в одно мгновение. Работали спасатели, врачи скорой помощи, пожарные. Их лица были строги и сосредоточены, они двигались быстро, но их движения казались замедленными сквозь мой шок.

Я жадно оглядывалась, пытаясь выхватить знакомые очертания. Их машина. Серая. Она должна быть где-то здесь. Но всё вокруг было просто страшным месивом из металла и стекла, неразличимым и отталкивающим. Горький запах гари, бензина и холодной ночи щипал ноздри.

Мои глаза метались от одного искореженного силуэта к другому. Нет. Ничего. Ничего знакомого. И вдруг, чуть поодаль, рядом с обгоревшей чёрной машиной, которую только что начали накрывать брезентом, я увидела это. Маленький шелковый шарфик. Точно такой же, какой Мишель любила повязывать на шею в прохладные вечера. Он лежал на мокром асфальте, почти нетронутый, лишь чуть припорошенный пылью и мелким стеклом.

Мой мозг отказывался связывать этот шарфик с картиной ужаса вокруг. Но сердце… Сердце сжалось в ледяной комок. Безмолвный крик, не давший выйти из горла в квартире, теперь вырвался наружу в виде пронзительного, безнадежного стона. Мои ноги подкосились. Париж, сирены, огни – всё поплыло перед глазами, растворяясь в чёрной пелене. Мир погас. Тело обмякло, и я упала на холодный асфальт, погружаясь в ледяную хватку ужаса, который теперь стал моей единственной реальностью.

## Глава 4.Нинель.Прости,что заставила ждать.

Я открыла глаза, лежа на больничной койке. Я смотрела в потолок, и в моем сознании все еще всплывали картинки аварии. Мост, пылающий в огне, словно ангелы смерти кружат над ним в поисках своих жертв. Их алые крылья сияют, с них медленно стекает кровь. Кровь погибших, кровь моей сестры, ее детей и мужа. Они погибли, все они погибли. Я не успела ничего сделать, да и могла бы я успеть что-то предпринять. Почему они ушли из этой жизни, кто стоит за этой аварией? Я не могла поверить, что все лишь случайность. Как я буду жить дальше? Я не понимала…

– Ох, мадемуазель, вы очнулись.

В палату зашел мужчина средних лет в белом халате. В руках у него был железный поднос, на котором лежали: шприц с какой-то бледно-желтой, почти прозрачной жидкостью, тонометр и жгут.

Видимо, он хотел мне вколоть шприц для релаксации.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он меня, проверяя мой пульс на правой руке.

«Как я себя чувствую?»

– Полностью опустошенной. Не знаю, что мне теперь делать и как дальше жить. – Все это время я смотрела в потолок пустым взором и, обернувшись, встретилась взглядом с врачом. – А вы, доктор, как бы вы чувствовали себя на моем месте? – спросила я с некой издевкой, ибо его вопрос показался мне до безумия абсурдным. Мне хотелось кричать и биться головой об стену от своей беспомощности.

Он смотрел на меня так же долго, как и я на него. Доктор видел, как мои глаза выцвели от слез, как цветок, который вырвали с корнями, обрекая на гибель.

Мои глаза с небесно-голубого стали серыми. И серыми останутся до самой моей смерти.

Я не ждала от него ответа. Да и что он мог мне сказать, кроме как посочувствовать и одобрительно кивнуть, мол, это не конец, ты справишься.

Но доктор сказал: – Год назад умерла моя дочь. А после, не оправившись от горя, полгода назад скончалась моя жена. Ничего не может заполнить ту пустоту, что образовалась в моем сердце, ибо только воспоминания о них согревают порой мою душу. Я говорю это не потому, что наши ситуации похожи, а потому, чтобы вы, как и я, нашли силы жить дальше, ведь они были бы счастливы знать, что у вас все хорошо.

И вот снова на моих глазах выступили слезы, не знаю, который раз я плакала за эти чертовы два дня, но они неконтролируемо все лились и лились, не давая мне опомниться.

Доктор обнял меня за плечи, постукивая по спине, словно убаюкивая ребенка.

Я кричала так сильно, кричала в своей душе, словно я погибла вместе с ними.

Он помог мне лечь на подушку и померил давление, которое, как и предполагалось, было выше положенной нормы, а после вколол успокоительное.

– Отдыхайте. – Сказал доктор, напоследок похлопав меня по плечу.

В этот момент в палату вбежала медсестра, у которой на бейджике было написано Шанти Ширак. Она была обеспокоена и быстро протороторила: – Доктор! В восьмой палате маленькая девочка в критическом состоянии! Она очнулась! Очнулась!

«Маленькая девочка, маленькая девочка, маленькая.....девочка…» – лишь проносилось у меня в голове, и тут я быстро вскочила и выбежала в коридор, попутно оттолкнув доктора и медсестру. В панике я бежала в поисках этой восьмой палаты.

Больничные коридоры казались бесконечными лабиринтами, пахнущими антисептиками и чужой болью. Я бежала, толкала двери, едва слыша слова дежурной медсестры, указывающей путь. "Отделение интенсивной терапии, палата номер восемь."

Войдя, я словно попала в другой мир – мир, где время замедлилось, а воздух был наполнен тревожным писком приборов. В центре небольшой комнаты, залитой неярким светом, лежала Амелия.

Её маленькое тельце, обычно такое живое и подвижное, теперь было недвижимо под белой простынёй. Лицо Амелии, на котором всегда играла озорная улыбка, было бледным, почти прозрачным, и расчерчено тонкой паутиной царапин и ссадин. Голова была обмотана бинтами, а тонкие русые волосы, обычно рассыпающиеся по плечам, были спрятаны под стерильной повязкой.

Множество трубок и проводов тянулись от её крохотного тела к аппаратам, монотонно отсчитывающим удары сердца, ритм дыхания. Звук равномерного писка кардиомонитора казался оглушительным в этой тишине. Маленькая рука Амелии, на которую всегда был надет браслет, подаренный мамой, лежала неподвижно, изгибаясь под странным углом, а на ней, в вену, уходила тонкая игла капельницы.

Я подошла ближе, ноги казались ватными. Сердце сжалось от новой, невыносимой боли – боли, смешанной с ужасом и какой-то дикой, отчаянной надеждой. Опустившись на колени рядом с кроватью, я боялась прикоснуться, боялась нарушить хрупкий баланс между жизнью и смертью, который удерживали эти машины.

Слёзы, которых, казалось, уже не осталось, хлынули из глаз. Я смотрела на свою племянницу, на это маленькое беззащитное создание, и видела в ней черты сестры, черты её мужа. Она единственная, кто остался. Единственная ниточка, связывающая её с тем, что было до этой аварии.

Я протянула дрожащую руку и осторожно, невесомо коснулась бледной ладони Амелии. Холодная. Чужая. И моя собственная рука, такая же холодная и дрожащая, прижала эту маленькую ладошку к своей щеке.

"Амелия", – прошептала я, и мой голос был похож на надрывный стон. – "Моя маленькая Амелия. Борись. Пожалуйста, борись."

В этой тихой палате, под монотонный писк приборов, в объятиях отчаяния и зарождающейся надежды, я поняла, что у меня появился новый смысл. Я должна быть сильной. Ради Амелии.

С того дня я провела около ее постели больше двух недель. Я никуда не выходила и ни с кем не разговаривала. Доктора и медсестры, которые заходили в палату, смотрели на меня с жалостью и что-то говорили, но я их совсем не слышала, да и не хотела слушать. Моя жизнь перевернулась вверх дном, на меня ввалилось много обязанностей и ответственности.

В день гибели сестры, Камиля и Софи в больницу приехала наша общая близкая подруга Тия Дюплесси. Она была очень занятой женщиной, но помогала мне во всем как морально, так и физически. Я была рада ее видеть, ведь сейчас она стала для меня всем. Когда она вошла в палату, я крепко прижалась к ней и разрыдалась у нее на плече. Все, что я прятала внутри, новой волной вышло наружу. Мне было больно, это правда. Очень больно, хоть глубоко в душе я уже смерилась с тем, что потеряла их навсегда.

Тия помогла мне с организацией похорон. Точнее, она делала абсолютно все сама, так как я все время была рядом с Амелией. Я не могла бросить ее ни на минуту.

Но сегодня я должна была это сделать, чтобы отдать дань уважения ее родителям и сестренке.

– Нинель, – тихо ко мне обратилась Тия. Она подошла и присела рядом на пол около кровати.

– Нинель, нам пора идти, слышишь? Панихида в церкви начнется уже через несколько часов.

Она прижала мою голову к своему плечу и поцеловала меня в лоб. Она плакала. Очень тихо. Голос Тии дрожал с каждым словом, но она пыталась казаться сильной ради меня, ради Амелии. Я повернулась к ней лицом с такими же кристальными глазами и смахнула пальцами слезы с ее щеки.

– Да. Пойдем.

Тия помогла мне встать. В этот момент краски перед глазами начали жить своей жизнью. Все вокруг плыло в разные стороны. Я думала, что упаду, но она не дала мне упасть. Тия придерживала меня двумя руками, помогая с каждым новым шагом и приговаривая: «Все хорошо, Нель, я рядом. Слышишь мой голос, все будет в порядке. Осталось совсем немного».

Мы вышли на улицу, и в нос ударил прохладный ветер, признак того, что осень в этом году будет ранняя.

К нам подбежал Роберт. Он ничего не спрашивал и не говорил. Наверное, Тия рассказала ему, как обстоят дела. Да и родители, скорее всего, тоже в курсе. Только вот не смогут приехать, так как находятся за границей.

Роберт помог мне сесть в машину, и мы направились ко мне домой. Все время я лежала у Тии на коленях, поджав ноги. Мне казалось, что дорога заняла вечность. Я не слышала шум колес или радио. Только некий звон в ушах, который приследует меня еще с того самого дня. С того страшного дня, который стал для меня роковым.

Когда мы приехали, Тия сказала, что быстро забежит в ларек поблизости.

– Это не займет больше десяти минут. Хорошо. Ты поняла меня. – Она схватила меня за плечи и повторяла одно и тоже несколько раз. Я лишь кивнула ей, а после она впихнула мне в ладонь ключи от квартиры и, еще несколько раз посмотрев на меня, побежала в магазин.

Ноги сами несли меня в уже давно по проложенному маршруту моей памяти.

«Почему ступеньки такие крутые?» – подумала я. И как раньше я с них никогда не падала? Ведь они выглядят очень небезопасно.

А дверь, она такая большая и железная, выглядит устрашающе.

Еле как шатаясь, я зашла в лифт и долго думала, на какую нажать кнопку. Ведь, как ни странно, забыла, на каком этаже я живу.

«1…2...3…4...5…6...»

Я опустилась вниз и села на пол, смотря на цифры, которые меня начали раздражать.

В лифт зашел юноша, тот самый, с которым я встречалась пару недель назад, перед аварией…

«перед аварией....»

Странный тип. – вновь решила я и сильнее прижалась к стенке лифта.

Он посмотрел на меня и, сняв капюшон, присел рядом на корточки. – Мадмуазель, с вами всё в порядке?

«Всё ли со мной в порядке?» – размышляла я, глядя на его обеспокоенный вид. На его черные глаза. Аккуратный нос и приятные черты лица.

– Я хочу домой. – сказала я своим охрипшим голосом.

Парень долго смотрел, словно догадываясь о случившемся, и произнес: – Вам на третий, верно? Мы с вами соседи. Если вы помните, мы уже встречались ранее, пару недель назад.

Если честно, мне было как-то все равно, когда и как мы встречались и при каких обстоятельствах. Мне хотелось, чтобы он замолчал и просто заставил этот железный огромный квадрат доставить меня домой.

Он нажал на кнопку, и двери лифта закрылись. Юноша хотел помочь мне встать, но я отмахнулась и случайно ударила его по лицу.

– Если вы будете сопротивляться, я не смогу вам помочь. – он сказал это, и его бархатный голос ударил мне в голову резкой струной. Словно кто-то перепутал ноты, и данная композиция пошла по накатаной.

– Я не просила вас о помощи. Разве я выгляжу так, словно мне нужна ваша помощь? – ответила я твердо и громко, отчего в висках вновь запульсировало.

Молодой человек лишь тяжело вздохнул, и когда двери лифта открылись, он взял меня на руки и понес к двери моей квартиры.

– Отпустите немедленно!

Я была зла на этого юношу. Я била его кулаками об грудь, тянула ткань его худи, чтобы наконец высвободиться. Как он смеет так со мной обращаться. Я старше его лет на десять, а он так неуважительно ведет себя со старшими.

Парень поставил меня на ноги и, посмотрев на мое крайне удивленное и вместе с тем ожесточенное выражение лица, сказал: «До чего же вы нетерпеливы, профессор». И ушел.

«Профессор, почему он так меня назвал? Наверное, перепутал с кем-то», – решила я и обескураженная вошла в квартиру.

Сняв тапочки, которые мне выдали в больнице, я зашла в кухню. Увидев украшенный в нежные тона стол, у меня перехватило дыхание. Я вновь вспомнила ту атмосферу, которая так ярко пылала внутри, когда я готовилась ко дню рождения своей сестры. Мишель. Качаясь, опираясь за стулья, я подошла к нему. Мой взгляд, безжизненный и очень далекий, отражался в хрустале чашки. Я взяла ее в руки и, сжав, бросила на пол, отчего пол окрасили бледно-розовые осколки.

Я стала сметать со стола все: кружки, тарелки, вилки, ложки. Даже скатерть полетела на пол вместе с кувшином давно завявших цветов.

Я подошла к дивану, наступая на осколки, отчего на моих ногах распускались алые цветы страданий и одиночества. Отчаяние пробирало меня до костей. Руки тряслись, а глаза резало остротой.

Я упала, облокотившись об спинку дивана, попутно вытаскивая огромный осколок из лядышки. Мне не было больно или противно, казалось, я утратила способность выражать свои чувства и эмоции. Все вокруг выглядело серым, как мои сухие глаза.

Правой рукой я случайно нащупала листок, что когда-то закатился под диван.

Медленно опустив голову, я посмотрела этот белый листок бумаги, который я запачкала красными пятнами.

«Дорогая моя младшая сестренка Мишель», – так начиналась запись.

В груди что-то туго засело, и это что-то не позволяло вырваться наружу моим эмоциям. Словно вместо сердца у меня был камень. Такой тяжелый и непробиваемый.

Я встала и подошла к комоду, который находился около кровати, держа дрожащими холодными пальцами письмо.

Я открыла его и, взяв зажигалку, поднесла ее к письму и подожгла.

– Вот. Так-то лучше.

Оранжевые огоньки пламени горели ярче самого солнца, весело играя между собой. Я уронила зажигалку и с огненным письмом подошла к тюли, и игривый огонек перепрыгнул на нее так же быстро, как забрал с собой и письмо. А после я кинула его на кровать. Вокруг все сияло неистовым светом.

Глубокое, бездонное отчаяние заполнило каждый уголок моей души. Сестра. Муж. Софи. А маленькая Амелия… Её крохотное тельце, опутанное проводами, в этой стерильной палате. Я чувствовала себя так, будто мое собственное сердце разорвали в клочья, а затем выжгли дотла. Жить? Зачем? Ради кого? Мир потерял краски, звуки, смысл.

Дым начал струиться в воздухе, сначала тонкой струйкой, потом плотной завесой. Я не кричала, не плакала. Она просто сидела, наблюдая, как оранжевые всполохи танцуют на стенах, как огонь, словно живое существо, начинает поглощать мой мир. Запах гари становился всё более едким, но он не пугал, а, наоборот, казался притягательным – запахом очищения, конца.

Я закрыла глаза, вдыхая дым. Наконец-то. Конец этому невыносимому страданию.

Вдруг, сквозь нарастающий гул пламени и треск горящего дерева, послышался яростный стук в дверь. А затем – грохот. Дверь, кажется, сорвали с петель. В квартиру, уже наполненную едким дымом и озаренную зловещим светом огня, влетела Тия. Лицо Тии было перекошено от ужаса и гнева. За ней маячила фигура соседа, того самого молодого, крепкого парня, который, вероятно, и высадил дверь.

"Нинель! Ты что делаешь?! Что происходит?!"– кричала Тия, задыхаясь от дыма, но её голос был полон стальной решимости. Она бросилась к дивану, где я сидела, безмолвная, с остановившимся взглядом.

Тия схватила меня за плечи. "Нинель, вставай! Немедленно! Мы уходим!"

Но я не шевелилась. Мой взгляд был прикован к пламени, в глазах читалось лишь одно – отречение. Я не сопротивлялась, когда Тия отчаянно тянула меня, пытаясь поднять. Я просто была тяжёлой, как камень, и не желала двигаться.

"Помоги мне!"– крикнула Тия юноше, который уже вернулся, видя нашу борьбу.

Парень бросился к нам. Вдвоём они почти силой подняли мое обмякшее тело. Я всё ещё смотрела на огонь, словно прощаясь с ним, своим спасителем от боли. Меня несли, почти волокли через полыхающую комнату, сквозь жар и густой дым.

Когда мы оказались на лестничной площадке, воздух, хоть и пахнущий гарью, показался ледяным. Дыхание жгло горло, глаза слезились. Тия, держа меня крепко, вывела на улицу, где уже собирались зеваки, а пожарные разворачивали шланги.

Я упала на колени на холодный асфальт, всё ещё не сопротивляясь. Я глубоко вдохнула, и этот вдох был полон не воздуха, а горечи и разочарования. Ведь я выжила. И эта мысль, вместо облегчения, принесла лишь новую волну ледяного, всепоглощающего отчаяния. Тия обняла меня, прижимая к себе, её тело тряслось от страха и гнева. А я… лишь смотрела на алые всполохи огня, пожирающего мой бывший дом, который не смог стать моим последним убежищем.

Воздух, хоть и пахнущий гарью и холодом ночи, казался жгучим для лёгких. Я упала на колени на асфальт, тело дрожало не от холода, а от внутреннего потрясения. Огонь пожирал дом, и вместе с ним – последнюю надежду на забвение. Тия крепко обняла меня, прижимая к себе, её собственное тело тряслось. Юноша стоял рядом, его лицо было бледным и встревоженным, он уже разговаривал с прибывшими пожарными и полицией.

Я была в состоянии шока. Я не плакала, не отвечала на вопросы, лишь смотрела невидящим взглядом на алые всполохи огня, а затем на бледное, испуганное лицо Тии. Пожарные и парамедики оказали первую помощь, проверив дыхание и давление. А после меня посадили в машину скорой помощи, где я продолжала сидеть в оцепенении, а Тия не отходила от меня ни на шаг, держа её руку. Она чувствовала себя обманутой, пойманной, вырванной из единственного пути к покою, который она видела.

Полицейские задавали вопросы, но я не могла произнести ни слова. Тия, задыхаясь от дыма и слёз, взяла разговор на себя, объяснив, что я недавно потеряла семью в ужасной аварии и находилась в глубокой депрессии. Она избегала прямых обвинений, но намек на попытку суицида был очевиден.

Меня доставили в больницу не только с лёгким отравлением дымом, но и для обязательной психиатрической оценки. Я лежала в палате, глядя в потолок. Во мне не было ни благодарности, ни облегчения. Только глухая, всепоглощающая пустота и обида на Тию, которая «предала» меня, лишив возможности исчезнуть. Я отказывалась есть, отказывалась разговаривать, отворачивалась, когда Тия пыталась меня утешить.

«Почему ты это сделала, Нинель?» – шептала Тия, сжимая мою руку. – «Мы же семья. Я твоя семья. Ты не одна».

Я лишь молчала. Слова казались бессмысленными.

Через пару дней, когда я всё ещё пребывала в этом мрачном оцепенении, ко мне в палату вошла Тия. Её глаза были красными, но взгляд твёрдым.

«Нинель», – сказала она, её голос был на грани срыва, – «Амелия. Она до сих пор в реанимации. Она борется. Она нуждается в тебе».

Это имя, Амелия, пронзило меня, как электрический разряд. Я помнила её маленькое, беззащитное тельце, опутанное проводами. Единственная живая ниточка к моей прошлой жизни, к моей сестре. И я пыталась от всего этого сбежать. Вина обожгла сильнее, чем огонь.

«Я… Я не могу», – прошептала я, впервые за эти дни произнеся что-то членораздельное. – «Я… Я недостойна».

«Нет», – твёрдо ответила Тия, сжимая мое плечо. – «Ты нужна ей. Ты – всё, что у неё осталось. Она боролась за жизнь. А теперь твоя очередь бороться. Ради неё».

Эти слова стали якорем, который медленно, мучительно больно начал вытягивать меня из бездны. Я согласилась на встречи с психотерапевтом. Мне было тяжело, но в сознании теперь всегда маячил образ Амелии.

Через несколько дней, собрав все силы, я попросила Тию отвезти меня к племяннице. Снова эти бесконечные коридоры больницы, снова запах антисептиков. Я вошла в палату. Амелия всё ещё лежала без сознания, но теперь её дыхание казалось чуть более ровным, а аппараты пищали с чуть меньшей тревогой.

Я опустилась на колени и взяла маленькую ручку Амелии. В этот раз моя собственная рука не дрожала. Я осторожно погладила тонкую кожу, чувствуя хрупкое тепло.

«Амелия», – прошептала я, и в голосе впервые за долгое время появился оттенок надежды, смешанной с огромной болью и зарождающейся решимостью. – «Я здесь. Я больше не уйду. Мы справимся. Вместе».

В тот момент, когда я прижимала руку Амелии к своей щеке, я почувствовала, что мое сердце, которое я считала выжженным, начало очень медленно, очень болезненно, но всё же снова биться. У меня появился смысл жизни. Чтобы бороться. Ради Амелии. И путь этот будет долгим и трудным, но теперь я не буду идти по нему одна. Тия, мой верный друг, стояла рядом, готовая поддержать в любую минуту. И маленький огонёк надежды, зажжённый выжившей племянницей, начал медленно разгораться в пепле моей старой жизни.

Через неделю мы все-таки провели захоронение моей сестры, Камиля и Софи как следует. Ведь это затянулось на долгое время.

Старинная парижская церковь, небольшая, но величественная, казалась ещё более тёмной и безмолвной под тяжестью траура. Тусклый свет проникал сквозь витражные окна, расцвечивая разноцветными узорами старые каменные колонны и скамьи, на которых замерли немногочисленные скорбящие. Запах ладана, густой и терпкий, смешивался с ароматом белых лилий, расставленных у алтаря, создавая почти осязаемую атмосферу прощания.

Я сидела на одной из холодных деревянных скамей, зажатая между Тией, которая крепко держала мою руку, и Робертом. Я чувствовала себя манекеном, пустым сосудом, в котором горели лишь отголоски боли и оцепенения. Мои глаза были сухими, но внутри всё кровоточило.

В центре нефа, под высокими сводами, которые, казалось, тянулись прямо к небесам, стояли три простых, покрытых тёмной тканью гроба. Один – для её сестры, другой – для её мужа и третий – для маленькой Софи. Видеть их здесь, так близко и так недоступно, было невыносимо. Это была окончательная, несомненная реальность, от которой не было спасения ни в огне, ни в забытьи.

Мерный, успокаивающий голос священника начал читать молитвы. Древние слова латыни, перемежаемые французскими фразами, казались одновременно чужими и абсолютно уместными. Он говорил о вечном покое, о душе, возвращающейся к Творцу, о надежде на встречу в ином мире. Каждое слово было предназначено для того, чтобы помочь их душам совершить последний путь небесный.

Кадило в руках священника ритмично покачивалось, выпуская клубы благовонного дыма, который медленно поднимался вверх, растворяясь в полумраке под куполом.

Казалось, этот дым был живым символом: души моих родных, освободившиеся от земных оков, теперь поднимаются к свету. Или это просто обман, чтобы облегчить боль живых? Моя душа металась между верой и абсолютным отрицанием всего.

Я слышала приглушённые всхлипы Тии, чувствовала, как сжимается её рука – верный якорь в этом море горя. В какие-то моменты мой собственный разум отключался, уступая место чистой физической боли. В другое мгновение перед глазами всплывала Амелия – её крохотная фигурка в больничной палате, её бледное личико. Единственная причина, почему я всё ещё сидела здесь, дышала, а не растворялась в небытии вслед за своими любимыми.

Церемония подходила к концу. Последние слова молитвы, благословение. Орган заиграл скорбную, но величественную мелодию, её звуки наполнили церковь, усиливая чувство невосполнимой потери.

Гробы начали медленно выносить. Я смотрела, как они скользят к выходу, уносимые людьми. Это был их последний выход. Последний образ. Всё, что оставалось – это пустота. Небо, к которому, как говорил священник, они теперь направились, казалось таким же далёким и недостижимым, как и мое собственное понимание произошедшего. Родные уходили, и вместе с ними уходила часть моей собственной жизни. Но где-то глубоко внутри, за ледяной коркой горя, теплилась крохотная, болезненная мысль: Амелия ждет, ждет. И ради этого небесного пути, который они совершили, я должна остаться на земле. Ради Лизы.

После отпевания, когда последние звуки органа растаяли под сводами старинной церкви и три гроба, уносимые молчаливыми руками, исчезли за тяжелыми дверьми, мой мир не стал легче. Он просто стал другим. Пустым, но с одним хрупким, болеутоляющим якорем – Амелией.

Следующие недели были адом. Дни проходили в молчании, прерываемом лишь редкими, осторожными словами Тии и звонками из больницы. Я жила в больнице, сидя у кровати Амелии, часами глядя на её бледное личико, на мерный писк аппаратов. Я читала ей детские книжки, шептала истории о маме и папе, просто держала её маленькую руку. Впервые после пожара во мне появилась не просто надежда, а острая, жгучая необходимость жить.

Однажды, когда я читала «Маленького принца» вполголоса, пытаясь придать своему голосу хотя бы тень той нежности, что была раньше, я почувствовала слабое движение. Пальчики Амелии чуть сжали мою руку. Сердце пропустило удар. Я замерла, боясь дышать.

Амелия медленно открыла глаза. Они были мутными, расфокусированными, но в них был слабый, едва уловимый огонёк сознания. Она посмотрела на меня, а затем… очень тихо, почти беззвучно прошептала.

«Мама…?»

Это слово, простое, детское, пронзило меня насквозь не нежностью, а острой, испепеляющей болью и виной. Мама… не была мамой. Она была той, кто пережил маму. Той, кто пытался сбежать от всего этого в огонь. Как я могла смотреть в эти невинные глаза, зная, что не смогу дать ей того, кого она зовёт? Как я, сломленная, неспособная даже позаботиться о себе, могла стать опорой для этого крохотного, измученного создания?

Я резко отпустила маленькую ручку Амелии, словно та обжигала её. Отшатнулась от кровати, ноги едва слушались.

«Я… я не могу…» – выдохнула я, отступая к двери. Глаза горели от стыда и отчаяния.

Медсестра, дежурившая в палате, встревоженно подняла голову. «Мадемуазель? Что случилось?»

Но я не ответила. Не видя ничего перед собой, кроме нарастающего тумана страха и стыда, я выбежала из палаты. Больничные коридоры снова превратились в бесконечный лабиринт, но на этот раз я бежала от чего-то, а не к чему-то. От Амелии. От боли. От своей неспособности.

Тия, которая должна была прийти чуть позже, увидела меня несущуюся по коридору к выходу.

«Нинель! Куда ты? Стой!» – крикнула Тия, бросаясь за мной.

Но я уже была неудержима. Выскочив из больницы, подхваченная холодным парижским ветром, который казался насмешкой, я бежала, не разбирая дороги, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этих стен, от этого города, от этой ответственности, которая жгла изнутри.

Еще один долгий месяц я провела в доме своей сестры. Сидя на полу в гостиной. Рядом лежала Оли. Эта милая собачка словно чувствовала всю мою боль и ничтожество. Я медленно гладила ее по голове, а Оли печально поскуливала.

– Ты, наверное, думаешь, что я жалкая. – спросила я собаку, которая смотрела на меня своими карими огромными глазами.

– Ты думаешь, что я слабая. Строю из себя жертву, когда Амелия одна лежит в больнице уже около трех месяцев.

Глаза вновь намокли. Вновь в груди образовалась дыра.

В дверь постучали. Это была Тия. С того момента, как я сбежала, она каждый день приходит ко мне и стоит около двери, как будто у нее своих забот мало.

Я знаю, что на этой неделе у нее очередной показ мод. И мне до жути стыдно перед ней и перед Амелией. Я знала, что она злиться, знала, что разочаровала ее. Поэтому и не могла открыть дверь, если открою, то сломаюсь окончательно.

Стук усилился, было чувство, что Тия сейчас снесет с петель железную дверь. В чем я не сомневалась. Для этой женщины не было ничего, чего бы она не смогла сделать.

– Нинель!!! – раздался приглушенный крик.

«Нет, прошу, уходи». – подумала я в истерике.

Оли поднялась со своего места и, укусив меня за штанину, потащила к двери.

Даже у этой маленькой собачки было больше мужества, чем у меня.

Я стояла напротив входной двери и молчала.

– Нинель, открой дверь, я знаю, что ты там!

Слезы капали на пол, я упала и прижалась спиной к стене. Тело дрожало от страха и стыда, я закрыла лицо руками.

– Нинель, послушай. Всё то, что пришлось тебе пережить, легло на сердце тяжким грузом. Я прекрасно это понимаю. Но ты должна быть сильной, черт возьми! – Тия кричала, пытаясь достучаться до меня.

– Сильной вопреки всему, хотя бы ради Амелии! Хотя бы ради этой маленькой невинной девочки. Открой дверь. Нинель, давай поговорим.

Тия замолчала, ждала от меня хоть какого-то ответа, но вокруг тишина. Она опустилась вниз на замёрзшее крыльцо, покрытое снегом, и произнесла: «Если ты не откроешь дверь, то я буду сидеть здесь, пока ноги от холода не откажут! Поняла! Нинель, пойми же ты, Амелия скучает, она… Она почти ничего не помнит… И это пугает. Ей нужна ты, чтобы воспоминания восстановились, понимаешь. Ты нужна нам! Мне!»

Поток горячих слёз не мог никак остановиться. Я потянулась за ручку двери, и она щёлкнула, впуская внутрь холодный декабрьский ветер. Тия посмотрела на моё красное лицо, серые выцветшие глаза и, зайдя внутрь, притянула меня к себе, качая в своих объятьях.

– Какая же ты дура! Почему ты так поступила, зачем оставила меня и Амелию? – Тия ругала меня и в то же время успокаивала. Она взяла моё лицо в свои ладони и сказала: «Быстро в ванну, переодеваться, и мы едем в больницу!»

Тия помогла мне встать на ноги как морально, так и физически, за что я ей очень сильно благодарна.

В тот же день ближе к вечеру мы прибыли в больницу. Роберт обеспокоено смотрел на меня всю дорогу через зеркало. Но ничего не спрашивал. Всё это время он поддерживал связь с Тией, которая ему всё и рассказала.

Признаться честно, мне было страшно заходить в палату к своей племяннице. Но я должна была. Я дёрнула круглую ручку, и дверь со скрипом впустила меня в комнату.

Амелия сидела за столом и рисовала. Эта маленькая девочка вела себя так, словно ничего не произошло, и это пугало и радовало одновременно.

Я зашла в палату и, раскрыв свои объятья, обняла Амелию, которая очень обрадовалась, увидев меня.

– Где ты была всё это время? – спросила она меня.

Но я молчала. Я не могла сказать ей, что отчаяние взяло надо мной вверх, что её любимая тётка пыталась покончить с жизнью и со стыда убежала, бросив Амелию одну.

– Хочешь я покажу тебе свои рисунки? – вдруг спросила меня Амелия, видимо, увидев мою нерешительность.

– Конечно, – с улыбкой ответила я ей, пытаясь скрыть слёзы и боль, что вырывались из груди. Я просто надеялась, что она не слышит стук моего безжизненного сердца.

– Вот, это я, ты, папа, мама и София. Мне вспомнился тот день, когда мы поехали в аквапарк все вместе, и я решила запечатлеть эти счастливые дни на бумаге.

Дрожащими руками я взяла листок бумаги, и на глаза начали выступать слёзы, которые я пыталась скрыть.

– Тётка Нинель, что случилось, почему ты плачешь? – обеспокоенно по-детски наивно спросила меня Амелия.

– Хочешь, я нарисую тебе что-то другое, мммм… Например, Оли! Её забавная мордочка постоянно меня смешит, а то, как она дурачится, играя со своим хвостом!

Она рассмеялась, хватаясь за живот.

Но я не обратила на неё внимания, лишь смахнула слезинки и ответила: «Нет, не стоит, это прекрасный рисунок».

В дверь постучали, и в палату вошла медсестра. Шанти Ширак, именно она сообщила, что Амелия всё ещё борется за свою жизнь.

– Здравствуйте, вы Нинель Фурье? – спросила медсестра, заглянув в свою тетрадь.

– Добрый день, всё верно.

– Меня зовут Шанти Ширак. Нам нужно поговорить, не могли бы вы уделить мне несколько минут своего времени?

– Разумеется, – ответила я.

Но перед этим пообещала Амелии, что скоро вернусь, так как ей явно не понравилась наша разлука.

Моё сердце сжалось. Каждая просьба поговорить с доктором означала новую порцию боли, новый удар судьбы. Я кивнула и вышла следом. Мы немного отошли от кабинета, и нас встретил доктор Моро.

"Мадемуазель,"– начал доктор Моро, его голос был низким и сочувствующим. – "Мы провели дополнительные обследования и наблюдения за Амелией. Физически она постепенно восстанавливается, и это хорошая новость. Но…"Он запнулся, тяжело вздохнув.

"Но что, доктор?"– я почувствовала, как пересохло в горле. Крепко сжала кулаки.

"У Амелии обнаружена серьёзная травматическая амнезия, сопряжённая с посттравматическим стрессовым расстройством, которое, судя по всему, перешло в более глубокую стадию."

Я недоумённо уставилась на него. "Амнезия? Она что-то забыла?"

Мадам Ширак мягко добавила: "Не только забыла, Нинель. Она… Она не помнит сам факт аварии. И более того…"

Доктор Моро продолжил, стараясь говорить максимально деликатно: "Амелия убеждена, что её родители и сестра живы. Она спрашивает о них. Ей кажется, что они просто задержались или уехали по делам, или, возможно, находятся в другой комнате. В её сознании нет этого страшного события. Её мозг, пытаясь защититься от невыносимой травмы, стёр самые страшные моменты, заменив их ложными, но безопасными воспоминаниями."

Эти слова обрушились на меня, как ледяной обвал. Её мир, только начавший собираться по кусочкам, снова рассыпался. Родители живы? Амелия не знает?

"Значит…"– мой голос дрогнул, – "значит, она думает, что мама, папа и Софи просто… Где-то? Что они вернутся?"

"Именно,"– кивнул доктор Моро. – "Любая попытка рассказать ей правду сейчас может вызвать сильнейший шок, который может быть крайне опасен для её психики. Мы рекомендуем поддерживать эту иллюзию, пока её состояние не стабилизируется. Её мозг должен сам, постепенно, начать обрабатывать информацию, когда будет готов. Это может занять месяцы, возможно, годы. А может быть, она никогда не вспомнит."

Я слушала, и слова доктора казались нереальными. Амнезия. Психическое расстройство. Моя маленькая племянница, которая пережила такой ужас, теперь жила в выдуманном мире, где её родители были живы. И я, которая только что нашла в себе силы жить ради Амелии, теперь должна была лгать ей. Лгать о самом главном.

"Значит, я должна… Я должна ей врать?"– прошептала я, и глаза наполнились болью.

"Вы должны её защитить, мадемуазель Нинель", – мягко, но твёрдо сказал доктор. – "Это наш единственный шанс дать ей полностью восстановиться. Физически и морально."

Я отвернулась, прислонившись лбом к холодной стене коридора. Мне казалось, что моя душа снова медленно умирает. Боль от потери сестры, Камиля и Софи была невыносима. Боль от осознания, что Амелия не помнит их смерти – ещё хуже. Но самая страшная боль заключалась в том, что теперь мне предстояло жить во лжи, оберегая хрупкий, иллюзорный мир своей племянницы. Стыд, который я испытывала ранее, теперь сменился тяжелой, давящей ответственностью. Я была единственной, кто знал страшную правду. И я должна была её хранить. В одиночку. Ради Амелии.

## Глава 5. Отес. это не было ошибкой.

В строгой, но современной постройке одного из центральных, но не туристических районов Парижа расположилось представительство, которое многие по стар