Андрей Катаев, Николай Гайдук
Сердце камня. Легенда о СибИрии

Имеющий уши да услышит,

Имеющий глаза да увидит.

Книга первая. Земля

Глава первая. Тревога и тайна

1

Земля на рассвете ароматно дышала туманами по тихим оподольям лугов и берегов: краснопогожее летнее утречко широко зацвело над тайгой, над горами Енисейского кряжа.

Суббота была – день святой в том смысле, что сам бог велел смотаться на рыбалку. Так думал Алексей Причастин, молодой геолог. Он ещё с вечера всё приготовил: червей, обманки, запасной бачок бензина, винты и шпонки на всякий случай – на порогах и перекатах зубастые камни винты откусывают, шпонки срезают.

Закончив сборы, он спохватился: «Блёсны! Как я мог забыть?..»

Причастин в дом вошёл на цыпочках – жену не разбудить.

Однако она не спала. Обхватив руками беременный живот, стояла возле окна – лицо было тревожным.

– Алёша, смотри, что творится!

– А что там? – Он подошёл к окну. – Ох ты ёлки-шишки! Вот ни черта себе! Только что ни облачка. Откуда принесло?

Громадная диковинная туча – в виде красновато-рыжего дракона с чёрными подпалинами – медленно, громоздко выползала из-за дальнего хребта.

– Ты бы остался, – попросила жена.

– Привет! А кто свежей рыбки хотел?

– Расхотелось. Да ещё к тому же сон какой-то тревожный…

– Танюха! – Он достал коробку с новыми блёснами. – Мало ли, что нам приснится.

– Останься, – опять попросила жена и поморщилась. – Наверно, сегодня…

– Что? Что сегодня?

– А то! – Женщина устало улыбнулась. – Что ещё делают с пузом таким? На танцы, что ли, ходят? Рожать пора.

Он выронил коробку – блёсны брызнули по полу.

– Подожди, так это… – растерянно пробормотал, – рановато же ещё, врач говорил…

– Врачи не могут определить с точностью до минуты.

– Тоже правильно. – Причастин, присев на корточки, стал собирать блестящих, по полу разбежавшихся «жуков», оснащённых такими хорошими жаграми – двухпудовый тайменюка не сорвётся.

Собрал, закрыл коробку, потоптался у порога и руку поцарапал – одну и вторую. Руки у него работящие, крупные, с тёмной окантовкой под ногтями. Пальцы вдоль и поперёк исполосованы мелкими белыми шрамами – крючками и леской поранил. Интересно то, что «боевые» шрамы эти накануне рыбалки начинали сладковато зудеть, как сейчас вот.

Скрывая сожаление, он вышел в сенцы, болотники рывками сдёрнул и нехотя с большой своей фигуры стянул шумно шуршащую шкуру дождевика, кое-где простреленного угольками костров.

– Ну и чёрт с ней, с рыбалкой! – воскликнул, вернувшись в комнату. – Раз такое дело…

– Алёша, – укорила жена, – не надо чертыхаться, я же просила.

– Извини, забыл. Бог с ней, с рыбалкой.

– Вот! – улыбнулась Татьяна. – Так ведь лучше, правда?

– Лучше, куда как лучше. – Он криво ухмыльнулся. – Знаешь, когда самая крупная рыба ловится? Когда тебя нет на рыбалке. Да ладно, Танюха, наша рыба от нас не уйдёт.

Алексей обнял жену, бережно погладил выпуклый живот, на котором рассыпалась пшенично-золотистая коса. В посёлке Тея, где жили они и работали, Татьяна занималась определением «золотого запаса» Олимпиадинского месторождения. Вот почему временами Алексей ловил себя на тёплом, приятном ощущении, будто волосы жены отливают золотыми нитями.

И вдруг на эти нити золотые упала тень – диковинная туча приближалась.

– Странно! – Причастин прищурился, глядя в окно. – Обещали жару несусветную. А что получается? Мой дед, землепашец, говорил в таких случаях: обещали бычка, а дали тычка. Ну что? Если рыбалка накрылась, пойду пароход свой поставлю в тихую гавань.

Огород у Причастиных чернозёмной горбиной к реке выходил.

Посадив моторку на цепь и на замок, он поднялся на крыльцо, постоял, с недоумением озираясь.

Белые, невинные барашки-облака, минутами назад мирно пасущиеся на горизонте, быстро превращались в таких больших баранов – готовы горы забодать и солнце столкнуть с перевала. А вслед за кучевыми белоснежными облаками над горами возник, набухая, чёрный, плотный тучевой накат, не сулящий ничего хорошего.

Небо над посёлком стало низким – хоть граблями греби, на сеновал заталкивай. Золотистое солнце в этом косматом «сене» быстро увядало, напоминая помятый цветок – слабый свет на землю сыпался сухими лепестками.

И при этом всё в округе как-то подозрительно затихло, затаилось. За огородом стоящие сосны, берёзы и кедры неожиданно перестали шуметь – как по команде. Даже вечно болтливый осинник на пригорке не трепыхал ни одним язычком. И птицы пугливо умолкли. И собаки по дворам затихарились. И перекат на реке, всегда гомонящий неподалёку от посёлка, словно бы замер – застыл на бегу, ожидая чего-то такого, чего здесь ещё не бывало.

И тревога, жгучая тревога сдавила сердце Причастина.

И тревога эта – уже не первый раз.

2

Сначала только подозрение возникало – в прошлом году или даже в году позапрошлом, теперь уже Причастин точно не припомнит. А потом уверенность окрепла: кто-то старательно взялся выслеживать.

Кто? Почему? Что случилось?

Алексей Причастин – русоголовый, непоседливый геолог, на редкость открытый и доброжелательный, почти всегда улыбчивый. С любым человеком в тайге он приветлив, не скупердяйничает – последним куском хлеба поделится. И вот пожалуйста – тревога, тайна, слежка.

Что за ерундовина? Или просто кажется?

Причастин – широкий в кости, основательно сложенный. Опытный геолог и таёжник, он уже давненько топтыжил эти горы и долины. Встречался с волками и росомахой. Однажды пришлось завалить шатуна – здоровенный оголодавший медведь по чернотропу вышел к лагерю геологов, палатки начал потрошить – искал жратву.

Человек не робкий, Причастин, тем не менее, стал на рыбалку ружьё прихватывать. «Если не будет клевать, – сам себя обманывал, – глухаря или рябчика можно добыть».

Самолюбивый и гордый, он даже сам себе не признавался: страх с недавних пор засел под сердцем.

Широкоскулое лицо Причастина – лицо сибирского таёжного бродяги, дубленное ветрами и до кирпичных оттенков прокалённое солнцем, – внезапно бледнело, когда он оказывался в такой глухомани, где слышно, как из-под земли выходит гриб, как жёлто-красная листва, слетая с веток, шуршит, шушукается.

В такие минуты ему становилось не по себе. Причастин замирал, по сторонам позыркивал. Но выходило так, что тревога пустяковая: то мелкая зверушка – бурундук или белка – глазели на него из-за кустов, то глухарь на лохматой сосне затаился, то ещё какой-нибудь таёжный обитатель.

И тогда он сам себя вышучивал: «Что-то я совсем уже – хоть дома за печкой сиди, тараканов лови!»

Прогоняя зверя или птицу, будто следящих за ним, Причастин всё равно не находил покоя. Душа продолжала тревожиться, ныть. Многолетнюю рыбацкую радость что-то отравило или кто-то отравил. Теперь смотри на поплавок – не забывай оглядываться.

«Дожился, ёлки-шишки! – угрюмо размышлял он. – Может, пора бросать рыбалку и охоту? В пахари пойду. А что? И дед мой пахал, и отец. Помню, как мы с ним весною на тракторе борозду чернозёмную протащили по полю, и тут же налетели грачи и галки, червей давай выуживать, а черви там жирные – для рыбалки-то милое дело… Тьфу ты! Опять я про эту рыбалку. Вот уж действительно: охота пуще неволи».

С надёжной подругой своей черноокой – двустволкой он уже не расставался: в любую минуту могла оглушительно грянуть жаканами, самодельно вылитыми, – свинцовая примочка для медведя.

Осторожно обходя по кругу в том месте, где рыбачил, Алексей не находил ничего подозрительного. Хотя…

«Чёрт знает что! – Он шевелил ноздрями, ухватывая гадостный душок в таёжном, почти стерильном воздухе. – Может, медведь где-то рядом затырил добычу? Любит тухлятину. Ладно, не будем гадать на ромашках».

Он принимался рыбачить – душа раскрывалась навстречу желанному, страстному, древнему промыслу. Но тревога, ослабевая, всё же до конца не рассупонивалась. Комары его поедом ели, бывало, кровью набухали, становясь похожими на зреющую клюкву, – Алексей не замечал. Брал папиросу в зубы – забывал прикуривать.

Ресницы подрагивали от напряжения, когда он караулил поплавок и неосознанно шнырял глазами по сторонам. А когда насаживал наживку на крючок и продолжал озираться – острозубая жагра, собака, прокусывала палец едва не до кости.

Рыча и отплёвываясь матюгами, перемешанными с кровью, из раны высосанной, Причастин доставал НЗ – фляжку со спиртом брал всегда, но голову ей скручивал в обстановке только исключительной: если промок под зверским ливнем или хряпнулся в ледоставную реку.

«Что-то не то!.. Не то!.. – мараковал он, обжигаясь глотком чистейшего спирта, похожего на клокочущий кипяток. – Неужели действительно падалью пахнет? Странно только, что этот медведь падаль свою зарывает именно там, где я собираюсь рыбачить».

Время шло – тревога нарастала. Причём нарастала с такой удивительной закономерностью, которую Причастин не замечал: тревога становилась тем сильнее, чем ближе день рождения ребёнка…

Жена, заметив перемену в настроении и поведении мужа, спросила однажды:

– Алёша, ты чем-то расстроен?

– Нет, всё путём, Танюха, всё нормально.

– Да как же нормально? Ты в рюмку стал заглядывать едва не каждый день. В чём дело? Говори.

А что он мог сказать ей?

Он толком сам не знал.

И только немного позднее многолетнее чутьё таёжника подсказало Причастину: это не медведь и вообще не зверь – за ним давно уже следит НЕЧТО НЕВООБРАЗИМОЕ. Может быть, даже нечто такое, чего никто ещё не видел отродясь.

Алексей догадался об этом, когда в разных местах и в разное время года – на весенней охоте, на летней рыбалке – стал натыкаться на таинственный след, остающийся на полянах или береговых камнях, которые казались обожжёнными. Чёрные эти горелины встречались именно там, где Причастин собирался порыбачить или поохотиться.

Случайность? Э, когда бы так!

Противно и жарко заныло под ложечкой, когда он однажды устроил проверку: нарочно всем знакомым растрезвонил, что поедет рыбачить на зимовье, а сам, что называется, сделал ход конём – крутанул моторку на стремнине и попёр совсем в другое место. И вскоре поразился до того, что волосы под кепкой вздыбарились.

Там, куда он причалил, тоже оказалась горелая, чахоточная плешь. Трава и цветы за деревьями, откуда можно следить за Причастиным, точно посыпаны дустом или другими ядохимикатами. Причём «посыпаны» совсем недавно.

С недоумением, доходящим до ужаса, он глядел на стрекозу, стрекочущую изъеденной слюдою крылышек. Пчела жалобно жужжала в пыли и умирала. Жирные стебли травы с каждой минутой становились бескровными, жухлыми, на белые нитки похожими. А живые головки цветов, только что моргающие голубыми и карими глазёнками, вяло опускаясь, жухли и скукоживались.

Да что там трава! Что цветы!

Многопудовые камни на берегу, валуны величиной с полдома – сделались траурно-чёрными, погано воняющими.

Глава вторая. Кошмар

1

Прихватило Татьяну перед началом «светопреставления», когда Причастин возвратился в дом.

Опустившись на кровать, она заметно побледнела, покрываясь бисерным потом на лбу, на щеках…

– Что ты стоишь столбом? – с болезненной улыбкой прошептала. – Иди за машиной.

– А-а! Ну да! Я мухой!

Выйдя со двора, Причастин вдруг на ровном месте дал спотыкача и замер: на правую ногу споткнулся – худая примета, если верить побаскам седой старины.

Поначалу Алексей хотел метнуться к другу своему, живущему неподалёку, но ещё ближе, в переулке по соседству, он увидел уазик – машина приткнулась к берёзе недалеко от ворот.

На этой машине работал некто Ванька Непутёвый, личность в округе печально известная. Ванька – растяпа, разиня. Рукосуй, короче говоря.

Степанида, жена Непутёвого, возле печи над корытом сутулилась, жулькала какое-то бельишко. Под глазом Степаниды – стало видно, когда повернулась, – красовался ярко цветущий синяк.

– Ванька где?

Женщина мыльную пену с ладоней отёрла передником.

– Отдыхает в предбаннике. – Она и по горлу мокрым пальцем щёлкнула. – Ты чо хотел, Ликсей?

Он отмахнулся и дальше рванул, удивляясь тому, как пасмурно стало кругом – будто вечер уже.

Снова проходя мимо уазика, Причастин заглянул в кабину и обрадовался: Непутёвый – он и есть Непутёвый: ключ оставил в замке зажигания.

«Вот молоток! Вот спасибо! – подумал Причастин, врубая мотор. – А я тебе потом пузырь поставлю…»

Поддавая газу, он подъехал к дому и круто развернулся у ворот – задние скаты едва не содрали зелёную шкуру травы на пригорке.

– Танюха! Карета подана! Пойдём!

Лицо жены к этому времени ещё бледнее сделалось, но всё-таки она держалась молодцом: почти до кровавой росинки закусила губу и пошла, едва-едва переставляя ноги.

– Тань, погоди! Может, давай на руках донесу?

– Сдурел? А уронишь?

Алексей помог ей втиснуться в кабину.

– Всё! – Он вцепился в баранку и повеселел. – Погнали наши городских!

Проехали немного, и Татьяна ойкнула, подпрыгнув на сиденье:

– Куда ты гонишь? Господи!

– В роддом. Куда же?

Она простонала:

– Я на кочках рожу!

Сбавляя скорость, он пробормотал:

– Сама же говорила – поскорей.

До роддома, слава богу, доехали нормально, а вот потом, когда он вышел из приёмного покоя…

И в небесах, и на земле творилось нечто невероятное.

Округа мрачнела, так быстро темнела, точно солнце сорвалось с привычной орбиты и стремительно скатывалось на вечернюю сторону. И подсолнухи-солнцевороты, возле роддома на краю огорода стоящие, – тоже вслед за солнцем стали поворачиваться, а потом и вовсе опустили головы. А когда потемнело до сумерек, из которых, кажется, вот-вот звёзды проклюнутся, – зловещее затишье над посёлком лопнуло.

Шиферная крыша роддома загудела надсадным реактивным гудом, словно собираясь улететь. Пыль во дворе клубками завихеривалась, клочки бумаги закружились серыми птахами. Яркими зазубринами разблестелись молнии – то слева, а то справа от роддома обжигали сумрак. Стёкла в окнах ближайших домов бельмасто моргали.

«Ты смотри, что творится! Как взбесилась погодка!»

Изумлённо охнув на крыльце роддома, Алексей отплюнулся от песка и пыли, побежал к машине. Ветер, бьющий навстречу, чуть пуговки не рвал на рубахе. А когда Причастин распахнул дверцу уазика, её порывом ветра дергануло так, что едва не выломило в железных суставах.

Он с трудом, с натугой захлопнул дверцу и какое-то время сидел, изумлённый. По крыше и по стёклам барабанили дробины каменной крошки, сыпало горстями свистящего песка.

– Хорошо, сюда ещё успели проскочить! – пробормотал он, врубая мотор.

С каждой минутой дыхание бури становилось шире и сильней. Молнии всё чаще сверкали над посёлком, отражённо ломаясь в реке, белопенно взъерошенной, будто вывернутой наизнанку. Деревья со скрипом и стоном сутулились, теряя обломанные ветки и сучья. Там и тут дощатые заборы повалились.

Старенький уазик шатался и дрожал, готовый завалиться на бок, точно его снаружи раскачивала дюжина здоровых мужиков.

Причастин включил дальний свет, который оказался куда слабее ближнего – фары едва пробивали взбаламученный воздух.

Осторожно отъезжая от роддома, он увидел серую собаку, с прискоком перебегающую через дорогу. Бежала она как-то странно, нелепо, точно с хромыми лапами. А когда подбежала поближе – Причастин ужаснулся и затормозил. «Собакой» оказался многопудовый камень, ураганным ветром сорванный откуда-то. Перескочив дорогу, каменюка примял и поломал кусты на обочине и врезался в боковину телеграфного столба – откусил от него шматок чёрно-белого мяса и дальше покатился, пропадая во мгле.

«Что творится! Ёлки-шишки! – Причастин приглядывался. – Как будто этот, как его? Последний день Помпеи…»

Дорогу, прижимающуюся к реке, запорошило тёмно-сизым дымным порохом. Лобовое стекло – точно драной овчиной накрыли. Дворники скребли, скребли по лобовухе и замерли вверху – заклинило.

Дальше двигаться пришлось едва ли не на ощупь. Ехал с выкрутасами, вилял, точно пьяный, – то и дело сослепу не туда заруливал и останавливался.

На повороте у реки он дал по тормозам и вышел – стал присматриваться, прикрывая глаза от секущего пыльного ветра.

– Чёрт возьми! Где дорога? – Он сплюнул песчинки, на зубах заскрипевшие. – Куда я попал?

Вверху загрохотало громовым раскатом – гул прокатился по земле, в ногах отдался, и в следующий миг Причастин увидел картину, какую можно видеть только в кошмарном сне.

Горы, озарённые вспышками молний, зашевелились над рекой, точно собираясь куда-то уходить. Гигантские глыбы с вершин кувырком полетели, ломая деревья. Затем синевато-багровое пламя возникло во мраке, поплыло по воздуху.

Земля неподалёку сухо затрещала и разверзлась – и перед человеком внезапно появилась какая-то громадная гадина: Причастин с перепугу не сразу разглядел огнедышащего дракона.

Попятившись, он машинально руку вскинул, будто хотел осенить себя крестным знамением.

Дракон моментально пропал, и земля тут же срослась по швам – только дымок заструился из трещин.

Алексей в кабину заскочил, протёр глаза, запорошённые песком и пылью.

«Не понял! – Затравленно озираясь, он зубами постукивал. – Это почудилось? Или…»

Потрясённо покачав головою, он дальше поехал, не забывая посматривать в зеркало заднего вида. На повороте зеркало внезапно полыхнуло позолотой – дальний огонь отразился.

«Пожар? – Причастин машинально затормозил. – Пожар или что там такое?»

А там происходило вот что: рассвирепевший ветер свалил громоотвод, и молния ударила в барак, находящийся рядом с роддомом. Крыша барака загорелась, роняя куски рубероида, шифера. Но Алексей подумал, что горит роддом, – развернул машину и погнал обратно.

«Погнал» – это только так ему казалось, а на самом-то деле машина катилась медленно, как ни старался он давить на газ. И тогда он резко тормознул и выскочил из кабины – побежал к роддому. Но побежал он опять-таки медленно, точно обутый в пудовые башмаки водолаза, – мучительно, вязко шагал, взбивая муть, похожую на ту, какая бывает на речной глубине.

И тут опять откуда-то возникла громадная башка дракона, изрыгающего зеленовато-красный огонь, рвущийся как будто из мартеновской печи.

«Ага! – догадался Причастин. – Вот почему загорелось!»

На этот раз дракон перед ним предстал во всей своей красе: красные, большие, уродливо приплюснутые головы мигали рубиновыми глазищами, головы дышали огнём и смрадом, слюна стекала синевато-чёрным варом и, вскипая, клокотала на земле.

Дракон не давал приблизиться к роддому.

– Чего ты прицепился? – заорал Причастин, нисколько не надеясь, что его услышат и поймут, – заорал только затем, чтобы свой страх перебороть. – Пошёл отсюда! Змей подколодный!

И вдруг раздался голос – заржавленный какой-то, железоподобный:

– А зачем же ты меня позвал? Ты же сказал: «чёрт возьми». Вот я и пришёл, чтобы взять.

– Чего?.. Кого?..

– А ты ещё не понял? – Дракон захохотал, раскатывая эхо по горам. – Скоро поймёшь!

Причастин побежал к машине: надо было раздавить поганое чудовище – иначе никак не прорваться к роддому.

Но бежал он всё так же мучительно, медленно, как нередко бегают во сне.

И где-то в глубине сознания промелькнула мысль, что всё это, конечно, сон. Только во сне могло такое приключиться: он увидел сияющий столп над роддомом – изумительный свет, струящийся откуда-то из глубины мироздания.

Кругом ревела буря, стонали и трещали, рушились деревья. Вода в реке бежала вспять, и старые стога за огородами шевелились, волосы поднимали дыбом и растрясались так, что ни травинки не найдёшь. Жестяные, шиферные и тесовые крыши на домах трещали, гвоздями пищали, кусками слетая наземь.

И только допотопное бревенчатое здание роддома напоминало светлый ковчег – надёжный, озарённый светом Святого Духа, сквозь который силам зла не прорваться.

Дракон попытался переть напролом – сунулся к Божественному Свету и отскочил. Передовая морда дракона обожглась и дико зашипела. Чудище отпрянуло и растворилось во мраке.

2

Громкий, оглушительный сигнал под ухом заставил Причастина вздрогнуть и подскочить.

Он проснулся в тот момент, когда отяжелелой головою надавил на клаксон и выдавил противный, точно гнусавый сигнал.

– Фу-у! – Он с облегчением вздохнул и с перехрустом потянулся за рулём. – Приснится же такое, ёлки-шишки!

Встряхнув головою, откуда порскнула пыль, он пригляделся. Там и тут мерцали большие лужи, в которых поплавками дрожали угасающие звёзды. Рассветный воздух над горами на востоке розоватился.

Уазик стоял возле дома Причастиных – напротив калитки. Высоко над крышей дома проплывала фиолетовая рвань – тучевые остатки грозы.

Выйдя из машины, Причастин первым делом глянул в сторону роддома, стоявшего на берегу, на изгибе реки. Сквозь тучи там прорывался удивительный свет – ярким столбом над роддомом.

«Где тут сон, а где тут явь?» – изумился Причастин, влезая в кабину и намереваясь отогнать машину туда, откуда он без спросу умыкнул её.

Ветер стихал, бросая последние пригоршни капель на лобовое стекло, над которым…

Причастина перекоробило. Только теперь он заметил: над лобовым стеклом в кабине тихо-мирно висел игрушечный красно-кровавый дракончик.

«Вот Непутёвый! Придумал тоже! И на хрена ему сдалась эта штуковина?»

С чувством брезгливости и омерзения Алексей сорвал дракончика и выбросил на грязную дорогу. Соскочил с подножки, руки в луже сполоснул и вытер о штаны.

Вдали над рекой – где-то, наверно, в приёмном покое роддома – уютно светилось окошечко, слабо озаряя мглистый палисадник. А выше – над мокрой тесовой крышей – розовело рассветное облачко.

Закурив, Причастин успокоился, только где-то в глубине души оставалось отвратительное чувство после приснившегося кошмара. Гнусавый голос по-над ухом чудился: «Он не должен родиться!» Кажется, именно так заявила эта тварь семиголовая.

Гадливо морщась, Алексей бросил окурок и затоптал его, представляя, что топчет дымящуюся голову дракона.

– Не должен родиться? Тебя не спросили! – сквозь зубы прошептал Причастин. – Родится! Никуда не денется!

И вдруг он увидел, что под сапогом не окурок – он пытался растоптать игрушечного красно-кровавого дракончика. Только игрушечка-то не простая – живая. Дракончик под сапогом шипел, извивался, мерцая зубами. Эта мерзкая тварь неожиданно изловчилась – кусанула сапог.

У Алексея волосы на загривке зашевелились.

Он отпрянул в сторону и осмотрел сапог.

– Во тварюга! Прокусил! Ну, я сейчас тебе…

Но через несколько секунд, когда он повернулся, дракончик пропал. Только дыра в земле осталась – небольшая свежая дыра, откуда струился неприятный душок.

3

Летняя ночь коротка – небеса на восточном боку над горами отбеливало. Туманы отрывались от реки, лениво отползали к берегам, заходили в переулки, растекались по лугам. Петух загорлопанил вдалеке – ему откликнулся второй и третий, и от этого зазвонистого хора на душе повеселело, посветлело.

После пыльной бури помыться захотелось.

Причастин баню затопил. Посидел около печки, слушая, как поленья разгораются, пощёлкивая, посмотрел, как пламя бьётся в прощелье чугунной дверцы. А потом эта дверца сама собой со скрипом распахнулась – показала огнедышащую пасть, и Причастина будто облили ушатом холодной воды…

Дракон перед глазами замаячил.

«Вот привязался, паразит! И с чего это вдруг?»

Тонко запахло древесным дымком, который всегда Причастину нравился, а теперь невольно заставил поморщиться: дыхание дракона померещилось.

Алексей в избу сходил, взял полотенце и всё остальное, что необходимо для бани.

Постоял на крыльце, наблюдая, как в дальней дали над горами восходит розовощёкое новорождённое солнце.

Тихо в мире, благостно. Природа виновато присмирела после того, что ночью накуролесила.

Во дворе поблёскивали лужи, полные рваной листвы и хвоинок, гвоздочками торчавших из воды и тёмно-синей грязи кисельной густоты. Трава, прибитая ветром и ливнем, распрямляла спину около забора – дождинки или росинки, слетая с упругих стеблей, брызгали бисером. А неподалёку от крыльца сонный цветок стоял на длинной ножке, золотисто-жёлтыми ресницами пошевеливал. Цветок раскрывался, почуяв рассвет и пока ещё невнятное тепло. Это был какой-то удивительный цветок – ослепительно сиял, напоминая маленькое солнце. И Алексей подумал, что, быть может, именно в эти минуты родился его сынишка, глаза раскрыл на божий мир – наподобие вот такого цветок.

Размышляя об этом, Причастин длинную улыбку растянул – счастливую и глуповатую. А затем вдалеке, в небесах над роддомом он заприметил какую-то птицу – синий крестик на рассветном безоблачном небе.

Сделав круг над роддомом, птица приблизилась и пролетела над головой Причастина.

И тут он вздрогнул так, что чистое бельё чуть не выронил в грязную лужу.

Он увидел птицу с человеческим лицом.

«Вот ничего себе! – подумал, протирая глаза. – Или это мерещится мне после ночи бессонной?.. А кто это идёт с утра пораньше там? Кудесник, что ли? Да! Он в первую смену сегодня. Ну ладно, пускай идёт. Я с ним потом потолкую по поводу крёстного…»

Из переулка, наполненного перьями тумана, издалека похожий на привидение, вышел Славинский, в здешних местах известный как Сказочник или Кудесник.

Глава третья. Славинский

1

Оригинальный человек Ян Маркович Славинский: Колдун, Кудесник, Сказочник, кому как больше нравилось, так и называли его, кто в глаза, но большинство заглазно.

Облик Славинского окружён туманными загадками, тайнами и недомолвками. Портрет его отличался колоритными, породистыми чертами. Высокий лоб мудреца, измятый гармошкой солидных морщин; лобные доли – если кто разбирается в физиогномике – говорили об уме недюжинном, незаурядном. Крутые, бугристые надбровные дуги – признак волевой натуры. Горделиво поднятая грудь и широкие плечи не сломлены каторжной тяжестью прожитых лет. Серебристо-серая, густая борода скрывает упрямый подбородок человека, которого чертовски трудно или невозможно свернуть с дороги. Руки с виду не богатырские, но такие жилистые, цепкие: любого молодого одолеет, если кто из них захочет побороться на руках.

И ещё имелась одна деталь, довольно-таки странная: щёки Славинского, скулы, выступающие из-под «горностая» бороды, постоянно покрыты молодым, неувядающим румянцем, будто известен ему секрет молодильного яблока. Но прежде всего – глаза, говорящие о внутренней силе. Сердитый взгляд его стекло мог поцарапать, а добрый, нежный взгляд его согревал не хуже солнечного света. Мало того: глянешь в такие глаза и почувствуешь себя как под рентгеном – кажется, он тебя видит насквозь.

Кудесник знал назубок едва ли не всё разнотравье в окрестных горах и долах. Да и не только травы – многие секреты древней народной медицины ему знакомы. Он людей, бывало, ставил на ноги в тех исключительных случаях, когда городские врачи понуро отмахивались – дескать, безнадёжен, готовьте гроб. Но и это ещё не всё.

Однажды Кудесник, не покидая посёлка, помог найти пропавшего ребёнка. Случилось так, что мальчуган взял корзинку и ушёл «за огороды» голубику собрать; её в тот год на ветках столько поразвесилось – кусты трещали, головы склоняя. Увлекаясь лакомством, мальчонка упорол в тайгу, в такие буреломы, где и опытный таёжник заблукает. Родители, едва не обезумев, проискали несколько дней и поникли: ночи в горах становились прохладными, листодёры засвистели по тайге, игольчатый иней крошился на травы, камни выбеливал.

Родителям кто-то посоветовал обратиться к Славинскому – последняя надежда. Глядя «сквозь» фотографию потерянного чада, Кудесник две-три минуты угрюмо сопел и помалкивал, а затем неожиданно выдал такое, чему не сразу поверили:

– Пострелёнка своего найдёте в районе дороги, ведущей на вторые Камни, рядом с развалинами бывшего гулаговского лагеря, там, где на излучине ручья стоит неохватное дерево, подрубленное прошлогодней молнией. Мальчонка спит под деревом на пихтовых ветках.

Были ещё и другие кое-какие фантастические факты, красноречиво говорящие о редкостном, необыкновенном человеке.

2

В начале карьеры своей Славинский с головой ушёл в науку и наверняка стал бы великим учёным – все предпосылки имелись. Коллеги о нём говорили: «Ян Маркович – пассионарная личность, человек, одержимый идеей и почти не имеющий инстинкта самосохранения». И Славинский – забегая вперёд – неоднократно доказывал свою пассионарность, порою доказывал так, что кровь леденела у тех, кто находился рядом.

Научной карьере Славинского помешала война с фашистами. В войну он стал разведчиком и навсегда потерял своё настоящее имя, свою биографию. Он придумывал себе такие расчудесные легенды для прикрытия, перед которыми померкнут «Сказки тысячи и одной ночи» и многие другие. Добывая сверхсекретные материалы, он проворачивал сложнейшие комбинации, он вытворял какие-то немыслимые штуки – кунштюки, как говорили сами немцы. Голову этого неуловимого «страшного русского» германский вермахт оценил один к одному – сколько весит голова, столько и золота за неё обещали. Так, во всяком случае, гласит предание.

А когда закончилась война, суровые чекисты оценили голову разведчика совсем иначе. Вместо германского полпуда золота – девять грамм советского свинца. Хотели расстрелять его, теперь уже как злостного немецкого шпиона и пособника.

– Ты не Славинский! – заявили чекисты. – Ты Сатанинский! Мы раскусили тебя!

– Раскусили, так жуйте, – спокойненько ответил арестованный.

– Разжуём. Успеется. А пока вот бумага тебе, карандаш. Пиши чистосердечное признание.

– Уговорили. Давайте.

Он какое-то время корпел над листом, карандашиком чиркал. Суровые чекисты ждали, ждали – не вытерпели, забрали бумагу.

– А это что за хренотень? – спросили, рассматривая странный чертёж, посредине которого красовалось что-то вроде жирной большой восьмёрки, лежащей на боку. – Что это? Отвечай!

– Это лемниската.

– Ты по-русски говори, германский прихвостень. Что за Ленин… ската?

– Лемниската – знак бесконечности.

– Ты на что намекаешь? Ты хочешь сказать, что тебе не будет конца? А вот это видишь?

– Вижу. Это «Маузер C96». Любимое оружие товарищей чекистов.

– Молодец. Соображаешь.

– И вам не мешало бы.

На него смотрели с интересом и неприязнью. Харизма арестанта не только смущала – подавляла и на нервы действовала: хотелось как можно скорее избавиться от него. Но чекисты народ подневольный – ждали команды «оттуда». Блефовать пытались.

– Держи, – протягивали пачку папирос, – покури напоследок.

– Не курю. И вам, ребята, не советую.

Странный этот арестант, одною ногою находящийся в могиле, поражал своим спокойствием и дерзостью. Он как будто знал, что в самую последнюю минуту, когда он будет стоять у стенки и смотреть на золото заката, – пулю в лоб не закатят.

– Расстрелять под дождём! – приказало начальство, оговорившись при этом: – Подождём, короче. Подождём. Это всегда успеется. Пусть поработает на благо Родины.

Расстрел заменили пожизненной ссылкой в Сибирь.

И загремел Славинский «за всё хорошее», как сказал ему угрюмый сытомордый конвоир, – пошёл по многочисленным этапам, чудаковато притом улыбаясь.

Жизнь, даже клятая, каторжная, давала возможность порадоваться, – это может понять только тот, кто побывал на краю своей гибели, на самом её острие, обжигающем сердце.

Только в этой странной радости Славинского затаилось что-то ещё, что-то такое, что не разгадать. Под землёй на каторжных работах он чувствовал себя ничуть не хуже, чем крестьянин в чистом поле, например, или жизнерадостный мужик на стройке дома своего.

– Как это понять? – шептались арестанты.

– А чо тут понимать? Здоровый конь!

– Здоровый, да, не спорю. Только не овсом питается. Вчера я видел, как он камни жрал.

– Да ну! А зубы целые.

– В том-то и дело. Что-то здесь нечисто. Человек ли это вообще?

– А ты? Человек? Все мы тут – рабочая скотина.

– Насчёт камней не знаю, а вот у нас в деревне, – вспомнил кто-то, – жила трудовая семья Землеедовых. Фамилия такая. И дед у них был землеед, и прадед – натуральный землеед. Видно, чего-то в организме не хватало, вот они землицу-то и потребляли. А кто-то взял да сообщил куда следует. И что вы думаете? Всю семью в распыл пустили. Расстреляли как пособников буржуазии. Сказали, что вы, мол, сначала вокруг своей деревни всю землю сожрёте, потом от области откусывать возьмётесь, а там, глядишь, и СССР проглотите. Аппетит, мол, приходит во время еды.

3

После кончины Сталина, когда половина страны от горя стояла в слезах по колено, а другая прыгала от радости, – многих «врагов народа» оправдали, и они собрались покидать промозглую, проклятую сибирскую тмутаракань. И только Славинский не рыпался – не помышлял уезжать.

– От добра добра не ищут, – загадочно промолвил.

– Это как понять? – недоумевали те, кто чемоданы и котомки паковал. – Какое добро ты нашёл в этом кромешном аду?

– Есть хорошее словечко – «обсибирился», – попытался объяснить Ян Маркович. – Я тут привык, вот и всё. Привычка – вторая натура.

– Темнишь ты чего-то. Золотишко, поди, припрятал в горах? Затырил, ждёшь теперь, когда все поразъедутся?

Глазами гуляя по туманным хребтам и вершинам, Славинский задумчиво кивал головой.

– Золотишко там есть, и немало. Хозяин до поры до времени припрятал.

– Что за хозяин? Сталин? Так он ведь дуба дал.

– Сталин был в этих местах когда-то, в ссылке. Но есть хозяин истинный – Князь. Хан ханов.

– Какой еще Ханханов? Что за князь? И где он?

Славинский продолжал смотреть на горы, подёрнутые синеватой дымкой.

– В драконовой шкуре, – начал он и тут же себя окоротил: – Но дело не в этом…

Ян Маркович хотел поговорить о чём-то важном, главном, но говорить об этом бесполезно – не поверят, за сумасшедшего примут.

Умея смотреть на многие годы вперёд и предвидеть большие события, Славинский терпеливо ждал и верил: когда наступит новая эпоха и на Земле – именно в сибирской глухомани – произойдёт одно событие, которое…

«А впрочем, – обрывал он себя, – не будем вперёд забегать. Как сказал один весёлый конвоир, “не лезь поперёд батьки в петлю”».

4

Франтоватый незнакомец появился на приисках – замечали то там, то здесь.

За спиной у незнакомца недоумевали:

– Кто такой? Не из Москвы ли? Может, с проверкой приехал инкогнито? Ходит, как этот… купец…

А когда пригляделись – присвистнули:

– Ба! Да это же Славинский! Он же с нами когда-то баланду хлебал.

На свободе Ян Маркович удивительно преобразился. Седые с благородной просинью волосы буйно разрослись и раскудрявились. Он посвежел, помолодел и гордо распрямился, точно гору скинул с плеч. И так прибарахлился – что тебе граф. То есть одежда на нём небогатая, просто что-то новое, с иголочки, только всё это новьё смотрелось почему-то как самая роскошная одёжка, которая к лицу ему, к душе.

Сначала он хотел работать в школе – мог быть учителем физики, химии, географии, мог преподавать язык немецкий или французский. Но товарищи из роно – районного отдела народного образования – решительным ударом кулака по столу запретили принимать на работу ссыльных, неблагонадёжных элементов, которые ещё неизвестно чему могут научить детей.

И тогда Славинский – жить на что-то надо – опять спустился в Нижний мир, как сам он говорил. Ян Маркович взялся батрачить на разных приисках: ненадолго отметился на Эльдорадинском, а затем прижился на Олимпиадинском месторождении золота, одном из крупнейших в Советском Союзе. «Олимпиада» эта, название которой к спорту не имеет никакого отношения, находится в Северо-Енисейском районе Красноярского края у подножия Енашиминского Полкана – самой высокой вершины Енисейского кряжа.

Работник он был добросовестный, хотя никогда не стремился в стахановцы, – портрет Славинского висел у проходной на Доске почёта. Шагая мимо, он порой ухмылялся в бороду: «Раньше хотели расстрелять, а нынче гляди-ка – повесили».

Годы шли, Ян Маркович давненько зашагнул за пенсионный возраст, пора бы старику и на покой, но этот старик оказался дороже семерых молодых: энергичный, а главное – странное чутьё имел на золото.

И для приискового начальства, и для тех, кто с ним рядом ишачил, Славинский оказался хорошей находкой. Рассказчик от бога, он много чего интересного поведывал о жизни в лагерях, о каторжной работе на рудниках, где остались десятки и сотни товарищей.

5

Мужики работали без перекуров – грозили друг другу суровой статьёй. Но это была у них шутка такая, печальная шутка. Ян Маркович однажды рассказал им сказку из недавнего прошлого – сказку о перекурах. Мужики не поверили, но потом кто-то из них раздобыл старый Уголовный кодекс, и сказка оказалась былью: на закате тридцатых годов прошлого века перекур считался политическим преступлением, саботажем – статья 58, пункт 14. Вот почему мужики теперь об этом то и дело вспоминали, если кому-то приспичило подымить.

В бригаде Славинского старались обходиться без перекуров. Работали, как правило, молча, вкалывали с таким усердием, точно каждый стремился выйти в стахановцы. Но в этом добросовестном труде, который «дело чести, славы, доблести и геройства», если верить лозунгу на воротах прииска, – в этом труде у мужиков свой интерес имелся. Чем быстрее закончат задел, намеченный бригадиром, тем скорее смогут себе устроить роздых, а там, глядишь, Ян Маркович опять начнёт…

Забавно он рассказывал. Его послушать, так на земле чудес гораздо меньше, чем под землёй – в Нижнем мире, так он это называл. В Нижнем мире, утверждал Кудесник, целые горы богатства, горы великие, только всё охраняет дракон.

Его послушать, так Сибирь потому Сибирью стала, что под землёю сибирской всё тот же дракон веками живёт. И вот как раз из-за него, из-за дракона, заморозили всю Сибирь-матушку.

– А зачем? – недоумевали мужики. – На фига ему такой огромный холодильник? Ты же сам прошлый раз говорил: дракон не питается мясом, ему только души людские давай.

– Зачем заморозили – это история долгая. Я же говорил, богатства там полно. Дракон охраняет.

– Стало быть, хреново охраняет. Люди всё равно ведь добывают и золото, и алмазы, и нефть.

– Люди добывают только крохи. Они возомнили себя царями природы. А на самом-то деле они берут остатки с барского стола. А туда, где пир горой… А точнее сказать – под горой, под землёй, туда дракон вовеки никого не пустит. А кто под землю попадёт, тот всё равно заблудится. Драконовы слуги закружат, не пустят в коридоры к золотым дворцам.

– Ерунда всё это! – заявлял кто-нибудь.

– Не веришь – прими за сказку, – отвечал Ян Маркович поговоркой матёрых лагерников.

– Конечно, сказка. Можно подумать, что ты побывал в тех дворцах.

– Бывал не бывал, только знаю: под землёй дворцы-палаты, в них живёт дракон, сторожит свои несметные сокровища.

Слушатели переглядывались. У кого-то в глазах стоял кошмар и первобытный ужас, а у кого-то на губах усмешка.

– А что там ещё? – спрашивал кто-нибудь, безоглядно веривший рассказчику.

– Много чего. Все дворцы дракона наполнены тем, что присутствует в слове «сокровище».

– А что в этом слове?

– А вы прислушайтесь. Тут есть «кровище».

– Ты гляди-ка, и правда. Скока раз на это слово натыкались, но никогда…

– Всегда! – перебил Кудесник. – Всякое сокровище всегда на крови замешано. А уж тем более сокровища дракона.

Обескураженно покачивая головами, мужики отмахивались.

– Хватит, Ян Маркич, страху и так нагнал – ночью вряд ли уснём.

Мужики расходились по рабочим местам и негромко обменивались впечатлениями. И выходило так, что, чем больше они слушали Славинского, тем откровенней расплывались их небритые ухмылки или хохоточки:

– Во загнул. И трактором не выпрямишь.

– Враньё, туфта, тут к бабке не ходи.

– А язык-то у него хорошо подвешен. Как по книжке читает.

– А по-моему, он «зачитался». С головой не того.

– Столько лет в лагерях. Шутка в деле.

– С башкой-то у него всё в порядке. Золотишко чует за версту.

– Что есть, то есть. В этом деле он любого переплюнет.

– Мужики! А говорят, что он вовсе не Ян. Говорят, настоящее имя его – совсем другое.

– Ага. Настоящее имя – Кудесник. А Славинский – это псевдоним.

Бригадир подходил незаметно, слушал, стоя в стороне, потом строжился:

– Пора пахать! Языками поработали, теперь давай руками. Дракон за нас не будет план выполнять.

После окончания подземной пахоты многие ни рук, ни ног не чуяли, кое-как до дому добредали. Однако находились и такие, кто после каторжной смены всё-таки хотел послушать Кудесника. Вокруг него частенько кучковались и работяги, и кто-нибудь из проходящих мимо.

6

Любознательный Причастин с удовольствием слушал Кудесника, только слушал не так, как другие, кто уши лопухами развешивал. Алексей чему-то верил, в чём-то сомневался, а иногда отмахивался – всё это, мол, выдумки, побаски.

Как-то так повелось, что Причастин был со Славинским на «ты»: они друг другу симпатизировали.

– Ян Маркович, я кое-что читал про лагеря. Там такая жуть описана, что просто удивительно, как же ты уцелел?

Славинский глубоко задумался, прежде чем сказать:

– В мире нет ещё такой бумаги, чтобы выдержала правду о ГУЛАГе. Это во-первых. А что касается того, как да почему я уцелел, – это отдельная и очень долгая история. Можно сказать, я как тот колобок – и от дедушки ушёл, и от бабушки утёк. А если говорить серьёзно, жизнь за колючей проволокой ГУЛАГа – это ещё цветочки. А рассказать про ягодки, так не поверишь. – Седогривый Кудесник пытливо посмотрел на Причастина. Надбровные дуги погладил указательным пальцем – привычка такая. – Драконова шкура, Алёша, такая кошмарная штука…

– Драконова шкура? О чём ты, Ян Маркович? Драконы – это же мифы и сказки.

– Ты прав, Алексис, это мифы. – Никто, кроме Славинского, не называл Причастина так необычно – Алексис. – Беда только в том, что мифы порой… Ну, короче, Алексис, тебе лучше не знать.

– Почему? Оповещён – значит вооружён.

– Боюсь, что против этого нет пока оружия. – Кудесник под ноги смотрел с таким невероятным напряжением, точно видел что-то в подземной глубине. – Сотни и тысячи тысяч людей прошли печальными этапами ГУЛАГа, наполняя горы и долы горькими вздохами, размягчая камни горючими слезами. Но дракон, сидящий во глубине сибирских руд, веками глух и слеп к людскому горю. Ему бы только пожрать.

– Что пожрать? Кого пожрать? Людей?

– Дракон пожирает человеческие души.

– А как же тела?

– В том-то и штука, что тела человеческие остаются жить на земле.

Причастин бестолково округлял глаза:

– То есть как это так?

– Обыкновенно. Разве ты, Алексис, не встречал таких людей? Живут, хлеб жуют. Живут равнодушно, бездушно.

Причастин обескураженно помалкивал, не в силах понять: то ли сказку плетёт бородатый Кудесник, то ли повествует горестную быль.

7

Поначалу Алексей случайно оказывался рядом с этим удивительным рассказчиком, а затем стал специально подгадывать.

Выбирая место поудобней, Причастин садился где-нибудь неподалёку на лавку под берёзой или под навесом в курилке. Доставал папиросу, но не прикуривал, а только нюхал – папироса нередко выпадала изо рта, раззявленного от изумления.

Разговор, как правило, начинался издалека.

– Ян Маркович, – вспоминал кто-нибудь, – в прошлый раз ты говорил про этого, как его? На полозьях ползает который.

– А-а! Великий Полоз?

– Вот-вот. Он самый.

– А чего он тебе дался, тот Великий Полоз?

– Так ты же не досказал.

Случайно, нет ли, но Славинский потихоньку, помаленьку просвещал людей. Многие рабочие – из того числа, кто книжки чаще всего пускает на самокрутки, – впервые от Кудесника услышали сказку о Великом Полозе, живущем на Урале, который когда-то считался Каменным поясом, крепко подпоясавшим Землю. Рассказал Кудесник и о древних драконах, охраняющих золото в горах Алтая, в Саянах, на Байкале и в районе земли Тунгусской.

У взрослых людей, как правило, отношение к сказкам известное – детские забавы да и всё тут. А как ещё к ним относиться? Более того, даже отношение к самому Славинскому, бородатому балаболу, у многих – и у Причастина тоже – немного снисходительное; так иногда относятся к больному, ухмыляясь за его спиной или тревожно переглядываясь.

Однако время шло, и чем больше Причастин слушал Кудесника, тем сильнее сердце раскрывалось навстречу сказкам. Бог знает почему, только Причастин благодаря Славинскому стал незаметно меняться в лучшую сторону. Менялось отношение к семье, к работе. Философия жизни Причастина, его мировоззрение и миропонимание вскоре переменились просто поразительно.

8

Однажды – это было ещё до рождения сына – Алексей, задумчивый такой, в себя погружённый, после работы вернулся домой.

Жена привычно захлопотала, собирая на стол. А он, оказавшись у окошка, на своём «законном» месте, как-то очень грустно, необычайно грустно стал глядеть на синевато-багровые далёкие горы, словно отходящие ко сну – в туманную дымку.

– Танюха, знаешь, – начал он негромко, неуверенно, – в последнее время в голове у меня вертится одна мыслишка.

– Всего лишь одна? – пошутила Татьяна.

Но Алексей настроился говорить всерьёз.

– Душа народа… или как тут получше сказать? – Он разволновался, ложку машинально взялся гнуть. – Дед мой был простецкий пахарь, и отец… А сколько они знали, сколько помнили. Взять, например, весенние приметы. Дед говорил, что, если на реке лёд громоздится грудами, – значит, будут груды хлеба. И это говорилось не для красного словца. Душа народа или то, что веками живёт в устах народа и в памяти поколений… всё это возникло не случайно и требует серьёзного внимания…

Женщина стояла у печи, собиралась наливать наваристые щи. Тарелка дрогнула в руке, едва не выпала.

– Да, да. – Татьяна пристально, тревожно вглядывалась в мужа. – Я согласна. Память – это важно.

Приободрённый поддержкой, он горячо и громко стал продолжать, не замечая того, что Татьяна почти не слушает – деловито звякает тарелками, позванивает вилками и ложками.

Затем она рядом присела. Спросила тихонько:

– Ты выпил, что ли?

Только что горящие глаза Алексея потускнели. Он резко поднялся, руками взмахнул, будто гордый орёл, выстрелом сбитый из поднебесья.

– Что мы за люди? – с горечью спросил. – Чуть чего – сразу «выпил», «шары залил».

– Не обижайся, Лёша. Просто я немного… Ну, я гляжу и думаю: это мой мужик или учёный какой-то приехал из Москвы, собирает сказки и побаски.

Такой поворот в разговоре – то, что его можно принять за учёного, – Причастину пришёлся по душе.

– Ложку согнул, ёлки-шишки, узлом завязал, теперь придётся лаптем щи хлебать. – Он улыбнулся, поводя ноздрями и глядя на тарелку, окутанную тонкой вкусной дымкой наваристых щей.

Татьяна положила перед ним другую ложку – деревянную, разноцветными узорами расписанную.

– Вы покушайте, товарищ учёный, покушайте, не побрезгуйте. Дорога-то неблизкая – из Москвы сюда. Проголодались?

Причастин хохотнул, затем нахмурился – брови ёжиком на переносице. Прямой и тонкий нос его посередине имел белесоватую горбинку – перебило камнем во время работы в горах, когда производили разведку золота. В минуты особого волнения белёсая горбинка становилась красноватой. Вот и сейчас покраснела.

Не притронувшись к еде, он туда-сюда прошёлся по горнице. Остановился, глядя в дальний угол, где сушились таёжные травы, коренья.

– Мы забываем о своих корнях, вот что плохо, Танюша. Родовые корни – это сила.

– Забываем, Алёша, так, так. Ты покушай. – Жена тарелку пододвинула. – Мы вон с соседкой прошлый раз как сели разбираться, кто кому кум, свояк да шурин, так чуть мозги не сломали.

– Вот так и мы живём. Не живём, а так себе, существуем ни шатко ни валко. Толком не можем понять своего самого главного предназначения.

– О господи боже ты мой, – прошептала жена и добавила в полную громкость: – Поешь, а то остынет.

Он взял деревянную ложку.

Кто как работает, тот так и ест – хорошая и точная поговорка русская. Причастин за пару минут опорожнил тарелку щей, попросил добавки и тоже проворно уплёл.

Наливая чай, жена спросила:

– Как на работе-то? Всё хорошо?

– А чего там? Всё путём.

– А почему зарплату задержали?

– Это вопрос не ко мне. Это – к дракону.

– Чего-о? – Татьяна чуть кипятком не ошпарилась. – Дракону? Какому дракону?

Алексей хохотнул.

– Это я цитирую Кудесника. А что ты смотришь так? Ну, пошутил.

Поставив перед мужем чашку чая, жена погладила его по голове, поцеловала в чуть лысеющее темечко и незаметно принюхалась.

«Трезвый. И что это с ним? Такую околесицу понёс, будто с печки рухнул после поллитры».

– Устал? Ну иди, отдыхай. И поменьше… – Татьяна хотела сказать: «И поменьше слушай этого Сказочника». Но сказала с улыбкой: – Кури поменьше. Или купи противогаз. Дышать же нечем.

– Купить, конечно, можно, денег не жалко. – Он тоже улыбнулся. – А целоваться как в противогазе?

Глава четвёртая. Предсказание или предание

1

Ближе к вечеру на тихом краснозорье, когда пробрызнул тёплый дождь, искромётный в закатных лучах, и всё кругом дышало благодатной свежестью, Причастин – возбуждённый, с горящими глазами счастливого папаши – вернулся из тайги, где проходила очередная геологоразведка.

В этот вечер ждал он дорогого гостя и немного подсуетился: стол накрыл, пускай и грубовато, по-мужски, но зато от души: наварил, напарил и нажарил, как мог, а надо сказать, что он мог очень даже неплохо – многолетние походы с геологическими партиями даром не прошли.

И вот – с удивительной точностью – железная щеколда на калитке клацнула.

В избу вошёл Кудесник – хозяин его встретил у порога.

– Поздравляю, Алексис! От души поздравляю! – басом бухнул Кудесник и обнял Причастина, в новую рубаху облачённого. – Сын, говоришь? Угадали, стало быть, врачи?

– Да и я не сплоховал.

– Поздравляю, поздравляю. И тут же немного сочувствую. Теперь, как сказано поэтом, покой нам только снится. Пелёнки пойдут, распашонки…

– Это не страшно, это дело житейское. Проходи, Ян Маркович. Располагайся.

Причастин давненько заметил одну невероятную штуковину: с приходом Кудесника в избе светлело – седобородый облик Славинского излучал неуловимое, странное обаяние, под которое попадали почти все, с кем он общался.

Вот и сейчас пристально смотрящие глаза его светились искренней радостью.

– Как там Татьяна?

– Всё путём. Привет передавала.

– Хорошая жена тебе досталась. Береги.

Алексей отшутился:

– Это она должна меня беречь. Она же – Берегиня.

– Я подарок ей приготовил, но дома оставил, – смущённо сказал Славинский. – Спохватился на полдороге – не захотел возвращаться.

– Ничего, успеется, потом отдашь.

Разглядывая комнату, Кудесник машинально перебирал серебряные кольца бороды; накручивал и надевал на указательный палец левой руки; снимал кольцо и снова аккуратненько накручивал – привычка такая.

Прохаживаясь по комнате, Кудесник достал гребешок, причесал длинную мягкую бороду, ниспадающую на грудь, – концы её свивались в серебряные кольца. Гребешок у него костяной, с какими-то резными замысловатыми вензелями, среди которых проступал треугольник в солярном знаке.

Любопытную натуру Кудесника заинтересовали фотографии из жизни геолога – за стеклом буфета и на стенах в рамочках. Привлекли внимание разноцветные и разнокалиберные образцы минералов на книжной полке: малахит, пирит, авантюрин, яшма, змеевик, опал.

– А вот это хризолит. – Он подержал на ладони золотисто-зелёный сверкающий камень. – В переводе с греческого «золотой камень». А в Монголии почему-то его называют «камень дракона».

– Ой! – полушутя, полусерьёзно воскликнул Причастин. – Только не надо про эту тварь! Я как вспомню, так вздрогну. Давай к столу, Ян Маркович.

От Причастина попахивало водочкой – уже остаканился, – и потому Славинский неодобрительно покачал головой, когда покосился на стол, где среди закусок мерцала поллитровка.

Стул заскрипел под массивной фигурой Славинского.

Он отодвинул от себя наполненную рюмку – водка на скатерть едва не плеснулась.

– Я не потребляю. Ты же знаешь.

– Так сегодня-то можно, такое событие. Даже Ванька Непутёвый в кои-то веки в гости зашёл…

– Событие – да, грандиозное. Я рад за тебя, очень рад. И я с удовольствием выпью. Чаю, морсу или молока.

– Обижаешь, Ян Маркович. Грех не отметить рождение сына, крестника будущего твоего.

Алексей упрямо настаивал на выпивке – убеждал, умасливал, навяливал. И Славинский, дрогнув хмурыми бровями, неожиданно согласился.

– Уговорил. Наливай. Да что ты в эти рюмки? Только губы мочить. Стаканы давай. Наливай до краёв. Всклень, как говорили раньше на Руси. Гулять так гулять.

– Вот это я понимаю! – обрадовался Причастин. – А то морсу ему подавай на серебряном блюде.

Они подняли полные гранёные стаканы и чокнулись так задушевно, аж на стол потекло…

Кудесник одномахом опорожнил стакан, громко крякнул и с аппетитом взялся закусывать.

А Причастин, отпив глоток-другой, отчего-то скривился. Дураковато в стакан посмотрел. Понюхал, в руках повертел.

– Что за фигня? – пробормотал.

– А что такое?

– Так это ж не водка – вода.

– Неужели? – В глазах Кудесника лукавинки искрились. – А я дерябнул и не заметил.

Причастин понюхал бутылку – носом поводил около горлышка.

– Вода. Натурально.

– А ну-ка дай. – Кудесник три раза повернул бутылку вокруг своей оси, понюхал и Причастину подал. – Водка. Ты что? Иерусалимская слеза. Или ты нюх потерял?

Алексей глотнул прямо из горлышка и обалдело уставился на бутылку – теперь там действительно водка.

– Как это понять? – Глядя на Кудесника, он заметил что-то плутоватое в его лице. – Так это ты химичишь? Ёлки-шишки!

– Здравствуйте вам. С больной головы на здоровую хочешь свалить? Ты закусывай, Алексис, а то видишь, какие дела начинаются: галлюцинации. А там, глядишь, и белая горячка. Белка. Страшный зверь.

– Ладно, не пугай, Ян Маркович. Лучше скажи, как ты химичишь. А? Как ты это проделываешь?

– Если я и химичу, то лишь благодаря твоему ослиному, извини, упорству. Тебе же русским языком говорено: чаю, морсу или молока.

Хозяин про выпивку больше не заикался и сам почему-то перестал выпивать – расхотелось.

Чайник закудахтал на плите, и вскоре перед Славинским на столе ароматно вздымилась деревянная кружка – запахло таёжными травами, лугом покосным.

В кружке был кошмарный кипяток – с пылу с жару. И потому Алексей обалдел, наблюдая за тем, как Славинский начал прихлёбывать чай и негромко причмокивать от удовольствия.

– А кишки не это… ничего? Не сварятся, Ян Маркович?

– У меня не сварятся. Бывало, камни грыз, когда в забоях голодали сутки напролёт.

«Вот это фокус! – ужаснулся Алексей. – У него там, наверно, лужёное горло, а в брюхе железный котелок вместо желудка. Да и весь он какой-то – всё равно что железный. Около костра тогда я, помню, прямо-таки обалдел».

2

Около костра на берегу они в тот вечер засиделись за разговорами. Алексей с устатку маленько выпил – рыбалка удалась, не грех отметить. А он, Алексей, когда выпьет, папиросы смолить начинает, как ненормальный.

В общем, достал он тогда из костра горящую веточку – на раскурку. А веточка возьми да и погасни. И тут Славинский удружил ему – голой рукою взял крупный уголь, похожий на переспелый, красновато-оранжевым соком наполненный помидор. И всё бы ничего, такие фокусы мужики возле костра уже проделывали неоднократно: если уголь взять на несколько секунд – не успев обжечься, успеешь прикурить, руки-то всё же дубленные разнообразной нелёгкой работой. Но в том-то и дело, что этот фокус исполняется в течение трёх-четырёх секунд. А тут – с полминуты, наверно, прошло, если не больше. Славинский, дав прикурить Алексею, видимо, тут же забыл про уголь – сидел, как ни в чём не бывало, очередную какую-то байку травил. Алексей до того обалдел, что не сразу язык заворочался – напомнить про уголь. Славинский спохватился и вроде как немножечко смутился, а через две-три секунды протянул Причастину какой-то камень цвета бычьей крови, – на, мол, посмотри, геолог, что это такое: гранит, сердолик или яшма? Причастин взял тот камень и тут же почувствовал головокружение, и показалось ему, что Славинский в ту минуту смотрел на него таким невероятно острым взглядом, каким, наверно, можно, как гвоздём, стекло поцарапать. Причастин хорошо запомнил оторопь, его охватившую в те мгновенья.

3

И примерно такую же оторопь испытал он сегодня, когда Славинский с водкой проделал фокус, а теперь вот с крутым кипятком. «Ты что за человек?! – хотелось Причастину крикнуть. – Уму непостижимо, как так можно!»

– О чём задумался, Алексис?

– Так, ерунда. Вот хотелось бы узнать, Ян Маркович: ты вообще никогда, что ли, не потреблял? – Алексей пощёлкал пальцем по кадыку. – Или всё же по молодости, по глупости…

– Нет. Никогда.

– Тебе надо памятник ставить. Это ж геройское дело.

– Геройскую душу надо иметь, чтобы гадость вот эту глотать. – Славинский брезгливо кивнул на бутылку. – Вот уж действительно – запридух.

– Запридух? Это что?

– Водку так называют. Не знал? Теперь будешь знать. Водка дух запирает. И зачем это надо? Трезвому-то жить гораздо интересней.

– Согласен. Только всё же иногда можно причаститься. Даже в церкви, я слышал, вином причащаются.

– Это называется евхаристия.

– Чего-чего?

– Таинство причащения христиан – вкушение, так сказать, крови и плоти Христа под видом вина и хлебца.

– Ну, вот и я о том же. Разве это не таинство – рождение человека? Разве по этому поводу выпить нельзя?

– Можно. Только мы зачастую меры не знаем.

– Да я-то вроде знаю. Всегда при памяти. Дёрнул маленечко для настроения и шабаш.

Славинский в окно посмотрел.

– Мера бывает разная.

– Это так, не спорю.

– Ну и где она?

– Кто?

– Мера. Мы же о ней говорим.

Алексей выжидательно посмотрел на него.

– Что-то я врубиться не могу, Ян Маркович. Ты на что намекаешь?

– Золотая гора по имени Мера. Слышал про такую?

– Нет, не приходилось. Что за гора?

– Так ведь золото здесь не случайно нашли.

– Где? На Олимпиадинском? Что значит «не случайно»? Годами искали, вот и нашли.

– Э-э, не скажи, Алексис. Как бы не так. Дело в том, что здесь когда-то стояла гора золотая – Мера.

– Неужели? – Причастин удержался от ухмылки. – И куда же она подевалась?

– Провалилась. Ушла под землю. И вот с тех самых пор золото в недрах земли стережёт дракон. Его называют по-разному. Тунгусы с давних времён зовут его Хатана, а другие сибирские народы – Эрлик-хан.

Они помолчали.

Разговор становился настолько серьёзным – Причастину вновь захотелось маленько поддать. Он потянулся к бутылке, но рука почему-то на полпути замерла. Опуская дрогнувшую длань, Алексей занервничал, забарабанил пальцами по столу.

– Дракон? Да ну! Это похоже на сказочку.

– Значит, ты мне сказочку рассказывал? Ты же сам говорил, что там творилось – возле роддома.

– Хо! Так это же во сне!

– А ты уверен?

Причастин смутился – он был не уверен.

– Ну хватит, Ян Маркович. Я и так в ту ночку… сам едва не родил.

– Ты вроде не робкого десятка. И на медведя ходил, и волку намыливал холку.

– Так-то оно так, но такой зверюги я не встречал.

– Вот тебе и сказочка, Алексис. Неужели ты ещё не понял? Дракон под землею живёт и временами поднимается наверх.

Причастин посмотрел в окно – в сторону роддома – и покачал головой.

– Нет уж, нет уж! Лучше пускай во сне, чем наяву вся эта камарилья. Как вспомню, так мороз по коже. Ну, хватит об этом! – Причастин отмахнулся – чуть рюмку не расхряпал, успел поймать. – Ян Маркович! Я вот о чём хотел с тобою посоветоваться. Мы тут с Танюхой забуксовали насчёт того, как парнишку назвать. Я говорю, давай Степаном назовём. Дед был у меня – Степан. А ещё когда-то на Руси был такой денёк весенний под названием Степан-землепашец. В этот день, в конце апреля, Степан-ранопашец будто бы ходит по лугам и полям, проверяет, хорошо ли земелька оттаяла, не пора ли пахать. Мой деда как раз родился в этот день. А Татьяна как услышала эту историю – запротестовала. Ты что, говорит, хочешь пахаря сделать из нашего сына? Нет, говорю. Ну, короче, сто имён перебрали и всё равно не можем определиться. То мне, то ей не нравится. Может быть, ты чего присоветуешь?

Кудесник призадумался, но только не над выбором имени.

– Земля – это серьёзно. Землю пахать – достойное занятие. Тут нужна любовь к земле, та самая любовь, которую почти убили в душе народа – скольких раскулачили, в лагеря загнали. Как вспомню – это ужас. Какие были мужики, хозяева какие. Они эту матушку землю каждой кровинкой чувствовали. Они понимали – у земли имеется душа. Ты вот смотришь сейчас и усмешку скривил. Видать, и у тебя охотку отбили – землю знать и любить.

– Нет, почему? Я же геолог, я много лет уже в земле копаюсь. И мне это нравится.

– А ты зачем копаешься? Ты земные сокровища хочешь найти. А найдёшь, так там всю землю на уши поставят – разроют, вынут золотую жилу или алмазную россыпь. Твоя геология далеко ушла от хлебопашества. – Кудесник спохватился. – Однако же и я ушёл далеко от того, что хотел сказать. А если точнее – это не я, это один учёный выдвинул гипотезу о живой Земле. Его теория гласит: Земля – это разумный организм. Вот почему она себя старается сберечь и сохранить. И когда она людей начинает стряхивать с себя – это выглядит примерно так же, как люди с себя стряхивают вшей или убивают комаров. Правда, есть и другая теория – теория космического разума, который Землю держит под контролем и не даёт ей погибнуть.

– Всё это интересно, только мне хотелось бы узнать вот что: как назвать нам сына? Крестника будущего твоего.

– Извини, заболтался, – спохватился Кудесник. – Ну а по поводу имени – что тут думать и гадать? Ты же сам говорил: солнечный свет столбом над роддомом стоял, защищал от дракона. Вот и назовите – Ярослав. Солнце —это ведь Ярило. Яр. Пусть будет Ярославом. Солнце будет славить в нашей жизни. – Увлекаясь, бородатый Кудесник вдохновился, раздухарился и полез в дремучие многовековые дебри славянской мифологии – затеял разговор о Славе, вспомнил богиню Сва-Славу.

– А что за богиня такая? Не слышал ни разу.

– А про жар-птицу слышал?

– Ну так ещё бы! У нас ковёр такой был дома – Иван-царевич там, жар-птица и серый волк.

– Так вот жар-птица – она как раз и есть та самая богиня Сва-Слава, которая защищает людей и помогает им творить чудеса.

Алексей внезапно что-то вспомнил:

– Слушай, Ян Маркович! А бывает птица с человеческим лицом?

– Бывает. Птица Гамаюн, к примеру.

– А что это за птица?

– Гамаюн приносит душу ребёнка.

– Да ты что? Вот ни ху-ху! Вот это ничего себе! – потрясённо воскликнул Алексей и припечатал кулаком по столешнице. – А как же насчёт аиста?

– Нет, птица Гамаюн. Она приносит душу младенца. У народов Сибири она называется Богиня Умэй или Умай. А почему ты об этом спросил?

– Видел потому что. Нет, ну надо же! А я тогда подумал, что приблазнилось. Ну, давай-ка мы выпьем за сына, за светлую душу его. А насчёт имени – это неплохо. Ярослав – это звучит.

– Что значит «неплохо»? Очень хорошо.

– Хорошо-то хорошо, да ничего хорошего. Я Танюхе предлагал. Не понравилось ей почему-то.

Кудесник, накрутив на палец кончик бороды, посмотрел на ходики, висящие над столом.

– Пойду, мне пора.

– Посиди. Ведь мы ещё…

– Время позднее, а у меня завтра смена с утра. – Кудесник многозначительно посмотрел на бутылку. – Теперь ты знаешь меру? Да? Меру золотую.

– Всё путём, Ян Маркович. Всё под контролем. Сын как-никак. Дело святое, можно сказать.

Возле двери Славинский остановился. Что-то собрался сказать, но не решается. Что-то важное, главное. Может быть, то, из-за чего он сюда и пришёл.

– Дело в том, старики давно мне легенду поведали…

Причастин взял его под локоть.

– Присядь, Ян Маркович. Зачем же у порога? Что за легенда?

– Легенда или предсказание такое, но суть не в этом. Суть в том, что я теперь, Алёша, думаю… Всю ночь не спал сегодня и всё думал: не то ли предсказание свершилось?

– Какое предсказание? О чём? Я не пойму.

Глядя в пол, Кудесник помолчал, вздохнул. Он пребывал в сомненьях: говорить ли, нет?

– Предсказание или предание о том, что… Ну, в общем, когда люди найдут легендарное золото Меры, тогда придёт на Землю человек, способный победить дракона.

Поначалу Причастин не понял всей этой премудрости, но затем глаза его стали расширяться.

И опять в тишине стало слышно, как ходики размеренно «шагают» на стене. Ветер веткой за окном скребёт по стеклу.

Алексей облизнул пересохшие губы. Белёсая горбинка на носу его покраснела, как бывало только от сильного волнения.

– Ты хочешь сказать…

– Я молчу! – Славинский неожиданно обнял его, похлопал по спине. – Я уже и так здесь лишнего наговорил. Не обращай внимания. А насчёт имени надо подумать. Помараковать. Вот, например, есть ещё вариант – Радомир. Радость мира. Ты спроси у Татьяны. Может, понравится.

Глава пятая. Необыкновенно-исключительный

1

Любовь слепа, и потому многие родители своих детей считают необыкновенными, исключительными – был грех такой, и есть, и непременно будет; так уж устроено родительское сердце.

– Нет, я понимаю, что любовь слепа, – говорила Татьяна мужу, – но я же всё-таки стараюсь быть объективной. Сынишка-то и в самом деле редкостный.

Причастин осторожничал:

– Я не спорю, Танюха. Только нам бы не сглазить.

Необыкновенность, феноменальность мальчика прежде всего проявилась в том, что Радомир довольно рано стал разговаривать.

– Причём заговорил он как-то необычно, – вспоминала Татьяна. – Дети начинают: мама, папа, а этот…

И опять Причастин не разделил восторга:

– В том, что Радомирка заговорил так рано, нет ничего сверхъестественного. Может, кто-то из детей и пораньше научился разговаривать. Или случается как раз наоборот – ребёнок может поздно научиться говорить; так было, например, с Альбертом Эйнштейном. Это мне Славинский говорил.

– Ну, он-то, конечно, с Эйнштейном знаком, – усмехнулась жена. – Альберт ему всё рассказывал про детство своё золотое.

Татьяна почему-то недолюбливала Кудесника, а вот спроси почему – не сможет ответить, сама не знает, только сердцем чувствует что-то такое, что ей подсказывает: надо бы держаться подальше от Кудесника.

Радоваться тому, что мальчик начал рано говорить, Татьяне пришлось недолго.

Весь «тихий ужас», уникальность мальчика заключалась в том, что разговаривал-то он не столько с людьми, сколько с миром, его окружающим, – с деревом, стоящим за оградой, с птицей, прилетающей под окно, с лошадью, пасущейся за огородом.

Татьяну открытие это шокировало – чуть не заплакала. Но вскоре опять развеселилась – необычный всё-таки сынишка, смышлёный да красивенький, что тебе ангелок.

В глазах его синело безоблачное небо и сияли две крохотные звёздочки – жизнерадостные искры, говорящие о высоком духовном огне. Ресницы длинные, высокий чистый лоб и твёрдый подбородок. И только одно заставляло настораживаться: между бровями мальчика – в морщинах – постоянно будто бы крепко зажата какая-то нешуточная мысль.

2

Очередной рабочий день закончился. Утихла трескотня моторных лодок на реке. Бензопила замолкла и чей-то деловитый молоток.

Посёлок погружался в предвечернюю голубоватую дрёму. Закатные отблески петухами заскакивали на вершины елей, растущих по берегу светловодной речки Теи. Огненные отблески красными рубахами полоскались в воде, отражённо вспыхивали в окнах. Пыль на дорогах розовела – косыми клиньями лучи лежали в колеях. Отсыревала и дурманно дышала полынь по оврагам. Воробьи хоронились по укромным застрехам.

Хлопнула калитка.

Алексей, войдя в избу, оставил у порога якорь для рыбалки – друзья изготовили. Новенький, точёным железом мерцающий якорь сделан в виде подковообразной шайбы с кольцом для привязи.

– Танюха, глянь-ка! О! – Причастин позвякал кольцом. – Классную вещицу замастырили! Кудесник, правда, не оценил. Я встретил его по дороге домой. Он увидел эту железяку и спрашивает: это, мол, что такое? Да вот, говорю, якорь сделали. А он так печально головой покачал и сказал, как этот, как мудрец Конфуций: «У вас есть паруса, а вы вцепились в якорь!»

Татьяна с подозрением посмотрела на мужа: не выпил ли?

– Что-то я не поняла, Алёша.

– А что тут непонятного? У вас есть паруса, а вы вцепились в якорь. В жизни так часто бывает: у человека есть возможность плыть и плыть по жизни, а он… Да что тут говорить! Если бы мы сюда не переехали, а вцепились бы в то место, где жили, так у нас ничего бы и не было – ни хорошей работы, ни приличной зарплаты. И парнишка, может, не родился бы. У нас ведь долго не получалось. – Отвлекаясь от своих премудростей, Причастин любовно погладил изящно изготовленную железяку. – Шикарная штука. Даже на рыбалку жалко брать. Вдруг зацепишь за корягу, оборвёшь.

Жена саркастически посочувствовала:

– Вот горе-то будет.

Причастин уловил насмешку в голосе и тоже усмехнулся, говоря:

– Вам не понять моей печали.

– Да где уж нам. У нас печаль другая.

– А что такое? – Он якорь под лавку задвинул. – В чём дело?

– Сынок-то, Радомирка наш… – Татьяна посмотрела в сторону кроватки, где спал мальчонка. – Разговаривает он. То с камнями, то с деревьями беседует. Представляешь? Или вот ещё что сынок наш отчебучил…

Алексей неподвижно, устало послушал жену, говорящую о причудах и странностях сына. Потом засопел, нагибаясь, с трудом стянул, содрал с ноги сапог, будто приклеившийся к ступне. Сказал с облегчением:

– Я уж думал, тут правда серьёзное что-то.

– А ты считаешь, это нормально?

– А что особенного, Тань? Разговаривает малый – эка невидаль. Я тоже на рыбалке иногда беседую то с камнями, то с деревом.

– Допустим, – понижая голос, согласилась жена. – Только есть одно большое «но». Когда ты с ними говоришь, они тебе что-нибудь отвечают?

– Кто?

– Дед Пихто! – Жена оглянулась на спящего сына. – Наш Радомирка говорит с деревьями, с травою или камнями – и они отвечают ему. Представляешь?

Он помолчал, ошалело уставившись.

– Как это? Кто отвечает?

– Камни отвечают. Деревья. Трава.

– Ой, да ладно. И что же они отвечают?

– А я откуда знаю? Они отвечают ему на каком-то своём языке.

Родители какое-то время молчали, пристально глядя друг на друга. Алексей поцарапал щетину.

– Ты это серьёзно?

– А то мне делать нечего. Зачем ты смотришь на меня, как на дурочку?

– Не выдумывай. Просто я немного растерялся. Очень уж всё это… Кха-кха… Невероятно. Не сердись, Танюха. Давай-ка будем ужинать. Проголодался так, что быка бы съел, не охнул.

Собирая на стол, Татьяна глянула в окно, а там как раз уазик пропылил по улице и остановился возле ворот соседа.

– Кстати, Ванька приходил.

– Непутёвый? А что ему надо?

– Обижается, что крёстным не сделали. На моей машине, мол, ездили в роддом, ну и всё такое.

– Я с ним уже на эту тему говорил. Он отлично знает, кто у нас крёстный.

– Знать-то знает, а всё равно не унимается. Вон, погляди-ка, подарок принёс.

Увидев новую игрушку, Алексей изменился в лице.

– Дракон?! Вот ни хрена себе.

– Причём уже не первый.

– Как «не первый»? А где они?

– В земле.

– Что значит – в земле?

– Радомирка их зачем-то в землю зарывает. Но это ещё ничего. Странно то, что я потом хотела игрушки достать из земли, а их там нету. Как сквозь землю провалились.

Бледнея, Причастин опустился на табуретку. Задумчиво уставился в пол, вымытый женою накануне его прихода – плахи дышали свежестью, блестели шляпками гвоздей, отполированных до серебра.

– Что с тобой? Что случилось, Алёша?

Он хотел рассказать о драконе, который то ли приснился, то ли в самом деле появился тогда возле роддома. И хотел рассказать он о том живом дракончике, который прокусил ему сапог и зарылся в землю. Но рассказать не решился – слишком всё это смахивало на чертовщину.

Широкой ладонью он молча сграбастал игрушку и скрылся за дверью. Через минуту-другую вернулся и как-то слишком аккуратно, тщательно вымыл руки с мылом, сполоснул лицо.

– Ну Ванька! Ну чертяка! – прошептал с какой-то весёлой злинкой. – А чего ж ты раньше не сказала?

– Я думала, ты знаешь. – Татьяна протянула полотенце, расшитое радужными узорами, потом глазами показала на порог: – А там что за свёрток?

– Где? А, это? Во! Чуть не забыл! – Причастин раскрыл шуршащий пакет, принесённый вместе с якорем. – Это Кудесник передал.

– А что там?

– Книжки. Да какие книжки! Ты только глянь!

Рассматривая яркие обложки, Татьяна не разделила мужниной радости.

Отошла от книжек, лежащих на столе. Постояла возле окна, за которым темнота густела – первая звёздочка вдали над горами подрагивала.

– Алёшенька, не нравится мне это. – Она посмотрела на книги.

– Танюха! Ты что? Да это же мировая классика!

– Я не об этом. Я о том, что Радомирка так рано и много читает.

Муж приобнял её, обдавая крепким дыханьем табака.

– Другие вон своих оболтусов никак не могут выучить, а ты… Гляди сюда! – Причастин взялся перелистывать упругие страницы мелованной бумаги – замелькали разноцветные картинки. – Смотри! Тут сплошные богатства. Старинные русские сказки. А ещё тут вот что есть…

– Ты будешь есть? – скаламбурила жена, сама того не замечая. – Или ты сказками сыт?

Не выпуская книжку из рук, Причастин сел за стол.

– Во, мать, послушай. – Он снова зашуршал страницами, точно потревожил невидимую птицу, затрепетавшую крыльями. – Погоди, сейчас найду. Это где-то здесь, на середине. Вот скажи: ты что-нибудь знаешь о подземных царствах? – Крепкий ноготь Алексея, ноготь с тёмным ободком, пощёлкал по нужной странице. – Медное царство. Серебряное. Золотое. Не слышала? Во-о! И я баран бараном, если честно. – Он хохотнул. – А парень будет знать. Так плохо это, что ли? Хорошо. Пускай читает.

– Хорошо-то хорошо, только всё равно тревожно мне. С этими вундеркиндами вечно происходят странные и страшные истории. Вот, например, Надя Рушева.

– Что за Надя? Не знаю.

– Талантливая девочка такая: рисовала день и ночь как заводная. Одним движением пера могла изобразить и юного Пушкина, и дерево, и птицу. Она рисовала просто потрясающе, просто чудо какое-то.

– Рисовала – и что?

– Умерла в семнадцать лет.

Причастин засопел, нахмуробровился. Не в силах припомнить подходящего аргумента, встал из-за стола, прошёлся по комнате и взмахнул костлявым кулаком под потолком.

– А Гайдар, – едва не закричал, – в шестнадцать командовал полком!

– Тихо, – шикнула жена, – разбудишь.

Он голову в плечи так резко втянул, будто ему треснули по темечку.

– Извини, – прошептал. – Ты же сама начала говорить про вундеркиндов, про то, что с ними вечно что-то нехорошее случается. А вот Моцарт, например, в четыре года написал мелодию для клавесина. Или что-то наподобие того. Кудесник мне рассказывал. Представляешь? В четыре года. И ничего, не умер. И долго жил бы ещё, если бы не этот паразит, ну тот, который, как его? Сальери? Да? Как ты думаешь: он отравил или нет? Кудесник говорит, что нет. Говорит, что Пушкин красивый миф придумал.

– Твоему Кудеснику, наверно, сам Сальери всю правду рассказал, как на духу.

– А чего ты так всё время про Кудесника? Он что тебе – дорогу перешёл?

– Нет, я ничего, я просто так.

Разговор не клеился.

Оставляя книгу в покое, Причастин снова прошёлся по комнате – половица под ногами пискнула, будто мышь под полом. Он сел на лавку у печи и снова машинально взял в руки якорь. Стал любоваться – улыбка по лицу поползла.

– Отличная вещица. Вот мастера.

Губы у Татьяны мягко дрогнули, когда она спросила:

– Тебе нынче отдельно постелить?

Он глазами полупал в недоумении:

– Зачем отдельно?

– Так ты же, наверно, с этой железякой будешь спать.

Причастин засмеялся, но тут же рот ладошкою прихлопнул.

– Ох Танька! Ну язва!

– Ешь садись, а то и правда будет язва. Целыми днями табак свой сосёшь, да эти сухие пайки.

Причастин спрятал якорь. Глаза повеселели.

– Эх! Держись, геолог, крепись, геолог! – Он прошуршал натруженными крепкими ладонями, рубаху возле горла расстегнул. – Давай свои хвалёные наваристые щи, хоть якорь полощи. И сто грамм с устатку не помешает.

Глава шестая. Соглядатай

1

Крёстный отец должен проявлять заботу и внимание к своему даже самому простому крестнику, и уж тем более к такому необыкновенному, как Радомирка. Но в этих проявлениях сказывалось что-то странноватое – Славинский вёл себя как соглядатай, тайно следящий за развитием крестника. И вот что удивительно: Славинский радовался всему тому, что настораживало Причастиных, особенно Татьяну, мать.

– Какой-то он сильно задумчивый, – говорила Татьяна. – Мужичок с ноготок.

– Значит, есть о чём подумать, – бодро отвечал Ян Маркович. – Самостоятельный парень растёт.

– Самостоятельный, ага. Любит один оставаться. Других-то ребятишек это обычно пугает, а ему – удовольствие.

– И что же тут плохого? Если ты его оставишь одного – скучать не будет.

– Да вот сейчас-то мне и надо ненадолго отлучиться.

– Так в чём же дело? Иди. Я с ним побуду, время есть.

И вот когда Славинский оставался с мальчонкой один на один – вот здесь-то он и превращался в Соглядатая. Взгляд его становился каким-то испытующим, словно бы стремящимся заглянуть в самую душу мальчика.

«Тот самый? Или нет? – метались мысли в голове Славинского. – Кажется, что он – тот самый. Хорошо, если так…»

Стоя около окна, мальчик задумчиво смотрел на предвечернюю луну, бледным кругом проступающую высоко над горами.

– Крестник, – спросил Славинский, – а знаешь ли ты, как родилась Луна?

Напряжённо вглядываясь в небо, мальчик морщины гармошкой на лбу собрал:

– А разве она там жила не всегда?

– Нет. С Луной случилась история настолько удивительная – не каждый поверит. В космосе крутилась протопланета… Ну, это значит, небольшая такая планета. Крутилась, крутилась и однажды столкнулась с нашей Землёй – и полетели клочки по закоулочкам космоса. И вот из этих клочков, из фрагментов нашей Земли и протопланеты образовалась Луна. И вот что интересно: протопланета знаешь как называется? Тейя.

– Тея? Как наш посёлок?

– Считай, что так.

Над крышей приглушённо загремело.

За окном летний дождь начинался – капли конопушками упали на стекло…

– Пойдём послушаем, – внезапно предложил парнишка.

– Кого? Чего? – замирая сердцем, Славинский догадался, куда и зачем приглашает парнишка, но всё ещё не мог поверить. – Ну хорошо, пойдём.

2

Мальчик подолгу мог стоять где-нибудь под тесовым навесом и отрешённо слушать музыку дождя, в виде нотных знаков остающегося на деревьях, на кустах, на проводах. Или ручей струился – журчал и позванивал волшебной флейтой Моцарта.

Вечерние и утренние звёзды завораживали мальчика: мог целыми часами засматриваться в небо, как может засматриваться только взрослый философ, пытаясь понять, почему и откуда, зачем он пришёл на эту прекрасную Землю.

Он подолгу мог держать былинку на ладошке и рассматривать до тех пор, покуда ветер не отнимет ту былинку, чтобы унести в неведомую даль.

И точно так же долго и внимательно он рассматривал божью коровку – рисунок и строение живого существа. И при этом он чему-то улыбался блаженной улыбкой счастливца. И с таким же большим интересом он мог изучать прожилки и зазубрины самого простецкого весеннего листа – клейкого листа берёзы, черёмухи, тополя.

Радомирка тихо-тихо, а иногда и вовсе только мысленно разговаривал с деревенскою ласточкой, которую зовут ещё ласточка-касатка. Она себе устроила уютное гнездо под крышей сарая и почему-то не боялась, когда мальчик близко подходил, чтобы полюбоваться её поднебесным нарядом: у касатки платьице сверху сине-чёрное с каким-то металлическим отливом, а снизу бледно-бежевое. Платьице касатки заканчивалось длинным глубоком вырезом хвоста – в форме вилки. А руки её, то бишь крылья, тоже длинные, изящно изогнутые и при этом такие остренькие – ветер взвизгивал, точно подрезанный, когда касатка молниеносно проносилась под небом. Но главное не это, а глаза касатки. Мальчик любил смотреть в её глаза, и много, очень много он там видел, так много, что навряд ли мог пересказать.

А ещё полюбил он по душам беседовать со своим косматым верным другом во дворе. Друга звали Полкан. Друг сидел на цепи и с большой благодарностью шершавым и жарким своим языком бросался облизывать мальчика, когда он с трудом размыкал стальную прищепку, держащую собаку на привязи. Радомирку поругивали за самовольство, но характер в нём рано прорезался, и рано пришло осознание: друг познаётся не только в беде – друг познаётся в еде. Когда родители из дому уходили, мальчик закатывал пир для своего косматого и никогда не чёсанного друга.

Однажды папка с мамкой вернулись домой, а в холодильнике шаром покати – только кости да косточки возле будки собачьей. И тут же, возле будки, сынишка сидит в обнимку с мохнатою сытой собакой, жизнью довольной до того, что научилась улыбаться до ушей.

3

Причастин уже неоднократно сынишку заставал за разговорами с собакой или ласточкой или за другими странными какими-то делами.

– А я-то ведь сразу тебе не поверил, Танюха! – В голосе Причастина сквозила печаль и тревога. – И в кого он только уродился?

– Может, врачу показать? – предложила Татьяна.

– Какому врачу? Коновалу нашему?

– Зачем коновалу? Ведь есть же эти, психи… Психиатры.

– Так это в городе.

– Ну и что, что в городе? Повезём. Здоровье-то дороже, чем билет до города.

– Танюха! При чём тут билет? Ты думаешь, мне денег жалко? Не в этом дело. Славинский говорит, что всё нормально. Бывают такие дети. Редко, но бывают.

– Ага! Твой Славинский сам чудак из чудаков, чтоб не сказать по-другому. Чудаку такому всё нормально. Такому чем смешней, тем интересней.

– Перестань. Он же крёстный, ему здоровье крестника небезразлично. Короче, так давай договоримся: посмотрим, потерпим ещё немного, а там будет видно…

Присматриваясь к неординарному сыну, Алексей поначалу расстраивался, но со временем привык, тем более что внешне Радомирка ничем не отличался от окрестной детворы. С ним охотно играли, тянулись к нему, придумщику и фантазёру, хотя на улицах посёлка находились такие ехидины, кто мальчишку обзывал, стараясь подыскать словцо похлеще. Только на него это не действовало – не обращал внимания. Его иногда поднимали на смех, а вернее пытались. Но и посмеяться, поиздеваться вволю не получалось.

К насмешникам и всяческим ехидным шпилькам Радомирка относился очень спокойно. Его норовили обмазать «дегтярным» каким-нибудь словом, а он стоял, глазами хлопал и улыбался, дразня ровным и плотным рафинадом зубов. И глаза у него улыбались – лазурный свет лучился солнечными искорками, играющими на ресницах, будто капли влаги золотой.

Поначалу такая реакция не столько изумляла, сколько раздражала сверстников и переростков, выступающих заводилами зубоскальства. Но со временем безответность, беззлобность его погасили задиристый пыл главарей-заводил. Они перестали дразниться, потому что парнишка всегда улыбается в ответ. Другое дело, если бы он дулся как мышь на крупу или в драку полез бы, а так – неинтересно.

Впрочем, появилось и ещё одно немаловажное обстоятельство, заставлявшее окрестных отчаюг не портить отношения с ним.

У Радомирки открылись необыкновенные способности, приводящие мальчишек и девчонок в «священный» трепет.

Глава седьмая. Ключ на глубине

1

Лето было в тот год в таком ошалелом разгаре – спички на открытом месте боялись оставлять, чтобы, не дай бог, не вспыхнули.

В полдень калёное солнце аж позванивало в зените, кочегарило так, что смола из деревьев янтарными жуками выползала и камни потрескивали, как в бане на каменке, когда туда из ковшика плесканут водицы, на травах настоянной: воздух становится духмяный, хмелящий.

Над рекою ленивое марево стекловидно подрагивало. Бабочки, стрекозы, слепни, пауты и всякая другая мелюзга докучливая – всё куда-то попряталось. И птицы молчали, будто в горле у них пересохло. И даже за домами в синеватой затени листва на кустах, на деревьях повисла, точно варёная.

В этот золотисто-жаркий час по улице посёлка расхлябанной походочкой прошёл самоуверенный подросток по имени Эрик по прозвищу Рыжик: мало того что волос рыжий, у него и уши необычные – как два округлых рыжика.

Эрик постряпушку на ходу дожёвывал – крошки прилипли к подбородку, к рубахе на груди.

В калитку Причастиных он вошёл, соблюдая меры предосторожности: постоял, позыркал по сторонам, убедился, что собака на привязи, и только тогда двинулся дальше – за угол дома, где палисадник.

Радомирка сидел в тени на старом спиле дерева – на коленях раскрытая книжка. Читая, он так глубоко погружался в происходящие на страницах события – трудно дозваться порой.

– Чударик! Читака! – окликнул приятель. – Айда купаться!

Вместо ответа Радомирка перелистнул страницу, с которой взлетела то ли пчела, то ли крупная муха.

Эрик ближе подошёл, стукнул по плечу.

Мальчик вздрогнул, выныривая из глубины приключенческой книги.

– Рыжик? Ты? Привет! Что? Купаться? Хорошо. Только дочитаю, тут немного.

Поддёрнув штанцы на худом животе, приятель жёлтые крохи от постряпушки смахнул с подбородка и рубахи.

– А что там у тебя? Что за фигня?

– Роберт Стивенсон. – Мальчик показал обложку. – «Остров сокровищ».

– Бросай этого робота. У нас там свои острова и сокровища.

– У нас такого нету. – Пошелестев страницами, Радомирка отыскал нужное место. – Вот, смотри. И здесь дракон.

– Где? Чего? Какой дракон?

– А вот, послушай: «Остров… напоминал жирного дракона, вставшего на дыбы».

Приятель несколько секунд бестолково смотрел.

– Ты идёшь купаться или нет?

– А без меня там что? Вода не мокрая?

Рыжеголовый хохотнул, показывая крупные, но очень редкие зубы – такие редкие, будто они выросли «через одного».

– Водичка мокрая, да только надо греть. А ты горячий малый.

– А кто из нас рыжий?

– А это при чём?

– Так у тебя же голова горит, как эта… как лампа керосиновая. Иди, я дочитаю – догоню.

2

Ребятня при хорошей погоде страсть как любила купаться возле Красной скалы – напротив старой поселковой электростанции. А неподалёку в реку там зашёл бык-ледорез, по весне отчаянно бодающийся с такими могучими льдинами, от которых он покряхтывал и только что не мычал.

Проверяя себя на смелость или «выбражая», выпендриваясь перед девчонками, здешние сорванцы ловко и лихо забирались на холку быка, нежились на солнцем нагретых ржавых металлических листах и проходили к деревянному носу, окованному железом, поржавевшим от времени так, будто бычья морда тёмно-жёлтой шерстью обросла. В носу быка поблёскивало тяжёлое металлическое кольцо для швартовки – в старину кольцо такое называли «рым», крёстный говорил. А поскольку тут никто давно не швартовался, кольцо изрядно погрызла ржавчина, кое-где прикидываясь позолотой.

Когда с верхотуры быка поглядишь – сразу видно, какая прозрачно-хрустальная и величавая красавица Тея. Солнечные пятна, будто родинки, виднелись на теле реки. Рыбёшка виднелась – то поодиночке постреливала зябкую хрусталь, то косяком проходила, сверкая серебристыми боками, работая красноватыми жабрами. Виднелись разноцветные радужные камешки, бусами рассыпанные на груди красавицы, эти бусы так отчётливо заметны в глубине – можно их пересчитать, а при желании можно любую бусину достать. Только они, эти бусы, когда высыхают, становятся непривлекательными, неинтересными. Примерно такие же печальные метаморфозы происходят с выловленной рыбой. Хариус, ленок, таймень в реке ходят нарядные, как женихи, а выдернешь на берег – и хана: наряды обсохнут, потускнеют, скукожатся. Так порою думал Радомирка, когда забирался на холку быка и любовался рекой.

Для поселковых пацанов нырнуть с быка считалось верхом отваги и дерзости. Глубокий, тихий омут под быком чернел густой смолою – дух захватывало. Казалось, в этом омуте все черти водятся. Сидят на дне и ждут – за ногу ухватить, защекотать до смерти. Перед прыжком, чего греха таить, жуть охватывала сердце смельчака. Но пойти на попятную – со стыда потом сгореть на берегу, где стояли местные девчонки, любовались геройством своих подрастающих женихов. Так что – кровь из носу надо прыгать.

3

Радомирка в тот день зачитался, увлёкся – дело привычное. Покупаться или просто прогуляться по речному берегу он собрался, когда солнце, будто сварившись в собственном соку, вяло склонялось к «вечерней» горе, зубцами елей вонзившейся в небо на западе.

Неподалёку от старой электростанции он услышал скулёж собаки, раздающийся где-то между лодочными будками, стоящими на берегу напротив быка-ледореза. Подойдя поближе, Радомирка заглянул за деревянные туши лодочных будок, похожих на большие спичечные коробки, коряво пронумерованные, обвешанные гирями увесистых замков.

Между будками скулила не собака – Рыжик по-собачьи сидел на четвереньках и поскуливал, грязным кулаком размазывая слёзы.

– Эрик! Ты чего это? – изумлённо спросил Радомирка, впервые видя слёзы «атамана», привыкшего повелевать пацанами. – Что случилось-то?

Замолкая, Эрик мельком глянул и отвернулся, пряча заплаканную физиономию.

Затрещала галька, зашуршал песок.

Кто-то сбоку подошёл, вздохнул:

– Рыжика сегодня будут убивать.

– Кто? За что?

– Этот разиня ключ от лодки потерял.

– А что за ключ?

Продолжая сидеть между будками, Рыжик неохотно стал рассказывать:

– Ключ обыкновенный, жёлтый такой. Батя лодку давал Смирнову. Тот встретил меня, ключ отдал, чтоб я вернул отцу.

– Понятно. А как потерял-то? Где он был у тебя? – заинтересовался Радомирка.

– На красной верёвочке он. Я повесил на шею и позабыл.

Тот, кто сбоку подошёл, громко возмутился:

– Ты всё нырял и нырял, всё прыгал с быка, форсил перед девчонками. Дофорсился, нечего сказать. Батя башку открутит, будешь знать.

– Подожди, – попросил Радомирка, – может, найдём.

– Где? Где ты в речке найдёшь? Проще иголку в стогу.

Немного отдалившись, Радомирка присел на прибрежный валун и о чём-то глубоко задумался, глядя на воду, где золотились десятки и сотни разнообразных «ключиков» – над горами закат распожарился. Туман вдали белел, космато выходя из тёмно-голубой тайги. Рыба, как всегда перед сном, играла, или «плавилась», как тут говорят, – озоровала от переизбытка сил, резво хватала насекомых, упавших на зеркальную поверхность. Ласточки-береговушки с мелодичным писком проносились над рекой – крылышками воду едва не черпали.

Воздух сгущался, начинало темнеть. Розовато-багряная полоска зари истаивала за деревьями, превращаясь в короткие рваные ленточки. Друзья-приятели, приглушённо переговариваясь, по домам разбредались.

Эрик, перестав скулить за лодочными будками, вышел на берег, утёрся рубахой, которую до сих пор не надел. Что-то ворча и сплёвывая, уселся верхом на бревно, половодьем прибитое – гладенькое, ровное, до белизны обструганное льдинами.

Луна всё выше, выше поднималась, высветляя далёкие скалы и косматые головы задремавшей тайги. Перспектива сидеть тут всю ночь и скулить на луну Эрика не устраивала. Он поднялся, поддёрнул штаны с пузырями на месте коленок и обречённо поплёлся по берегу, волоча свою рубаху за рукав, словно большую подбитую птицу.

Радомирка догнал, сердобольно спросил:

– Правда, что ли, дома станут убивать?

– Убивать не убивать, а мало не покажется, – огрызнулся Эрик. – Иди и радуйся.

– А какая мне радость?

– Так я же мутузил тебя.

– Это дело прошлое. Ты лучше про свой ключик расскажи: какой он из себя?

– Тебе какая разница?

– Надо.

Шмыгая носом, Эрик на пальцах объяснил строение ключа, его особенности.

Ладошкой хлопнув по бревну, Радомирка сказал:

– Посиди пока здесь. Я недолго.

– Не-е, – отказался Эрик, – а то и за ключ влетит, и за то, что поздно воротился.

– Сиди и жди! – Голос Радомирки неожиданно обрёл странную, магическую силу.

Приятель, никогда его не слушавшийся, молча, покорно сел на бревно и уставился в землю, будто задремал с открытыми глазами.

Радомирка пропал в полумраке, только лёгкие шаги забрякали береговою галькой. Завернув за деревья, он остановился. Прислушался, напряжённо глядя по сторонам. Увидел какую-то птицу – неподалёку сидела, сверкала глазом, лунным свет отражающим. Птица вела себя спокойно, безмятежно – Радомир ей казался своим, безобидным.

Присев на корточки, он обратился к реке:

– Тея! Теюшка моя! Ты слышишь?

Но парнишку услышало одно только эхо – слабо откликнулось на том берегу.

Он повторил свой вопрос, но теперь уже тихо, почти беззвучно.

И вдруг чернильно-тёмная вода под берегом стала понемногу высветляться и бурлить, делаясь похожей на парное молоко.

Ещё немного пройдя вперёд, Радомирка остановился возле старого бревенчатого причала. Бык-ледорез белой шерстью отсвечивал посредине реки – лунный свет разгорался.

Наклоняясь, мальчик хлебнул воды и снова зашептал, обращаясь к реке:

– Тея! Теюшка! Помоги!

И снова никто не откликнулся, только волна возле ног что-то слабо шепнула.

«Бог любит троицу!» – решил Радомирка и молитвословно обратился к реке в третий раз, но теперь он припал на колени и погладил любимую реку по тёплой щеке, изморщиненной сильным течением возле камней.

– Ты же хорошая, Теюшка. Я-то ведь знаю.

Он терпеливо ждал. Он верил.

И вот во мгле на тёмно-голубой стремнине проблеснуло большое серебристое тело – рыба всплеснулась и ушла в глубину. Приближаясь к берегу, она покружила неподалёку от мальчика, то ли играя, то ли дразня. Шумно шлёпнула метёлкой хвоста, обрызгав Радомирку, и опять канула куда-то в глубину – только лунные кольца, позванивая, заколыхались, разрастаясь посредине омута.

А через минуту-другую рыба мокрым рыльцем в берег сунулась.

– Ты так быстро управилась? – удивился мальчик.

– А долго ли умеючи! – Рыба улыбнулась, оставляя ключ на песке.

– Вот спасибо!

– Не за что, – скромно ответила рыба и легонько ушла в глубину.

В знак благодарности мальчик поклонился реке, поклонился тайге и вприпрыжку припустил по берегу, озарённому косыми лоскутами лунного света, прорвавшегося сквозь деревья.

Эрика на бревне уже нет – не усидел, потопал в сторону дома. А что высиживать? На что надеяться?

И тут его догнал запыхавшийся Радомирка.

– Твой? – Он ключ показал. – Что молчишь?

Приятель посмотрел и отвернулся – глазам не поверил, подумал, что это какой-нибудь другой, похожий ключ. Но затем он резко повернулся и прошептал:

– Чего-чего? А ну-ка, покажи. – Изумлённые глаза его расплеснулись. – Не может быть! Да неужели это наш? Как это так?

– Ваш. Гляди, вот зазубринка, про которую ты говорил. Бери. Теперь-то домой можно смело идти.

Давненько балуясь куревом, Эрик спички вынул из кармана, почиркал, зажигая сразу по две, по три.

– Правда наш. Ну ты даёшь, Чударик. А где ты взял?

– В реке.

– А как же ты нашёл?

– Нашёл, как видишь.

Большие изумлённые глаза приятеля неожиданно сузились. Блестящие колючки заиграли в глубине зрачков.

– В реке? – кривя улыбочку, спросил он. – На дне?

– Нет, – пошутил Радомирка, – на поверхности плавал.

– За дурака меня держишь? Лепишь горбатого к стенке? Мы днём сто раз ныряли с открытыми глазами – ни черта не нашли. А тут – впотьмах…

– Почему впотьмах? Луна. Вон, гляди, какая.

Собираясь ключ повесить на шею, Эрик расправил верёвочку, но передумал – сунул в карман.

– Значит, был он в речке, на дне? Я тебя правильно понял? – Эрик приподнял кулак. – Только не бреши, и я тебя не трону. Где ты взял? Молчишь? Так я скажу. Ты его слямзил. Стырил.

– Ты что? Совсем уже? – Радомирка аж задохнулся от возмущения.

– Слямзил, да, я вспомнил: я разделся днём в кустах, ключ под одёжку положил. А ты, значит, подкрался, а теперь хочешь добреньким быть? Хочешь, чтобы я тебе в ножки поклонился? – Эрик встряхнул его за грудки – оторванная пуговка мотыльком сверкнула в лунном свете и погасла, отскочив от гальки.

– Отпусти, – попросил Радомирка, глядя в сторону сорванной пуговки.

– А по сопатке не хочешь? Вали отсюда. Добренький нашёлся, ключ достал со дна. А ну, постой! – Эрик подскочил к нему и двумя руками голову потрогал, точно проверял арбуз на спелость. – Ах ты скотина! Как же ты нырял, когда башка сухая?

– Я не нырял.

– А кто?

– Рыба ключ принесла.

– Сказки вздумал рассказывать?

Разъярившийся от наглого вранья, Эрик ударил парнишке под дых…

Задохнувшись, покачнувшись, Радомирка рухнул наземь и захрипел, руками зажимая солнечное сплетение.

Рыжеголовый сплюнул рядом с ним и отвернулся – широкими шагами пошёл по берегу: зашуршал песок, луной осыпанный, на снег похожий.

Очнувшись, Радомирка в первые мгновения подумал, что нагрянула зима – кругом белым-бело и страшно холодно.

Глава восьмая. Там, где нас нет

1

Белая ночь над землёю цвела тихим таинственным цветом. Прозрачная луна стояла над горами, которые казались не громоздкими, а наоборот – полувоздушными, парящими над землёй, над полоской тумана, укрывшего подножья. А поляны у берега наполнены тем изумительно призрачным светом, какой возникает только в короткую пору таких вот чарующих белых ночей. И цветы, и травы, росой облитые, блестели то жемчужно, то бриллиантово. А старый пень, стоящий на пути, мерцал, как вылитый из серебра.

Медленно, бесцельно Радомирка брёл по берегу всё дальше, дальше, покуда не споткнулся об этот «серебряный» пень.

Постоял, озираясь глазами лунатика.

«Куда это я? И зачем?»

Он подошёл и прижался к берёзе, показавшейся невероятно белой в призрачном сиянии этой странной ночи.

Опустившись на корточки, Радомирка бережно потрогал, погладил цветок – в ладошку капнула роса, и он услышал тонкий голосок цветка:

– Не плачь!

– Кто? Я? – Он удивился. – А я подумал, это твоя роса.

Цветок покачал головёнкой.

– Это твоя слеза. Не плачь. Слезами горю не поможешь.

Понемногу успокаиваясь, мальчик сырыми глазами смотрел на далёкие звёзды, которые, кажется, тоже расплакались – кругами расплывались по небу.

Затем он опять наклонился над незнакомым цветком, напоминающим звёздочку, заострёнными лучами-лепестками белеющую во мгле.

– Значит, правду говорят, – вспомнил Радомирка, – не делай добра, не получишь зла.

– Век злодея невелик: злой человек и смолоду старик, – сказал цветок. – Нужно делать добро, а иначе мы все пропадём. Нужно делать добро и не ждать благодарности, вот как надо жить. Я, например, тут расту и цвету не для того, чтобы кто-то увидел меня и сказал – ах какой молодец, как чудесно расцвел. Я цвету, потому что не могу не цвести и не радовать. Так устроено сердце моё. И ты пришёл на эту землю, в этот мир, чтобы радовать и не ждать за это похвалы.

Они ещё немного поговорили по душам.

Мальчик оглянулся в сторону посёлка.

– Эх, люди, люди! И чего они злые такие?

– Несчастные они, – подсказал цветок. – Не все, но многие. А злятся они оттого, что завидуют.

– Кому? Чему завидуют?

– Ну, мало ли. Знаешь, как говорят: сочувствие даётся даром, а зависть надо заслужить. Ты вот, например, необыкновенный человек. Я с пригорка давненько за тобой наблюдаю.

– И ты необычный. Я раньше такого цветка не встречал. Значит, и тебе завидуют?

– И мне, к сожалению. Раньше тут мы с братьями и сёстрами гуляли гурьбой на полянах, а теперь-то нас мало осталось. Думаю, что скоро нас не будет. Для нас уже распахнуты двери «Красной книги», а скоро и «Чёрная книга» откроется.

– А что это за книги?

– Это самые грустные, самые горькие книги на нашей Земле. Туда попадает всё то, что исчезает или исчезло. Вот и мы под угрозой. Изводят под корень.

– Неужели от зависти?

– Кто-то от зависти, кто-то от глупости. А кто-то любя. И такие бывают. Кто-нибудь полюбит и сорвёт в букетик. А то ещё хуже случается: сорвут, понюхают, похвалят и вскоре выбросят. – Цветок зевнул и потихоньку стал закрывать свои глазёнки с длинными ресницами нежных лепестков. – Извини, братишка, мне спать пора.

– А мне идти пора, там потеряли…

Отойдя от берега, Радомирка услышал встревоженный голос отца:

– Сынок! Ты куда запропастился? Мы обыскались!

Отец одет был наспех, будто торопился на пожар: серая майка выглядывала из-под тёмной штормовки, всклокоченные волосы разметались на голове, приклеились к потному лбу, где от напряжения туго вздулась вена.

2

Дома долго не спалось: мальчик смотрел на звёзды, светлячками роившиеся в голубовато-светлом квадрате окна. Ворочался, томился, размышлял: «Интересно, а есть ли где-нибудь на свете такое место, где никто никому не завидует, где живут только добрые люди? Крёстный мне говорил про одно какое-то волшебное местечко на Земле. Называлось оно… Как же называлось?»

Стараясь не скрипеть пружинами кровати, он поднялся, на цыпочках прошёл на кухню – лунный свет берестою лежал у печи и около стола.

Напившись воды, Радомирка посидел за столом у окна, посмотрел на далёкую приветливо мигающую звёздочку и опять озадачился: «Как же называлось то райское местечко на Земле?»

И вдруг он вскрикнул, всплеснув руками:

– Ирия!

Пустая металлическая кружка, задетая рукой, кувырком покатилась по полу и загремела, как пустая бочка, – так ему почудилось в полночной тишине.

Разбуженная мать вошла, поправила растрёпанные волосы:

– Сынок, чего шумишь?

Глаза у него полыхали восторгом:

– Я вспомнил, мамка! Вспомнил!

– И что ты вспомнил?

– Ирия! – Мальчик широко, блаженно улыбался, показывая пальцем за окно. – Ирия, мама! Вон куда я уеду, когда подрасту! Там хорошо…

Мать обняла его, погладила по голове:

– Хорошо, сынок, там, где нас нет. Время позднее, пошли. Папке рано вставать на работу, а мы тут с тобою колготимся.

Она уложила его, одеялом укутала. Закрывая глаза, Радомирка продолжал растягивать улыбку. А Татьяна, мамка, та как раз наоборот – плакать готова.

«Господи! Что это с ним? Надо ехать в город, врачам показывать…»

3

Оставшись один, Радомирка опять засмотрелся на звёзды в оконном квадрате – смотрел, как звездочёт, собравшийся пересчитать небесные огни. Порой звездочёт улыбался чему-то, а порою вздыхал. Потом неохотно прилёг на подушку, пахнущую луговыми травами, с боку на бок вертелся, будто хлебные крошки на простыне не давали покоя.

«Для того чтоб заснуть, надо не звёзды считать – слонов надо считать», – вспомнил он папкин совет.

И вот они пошли, слоны – живая гора за горой. Громоздкие, степенные, важные и величавые – слоны шагали так, точно тащили на спинах сосуды с какой-то священной водой, которую боялись расплескать. Эти слоны шагали и шагали по горячим африканским пескам, которым ни конца, ни края не предвиделось. И солнце припекало – невмоготу. И сильный знойный африканский ветер под названием хамсин дул без остановки, как из духовки.

Затем откуда-то явился караванщик, погоняющий караван слонов. Он всю дорогу, оказывается, сидел на переднем слоне, на спине у которого укреплено специальное кресло, ковром накрытое.

Караванщик, лицом похожий почему-то на Славинского, спросил:

– Чего ты не спишь, Радомирка?

– Думаю. Мечтаю.

– И о чём же твоя дума? Мечта твоя.

– А ты, караванщик, можешь секреты хранить? Никому не расскажешь?

– Нет. Клянусь вот этими слонами.

– Хорошо. Я мечтаю о том, чтобы… чтобы нам вернуть те золотые времена, когда на Земле была сказка.

– Мечтать не вредно, спи. – Караванщик дружески похлопал по плечу.

И Радомирка вздрогнул от этого похлопыванья.

Он задремал всего лишь на несколько секунд, а картина приснилась такая – будто слоны целый день шли по горячей пустыне.

В комнате медленно стало темнеть – облака сгущались за окном. И Радомирка в темноте внезапно заприметил нечто невероятное.

На карте, висевшей в комнате, старой карте Сибири, проступили, мерцая, три золотистых крапинки, образующие равносторонний треугольник.

Мальчик тихонько поднялся, хотел посмотреть, что там такое. Но золотые крапинки, мигая, растворились в темноте, будто ушли куда-то в глубину старой карты Сибири.

Глава девятая. Сначала было весело

1

Рано или поздно в жизни людей случаются события, которые можно считать судьбоносными. Идёт судьба навстречу и что-то нам несёт. Иногда – хорошее, иногда – не очень. А иногда случается такое, о чём в народе говорят: не было бы счастья, да несчастье помогло. Нечто подобное в судьбе Радомира случилось, когда ему исполнилось девять лет.

Алексей, отец, за эти годы получивший повышение на работе да и вообще заматеревший, сединами слегка присыпанный, стал Алексеем Лукьяновичем – многие теперь так навеличивали.

Но характер не изменился: Причастин оставался азартным рыбаком, трясущимся над поплавком и едва не плачущим, когда сорвётся рыбина. А срывается всегда – самая большущая.

В конце июня, когда погодка раззолотилась, Алексей Лукьянович опять засобирался на рыбалку – впереди улыбались выходные деньки.

К нему, человеку компанейскому, общительному, друзья и товарищи напросились – один, второй. В итоге сколотилась целая компания – в основном сослуживцы, геологи. Многие взяли с собой ребятишек.

Душа Радомирки – может, куда сильней, чем у других – тянулась к родной природе: к небесам, горам и рекам.

Обрадовавшись предстоящему путешествию, он проворно взялся помогать отцу: в лодку перетаскивал всё, что под силу.

Пыхтел этот работничек, потел и знать не знал, что в доме в эти минуты родители из-за него чуть не поссорились: поедет Радомирка или нет.

2

Татьяна всегда спокойно относилась к тому, что сын вместе с отцом проводит время то на рыбалке, то на охоте. А как иначе? Мальчишка должен познавать мужскую жизнь, прежде всего на примере отца – это нормально, только так и можно воспитать самостоятельный характер, который в дальнейшем поможет человеку твёрдо стоять на земле, смело смотреть в глаза и трудностям, и опасностям. Всё это Татьяна прекрасно понимала, но…

Бабье сердце – вещун, неспроста эта присказка веками бытует в народе. Тревога, ничем не объяснимая тревога в то утро уколола сердце матери.

– Сынок, – заговорила она, когда Радомирка от лодки вернулся в избу, – ты бы остался.

Рано проявляя свой характер, парнишка набычился.

– Зачем? Нет, я поеду. А чо мне тут с тобой? Кашу варить?

– Останься, миленький. Там гнуса полно, комаров, будут кровушку пить. А тут мы с тобой…

Нежный голос матери точно пеленал его по рукам и ногам. Мальчик выжидательно, растерянно посмотрел на отца.

– Мы давно с ним никуда не ездили, пора проветриться, – заступился Алексей Лукьянович. – Вон Серёга Добрынин, тот пацана своего за собой по тайге таскает с малых лет, и в результате Антошка самостоятельно избу срубил в тайге. А сам-то он – чуть больше топора.

– И пускай себе рубит, рубака! – не унималась Татьяна, поправляя русую волну волос, в которых будто поблёскивали золотистые нити. – Куда ты ребёнка возьмёшь? Там целый табор, того и гляди, чтобы лодка не опрокинулась.

– У нас три лодки, мать. Ты что? Всем места хватит.

– А я говорю, пусть останется! – Татьяна прибавила голос.

– Тю! Да что это с тобой? – удивился Причастин.

– Ничего. Ты всю жизнь пропадаешь на этой рыбалке и сына тянешь туда. А я сиди, переживай, что там да как…

Причастин едва не вспылил: такая, дескать, бабья доля у тебя. Но тут же понял – надо заходить с другого боку.

Он обнял жену, погладил тёплую косу и тихонечко взялся миндальничать:

– Мы же едем не на прогулку. Пропитание будем добывать. Мужское дело, древнее. А ты у нас эта, как её?.. Берегиня. Хранительница очага.

– Пропитания вон в огороде полно. Там сколько уже без прополки? Тебе всё некогда, а я за всем не поспеваю.

Разводя руками, Алексей Лукьянович сказал:

– Увы, сынок. Наверно, ты останешься. Надо в огороде мамке помогать. Твой дед и прадед пахали землю, и ты, наверно, будешь…

Парнишка заартачился:

– Не хочу пахать. Поеду с вами.

Алексей Лукьянович, стараясь быть серьёзным, торжествовал в душе: «А характер-то мой! Не сломаешь!»

– Ладно, мамка, не волнуйся. Наш золотой запас будет в ценности и сохранности. Да, сынок?

Обрадованный парнишка едва ли не бегом – впереди отца – спустился к берегу. Лебяжье отражение белых облаков скользило у самого борта моторки.

Мальчик ладошкой зачерпнул из речки, будто из облака. Напился, наблюдая за малявками – рыбьей мелюзгой, снующей неподалёку. Вода в родной реке казалась сладковатой, вкуснее такой не найти.

Зашабуршала галька – отец к реке спускался, болотниками так давил каменья, что между ними порой возникала жёлтая искра.

Татьяна следом вышла.

– Когда вас поджидать-то?

Причастин оттолкнулся шестом – наконечник, железом окованный, глухо звякнул под водой.

– Завтра к вечеру, – пообещал он, – всё будет в ажуре, не волнуйся.

3

Дерево дереву рознь, и далеко не всякое пригодно для изготовления лодки. Осина, берёза, ольха не годятся – впитывают влагу и скоро загнивают. На сибирских просторах для лодки лучше всего подходят ель, сосна и лиственница.

Радомирка это узнал от отца. Несколько раз он уже ходил с отцом на этой длинной лодке, добротно изготовленной из еловой древесины. Он любил её, будто живую, – восьмиметровую, крепкую, густо пропахшую рыбой и чёрно-сизым варом, кое-где лупоглазо распухшим от многолетнего солнцепёка. И лодка любила его – парнишка это чувствовал.

В лодке у него излюбленное место – на носу.

Устраиваясь поудобнее, Радомирка наткнулся ногами на якорь – железяка бывалая, битая и перебитая о донные каменья, заляпанная красновато-бурыми пятнами ржавчины.

Улыбаясь, мальчик погладил смолистый борт и негромко начал разговаривать с лодкой:

– Соскучилась? А я так соскучился. Теперь мы с тобой далеко поплывём. Будем искать одну хорошую страну. Называется – Ирия.

Мотор «Москва» завёлся, выбрасывая хлопья голубоватого дыма. Лодка задрожала, разворачиваясь против течения, напряглась, тяжелея. Но горячая сила мотора подстегнула из-за кормы – лодка, набирая ход, горделиво вздёрнула деревянный «клюв», точно взлететь собиралась над просторами Теи, густо засыпанной солнечными искрами, которые иглисто и задорно подскакивали над водой.

И замелькали картины вдоль берега – одна другой краше и притягательней.

Вот зимородок – сказочная птица. Хотя все взрослые и говорят, что это простой речной рыбак с длиннющим клювом-удилищем. Но Радомирка твёрдо верит – зимородок прилетел сюда из сказки. Но ведь сказками-то сыт не будешь, вот и сидит зимородок на ветке в заветерье у воды, караулит рыбёшку.

Отец прибавил газу, и лодка ещё сильней зашумела, под носом распустила белые пушистые усы. Встречный ветер стал прохладней и напористей.

В такие минуты Радомирка любил подняться и подставить ветру всего себя, подставить и вообразить, что нет моторки – это он сам стремительно летит, руками-крыльями играючи касается воды, осыпанной золотистыми конопушками солнца. Он летит, а мимо мелькают берега, облака, зеркально отражённые в реке. И вот уже чудится, будто летит он над Рекою Великой Вечности, летит, ощущая всем телом каждую крупицу мирозданья. И даже не сам он летит – это дух его, дух воспарил. А тело его растворилось в потоках воздуха – и вся тайга, все берега и небеса приняли его в свои объятья, чтобы открыть ему тайны свои. Какие тайны и зачем? Весь этот мир земной давно-давно знаком Радомирке, и вся его сегодняшняя жизнь – лишь маленькая веха чего-то огромного, древнего, доносящегося из других миров и измерений.

4

В конце краснопогожего июня речка хорошо прогрелась. Чистое небо голубыми лоскутьями в глубине отображалось. Облака, проплывая над горами, над берегом, белыми рыбами скользили по реке. Иногда водяного можно заметить в прозрачной глубине – забавный такой, пучеглазый старик с большой тёмно-зелёной бородой. Но водяного редко тут увидишь, он любит прикинуться уткой, гусем или бревном, проплывающим мимо, – Радомирке эти хитрости откуда-то известны.

Трясогузки, тоненько попискивая, временами пролетали над лодкой – перепархивали с берега на берег. Присаживаясь на камни, потешно трясли хвостатыми гузками и опять спешили по своим делам.

Среди трясогузок порхала одна знакомая – Радомирка запомнил её по особой окраске: хохолок золотисто-жёлтый, будто солнышко оставило свой луч на голове. Он так и звал её – Солнышко, только у него почему-то получалось «Сонышко».

Пропархивая мимо, трясогузка услышала мальчика и моментально изменила полёт – покружила над лодкой и села на плечо Радомирки.

Отец уже не удивлялся подобным причудам, но всё-таки не мог привыкнуть. Покачав головою, он хмыкнул, наблюдая, как сын и трясогузка о чём-то беззаботно «чирикают», поглядывая в сторону курумников.

По берегам то справа, то слева взгромоздились рыжевато-серые каменные груды – курумники, миллионы лет назад словно бы насыпанные великанами. А ещё эти груды из мелко и крупно наколотых древних камней напоминали мальчику длинную дорогу, уходящую куда-то в небеса. Дорога эта лишь кое-где поросла кустами красной смородины и можжевельника, да ещё одинокие ели и кедры укрепились как-то, красовались среди камней.

Продолжая разговор с трясогузкой, Радомирка предавался мечтам:

– Сонышко! А здорово было бы вот по этой дороге пойти в небеса и посмотреть оттуда на речку, на посёлок, на весь мир. Тебе хорошо, ты летаешь.

– И ты научишься. Ну, мне пора. Лето короткое, надо успеть.

– Погоди-ка, Сонышко, угостить хочу.

Трясогузка спорхнула к нему на ладонь, клювом сощипнув какую-то вкусную крошку, стремглав полетела вперёд.

А там, далеко впереди, солнцем озарённая река звенела и пела. Там, среди порогов и перекатов, шипящая пена пышными шапками нахлобучивалась на тёмно-лысые головы камней, один из которых казался особенно страшным, несмотря на то, что мальчик именовал его довольно ласково – Дракоша.

В зависимости от уровня воды в реке этот огромный красноватый Дракоша-валун то выходил на поверхность, то скрывался, точно караулил проходящие лодки, чтобы винты откусывать, борта царапать.

Дракоша в этот час блаженствовал – загорал на солнце, жмурился тёмными трещинами. Сегодня вообще, заметил Радомирка, странное какое-то согласие ощущалось в природе, словно бы она готовилась к большому празднику. И на воде, и на земле, и на небе – всюду тишь да гладь да божья благодать.

«Или мне это кажется?» – подумал Радомирка, озирая окрестности.

Он ещё не знал, что праздник в самом деле приближается – праздник великого солнцестояния. Он думал, что природа такая необычная потому, что он сильно соскучился – давненько не выезжал из посёлка.

В последний раз он был тут, когда отзимогорили, когда ледоход, ледозвон хрустальной горой отзвенел и река очистилась, растолкав по голым берегам синевато-молочные и зеленоватые многопудовые льдины – крыги, издырявленные свёрлами солнечных лучей.

Кажется, только вчера ещё погода развесеннилась, брызнула первым дождём, вполнеба улыбнулась первой радугой. А теперь – гляди, как быстро, прытко – земля кругом оделась, нарядилась, обрадовавшись лету, короткому в здешних местах и потому особенно желанному. И цветы поднялись в полный рост, и густая трава шевелюрой накрыла каждую кочку. По берегам, обжигая глаза, то и дело вспыхивало живое пламя отцветающих жарков.

Высокие ели и пихты мрачновато завиднелись обережь. И где-то там стоял, ждал Радомирку ещё один знакомец – Кедровый Дед, зеленобородый, угрюмый, плечистый, на семи ветрах всегда речистый могучий кедр, которого парнишка звал Кедровым Дедом, а короче – Кедро-Дед.

«Где он? – Радомирка не сразу смог сориентироваться – заполошно глазами пошарил по берегу, запаниковал: – Неужели он упал от старости? А-а! Вот он, жив-здоров!»

Приподнимая мохнатую руку, в которой зажаты прошлогодние шишки, Кедро-Дед издалека поприветствовал мальчика.

– Привет, привет, дедуля! – Радомирка в ответ помахал двумя руками сразу.

Алексей Лукьянович посмотрел на берег, потом на сына. Вздыхая, достал папиросы. Иногда ему до боли становилось жаль парнишку, который вёл себя чудаковато, чтобы не сказать придурковато.

Спички гасли на ветру, и Причастин решил перетерпеть – зажал холостую папиросину в зубах.

«Щас будет не до курева! – подумал, глядя вперёд, но через несколько мгновений усмехнулся: – Тьфу ты! Башка еловая! Мы ведь не будем порог проходить, мы раньше причалим. А я напрягся…»

Следом бегущие лодки друг за другом утюжили воду, раскалённо ревели моторами. Но скоро этот рёв стал затихать и совсем заглушился лужёною глоткой Рязановского порога. Ох, как шумел он, как грозился издалека, этот угрюмый порог – речка Тея все ноги об него пооббила.

Причастин не раз и не два одолевал Рязановский порог и потому прекрасно представлял, что там, впереди, сейчас творится.

Светло-голубая, гладкая вода, подбегая к порогу, точно испуганно пятилась, намереваясь утекать назад. Но потом как-то робко, побито сутулясь, вода, истончаясь до целлофановой плёнки, перетекала через валуны лобастые. А дальше – ой, мама родная! – вода летела кубарем и страшно голосила, глазами-пузырями смотрела во все стороны; без ума, без памяти вода катилась вверх тормашками, вскипала, белопенилась, сама не зная толком, куда она теперь тут сможет выкатиться – кругом одно речное бездорожье, усыпанное кочками гранитными, ямами коварными изрытое. Белая пена шматками взлетала и растрясалась рваным черёмуховым цветом, кружившимся в соседних омутах, где жировала рыба, собирая корм.

Лодка, сбрасывая ход и грузно оседая, несколько метров прошла по инерции, носом кованым торкнулась в пологий каменистый берег – напротив порога.

– И чего тебя мамка не хотела сюда отпускать? – вспомнил Причастин. – Мы же не проходим Рязановский порог. Вот где надо бояться.

– А я не забоялся бы! – заявил парнишка.

Отец промолчал. Лицо его, напряжённо стянутое морщинами возле глаз, понемногу расправлялось, улыбка заиграла в уголках упрямо стиснутого рта.

– Вот и приехали, сын. Распрягай.

– Кого?

– Лошадей, кого. – Отец ладошкой похлопал по нагревшейся крышке мотора. – Знаешь, сколько лошадиных сил тут? Он хоть и старенький, да удаленький. А эти-то, наши… – Довольный отец хохотнул, глядя на лодки, идущие следом. – Далеко отстали, как ни пыжились.

5

Умиротворённо кругом. Тишина. Воздух чистый, пахучий, напоённый ароматом ягод, травы, разомлевших листьев и смолья.

Добирались вроде бы не долго, но солнце успело вскарабкаться на самую макушку небосвода, где плавали белые, редкие, словно синькой подкрашенные облака.

Полуденное солнце припекало: ветер в эту глушь не долетал, затихая на подступах, – вековечные кедры, сосны и ели возвышались могучими стражами. Трава на полянах местами поблёкла – жара сморить успела. Только редкий цветок, оказавшийся в затени, ещё хранил за пазухой росинку. Блестящие стрекозы там и тут воздух вышивали крестиком – зависали над поляной. Пчёлы трудились, басовито гудя.

Забывшись, Радомирка стоял возле берега, заворожённо созерцал таёжный мир.

– Сынок! – вторично позвал отец. – Ты чего стоишь, глазами небо ковыряешь? Помогай.

Он подхватил рюкзак, почапал по тропе, змеисто вьющейся между камней, поросших бархатом тёмно-зелёного мха и лишайника.

Не доходя до избушки, Радомирка внезапно замер.

Цветок, стоящий возле тропы, лазоревым глазом моргнул и невнятно что-то прошептал.

– Что говоришь? – Радомирка присел на корточки. – Ты можешь громче?

– Берегись! – прошептал цветок. – Не только друзья, но и недруги будут сегодня…

– Ты о чём это, братишка?

– Гора Полкан… Там ворон…

– Так. А что дальше-то? Рассказывай, братишка.

Но братишка уже не слышал.

Минутами назад отец по тропе протопал, тяжёлую ношу тащил на плече и покачнулся – мимо тропы ступил да прямо на цветок. И хотя цветок тот выносливый, живучий, но всё же оказался смертельно раненным: тонкие и нежные лепестки скукожились и один за другим потихоньку осыпались.

То и дело поглядывая по сторонам, Радомирка недоумевал по поводу услышанного.

Продолжая помогать отцу, он повторил про себя: «Не только друзья, но и недруги будут сегодня… Гора Полкан и ворон… А как это понять?»

Глава десятая. Могучий Уволга

1

Исполинская гора Полкан веками возвышается над Енисейским кряжем. И веками на этой горе обитает Могучий Уволга – дух горы Полкан. Он хорошо и основательно устроился – есть у него обитель, укрытая гранитным козырьком. Здесь можно спрятаться от непогоды, от палящего близкого солнца, со звоном втыкающего в камни стрелы своих лучей. Они, эти лучи, издалека людям кажутся нежными, тонкими, а на самом-то деле «в ближнем бою» они способны разрушать и гранит, и вулканическую лаву, которая, казалось бы, неподвластна никому и ничему.

Могучий Уволга вечерами любит посумерничать – посидеть возле окна своей обители, посмотреть, как звёзды проступают в вышине и как там, внизу, на сонном зеркале озёр, прудов и тихих рек серебристым звездоцветом распускаются отражённые небесные огни, похожие на лучистые лилии.

В эту пору особенно приятно побыть наедине и по душам поговорить с великой вечностью.

И ранним утром тоже красота – не налюбуешься.

Кроме этой обители на вершине горы есть нерукотворный прозрачный храм из чистого небесного «хрусталя» – такого священного камня, которым пользуются только лишь большие мастера, и пользуются только с позволения Творца. Тот камень легче воздуха, и, если ты не знаешь секреты мастерства и секреты особого слова, камень тебе неподвластен, он в руке твоей дымом рассеется, лирическим туманом растворится.

Неподалёку от прозрачного храма растёт необычное семицветное дерево, которое, в общем-то, никакое ни дерево. Это огромный обломок радуги, однажды после буйного дождя застрявший в каменной расселине да так и оставшийся. Радуга корни пустила, водицу родниковую нашла и прижилась – бог знает, сколько лет растёт, шелестит семицветными, рваными лентами, похожими на длинное, причудливое листовьё, листопадов не знающее.

Много чудес на вершине горы, где обретается Могучий Уволга. Много друзей и товарищей у него. Но в последнее время он стал отдавать предпочтение одному своему довольно-таки странному приятелю – Ворону.

Тот Ворон необычный, удивительный: от старости, а может быть, от мудрости совершенно седой – белее снега белого.

Могучий Уволга однажды спас его от смерти. Осенняя буря в тот день разыгралась – закинула Ворона под облака. Он, едва живёхонький, плюхнулся около ног Могучего Уволги. Дух горы помог ему вернуться к жизни. Вот с тех пор они и дружат, а точнее, приятельствуют.

– Редко встретишь белого такого. Понравился ты мне, шельмец! – в минуту откровения признался Уволга.

– И ты мне тоже! – каркнул Белый Ворон. – А то зачем бы я остался тут? Внизу полно хороших мест, где можно угнездиться.

«Белый Ворон в общем-то хороший парень, – думал Могучий Уволга. – Только не нравится мне его развязность, панибратство, иногда переходящее в нагловатость».

Присматриваясь к Белому Ворону, Дух горы стал догадываться о чём-то нехорошем, неприятном, чёрном, глубоко запрятанном в характере этого странного типа.

«Хотя, может быть, я напраслину возвожу на него».

– А почему ты жить остался у меня? – спросил Могучий Уволга. – Я, кажется, знаю.

Глазёнки у Белого Ворона воровато забегали.

– Правда? – У него получилось «плавда». – А что ты знаешь?

– Наверное, тебе, такому белому, внизу легко запачкаться.

– В самую точку попал! – Белый Ворон обрадовался. – Наш нарлод… Ну, то есть люди, все они там, внизу, живут на низменных инстинктах, извиняюсь за выражение, не каждому понятное. Люди поймают меня, в пыли или в глязюке изваляют, как пор… лосёнка. Или хуже того: найдётся Пушкин или Гоголь – все мои белые пёрлышки подчистую обсмыгают, чтоб накатать свою нетленную поэму или повестушку. А я ходи потом весь год, сияя голым задом.

Дух горы Полкан расхохотался так, что эхо прокатилось по горам, и люди в посёлках, в деревнях, стоящих внизу, должно быть, подумали: это гром или где-то случился обвал – гранитная лавина схлынула.

– А ты шутник, я вижу, – похвалил Полкан.

– Стараюсь! – От старания он даже перестал грассировать. – Разве только шуткой и спасёшься от того, чтобы не зарыдать. Такая житуха. Кошмар-р-р…

– Пошутили и хватит. Дела у меня. Извини.

В тишине, в одиночестве Дух горы задумался: «Хороший парень, спору нет, но что-то здесь не то. Меня не проведёшь. Ты, парень, триста лет живёшь на белом свете, а я десять тыщ годов, если не больше – со счёту сбился. Я тебя вижу насквозь. Как под белым снегом чёрная земля, так и под твоими белоснежными перьями прячется душонка чёрная. Так мне кажется, парень. Но точно сказать пока не могу. Может, напраслину возвожу на тебя? Может быть, ты не Белый Ворон, а Белый Ангел? Как узнать? Как проверить?»

Так Могучий Уволга размышлял на той заре, когда ещё влажные, рваные простыни туманов закрывали посёлок Тея.

Моторки возле берега тогда только-только прочистили горло, приглушённо кудахтая не совсем прогретыми движками и осторожно разворачиваясь против течения, чтобы уходить куда-то вверх, в сторону Рязановского порога, который отсюда, с вершины Полкана, пищит не громче стайки комаров. А там, внизу, когда моторки подойдут к жутко гремящему порогу, когда ни секунды нельзя ротозейничать, – люди от страха бледнеют, потеют и обмирают.

Люди, они такие, снисходительно думал Могучий Уволга. Порой и смех и грех смотреть с вершины, как живут народы, как суета сует их часто заедает, в какой непроглядной и горестной темени людская душа пребывает порой от рождения и до смертного креста. А ведь как хорошо, как добротно и складно мог бы жить человек, если бы жил он по совести, по сердечной подсказке.

2

Старинное слово «покрученник» – это, стало быть, товарищ по артели, товарищ по промыслу или наёмный рабочий. Но Могучий Уволга однажды думал, думал и придумал нечто оригинальное: «покрученник» – это друг по кручине, тот, кто кручину твою понимает и разделяет.

«Вот я сегодня и проверю Белого Ворона: он покрученник мой или так себе», – решил Могучий Уволга в то утро, когда ему понадобился помощник – покрученник в буквальном и в переносном смысле.

Заря над вершиной горы в те минуты созрела, соком налилась и разорделась так, что вот-вот пожар охватит весь восточный небосклон и пойдёт полыхать аж до самого дальнего края, до западного.

Вскинув руку, Уволга звонко щёлкнул пальцами, подзывая покрученника – звонкий щелчок прозвучал будто выстрел: у Могучего Уволги пальцы могучие.

Белый Ворон спросонья чуть с дуба не рухнул – с того семицветного дерева, где так сладко заснул на вчерашнем глухом темнозорье.

– Так можно и оглохнуть, – проворчал он, когда подлетел. – По какому случаю стреляем?

Дух горы заговорил сухо, строго, делово:

– Значит, так, объясняю задачу. На земле наступает особенный день. И ночь будет особая. В честь этого большого и редкого события решил я отправить подарок одному человеку. Звать его Радомир. Радомирка. Ты знаешь его.

– Откуда? Помилуйте. Кто он такой и с чем его едят?

– А помнишь, прошлым летом ты в посёлке Тея…

– Ах да, конечно. – Ворон воровато заюлил глазёнками. – Так что? Куда? В посёлок?

– Погоди, не егози. – Могучий Уволга руку сунул в облако, мимо проплывающее, и перед ними появилась карта здешней местности. – Смотри. Тебе нужна вот эта точка.

– Ага, понятно. – Ворон клювом тюкнул в точку назначения. – Усё будет исполнено в самом лучшем виде. Не сумлевайтесь.

– Ты когда по-русски говорить научишься? «Усё», «не сумлевайтесь». Идиотизм какой-то.

– Идиотизм? А по-моему – диалектизм.

– Ишь ты, грамотей какой. Ты Божий дар с яичницей не путай. Диалектизмы – это нечто другое. Это когда белку, например, в Сибири называют – векша. Заяц – ушкан. Волк – бирюк. А петух – это кочет. Диалектизмов много. Потом поговорим. Держи подарок для Радомира. Да гляди, не потеряй.

– Не сумлевайся! – Белый Ворон похлопал себя крылом по груди – так человек порою кулаком колотит, когда клянётся в чём-нибудь. – Ну, так что? Я полетел?

– Давай, счастливо.

– От винта! – каркнул Ворон и упал на встречные потоки ветра.

«Вот шут гороховый. – Дух горы глазами проводил его и подумал: – Ну, теперь-то уж наверняка ты раскроешь своё нутро!»

Покинув вершину горы, Белый Ворон крыльями стал разгребать плотную облачность, окружающую подножье вершины Полкана.

Открылась раноутренняя, свежестью росы умытая земля. Речка Тея засверкала светло-синей жилкой, витиевато струящейся между горами.

В верхних слоях атмосферы прохладно, поэтому ворон немного снизился и, приободрившись в тёплых струях воздуха, устремился на Рязановский порог. Причём полетел он с такой быстротой, будто и в самом деле получал подмогу какого-то незримого винта.

В лапах у ворона, сверкая на солнце, золотился необычный треугольник, в центре которого изображён какой-то неведомый зверь, свернувшийся кольцом.

Усиленно размахивая крыльями, ворон время от времени косился на изображение зверя, точно боялся, как бы тот не цапнул за крыло.

Отлетев подальше от вершины, Белый Ворон оглянулся на всякий случай – не сидит ли у него на хвосте какой-нибудь другой помощник Уволги, которому поручено шпионить.

Сделав небольшой контрольный круг – по всем правилам конспирации, – Белый Ворон убедился, что всё в порядке, никто за ним не увязался.

«Вот и славненько!» – подумал он и, пролетев по-над берегом, внезапно стал пикировать с большой высоты —камнем бросился на землю.

От подобного броска любая другая птица наверняка разбилась бы вдребезги. Но Белый Ворон – жох, пройдоха ещё тот: он падал с удивительным снайперским прицелом – это всё равно что в иголку нитку вдеть на полной скорости. И у него это отлично получилось – не первый раз, должно быть.

Он упал и пропал в таинственной чёрной дыре, похожей на трубу, ведущую куда-то в глубины преисподней.

Глава одиннадцатая. Хозяин и слуга

1

Огромная округлая пещера напоминала купол цирка. Дальний край пещеры внезапно обрывался, будто бы гранитный монолит обрубили мощным топором.

Освещение тут непростое: посредине пещеры горел камин, в котором полыхали не поленья – рубиновые красно-кровавые каменья грудой навалены, точно жаром пышущие угли.

На первый взгляд пещера казалась допотопной, но каменные стены и куполообразный потолок изукрашены богатыми изразцами – замысловатые знаки и тайные символы. Ажурная решётка, над которой явно потрудились златокузнецы, полукругом ограждала камин. Неподалёку – столик, искусно сработанный из глыбы чёрного мрамора. На столе – большая шахматная доска, тоже каменная, с каменными фигурами. И тут же – на каменной тумбе – золотым песком наполненные песочные часы, почти что двухведёрного объёма.

Часы эти давно остановились, но не потому, что в верхней колбе золотой песок закончился – песка там ещё много. Время тут остановилось – золотая песчинка, упавшая из верхней колбы, до нижней колбы не долетела: песчинка эта навсегда застопорилась, будто бы вмурованная в воздух.

Хозяин бывает здесь редко – всё дела какие-то, заботы.

И появляется хозяин тут весьма оригинально, вот, например, как сегодня.

В тишине и в пустоте пещеры под каменным куполом, похожим на купол цирка, промелькнул, будто пламя, краснокрылый дракон. А через минуту-другую из глубины пещеры вышел крупный седогривый человек, лицо которого каким-то странным образом всё время в тени оказывалось.

Опустившись в кресло у камина, необыкновенный этот человек стал сосредоточенно рассматривать, изучать шахматную партию: он давно играл с самим собой, совершенно искреннее пытаясь сам себя перехитрить.

Собираясь делать первый ход, но ещё сомневаясь по поводу варианта d2–d4, он руку поднял, чтобы схватить за горло белую фигуру, точённую из камня.

И вдруг он замер отчего-то. Посмотрел наверх.

Внутри камина что-то приглушённо стрельнуло – чёрный дым клубками повалил, и неожиданно из этого дыма образовалась фигура большого белого ворона.

Сидящий в кресле седогривый человек, не поворачиваясь, сказал таким холодным голосом, от которого, бывало, застывала в стаканах вода:

– Ворлагампий! Сукин сын! Я сколько раз тебя предупреждал?

Изогнувшись в подобострастном поклоне, Ворлагампий прокаркал:

– Прошу простить, мой господин. Дело неотложное. Я торопился, а дверь закрыта.

Господин помолчал, глядя на холодное рубиновое пламя в камине. И снова тоном ледяным, тяжёлым:

– Принёс?

– Принёс. А как же? Я бы не посмел с пустыми-то лапами.

– Много болтаешь. Давай сюда.

– Вот, прошу, пожалуйста, пакет с печатью. Вы прочитайте, господин, а мне бы это… в горле пересохло…

– Иди, глотни колодезной.

– А может, что покрепче? Драконьяк, например.

– Тебе ещё лететь. Не расслабляйся.

– Слушаюсь и повинуюсь.

Ещё раз поклонившись, Ворлагампий отошёл от камина и жадно выхалкал два стакана воды, занюхал крылом, как рукавом, как будто тяпнул водки.

Разговор возле камина состоялся деловой, короткий:

– Ты всё запомнил?

– Так точно, господин. Не сумлевайтесь.

– Ой, смотри, красавчик. Если что не так – башка твоя слетит. Пух и перья полетят по закоулочкам.

– Нешто я не понимаю? Нешто я из дураков?

– А если ты умный такой, посмотри вот сюда. – Хозяин властной рукой показал на шахматную доску. – Ферзевый гамбит является самым эффективным дебютом для белых. Вот и подскажи мне, какой тут лучше ход произвести.

Ворон замялся. Загривок крылом поцарапал.

– Я думаю, что лучше вам… – Он помолчал, тоскливо глядя на шахматную доску, и тихо добавил: – Мне вообще-то некогда.

И в тот же миг огромная округлая пещера, похожая на купол цирка, наполнилась каким-то сатанинским хохотом, от которого дрогнули стены пещеры, – никакой человек не способен так жутко и так громко хохотать.

2

Кто там был и что там было, в той загадочной подземной глубине, – никому неведомо, только вскоре из-под земли внезапно вылетел всё тот же ворон, но теперь он стал чернее ночи, только кожа у основания клюва осталась белой – это белое кольцо у всех в семействе воронов; Ворлагампий знал эту особенность, поэтому решил не выделяться; и чёрные глаза свои он сделал голубыми – у нормальных воронов глаза либо голубые, либо серые.

Зависая в воздухе над каменной дырой, ворон не сразу смог сориентироваться в пространстве: куда, в какую сторону лететь?

И в эту секунду из подземной дыры вырвалась упругая струя спёртого воздуха – будто из пушки бухнули. Эта струя со свистом ударила под крылья, едва не поломала маховые перья, и чёрный ворон, скомканный, испуганный, кувырком взлетел за облака. Да так стремительно взлетел – уши заложило и от перегрузки сердце разбухло до боли в рёбрах.

– Да что ж вы, паразиты, вытворяете! – простонал Ворлагампий, едва не теряя сознание. – Я же вам не космонавт!

В первую минуту он растерялся: высота большая, привычные ориентиры так размыты и так размазаны, будто на мокром рисунке.

Ощущая жаркий противный стукоток в голове – от прилива крови, едва не закипевшей, – Ворон, расправив крылья, стал планировать, медленно теряя высоту и лихорадочно соображая: «Где тут юг, где север, где запад, а где западня – в том смысле, где опасно и куда мне лучше не соваться…»

И всё-таки ворон – отличный летун, прирождённый пилот. Он быстренько расчухал, разобрался, что к чему, тем более что сердце, жарко разбухшее, опять приобрело нормальные размеры и пошло привычным, хладнокровным ходом.

Чутким носом, а точнее, массивным клювом Ворон уловил попутные потоки, тоненько поющие под клиновидным хвостом и под крыльями. Он любил попутные потоки – тут главное поймать их, оседлать, и тогда можно лететь на дармовщинку, не напрягаться крыльями, как вёслами, разгребая, как воду, синеватый спрессованный воздух.

Летел Ворлагампий туда, куда его направил Могучий Уволга. Только теперь в цепких лапах его находился уже ДРУГОЙ ТРЕУГОЛЬНИК, в центре которого затаилась узловатая змея. Сначала змея показалась ему нарисованной, а затем…

Ворон вздрогнул, едва не теряя попутный поток.

Змеюка в середине треугольника вдруг начала оживать – зашипела, блестящий язычок раздвоенный противно задрожал, высовываясь.

«Ну черти! – Ворон покачал косматой головой, взъерошенной ветром. – Что вы задумали? И зачем я только согласился!»

Треугольный «подарочек», подсунутый хозяином Нижнего мира, поначалу показался лёгким, но чем дольше летел Ворлагампий, тем сильнее ощущал утяжеление – «подарочек» лапы оттягивал так, что сухожилия подрагивали, ослабевая. И потому он не рискнул над рекою лететь: если выронишь этот «подарочек» в воду – ни рыба, ни утка тебе не помогут найти, а это значит – ты покойник, хозяин не простит.

Пролетев над чернолесьем, кое-где прошнурованным витиеватыми и светлыми шнурками ручьёв, под крыльями оставив белопенно кипящий Рязановский порог, воздух над которым клубился разноцветными и влажными клубками, Ворон издалека заметил крышу избушки, прилепившейся на берегу речки Теи – эта крыша мелькнула, будто серая заплатка на зелёной хвойной шубе.

Ворон заложил широкий круг – нет ли кого на хвосте? – и только после этого приблизился к избе, но и тут не спешил: зависая в воздухе, насторожённо посмотрел по сторонам и тогда только опустился на предназначенный «аэродром».

Крыша старая, засыпанная ржавыми иголками многолетней хвои кедров и сосен. Местами тесовые плахи мхом поросли, травой, местами отрухлявилась. Крикливая кедровка года три назад занесла сюда кедровые орехи, и теперь зелёный пушистый кедрёнок, ростом ниже ворона, стоял на крыше.

Какие-то козявки забеспокоились под лапами ворона, в разные стороны поползли. Ворон презрительно покосился на чёрного жука-короеда под названием берёзовый заболонник. Капля солнца играла на спине заболонника. Не удержавшись от соблазна, ворон клювом саданул по короеду – раздался треск непрочной скорлупы, и мёртвый жук свалился с крыши, упал возле гранёного заржавленного лома, торчащего из завалинки. А рядом с этим ломом сиял на солнце большой светло-жёлтый кварцевый камень.

Прищуривая глаз, Ворлагампий посмотрел на гранёный лом, а затем на кварцитовый камень. Чутким носом своим – острым клювом – Ворон почувствовал: именно здесь скоро прольётся человеческая кровь.

«А может, не прольётся? – подумал он. – Да мне-то какое дело? Я доставил пакет, вот и всё…»

Он залетел на сумрачный чердак – уютный, сонный, тёплый. Солнечный свет сквозь дыры и щели соломенными стрелами наискосок прострелил пустоту чердака. Паутина кружевами выткалась в углах. В одном из этих кружев колыхалась и жалобно жужжала муха. Сухою пылью пахло, гнилыми тряпками.

С чердака хорошо просматривался светло-синий лоскут реки, немного измятый течением. У каменистого берега в эти минуты пришвартовались три моторные лодки.

«Давай решать! – поторопил себя ворон. – Что делать? Как быть? Ты за белых или за красных? В том смысле, что – за чёрных или нет?»

В дальнем углу чердака за трубой белели остатки лунного света, похожего на снег, – свет остался от полной высокой луны, всю ночь просиявшей.

Зачерпнув двумя крылами, как двумя руками, он ополоснулся поднебесным светом и что-то быстро-быстро прошептал, что-то вроде заклятья.

Смолистое перо его стало бледнеть, светлеть. Только два или три непокорных пёрышка – в аккурат напротив сердца – продолжали предательски чернеть. Ворон клювом выдрал этих предателей – перья закружились и пропали в сумрачном углу.

Зачем он это делал? Почему? Да потому, что настоящая любовь – сильнее страха. Ворон боялся хозяина подземного царства, а вот Могучего Уволгу он полюбил. Как отца родного полюбил. Могучий Дух горы спас ему жизнь. Могучий Дух горы неоднократно выручал его, помогая в трудные минуты. А этот всемогущий хан, который Эрлик-хан, только то и знает, что грозится башку оторвать, если что-то не так…

Чёрный ворон снова превратился в белого.

– Вот так-то! – хрипловато хохотнул. – А ещё говорят, что чёрного кобеля не отмоешь добела. Просто надо слово знать. Волшебное.

Глядя в отражение на боку старого самовара, валявшегося на чердаке, Белый Ворон выгнул грудь колесом.

– Жених! – подмигнул своему отражению. – За такого любая белая лебёдушка пойдёт!

И тут же он охнул, головой закрутил.

«А где пакет? Жених! Ты потерял приданое!»

Треугольный пакет, с которым он прилетел, непонятно куда пропал. Только что был на виду – и вот уже нет.

С громко бьющимся сердцем Белый Ворон заметался по чердаку, крыльями захлопал, спотыкаясь и клювом едва не втыкаясь в тёмно-серый бархат многолетней жирной пыли…

Глава двенадцатая. На пороге исторических событий

1

Весёлая и шумно галдящая компания поднялась на пригорок, где стояло зимовье на подступах к Рязановскому порогу – порогу исторический событий, как позднее выяснится.

Впереди шёл Серёга Добрынин – Добрыня, хороший геолог, самолучший друган Алексея Причастина.

– Ого! – удивился Добрыня, останавливаясь около избушки. – Это что? Кварцит?

– Он самый, – загомонили геологи,– здоровущий какой. Откуда он здесь? С ледникового периода или…

– Вы за камнями сюда или за рыбой? – окоротил Причастин.

– За рыбой, Лукьяныч. Какой разговор? За самою большою, которая царь.

Славинский, прибывший вместе с Причастиными, стал по своей привычке просвещать:

– Царская рыба и рыба-царь – две большие разницы. Царь-рыба – это общее название семейства осетровых. У них не только мясо необычайно вкусное, но и размеры необычайные. А царская рыба на царском столе – это может быть и сиг, и белорыбица, и тот же осётр. Но самой царской рыбой считается белуга. Здоровенная бывает, вот как эта лодка – метров восемь, девять.

– Может, и мы поймаем не сегодня завтра. А? Как думаешь, Ян Маркович?

– Поймаем, но при одном условии: если отсюда рванём на моторках в Чёрное море или в Каспийское.

Посмеялись. Закурили. Причастин признался:

– А по мне, так лучше нашего тейского хариуса никакой другой царской рыбы и нету. Так что давайте побыстрее устраиваться и на рыбалку. Там давно уже нас дожидаются и ленок, и хариус, и таймень, а кого и пескарь с малявками…

Пока мужики рассуждали о том о сём, Ванька Непутёвый, шлёпая резиновыми броднями, великоватыми, заклеенными в нескольких местах, первым оказался на крыльце избушки и сделал вид, что он хозяин, давненько гостей поджидает и готов хлебосольничать.

– Други верные! Добро пожаловаться! – Непутёвый был уже навеселе. – Будьте как дома. Доставайте мормышки свои, спиннинги и динамит!

«Ну и шуточки у дурака, – подумал Причастин, – и этот шут гороховый в крёстные отцы навяливался».

И шумом, и гамом своим весёлые люди спугнули какую-то белую птицу, сидевшую на чердаке – то ли крупный дикий белый голубь, то ли белая сова.

Никто на эту птицу не обратил внимания – только Радомирка, давно знакомый с Белым Вороном, которого он окрестил Беловоркой.

Рыбаки гурьбою в избушку ввалились – занимать хорошие «плацкартные места», как сказал Непутёвый, занявший себе самый хороший «плацкарт». И мальчишки – их в общей сложности четверо – тоже устремились в зимовье.

И только Радомирка задержался, наблюдая за птицей, усевшейся на ветку ближайшего кедра. Подойдя поближе, мальчик голову задрал:

– Привет, Беловорка. Давно не встречались. Зачем прилетел? По делам или так?

Потоптавшись на кедровой ветке, Беловорка, избоченив голову, выразительно посмотрел на чердак и даже клювом туда показал.

– Ты на что намекаешь? Говори, Беловорка. Чего ты мнёшься?

Беловорка в ответ молча крылами развёл, как руками: не могу, мол, не имею права. Беловорка – он всё-таки нашёл пакет на чердаке – плавно слетал на крышу зимовья и многозначительно клювом постучал по доске. И вместо привычного «тук-тук-тук!» Радомирка явственно услышал: «тут вот, тут!»

Просигналив таким-то вот образом, Беловорка улетел.

Радомирка задумчиво посмотрел на чердак.

«Что хотел он сказать, но не мог? Ведь он умеет говорить, правда, картавит».

2

Избушка тесноватая и низкопотолочная, плотно сбитая так, что между брёвнами в пазы никакой мороз не просочится, калёную свою иголку не просунет. Слева от двери небольшая железная печка сидит на кирпичах. Справа – закопчённое окно в пыли и в нитках паутины, в которых намертво запуталась то ли крупная муха, то ли мизгирь. На подоконнике и на грубом дощатом столе – свечные огарки, многоточие мелкой рассыпанной дроби, самодельные пыжи, пустой патрон, рыболовные крючки и всякие другие причиндалы подобных таёжных пристанищ.

Мужики наспех побросали свои вещи на широкие тесовые нары, занимающие почти половину жилого пространства. Расположились, кто где успел. Вытащили снасти и поскорей на берег – время дорого.

– Сынок! – позвал Причастин. – Пошли до Каменных Развалов, проверим, как там да что. Слышишь, Радомирка? Ты чего уставился на крышу?

– Да так… – Ему не терпелось поскорей забраться на чердак и посмотреть, что там оставил Беловорка, или это показалось. – Ну ладно, айда.

Неохотно, а всё же пришлось Радомиру с отцом прогуляться до ихнего любимого местечка – до светло-бурой гряды громадных каменных плит и мегалитов; с этих Каменных Развалов, обдутых ветрами, открывался шикарный вид: бурлящий порог с круговоротами пены и тёмно-зелёные шапки тайги, уходящей в небо.

А через несколько минут, когда Радомирка возвратился к избушке и вознамерился залезть на чердак, он задержался около большого кварцита. И поскольку он в ту пору понимал язык травы, язык цветов, деревьев и камней – услышал он голос кварцита:

– Не спеши на чердак, Радомирка. А главное – ты будь подальше от меня. Я ничего худого не хочу тебе, но вот что…

Что ещё хотел сказать этот камень – осталось загадкой.

Рядом, как нарочно, появились приятели, среди которых верховодил рыжеголовый Эрик, сын Ваньки Непутёвого.

Эрику тоскливо и скучно от безделья.

– Зачем только припёрлись? – недоумевал он. – У нас за огородом рыба ловится ничуть не хуже. Чударик! Слышь? Идея! Давай придумаем такую вот штукенцию…

Но Радомирка будто не слышал и в упор не видел рыжеголового. Это случилось после того удара, подлого удара в солнечное сплетение – там, на реке возле станции, где Эрик потерял ключ от лодки, а Радомирка умудрился найти, поднял со дна реки с помощью каких-то таинственных заклинаний. Рыжеголовый пацан не поверил, обвинил в воровстве и ударил – отплатил за добро. И Радомирка после этого перестал замечать пацана. Он не обижался, нет. Обижаться – себе дороже, обида разрушает человека, разъедает сердце и душу. Эрик просто-напросто перестал существовать для Радомирки – исчез, растворился, как дым неприятный растворяется в воздухе чистом. Эрик несколько раз пытался подлизываться, но бесполезно. Радомирка по-прежнему не слышал его и не видел.

– Пацаны! – Рыжеголовый посмотрел на крышу зимовья. – А давай залезем на чердак, пошаримся. Может, надыбаем интересное что-нибудь.

Сердце Радомирки больно ёкнуло.

– Там ничего хорошего. Только пыль глотать.

Эрик слегка удивился тому, что Чударик наконец-то с ним заговорил.

– А чего ты? Дрейфишь?

– Нет, я просто это… Я высоты боюсь.

– Лётчиком, значит, не будешь, – ухмыльнулся Эрик. – А кем ты хочешь быть?

– Так я тебе и сказал.

– Ох, какие мы да с крендебобелем… – И тут рыжеголовый завернул нечто такое нехорошее, чему, должно быть, научил его папка Непутёвый, будучи во хмелю. – Не хочешь, как хочешь, а мы полезем. Да, пацаны?

Нечто нехорошее, скабрезное, сказанное Эриком, всех пацанов против него настроило.

– Нет! – выразил общее мнение Антошка Добрынин. – Мы пойдём лучше рыбу ловить, да, Чударик? Ты с нами?

И опять ему пришлось уйти от зимовья.

Уходя, он оглянулся на кварцитовый камень.

«Что он хотел сказать? О чём предупредить?»

3

Азартных и заядлых рыбаков, над поплавком трясущихся, как мамка над младенцем, – таких не часто встретишь. И вот здесь, около Рязановской избы, ни одного заядлого не оказалось, не считая Причастина.

Шумная и пёстрая компания под видом рыбалки выехала просто «на природу»: беззаботно галдели, хохмили и подтрунивали друг над другом, хохотали над анекдотами и порой запускали ядрёное слово вдогонку сорвавшейся рыбине, если таковую вдруг закрючили, защучили.

– Ничего! Не беда! – утешал один другого. – Плохой день на рыбалке лучше, чем хороший день на работе!

– А сорвалась-то большая. Жалко.

– Жалко у пчёлки, у рыбы нет. Пускай себе гуляет на просторе. Выпьем за свободу, мужики.

– Граждане, послушайте! А кто мне объяснит, зачем рыбак всё время на червяка плюёт?

– Традиция такая.

– Нет. Кудесник говорил мне, что червяк оплёванный начинает выделять какие-то защитные вещества, хрен их знает какие. А эти вещества, окромя защитного свойства своего, пахнут как-то соблазнительно для рыбы, привлекают издаля.

– Век живи – век учись. А я-то думал, что рыбак плюёт от не фиг делать.

– Нет, он рыбачит от не фиг делать.

– Почему? Рыбалка – дело серьёзное. Недаром же спортивная рыбалка появилась.

– Правильно. Рыбалка – это единственный вид спорта, где разрешается допинг. Короче сказать – наливай.

И снова грохот хохота над берегом, снова приглушённое звяканье посуды, снова байки, анекдоты, хохмы.

Но постепенно всё это затихло.

Природа понемногу брала своё – давила, покоряла могучим окружением, величием, которое многими людьми не осознаётся, а лишь воспринимается на уровне подсознания или какого-то древнего, ещё не угасшего чувства.

Голубовато-лиловые тени от гор, от деревьев ложились кругом – широко, лениво растягивались на воде, на поляне, где стояло зимовье, подслеповатым окошком ловившее последние проблески солнца.

Незаметно исчезли из воздуха стрекотухи стрекозы, попрятались бабочки. Отшумела самая настырная пчела, отлепившись от медового цветка, закрывающего лепестки. Острее и гуще запахли травы, листья, новорождённой росой окроплённые. И всё тише, всё реже переговаривались птицы по тайге, а вскоре и совсем затихарились где-то по дуплам, по гнёздам. Только дятел, сидя на большой разлапистой сосне, где находилась «кузница», не успокаивался – мелкой дробью постреливал по тишине, ронял очередную пустую шишку под неохватный сосновый комель – там этих шишек уже накопилась приличная горка, издалека похожая на крупного ежа.

4

Невдалеке от избушки зашуршал прошлогодний листарь, затрещали кусты – Славинский возвратился из тайги. Какие-то коренья держал в руках, траву. Долго слоняясь где-то, он, тем не менее, выглядел бодрым и жизнерадостным.

Ян Маркович ступил на край поляны, где стоял Радомирка – газами пытался найти на сосне трудолюбивого дятла, старательно долбившего дырку в тишине.

– Крестник, держи. – Славинский протянул антоновку или что-то наподобие того. – Яблоко на ужин – и врач не нужен. Так в народе говорят.

Где он в тайге мог найти жёлто-зелёное такое, распузатистое и ароматное яблоко? Непонятно. Это была ещё одна загадка в череде других загадок, которые Славинский как бы невзначай постоянно загадывал людям.

Подойдя к рыбакам, сидящим на пеньках и на поваленном дереве возле избушки, Кудесник охотно стал отвечать на вопросы: что за коренья, что за трава, от чего помогает, когда лучше пить.

Серёга Добрынин, высокорослый, крупноголовый, не случайно прозванный Добрыней – смотрелся как богатырь, только глаза у него будто задержались в детском возрасте: моргают наивно, доверчиво.

– И откуда ты всё это знаешь, Ян Маркович?

– Жить захочешь – узнаешь. – Славинский мрачнел от нахлынувших воспоминаний. – В одном из лагерей, где мне пришлось куковать, там очень сурово было насчёт хлеба. Там тебе давали тысячу грамм в сутки при выполнении стахановской нормы – это сто тридцать процентов и выше. Ударная норма – восемьсот грамм хлеба – при выполнении плана на сто десять или сто тридцать процентов. Производственная норма – шестьсот – при выполнении плана на девяносто или сто процентов. Штрафная норма – триста. Вот такая была арифметика. Но и это не всё ещё. Иногда, бывало, баржа с мукой затонет, наскочив на камни, или ещё напасть какая приключится. Вот и начинаешь землю ковырять – там корешок, тут маковое зёрнышко.

Стали расспрашивать дальше:

– И сколько ты по лагерям мытарился, Ян Маркич?

– Столько не живут, сколько мытарился.

– А что такое «по рогам», Ян Маркич? У тебя иногда в разговоре: пять лет «по рогам», десять лет «по рогам». Это как?

– Жаргон такой. «По рогам» – это поражение в правах гражданских и политических. Такое поражение для человека – юридическая смерть: он никто и звать никак.

Кудесник, широко зевая, рот перекрестил.

– А зачем ты крестишься всегда, когда зеваешь? – поинтересовался Ванька Непутёвый.

– Чтобы чёрт в нутро не заскочил. Так, по крайней мере, считали наши далёкие пращуры.

– Мало ли что говорят. На чужой роток не накинешь порток. Всех не переслушаешь.

– А послушать не мешало бы. Предки наши вон какую державу построили…

Мужики-рыбаки между тем занимались своими делами. Кто-то строгал себе новое удилище взамен поломанного на рыбалке. А кто-то – геологи всё же – рассматривал камешки, собранные возле реки. За много лет, а может быть, веков река отшлифовала камешки – гладкие, приятные на ощупь и ровно бы кистью художника разноцветно и замысловато наузоренные.

Геологи разговорились:

– Гляди-ка! На пресноводный жемчуг похоже.

– Куда там! Его уже нет и в помине!

– В том-то и дело. Эта штука теперь крайне редко встречается. Ян Маркович упоминал тут о наших пращурах. Так вот именно они в погоне за драгоценным камнем ещё в средние века почти полностью изничтожили речных моллюсков, тех самых, которые занимались производством пресноводного жемчуга.

– А вот это что? Держи. На зуб можешь попробовать.

– Это? Это известняк коралловый. Речной коралл. Осадочная порода. Образовалась в основном из кальцита и карбоната кальция.

Поговорив ещё немного, все как-то странно притихли, засмотревшись на пламенную зарю – малиново-пурпурным морем расплескалась над горами, над тайгой.

– Огромный денёк получился! – подытожил Добрыня.

– Не удивительно, – сказал Кудесник, – сегодня самый длинный день в году. И вот как раз сегодня будет то, что бывало на Руси только в самый-самый длинный день.

Мужики-рыбаки заинтересованно уставились на Кудесника. Тот, кто курил в полумраке, перестал курить. Тот, кто строгал удилище, прекратил острым лезвием полоскать красноталовый или берёзовый хлыст.

– А что бывало на Руси? Расскажи, Ян Маркич.

– Сами увидите, – пообещал Кудесник и, помолчав, добавил: – Если меру знаете.

– Какую меру? Ты о чём?

Славинский промолчал, лишь посмотрел в сторону мерцающих бутылок, в немало количестве привезенных мужиками.

Глава тринадцатая. Полюбите нас чёрненькими

1

Рыбалка на Рязановском пороге для Причастина – дело не только привычное, но и самое, пожалуй, любимое: он тут знал такие козырные места, где рыбу можно брать только что не голыми руками.

Минут через тридцать Причастин вернулся к шумной компании. Вернулся возбуждённый, довольный увесистым своим уловом.

– Как дела, рыбаки? – спросил немного снисходительно. – На уху наловили?

– Некогда! – Добрыня заиграл весёлыми глазами. – Мы Ваньку ловили. Как тайменюку большого.

– Зачем ловили? Как это понять?

– Да он за камень зацепил крючок, начал тянуть, упёрся болотным сапожищем в борт своей лодки, а она у него лёгкая, вертлявая, ну и выбросила Ваньку в холодную баньку. Хорошо, хоть не перевернулась, а то бы манатки его ловили потом до самого посёлка.

– А как спасали-то?

– Багром. А как иначе? Ванька – он же тяжёлый, склизкий, тайменюка этот. За штаны кое-как зацепили.

– За штаны? А в штанах-то ничего? Всё целое?

– Не жалуется вроде.

– А может, скромничает?

Мужики расхохотались.

И тут появился виновник веселья – успел в сухое переодеться.

– Вам лишь бы зубоскалить, – вяло отмахнулся Непутёвый. – Я и сам бы выбрался. Делов-то.

Причастин озаботился:

– Тебе надо выпить, согреться, а то ещё простудишься.

Непутёвый засандалил грамм сто пятьдесят, занюхал рукавом и опять – по многолетней привычке – попал под насмешки: дружно стали вспоминать многочисленные потешные Ванькины «подвиги».

Желая отвести насмешки от человека, Причастин расспрашивать начал его: где родился да где крестился. И тут не только сам Причастин, но и все остальные, кто слушал, сделали открытие совсем другого Ваньки.

2

– Моя судьба геройская, – простодушно заявил Непутёвый, – могла бы потянуть не тока на рассказ или на повесть – это целый рОман, который начинался бы с того, что Ванька Непутёвый – никакой не Ванька. Я – Валька. Да-да. В паспорте так и прописано: Валентин Евсеевич Путевой. Дед мой, а потом и отец работали путевыми обходчиками на железной дороге, вот откуда такая фамилия – Путевой.

– Надо же! – покачал головою Причастин. – А когда же, как так получилось, что ты превратился в Ваньку Непутёвого?

– Судьба! – философски ответил рассказчик. – Судьба, как говорится, играет человеком, а человек играет на трубе… на выхлопной…

И он продолжил свой рассказ, довольно искренний, несмотря на то, что в его рассказе было много эпизодов, не красящих героя. Ваньку это ничуть не смущало. У него наготове имелась хорошая присказка: полюбите нас чёрненькими, а беленькими всяк нас полюбит.

Какое-то время Ванька Непутёвый был как межедомок, ветрогон и шалопай – ни кола ни двора. Случайные заработки зашибал, иногда неплохие, но всё уходило в лужёную глотку – пропивал с купеческим размахом, чтобы через день-другой рваный рублишко выцыганивать на опохмел. Так он гастролировал по жизни, покуда на пути его не встала Степанида, гора живая и сердобольная, готовая валандаться с этим непутёвым мужиком. Степанида, которую он в сердцах называл «Степагнида», примером своей жизни будто подтверждала выражение: любовь зла, полюбишь и козла. У них пацан родился – «рыжий спиногрыз», так грубовато-ласково папаша называл сынка. Ванька немного остепенился, несколько раз даже пробовал завязать со своими пьянками-гулянками, держался, бывало, и месяц, и два, но потом его подкарауливала «тяпница» – так у него звучало слово «пятница». Видно, характер-то не переделаешь: ты его в дверь, а он в окно. И просто удивительно, как это ещё ему доверили водить уазик, на котором он уже ухайдакал нескольких куриц в посёлке и чуть не переехал поросёнка, мирно отдыхающего, грязевую ванну принимающего в придорожной канаве.

– Поначалу, – признался Ванька, – я шибко горевал насчёт своей вот этой непутёвости, а потом один хороший человек мне картину маслом нарисовал.

– Сливочным? – не удержался кто-то.

– Постным, – спокойно ответил Ванька. – Таким же постным, извиняюсь, как морда твоя.

Мужики расхохотались, оценили шутку:

– Хорошо отбрил! Так что же за картина маслом получилась?

– А картина, значится, такая. Все напасти, все непутёвости Господь Бог должен был разделить промежду многими людьми. Но все эти напасти – мне одному достались. Соображаете, граждане? Вот и получается, что я страдаю за вас, окаянных. И никто ведь спасибо не скажет. Все тока зубоскалят, изгаляются.

– Интересная теория.

– А ты как думал? Я вообще человек интересный, ежели сказать без ложной скромности. Вот вам ещё, к примеру, история судьбы моей. История под названием «Полюбите нас чёрненькими».

И чем больше рассказывал Ванька, тем больше он раскрывался как человек неординарный, самобытный. На Ваньку теперь даже смотрели иначе – с удивлением и уважением.

– Ты вот с лодки упал – так это ещё полбеды, – сказал Добрыня, будто стараясь показать, что и он примерно такой же, как Ванька. – У меня в прошлую осень гораздо хуже было. Я тут неподалёку чуть не утонул за здорово живёшь. Как? Да очень просто. Мотор зафордыбачил. Я так и сяк – молчит, прикинулся куском железа. Не заводится, хоть тресни. Дёргал, дёргал за шнурок, аж ладонь в крови. Разозлился. Дёрнул напоследок! А он, собака, взял да и завёлся. Взревел на самых полных оборотах, и моторка полетела как на крыльях. И я полетел. С лодки булькнулся в реку. А дело-то уже поближе к осени. Вода холодная. Кошмар. Моторка, мать её, как заводная, бегает кругами возле меня. Я только нырять успеваю, чтобы винтом башку дурную не побрило.

Развеселились все, кто слушал. А Ванька Непутёвый, кажется, смеялся громче всех, до того распотешился – чуть не упал с пенька, на котором сидел.

– Ладно, мужики! – Алексей Лукьянович хлопнул ладонью по столу. – Байками сыт не будешь. Предлагаю заняться ужином.

Принесли ведро с водой, водрузили на специальные железные крючья. Береста полыхнула, озаряя капли – серебристой бахромой оторочили днище. Задорно затрещали, разгораясь, сухие смолистые ветки и сучья, наполняя пространство приятным ароматом сгоревшего лишайника уснеи, который в народе называют бородою лешего. Дымок повалил, отгоняя занудливых комаров, стайками кружившихся над головами.

С большим огнём, раздухарившимся на поляне около избушки, сразу стало веселей. И дело всем нашлось возле костра: кто-то пошёл за дровами, кто-то рыбу взялся потрошить, кто-то сушил сапоги и портянки.

Ребятня резвилась неподалёку: бегали, скакали, внезапно замирая, зачарованно и как-то «первобытно» глядя на костёр – на огнедышащий куст, горячо шумящий на ветру красными и золотыми, зеленоватыми и синеватыми листьями.

И Радомирку вовлекли в эти наивные, задорные игрища и забавы. Он смеялся, кувыркался, но при этом глаза оставались серьёзными – то и дело посматривал на чердак зимовья.

3

Земля, хорошо прокалённая солнцем, остывала, щедро отдавая жар. Причём остывала стремительно, как это бывает только в горах. Зародившийся туман, густея, молоком растекался в низинах, где стадами и поодиночке бурёнками лежали огромные бурые валуны.

Рязановский порог в вечерней тишине точно подошёл поближе – сильней заголосил. Голубовато-серый сумрак, сгущаясь, трамбовался между стволами неохватных и мелких деревьев.

Утрачивая свой ослепительный блеск, солнце обретало удивительно чёткую округлую форму, точно по циркулю изготовленную.

И вот наступила минута, когда солнце превратилось в багровый, с боку чуть примятый шар – огромный самородок, лежащий, будто в ладонях, в далёкой седловине гор. Последние лучи пронзили березняк по-над берегом и озарили мглистую поляну у реки, где пацаны раздухарились, разребячились, забывая обо всём на свете.

Сделав рупором ладони, Причастин крикнул:

– Эй, гвардейцы! Идите скорей, а то здесь ложками орудовать умеют – ни головы, ни хвоста не оставят! Только сначала умойтесь. Мы, конечно, вас и чёрненькими любим, но всё-таки…

Ребятишки помыли руки, сполоснули мордахи, сели за стол – дощатый, поцарапанный острыми ножами, сверкающий чешуйками, пахнущий костром.

– Так! – торжественно провозгласил Кудесник. – Сейчас будет праздник брюха!

Закопчённое ведро, из которого «букетами» торчали рыбьи хвосты, дышало терпким ароматом – у мальчишек слюнки потекли.

Рыжеголовый Эрик – пацан без комплексов. Хлебнул разок-другой и не спросил, а потребовал:

– А перцу? Перцу дайте! Маловато перцу, дядя Лёша.

– А мне так в самый раз, – Радомирка ложкой в чашке покрутил. – Отличная уха.

– О вкусах не спорят, – напомнил Причастин. – Только вот беда какая, братцы-кролики: нету перцу, милые, вы опоздали.

Эрик удивился, потыкал пальцем в стол:

– Так он же тут стоял. Куда он делся?

– А ты спроси у папки.

Минутами раньше, усевшись за стол, Ванька Непутёвый решил свою похлёбку поперчить, но размахнулся так широко – весь перец ухнул в чашку, расплываясь чёрной зловещей плёнкой.

Непутёвый поначалу изумлённо выпучил глаза, а потом, отвернувшись, стал громко и раскатисто чихать от перчинок, попавших в нос. Прочихавшись, Ванька сделал вид, что ничего особенного не произошло. Он стал хлебать уху, да так отважно – ни единый мускул на лице не дрогнул.

Глядя в чёрную чашку родителя, Эрик обалдело прошептал:

– Батя, а тебе не поплохеет?

– Цыц! – Батя ложкой треснул Эрика по лбу. – Ты же слаще морковки не жрал ничего, а туда же – перцу ему не хватает. Мозгов не хватает. Сидишь тут, капризы строишь. Нормальная ушица, с дымком, с огоньком. Можно сказать, с огнём. С таким огнём, зараза, прямо хоть пожарных вызывай.

Хохот грохнул за столом.

– Крепись, геолог! – приободрил Причастин, стараясь быть серьёзным. – Не пропадать же добру.

Посмеявшись, проголодавшаяся ребятня навалилась на ароматное варево – ели дружно и азартно, только ложки брякали. Затем попили чаю с пахучими листами смородины. Осоловели, зевая. Поднялись тяжело, медлительно. Спать гуськом отправились в избу. За день так накувыркались, так устали, что на грубые дощатые нары упали, как на самую пушистую перину.

И только Радомирка решил остаться.

Глава четырнадцатая. Рассказы около костра

1

Возле костра в тайге не только ребёнку, но и взрослому интересно послушать разные байки, побаски, былички или что-то подобное. Истории эти бывают правдивыми, а порою абсолютно завиральными. И вот что странно: все эти россказни возле костра приобретают какую-то магическую силу, они чаруют и завораживают, заставляя сердце замирать или колотиться молотком в ребро, заставляя душу бросаться в жар и в холод.

Кажется, при свете дня услышишь ты всё это – и в ответ лишь только усмехнёшься, плечами пожмёшь: ничего, мол, особенного. Но когда костёр языками красными облизывает ночь, сорит искрой и тени в деревах шатаются, когда луна, лицом своим бледнея, как привидение, закутанное в простыни тумана, идёт, крадётся между горными горбами; когда в мохнатых ветках, будто в ресницах, живыми глазами глядят на тебя и мигают лучистые звёзды; когда кто-то или что-то шуршит, скребётся под камнем или деревом, – каждое слово тогда приобретает совершенно другое звучание, другую окраску, другую остроту, другой накал.

– Ян Маркович, – вспомнил Причастин, – расскажи, как ты встретил Белую Царевну под землёй.

– Царевну? А-а! Это когда в Горном Алтае работал. Было дело. Чуть не помер от страха.

– А что за царевна? – заинтересовались мужики.

Славинский достал свой костяной, оригинальный гребешок и, о чём-то задумавшись, взялся расчёсывать длинную, из кольца в кольцо свивавшуюся бороду.

Ему не хотелось рассказывать сказки.

Сегодня – он это знал наверняка – Природа-матушка сама расскажет людям такую сказку, что дух захватит.

Между тем геологи нашли другую тему для разговора.

– А почему Рязановский порог? Кто он такой, Рязанов? Через день да каждый день спотыкаемся об этот порог, а почему так зовётся – не знаем. Вот разве что Ян Маркович расскажет, как да что тут…

– Расскажу, я ведь это помню как сейчас, – вполне серьёзно начал он и спохватился: – Шучу. Ну, в общем, так.

2

Давным-давно когда-то на Урале, задолго до основания Екатеринбурга, на побережье озера Шарташ старообрядцы построили село Шарташ. Жили там, поживали, трудом, горбом своим добро наживали. Старообрядцы эти, люди упрямые, крепкие, на побережье озера сбежали от реформ Никона. Родом были они из Нижегородских земель и называли себя кержаками – по названию нижегородской реки Кержень.

Село Шарташ со временем оказалось своеобразной потаённой столицей старообрядцев, так его иногда называли.

И там же, кстати, на берегах озера Шарташ, найдено было первое в России рудное золото и открыто Берёзовское месторождение.

А ещё село Шарташ известно тем, что это – колыбель давнего рода Рязановых, башковитых, предприимчивых купцов-староверов.

Наиболее знаменитыми в этом роду оказались Аникий Терентьевич и Яким Меркурьевич Рязановы. И тот и другой неоднократно выбирались городскими головами в Екатеринбурге, в нынешнем Свердловске, значится.

Купец Аникий Терентьевич был золотодобытчиком от бога. Про него писатель Мамин-Сибиряк буквально так обмолвился: «Первый король золотого дела, великий делец в своей специальности, человек, умеющий держать в руках миллионы…»

И вот эти купцы-старообрядцы Рязановы – совместно с другими купцами, такими, как Верходанов, Баландины – в первой половине девятнадцатого века организовали экспедиции в Сибирь, в результате чего были открыты первые золотые россыпи…

В Сибири купцы Рязановы широко развернулись.

У Рязановых имелась своя резиденция в устье реки Пит, от которой они проложили дорогу на прииски. Ту дорогу так и называли – Рязановская. И другая дорога имелась у них, называлась – Усть-Питская.

Ну, а что касается Рязановского порога – тут не разберёшь теперь, где правда, где вымысел.

Название это, если верить народной молве, появилось после одной опасной авантюры. В тот год на приисках Рязановых золота много добыли. Ценный груз до Енисейска пришлось доставлять по вешней воде.

А речка Тея, обычно скромная, негромкая, спокойная, всегда по весне разливалась – кипела кипятком, рвалась на берега, подтопляя красноталы и выходя погулять, пошуметь на покосных лугах. Мужики приисковые, работяги знали об этом, но всё же рискнули, надеясь на наш всемогущий русский авось. На плотах и на лодках они отправились по «кипятку» белопенному. И в результате одна из лодок перевернулась возле самого порога. Мужики, не думая о том, что можно голову свернуть, самоотверженно попрыгали с лодок других, с плотов – спасали золото. Что уж там они спасли и что река забрала себе за пазуху – история умалчивает.

Известно только то, что купцы, когда узнали об этом подвиге, отблагодарили отчаянных ребят – деньгами и водкой. И вскоре возле этого порога Рязановы построили небольшую Свято-Никольскую часовню. Денег на Божье дело братья не пожалели, так что часовня получилась – на загляденье.

Позднее какой-то рыбак одинокий, отшельник, возле порога поставил избушку на курьих ножках, жил там, присматривал за часовней. А ещё позднее лихой народец, после революции отринувший Бога, шатаясь по тайге да по реке, погубил Свято-Никольскую часовню. Но приют рыбака сохранился, а в народе сохранилась добрая память о купцах Рязановых – вот этот бурный широкошумный порог. А в Свердловске, по-старому Екатеринбурге, в честь купцов-староверов Рязановых много чего названо: улица, усадьба, церковь, кладбище.

3

Занимательный рассказ получился. И время за рассказом, как вода в реке, убежало незаметно и неслышно. Кажется, только что в небе ковш Большой Медведицы висел высоко, а теперь он уже воду из речки готов зачерпнуть.

После рассказа мужики молчали, задумчиво глядя в костёр. Только сучья в тишине шаловливо пощёлкивали, подбрасывая в воздух жёлтых и оранжевых жуков, падающих неподалёку и медленно истлевавших.

Причастин одним из первых вышел из забытья.

– Спасибо, Ян Маркович, просветил, да так интересно, что слушал бы и слушал.

Воспоминание о Рязановском золоте подтолкнуло геологов на разговоры о золотой лихорадке, когда-то захлестнувшей Енисейский Север.

Кудесник, посмотрев на тёмные громады гор, кое-где осыпанные серебрецом созвездий, тихо спросил:

– А вы знаете, где в енисейской тайге появилась первая драга?

– Тайга большая. Ну и где же?

– На речке Тея, на прииске «Лада». В ту пору здесь было дражное предприятие, называлось – «Тейское золотопромышленное товарищество». А вторая драга задрожала на реке Енашимо. Драга – ведь это название возникло от слова «дрожь», «дрожать».

– Точно! – оживился Ванька Непутёвый, поднимая железную кружку. – Давайте вздрогнем! Что нам город Мандалай? Нам и тут житуха – рай! Давайте за то, чтобы жить – не тужить!

– А ты хоть знаешь, где он, этот город? – спросил Кудесник, выходя из-за стола.

– Мандалай? А что, он действительно есть? Я думал, это так, для хохмы кто-то присочинил. А где он, Як Мартыч? Скажи, буду знать, куда кого порою посылать.

– Когда-то это был не просто город – столица королевства. В прошлом это Бирма – страна очень загадочная, одна из красивейших, недалеко от Индии. Граничит с Таиландом, Китаем.

Славинский, собираясь уходить, как-то выразительно, многозначительно посмотрел на мальчика. Но Радомирка не заметил этого: пригрелся, мечтательно глядя в огонь.

За столом поллитровки по кругу погуливали – стаканы звякали, погромыхивали железные кружки. Время шло, и застольщики мало-помалу огрузли, осоловели, рассупонились на вольном воздухе и в конце концов, зевая и покачиваясь, отправились на покой, говоря, что утренний клёв ждать не будет.

Улыбаясь чему-то, Радомирка даже не сразу сообразил, что один остался у костра. Сидел, тихонько палкой ворошил красные, жёлтые и червонно-оранжевые угли; прогорая, они рассыпались, делаясь похожими на россыпное золото…

Грудь парнишке пригревало, а вот спину маленечко остуда прихватывала: он передёргивал плечами и поворачивался спиною к костру – смотрел на горы, на рисунки созвездий, всё гуще и всё ярче проступающие в темноте.

Приближалась ночь, и надо было спать – костёр почти зажмурился, задрёмывая.

Мальчик отправился в избу, и тут его остановил цветущий куст шиповника – коготками ухватил за рукав.

– Привет! – улыбнулся парнишка. – Тебе чего? Хочешь сказать, что лучше всего ловить пескаря, когда цветёт шиповник? Я это знаю, папка говорил.

– При чём тут пескари? – зашипел шиповник. – Не уходи. Останься.

– Зачем? Или скучно тебе одному? Ты спи давай, спи. Говорят, что сегодня короткая ночь.

В избушке все «плацкартные» места позанимали. Мужики вповалку спали даже на полу, подложив под голову рюкзаки, сладко посапывая и что-то бормоча впросонках. А между мужиками там и тут мальчишки угнездились.

«Кто не успел, тот опоздал!» – вспомнил Радомирка присказку отца и вышел за дверь, чтобы надолго остаться наедине с громадой мироздания, немного пугающего и в то же время сладостно чарующего.

Глава пятнадцатая. Волшебство под звёздами

1

В природе происходило что-то необычное. Трудно сказать, что именно, только сердце радостно частило, когда мальчик посматривал по сторонам. Сердце горячо подсказывало – он находится в преддверии большого и редкого праздника.

У него внезапно обострились зрение и слух, обоняние и осязание. И всё-таки он не заметил, не уловил тот поворотный момент, когда произошло таинственное превращение – перерождение простой житейской прозы в волшебство.

Началось с того, что возле костра на поляне Радомирка увидел серого зайца и серого волка.

Извечные эти враги, как ни в чём не бывало, сидели рядышком, увлечённо и мирно беседовали. Волк что-то рассказывал, размахивая когтистою лапой и временами щёлкая зубами, а заяц внимательно слушал, развесив уши и растянув улыбку – шире некуда.

Затем прилетел белый голубь, а следом за ним – хищный ястреб.

– Фу! За тобой не угонишься! – переводя дыхание, воскликнул ястреб, изумлённо качая головой.

– Что, проиграл?

– Проиграл.

– Ну, то-то же, – проворковал довольный белый голубь, – больше не спорь.

Время шло – роса на травах, на цветах и на кустах набухала и падала с необыкновенным, малиновым перезвоном.

Луна за рекою выкатывалась в небо чистозорное. Синеватая, полная, она раскалялась, прожигая туманную дымку над берегом, выбеливала камни, воду. И вот уже луна серебряной короной встала над горами, коронуя гордую голову далёкого Полкана – одного из трёх Полканов, возвышающихся над Енисейским кряжем.

Ночь набирала свою тёмно-тёмную силу в то же время, как пламя костра набирало светло-пресветлую силу. Огонь становился всё ярче, всё жарче – роса вокруг истаивала ароматным паром. А золотые отблески всё ширились и ширились, доставая до деревьев и скал на противоположном берегу.

Разгораясь, буйный костёр поднимался, плечи расправлял. Костёр плясал на ветках, на поленьях и, разыгравшись, временами так высоко подпрыгивал – золотой вихрастой головой доставал, казалось, едва ли не до неба.

И вдруг костёр исчез – как не бывало.

Мальчик только на мгновение отвлёкся – дровец хотел подбросить. А когда повернулся – дрова из рук посыпались от изумления и рот открылся.

– Ой! – прошептал он, замирая. – А это кто?

Дух-Огонь появился на месте костра – почти забытый всеми сказочный Рарог. Он представлял собою молодого, удалого красавца, одетого в шёлковую красную, просторную рубаху, густо и по-царски щедро там и тут расшитую рубинами, сапфирами.

Переполох, возникший в сердце мальчика, постепенно пропал, уступая место жаркому чувству родства: показалось, что он, Радомирка, давно уже знает Рарога.

– Здравствуй! Здравствуй, дорогой! – Дух-Огонь едва не опалил своим дыханием. – Подойди поближе. Да не бойся.

И мальчик с удивлением почувствовал, что пламя действительно не кусается – не обжигает. Каким-то странным образом переставая осязать губительный жар, мальчик подошёл поближе и поклонился. В другое время волосы на головёнке его наверняка бы вспыхнули соломой, да и одёжкам бы несдобровать. Но сейчас они – Рарог и Радомир – были кровной родней. Одинаково жарко и гулко бились их огневые сердца. Одинаково сильно струилось по жилам горячее золото родственной крови, приглушённый зов которой с каждою секундой нарастал.

– Ты смелый мальчик. Это хорошо. – Рарог улыбнулся огневыми устами. – В детстве я тоже геройствовал – хоть в огонь, хоть в воду. А теперь чуточек отойди. Хочу тебя получше рассмотреть.

Отдалившись от Рарога, мальчик уже не изумлялся тому, что видел.

Волшебный Дух-Огонь восседал на высоком роскошном троне, на подушках из огненно-красного бархата, бахромой сверкающего по краям. В руке Рарога, чуть дымя и искря, золотом горел старинный символ власти, похожий на посох, увенчанный золотым подобием земного шара, над которым виднелись какие-то древние знаки.

– Ты не на меня смотри, – посоветовал Рарог, довольный, однако, ротозейством парнишки.

– А куда? На кого? Я на огонь смотреть люблю.

– Не только ты один, дружок. Любящих огонь, слава Богу, много на Руси и вообще на Земле. И это не может не радовать. Вон их сколько нынче, погляди.

Мальчик обернулся и чуть не ахнул.

«А народу-то! Батюшки! Да как-то все неслышно подошли!»

Весело моргая огненными очами, Рарог смотрел на тех, кто в эту ночь пришёл поклониться ему. А таких оказалось много-премного – вряд ли можно сосчитать.

Откуда явились они, эти люди в старинных, простых, но прекрасных одеждах? Откуда? Может быть, из темноты веков? А может быть, из глубины небес? Или из глубин Земли? А может статься, что они всегда присутствовали здесь, только присутствовали тайно, безмолвно, незримо, присутствием своим подспудно помогая всем тем, кто их не видит, но чувствует. Тени прошлого – явь или навь? – стали воплощаться в живые образы. И все они взялись водить хороводы кругом Духа-Огня, отдавая земные поклоны ему, воздавая песенную похвалу и славу тому, кто из века в век не покладая рук боролся и борется с силами тьмы.

Увлекаемый хороводом, мальчик оказался возле реки. И тут оказалось немало чудесного и необычного. Свежие венки, покачиваясь, плыли по реке, а на венках мерцали звёздочки, сошедшие с неба. Русоволосые русалки, посмеиваясь, выходили на речной берег. Водяной из тёмного своего дворца – из глубокого омута вынырнул и на берег вышел, отфыркиваясь и потирая глаза, густо поросшие бровями и ресницами из тины, в которой серебрилась мелкая рыбёшка, проворно ускользающая в воду.

Леший покинул своё дурнолесье – из глухого, самого далёкого урмана двигался на свет священного огня. На нём телепалась лохматая медвежья шуба – Леший нередко любил пошутить, оборотившись медведем, и шуточки эти неоднократно доводили заблудившихся людей не только до слёз – до обмороков. Густая и длинная борода Лешака, закинутая за плечо, то и дело цеплялась за кусты, за деревья – клочки оставались, как сено, выдранное вилами из огромного сухого стога. В эти минуты Леший только крякал да зубами брякал, муку пересиливая. Следом за ним поспешала сердобольная нимфа лесная, прислужливо распутывала дебри бороды. А кто-то ворчал с потаённым злорадством:

– Попался, который кусался!

– Да ничего я не попался, – отвечал Лешак. – Сам пришёл. Без конвоя.

– Сам с усам? А ну-ка снимай свою шубу. Хватит страх на людей наводить.

Остановившись, Леший потряс плечами, ногами топнул, руками хлопнул, и медвежья шуба шумно шурхнула наземь – ссыпалась бурой сосновой корой.

– Давно собирался, – Леший вытер потный лоб. – Жарынь какая…

– Дух-Огонь! А как же ты хотел? Привык сидеть в сырых своих болотах.

– Я и на сухом люблю сидеть.

– Оно и видно. Я чуть не захлебнулся на твоём «сухом». Ты-то, поди, запамятовал? А я на всю жизнь запомнил огоньки болотные, кругом которых ты меня водил.

– Виноват. – Леший потряс покаянной башкой. – Работёнка такая.

– А другую – что, найти нельзя?

– Так это ж у нас вековое, родовое хозяйство. И дед, и прадед, и прапрадед этим занимались. Куда тут сбежишь? Рад бы в рай, да грехи не пускают.

Сердобольная Нимфа Лесная, отпуская последний клочок лешачьей бороды, запутавшейся в кустах шиповника, сказала с укоризной:

– Хватит! Ну что вы пристали? Бедолага пришёл издалека, всю бороду, всю душу в клочья изорвал, – говорила сердобольная нимфа, – сегодня всем охота поклониться нашему Дух-Огню.

2

Волшебная ночь опустилась на Землю – просторная, светлая, окутанная сказками и тайной. И хорошо в эту ночь было всем – и зверям, и людям, и цветам, и травам. Кругом Огня смеялись, песни пели и хороводились, потом сидели около Огня, смотрели ему в золотые мудрые глаза, смотрели и слушали горячее, красное слово священного Духа-Огня.

И повсюду мерещилось что-то прекрасное, дивное, говорящее с мальчиком языком добра и языком любви. Волхование милой природы обещало ему что-то великое, светлое. Такое что-то, что могло повлиять – и скоро непременно повлияет – на судьбу Радомира. Он это втайне предчувствовал. Он это слышал в голосах деревьев, изредка вскипающих под тёплым ветерком, в шёпоте травы, цветов и звёзд – бесчисленных звёзд, отражённо купающихся в реке вместе с русалками и водяными. Он это понимал той золотою сердцевиной существа, той несказанной частицей мудрости, которая живёт в любом и каждом человеке, только рано или поздно умирает – почти у всех. Почти, но не у всех. У немногих, у избранных та золотая частица мудрости остаётся в бессмертной душе навсегда, и они становятся счастливыми.

Перемена судьбы – вот что было ему уготовано.

Сам того не сознавая, мальчик в ту ночь оказался не на простом речном пороге – НА ПОРОГЕ БОЛЬШИХ ОТКРОВЕНИЙ.

Он, Радомир Причастин, оказался – в буквальном смысле слова – причастен к чему-то грандиозному, необыкновенному, что в этом мире открывается далеко не каждому. И не каждый день бывает знаковым.

22 июня – день летнего солнцестояния. Особый день.

И ночь пришла особая. Такая ночь, где сон и явь – или, как в старину говорили, явь и навь – изумительным образом переплетаются.

И голоса ветров, и голоса веков повествовали мальчику о том, что когда-то в дремучей древности народы Земли в этот день и в эту ночь славили Купало.

Высоко в небесах, где-то в своём лазоревом чертоге Солнце – Коло, или Хорс – на расписной колеснице по небесным дорогам выезжало навстречу месяцу. И люди в эту ночь со своих ритуальных холмов или на излюбленных полянах возле рек и озёр следили за встречей Солнца – Красного Яра – и Белоснежной Луны. Люди веселились, жгли костры и прыгали через огонь, загадывая желания, испытывая силу и ловкость. И, конечно, люди пели песни – как это без песен в такой великий праздник?! И радостное эхо волнами катилось по горам и долам. И птицы на деревьях и около костра людям подпевали – птицы, среди которых и Гамаюн, и Сирин, и Алконост. И повсюду оживали вереницы разноцветных хороводов. И текли, струились живые ручейки, где чистыми звонкими каплями казались светлолицые девушки и парни, сияющие добрыми глазами, слепящие узорными улыбками, украшенные венками из неувядающих цветов, где сияли не просто росы – великороссы.

О, это был великий праздник Жизни, который представлялся нескончаемым. И горел, горел всю ночь один большой незатухающий костёр – как большой незатихающий восторг земного бытия, которое когда-то здесь, на Земле, было воистину райским.

3

Хороводы внезапно исчезли, и песни утихли, эхом последним в тайге отзвенев. И только на поляне по-прежнему восседал волшебный Дух-Огонь. И жарко, и весело Рарог что-то рассказывал мальчику. Рассказывал трескучим языком. Рассказывал и вдохновенно сверкал золотыми очами. И всё кругом костра благоухало ароматами земли, смолья, цветов и трав, росою прослезившихся.

Всё в природе было объято и словно бы всё обцеловано – миром, покоем, уютом.

И Радомирка, засидевшись, захотел побегать и попрыгать через костёр. А почему бы и нет? Он развеселился и так раззадорился, точно он тут не один и нечего бояться – великие тени былого ходили вокруг.

Дух-Огонь или кто-то другой, могучий и незримый, подошёл к Радомирке, подхватил его под руки, помогая прыгать через костёр.

– Ого! – взлетая в поднебесье, воскликнул мальчик. – Как бы головою об луну не треснуться!

Рарог засмеялся. Поставил парнишку на землю.

– Страшно?

– Немножко.

– Никогда и ничего не бойся. Слышишь? Я всегда буду рядом. Буду твой дух поддерживать.

– Так ты же огонь. Ты прогоришь. Как же ты рядом-то будешь?

– Не всякий огонь прогорает. Запомни. Я горю уже века, тысячелетия. Мой огонь – огонь души. Его только Творец может зажечь и погасить. Ты, может быть, пока не понимаешь?

– Понимаю. Только не совсем.

– Ну, порезвись, потом поговорим.

И он играл, резвился, веселился, ощущая в душе несказанную радость. Он прыгал высоко и далеко, прыгал без страха. И в конце концов он стал поближе, ближе к Огню подходить, не боясь обжечься. Стал смелей разговаривать с Духом-Огнём.

– А правда, что когда-то на Земле царили мир и покой и никто никому не завидовал?

– Да, когда-то были такие золотые времена.

Мальчик с грустью посмотрел вокруг себя.

– Вот если бы я мог вернуть те времена…

Дух-Огонь усмехнулся и горячей ладонью взлохматил волосёнки, вспотевшие на лбу парнишки.

– Размечтался, да? А впрочем… Тебе ведь очень многое дано. Попробуй. – Дух-Огонь на минуту задумался. – Только, боюсь, повзрослеешь ты, парень, и позабудешь свою мечту. Так часто бывает с людьми.

– Почему?

– Взрослые люди гаснут.

– Как это – гаснут?

– Дух огня у людей пропадает, и становятся они – как обугленные головёшки.

Нахмурившись, мальчик подумал, подумал и заявил:

– Я не буду таким!

– А ты, брат, хвастунишка. Нет? Ну что ж, посмотрим. Время покажет. А пока поиграй. Недолго тебе остаётся. Скоро ты повзрослеешь – не по дням, по часам.

И мальчик играл до тех пор, пока не запыхался от беготни. Притомился, присел на ветровальное дерево недалеко от костра. Сидел, смотрел по сторонам. Слышал, как росинка щёлкнула – упала с головки цветка.

Туман перед рассветом густел, сметанился в низинах возле реки. Проступали горбатые контуры гор, щетина тайги. Звёзды в тёмно-сизой вышине зажмуривались одна за другой. Костёр неумолимо прогорал, языки опадали, слабели, почти переставая говорить что-то древнее, дивное.

Радомирка, сам не зная почему, насторожился. Медленно поднялся и, затаив дыхание, прислушался.

«Тихо кругом, – подумал он, озираясь, – наверно, мне попритчилось».

И в это мгновение ветка хрустнула невдалеке.

Тревога входила в тайгу – воровато, вкрадчиво, на цыпочках.

4

Волшебная идиллия – без видимой причины и без повода – внезапно разрушилась. Серый заяц отпрянул от серого волка, внезапно показавшего оскал. Белый голубь всполошился и улетел, опасаясь когтей хищного ястреба, который тут же взвился – вдогонку бросился.

Тёплая, нежная ночь, недавно ещё полная радости, благости, мира, покоя и песен, – эта ночь гасила звёзды и тоже начинала показывать зубы и когти.

Просыпающаяся тайга что-то недоброе стала нашёптывать колючими усатыми устами. Тайга чесала бороду косматую свою – прохладными тёмными лапами ветра. И странные какие-то огоньки, точно гнилушки или чьи-то лихие глаза, мигая, проплывали за деревьями, мерещились за камнями. Хищные глаза то приближались, разгораясь, то отдалялись в пелену тумана. Трясина где-то на болоте забулькатала, точно бесы болотные, дождавшись часа своего, выходили беситься. Нетопырь налетел на огонь – летучая мышь. Рваной тряпкой шарахнувшись вверх, нетопырь своей тенью мазнул по лицу Радомирки, оставляя в душе неприятный осадок.

Жутковато стало, неуютно. Он сучковатую палку поднял – для обороны.

Костер пропадал, на излёте трепыхал золотыми жар-птичьими крыльями и дымком чахоточно чадил. Хорошо бы сбегать за дровами, подживить огонь, и тогда, может, сказка вернётся, погреется ещё немножко у огня. Но мальчик, теряя уверенность, не решался идти через поляну – там чернел раскоряченный пень, издалека похожий на рогатого чёрта или костлявую Бабу-ягу, там что-то по-змеиному шуршало и шипело.

Поёживаясь, Радомирка стоял и смотрел в туманную темень тайги. И такое чувство возникло у него – сильное, навязчивое чувство, – словно кто-то за ним наблюдает. Тёмный кто-то, недобрый.

Было именно так – чуткая душа не ошибалась.

Исполинское дерево росло на поляне – крона затерялась в облаках. И там, за этим деревом, стоял Эрлик-хан. Тяжело, угрюмо, пристально смотрел на мальчика. Наблюдал, не мигая. Взгляд Эрлик-хана, режущий, как бритва, грозно сверкал в голубоватом предутреннем сумраке. Казалось, дух дракона в эту минуту думал: «Давненько мы с тобою не встречались, я даже соскучился, ну ничего, скоро мы посмотрим – кто кого. Всё равно ты будешь в моей полной власти. Будешь, никуда не денешься. Никакой Дух-Огонь не поможет!»

Двумя руками сжимая палку – в любую секунду готовый дать отпор, парнишка по траве, блестящей росами, направился к избушке.

И остановился, вздрогнув от того, что дверь избушки распахнулась, скрипнув на манер коростеля.

Это вышел Кудесник: серебристая шевелюра на его голове показалась божественным нимбом, озаряющим полумрак.

Мальчик бросил палку и подбежал к нему.

– Дядян! Дядян! – затараторил, возбуждённо сверкая глазами и тыча пальцем в сторону громадного дерева. – Я сейчас видел вон там…

Перебирая кольца бороды, Ян Маркович как-то слишком безмятежно, терпеливо выслушал взволнованный рассказ, согласно качая «светящейся» головой.

– Такая ночь сегодня, что ж ты хочешь? – Голос крёстного звучал спокойно, почти равнодушно.

Рассказ Радомирки нисколько Славинского не растревожил, как это ни странно. И мальчику внезапно расхотелось откровенничать. Он глубоко вздохнул и шумно выдохнул, чтобы успокоиться.

А когда протёр глаза и пристальней, внимательней посмотрел на Яна Марковича – что-то смутило мальчика. Что-то было не так с этим дядей Славинским. В эти минуты крёстный показался каким-то отчуждённым, холодным и ещё каким-то… непонятным. И выглядел он почему-то не заспанно – одежда не измята, волосы аккуратно причёсаны, борода не скомкана, как это бывало спросонок, глаза мерцали ясно, живо. Ян Маркович выглядел так, будто он всё это время бодрствовал.

Радомирку неспроста называли необыкновенно-исключительным. Чуткая душа вдруг подсказала: Славинский – не тот человек, за кого он себя выдаёт.

Эта мысль, быть может, окрепла бы у мальчика, но то, что случилось дальше, – вышибло всякие мысли.

Глава шестнадцатая. Горькое похмелье

1

Воздух в избушке за ночь сделался тяжёлым, вязким, непродышливым. Стёкла на окне подзатянула мутная испарина, кое-где пустившая слезу – витиеватые тропочки там и тут обозначились.

Дрожащей ладонью широко пошаркав по стеклине, Причастин сутуло постоял возле окна, глядя на таёжный мир, немного искривлённый в сыром изображении. Желая удостовериться в том, что мир искривился в стекле, а не в глазах, Причастин уже рукавом насухо протёр окно.

Округа светлела, с каждою минутой приобретала жёсткие черты реальности – черты житейской, грубой прозы. Каменные кручи, с вечера вроде как ушедшие поспать, возвращались на свои места. Возле реки зашевелились туманы, утягиваясь подальше от солнца, полыхнуть готового из-за перевала. Послышалась птичья разноголосица: то ли кедровка заскандалила неподалёку, то ли шумная всегда кулик-сорока.

– Мужики! – Причастин отвернулся от окна. – Хватит ночевать! Подъём!

Жалобно и сухо заскрипели нары: кто-то заворочался, кто-то закашлял. Вчерашнее веселье давало себя знать – больные, будто чугунные головы с трудом поднимались.

Кто-то, продрав глаза, бессмысленно озирался, не соображая, где находится. А кто-то с закрытыми глазами умолял:

– Лукьяныч! Давай ещё маленько покемарим!

Причастину тоже несладко – увлёкся вчера, хватанул через край. Так хватанул – загорланил песню над рекой: «Отец мой был природный пахарь, а я работал вместе с ём…»

Но сила-воля пока что крепка у Причастина, поэтому и держится в роли атамана:

– Подъём! Самый клёв на заре! Вы чего?

– Мы вчера наклевались.

– Наклюкались, хочешь сказать?

– Не знаю, как сказать, башка хромает.

– Поднимайся, искупайся, будет легче.

– Купание тут не поможет. У меня болезнь такая – недоперепил.

– Переболеть придётся. Лекарства нету.

– Как это нету? Выхалкали? Ну, тогда кранты…

И опять в избушке воцарилась тишина.

Муха забрюзжала на окне. Кто-то всхрапнул.

Причастин посмотрел на сына – спит, нашёл местечко в уголке.

«А где Кудесник? – мимоходом подумал Причастин. – Его, кажись, и ночью не было тут».

– Не хотите, как хотите. – Он стал натягивать болотники, бормоча: – Отец мой был природный пахарь, а мне рыбалка по душе…

Подумав, что неплохо бы позавтракать, Алексей Лукьянович отмахнулся – жалко время упускать. Руки его, пальцы, исполосованные тонкими шрамами от лески, от крючков, сладковато чесались, зудели.

Дверь за Причастиным тихонечко скрипнула.

– Ушёл? – раздался болезненный голос. – Вот шебутной какой. Ну и кто же из нас Непутёвый? Я или он?

Добрыня хрипловато хохотнул:

– Два сапога пара.

– А где наш Кудесник? Он знает волшебную травку, с похмелья помогает…

Кто-то со стоном вздохнул:

– Цапцарапель хорошо помогает.

– А это что за… – загнул Непутёвый.

– Снадобье такое. Древнерусское.

В окно ударил первый солнечный пробрызг – лучи задрожали на стене зимовья, озарили картину, какую можно видеть после побоища, чтобы не сказать – после попоища: лежащие вповалку мужики болезненно морщились, страдальщицки куксились, сами себя с трудом поднимали, как на домкратах, с хрустом расправляли руки, ноги и поясницы, божились и клялись больше ни-ни, ни капли…

– В такую рань вставать? Ох, мама родная! – взмолился Непутёвый, закрывая глаза. – Да чтобы я когда ещё поехал добровольно… Нет, ребята, тока под ружьём…

2

Восход над горами всё шире, всё выше расправлял и раздыбливал крылья – красовался красным гордым петухом. Туманы, растрясаясь, пухом опадали на дно оврагов. Листья на деревьях, просыпаясь, напоследок нежились, переворачиваясь с боку на бок, показывая светлую изнанку – точно каждый листик был в ночной сорочке.

Горбатый перевал, всё отчетливей вспухая, подставлял под небеса колючую хребтину, чтобы тучи с облаками могли передохнуть на нём, прежде чем свалиться с водораздела и пойти по долинам, по речной, широкой пойме, где время от времени в предутреннем покое дёргал небольшой, но горластый дергач – коростель. Светлея, тайга наполнялась кудрявыми кедрами, соснами – деревья там и тут поскрипывали, будто сладко потягиваясь в момент пробуждения.

Мужики спустились к речке – кто умыться, кто искупаться. И тут началось…

– А это что? Смотри! – заговорили вразнобой. – Какие-то венки прибило к берегу.

– О-о! И в самом деле! Откуда-то с верховий принесло. Или тут русалки ночью хороводили.

– Хороводили! Я видел! – Ванька Непутёвый кулаком постучал по своей куриной груди. – Я в полночь вышел по нужде, в город Мандалай хотел уехать. Гляжу, а тут столпотворение какое-то. Я подумал, что это мерещиться после поллитры.

Никто не поверил ему, но всё же венки взволновали, странные какие-то венки – цветы незнакомые, травы нездешние. А главное – камешки, вплетённые в эти венки. Камешки – тот самый пресноводный жемчуг, который в реках давно не водится, поскольку предки наши в погоне за этой драгоценностью ещё в дремучей древности, в средние века уничтожили речных моллюсков, занимавшихся изготовлением пресноводного жемчуга.

– Вот это сюрприз! – Добрынин покатал на ладошке три драгоценных камешка. – Так что ж тут было, братцы? Выходит, мы проспали всё царствие небесное? Кудесник, значит, правду говорил, что в эту ночь будут твориться чудеса.

– А где он сам, Кудесник-то?

– В тайгу, видать, ушёл. Он пташка очень ранняя.

– Эта пташка вообще тут не ночевала.

– А где? На вольном воздухе?

– Вот придёт, и спросишь.

– А вот ещё, смотрите, драгоценный камень.

– Разуй глаза! Ты что?

Зимородок, неподалёку сидящий, расправил цветные крылья – взвившись по-над берегом, он перелетел в безопасное место, сел на ветку и закачался, теперь уже напоминая не драгоценный камень, а какой-то удивительный цветок.

3

Недалеко от зимовья имеется фартовое местечко, только не всякий знает, как туда пройти.

Фартовое местечко – там, где Рязановский проворный ручей по валунам вприпрыжку сбегает к реке. Весною или после дождей безобидный этот ручеёк преображается, дерзкий норов показывает: брести по нему становится рискованно – с ног собьёт.

А если немного пройти за ручей и подняться к тёмным Каменным Развалам – рыбачить можно голыми руками, если верить Причастину. Развалы эти – останцы да мегалиты, громадные осколки древних скал. Облизанные ветрами, дождями и вьюгами, они блестят, как лысины богатырей, по горло закопанных в берег.

Внизу растительности тут почти не видно, лишь кое-где глазёнки раскрывает то голубой, то жёлтенький цветок, то зеленеет мох, то плесень кружевным подолом каменную бабу украшает.

А прямо под Развалами – непроглядный омут, в котором водяной вертит смолистое большое колесо, опутанное светло-жёлтой пеной. И вот здесь-то Алексей Лукьянович «голыми руками» рыбу ловит.

От Каменных Развалов он вернулся через час – тяжёлый ящик приволок на горбу.

Мужики заглянули – обалдело затрясли головами.

– Лукьяныч, ты что, сходил в магазин? Ты где таких красавчиков надыбал?

– Спать надо меньше.

Ванька Непутёвый руку намочил в реке – волосья на макушке пригладить попытался.

– Если бы я не поспал, – заявил он, криворото зевая, – так ты бы, Лукьяныч, ни фига не поймал. Вся рыбёшка была бы моя. Так что ты мне скажи спасибо, а в ноги кланяться не обязательно.

– Железная логика, – согласился Причастин. – Спасибо, Ваня, век не забуду. Ну, что, мужики? Вы окончательно проснулись? Сполоснулись? Значит, завтракать пора.

– Хорошие слова и сказаны-то вовремя, – подхватил Непутёвый. – Там на опохмелку-то что-нибудь осталось?

– В реке полно воды – опохмелишься! – отрезал Причастин. – Нам сегодня возвращаться. Погуляли, хватит.

Глава семнадцатая. Осколки разбитого солнца

1

«Дома и солома едома» – утверждает пословица. Так-то оно так, да не совсем. Дома, в посёлке, дети носы воротили бы от этих сухарей, золотистой и ржаною грудой лежащих на столе в таёжном зимовье. Дома дети в упор бы не видели эти консервы с тихоокеанскою килькой в томате, из Советской гавани приплывшие сюда, или вот эти консервы с завтраком какого-то туриста, который, наверно, теперь голодает, потому что завтрак достался не ему. Дома за столом возникли бы разные причуды и прихоти: это не хочу, а то не буду; коровье молоко надоело, дайте птичье молоко. А кто-то, может, и слезу подпустил бы, разнюнился, давя на жалость. Но тут, в таёжном зимовье, никто из парнишек не уросил, не привередничал – всё съедобное сметали со стола.

– Так! Ну, всё? Подкрепились? – подытожил Причастин. – А теперь прибрали со стола. Привыкайте сами за собою убирать. А мне пора. Тайменюка ждать не будет. Я пообещал ему прийти к этому часу.

На берегу собралась почти вся компания мужиков-рыбаков: кто удочку закидывал, кто с похмелья маялся, из речки воду пил, а кто-то полоскал свою чумную голову, издалека похожую на кочан капусты разлохмаченной.

Парнишки после завтрака тоже себе заделье нашли.

2

Антошка Добрынин похож на маленького, но удаленького, жизнью умудрённого мужичка, умеющего и костёр запалить одной спичкой, и построить шалаш. И следы зверья в тайге легко читает. И в таёжных травах разбирается.

Вот и теперь в руках у него оказался какой-то пахучий зелёный пучок.

– Заварим чай такой, что обопьёмся! – объявил он.

– Ага! – Рыжеголовый Эрик развеселился. – Будешь потом за кустики бегать. На фига нам сдался этот чай? Давайте на чердак залезем. Со вчерашнего дня собираемся. Или вы дрейфите? Ну, я тогда один.

– И я с тобой за компанию! – неожиданно сказал Радомирка.

Рыжий удивился, но тут же сделал вид, что ничего особенного.

– Давно бы так, а то строишь из себя, ломаешься, как этот… как сдобный пряник.

Подошли, посмотрели на крышу избушки, на основание. Громадная лиственница лежит в основании зимовья – дерево, с годами доходящее до железной крепости, самый надёжный фундамент.

– Крёстный говорил, что на сибирской лиственнице стоит вся Венеция, – вспомнил Радомирка. – Есть город такой – на воде. Представляешь, Рыжик? Можно прямо из окошка удочку забрасывать.

Эрик промолчал, зачем-то лом потрогал – лом тут в землю забили на всякий случай, чтобы он держал листвяжное бревно.

– Как забираться-то будем, Чударик?

– Как обезьяны.

– А ну, продемонстрируй.

– Запросто.

Крупный светло-жёлтый каменюка, лежащий около пузатой лиственницы, оказался очень кстати. Ногами оттолкнувшись от кварцита, Радомирка, удивляя неожиданной ловкостью, закарабкался на чердак – исчез внутри.

Рыжеголовый достал из кармана замусоленный пряник и расторопно заработал челюстями: он почти постоянно что-то жевал, нажеваться не мог. Одномахом покончив с пряником, он вверх посмотрел.

– Эй, Чударик! Ты где там?

Радомирка сделал вид, что не расслышал. Надо успеть осмотреться. Где и что оставил Белый Ворон? Или ничего тут нет? Может, просто показалось, будто Беловорка что-то оставлял?

Покружившись по чердаку, парнишка запнулся – под ногой взблеснул старинный самовар с отбитым носом, с помятым ухом: ручки самовара смотрелись, будто уши на полукруглом щекастом лице.

«Самовар он, что ли, припёр сюда? – Парнишка усмехнулся. – Значит, я не понял Беловорку. Но что-то же хотел он сообщить. Что именно?»

И тут в углу в пыли просверкнула яркая подсказка – солнечный свет попал в дыру на месте выпавшего сучка.

«Вот оно! – звоном зазвенело в голове. – Вот!»

Он поднял находку, вытер о штаны и стал разглядывать небольшой золотой треугольник, в центре которого выделялось какое-то изображение – то ли змея, то ли зверь неведомый, свернувшийся кольцом.

А внизу разрасталась разноголосица – мальчишки подошли.

– Чударик! Эй! Ты чего там затихарился?

Спрятав находку за пазуху, Радомирка ступил на край чердака.

– Чего шумим, ребята? Кто и чем недоволен?

– Тут не все обезьяны такие, как ты, – крикнул Эрик. – Держи верёвку, там привяжешь за трубу, и мы залезем.

Потея, краснея, зубами скрипя и пыхтя от натуги, друзья-товарищи забрались на чердак.

– Давайте искать, – скомандовал рыжеголовый задира, – тут клады могут быть.

«Были, да сплыли!» – Радомирка незаметно потрогал находку за пазухой около сердца.

Клады не клады, а всё-таки на чердаке нашлось немало интересного. Старые гильзы, коробка с дробью и пыжами, поломанный приклад ружья; какие-то шкурки зверей, затвердевшие, как фанера, поточенная мышами; заржавленный зубастый капкан без пружины; алюминиевые трубки для лыжных палок; и много, много всякого другого, никому не нужного «добра». И всё это мальчишкам в диковинку, будто действительно клад раскопали. И только Радомирка в стороне стоял, не принимал участия в кладоискательстве. Ему хотелось поскорее рассмотреть находку, лежащую за пазухой.

И вот наконец-то мальчишкам надоело баламутить пыль на чердаке – чихали, кашляли и слёзы вытирали.

– На фига нам это удовольствие! – отмахнулся рыжеголовый атаман. – Пошли отсюда. Рванём на речку. У меня идея, пацаны. Будем золото искать. Я слышал, как вчера Славинский рассказывал про этих, про купцов, ну, как их?

– Рязановы, – подсказал Радомирка.

– Вот-вот. Они ведь золотишко лодками возили по реке и утопили там чёртову уйму. Я лодку у бати возьму, поплывём и найдём.

Антоха Добрынин, рассматривая волчий капкан, как бы между прочим обронил:

– Трепло ты, Рыжик. Как ты найдёшь? Ледоходы всё то золото с собой давно уволокли.

Эрик повернулся. Кулаками подпёр бока.

– А кто это вякнул сейчас?

– Я не вякал. Я сказал, что ты трепло. Ты хоть знаешь, с какого боку подходить к мотору, чтобы он не лягался?

– А если я тебя сейчас лягну?

– Лучше стой, где стоишь! – предупредил Антошка, приподнимая волчий капкан. – Если драться вздумаешь, тебе же будет хуже.

Антошка, говорят, уже смотрел и волку в глаза, и медведю, так что глазки Рыжика – узкие, горящие от злобы – нисколько не напугали.

– Это что такое? Бунт на корабле? – окрысился Эрик, хотя и струхнул, глядя на ржавый капкан. – Ладно, пошли, на земле разберёмся.

Друзья-товарищи спустились один за другим, пошли к реке, а Радомирка задержался на краю чердака. Достал из-за пазухи странное послание Белого Ворона, снова стал рассматривать золотой треугольник.

«Змея какая-то, – подумал он, изучая рисунок. – Ух ты! Смотри! Как живая!»

Змея в золотом треугольнике неожиданно зашевелилась, зашипела, и душу Радомирки сковал холодный ужас. И опять ему – как на исходе ночи – померещилась кошмарная, неведомая сила. В голове тоскливо зазвенело, в глазах помутилось.

Высота обыкновенной двухметровой избы внезапно показалась такой огромной – будто стоит она под облаками, под звёздами. Даже не стоит – плывёт, покачиваясь над страшной бездной. И оттуда, из этой бездны, неожиданно раздался крик – картавый, зловещий крик ворона. И жуткое жало змеи тут же пронзило сердце – будто ржавая стрела.

Мальчик ойкнул от боли в груди, покачнулся и рухнул, широко раскрывая глаза.

Он почему-то на всю жизнь запомнил это жуткое мгновение – запомнил, как падал: очень замедленно, долго, мучительно.

Сначала перед глазами у него перекувыркнулись горы – воткнулись вершинами в землю. Потом речка Тея одномахом «выплеснулась» в небо. Потом золотисто-пунцовое солнце, качнувшись, как могучий маятник, ударилось о дальний перевал и со звоном разлетелось вдребезги.

Большой светло-жёлтый кварцевый камень, будто осколок разбитого солнца, оказался слева от головы, а справа оказался гранёный, ржавый лом – торчал расплющенным торцом, напоминал приплюснутую змеиную башку.

Многие позднее говорили: если бы рядом не оказалось Кудесника – мальчик вряд ли выжил бы.

Славинский самым первым очутился на месте кошмарного происшествия.

Заметив крепко сжатую руку мальчика, Ян Маркович приложил немало усилий, прежде чем разжал её. А когда увидел золотом блестящий треугольник – изумлённо вскинул брови: не ожидал. Быстро, так, чтоб никто не заметил, Славинский забрал золотой треугольник, сунул за пазуху и стал хлопотать над мальчишкой.

Славинский в те минуты сделал всё возможное, что только можно сделать в данной ситуации, но всё бесполезно.

И тогда Ян Маркович хрипло шепнул Причастину:

– Плохо дело, Алексис! Давай скорей в лодку!

Глава восемнадцатая. Чертовщина

1

Чёрной крепкой грудью налегая на вскипающую белую волну, моторка стремительно рвалась вниз по течению. Иногда волна вставала дыбарем, и лодка вздрагивала, носом тараня и вдребезги разбивая зеленовато-голубую глыбу; изредка брызги доставали до мальчика, увлажняли бледные щёки.

Рассыпчатый мокрый бус, похожий на радужный ветер, долетал порой и до Причастина, окроплял суровое лицо, тоже побледневшее; на скулах временами яростно вспухали желваки; зубы с трудом разжимались, когда он опять и опять хватал папиросу, чёрт знает какую по счёту…

Тучи низким фронтом навстречу выползали – река металлически мерцала змеиным телом, шипела и проворно шелестела, проскальзывая между каменьями коварных шивер и мелей.

Солнце неожиданно из-за тучи выглянуло – золотыми иглами кольнуло Радомира, лежащего в беспамятстве. Капельки воды зажглась на щеке, на пуговке, но тут же и погасли.

Приходя в сознание, он смутно почувствовал брызги, букашками ползущие по лицу, затем услышал странно-весёлое пение, раздающееся где-то рядом. «Река! – догадался он. – Река под бортом плещется».

После глубокого вдоха запахло варом, тонко потянуло бензином, рыбой. Он попробовал пошевелиться и простонал, замирая. Повреждённая шея горела, будто углей за воротник насыпали. Приоткрыв глаза, мальчик сделал попытку подняться – не получилось. Голову трудно держать на весу.

Причастин заметил движения сына.

– Живой? Ну, слава Богу! – прокричал он, перекрывая шум воды и заполошное рычание мотора. – Потерпи, сынок! Скоро приедем в больницу!

Времени мало прошло, но Причастин как-то странно успел измениться, полинять и скукожиться, будто несколько лет миновало. За это короткое время он исказнил себя, извиноватился: «Зачем только парнишку взял с собой? Жена ведь говорила, будто чуяла…»

По-старчески сутулясь, он угрюмо сидел на корме, погасшую папиросу, ветром растрёпанную, тискал в зубах. И волосы ветром трепало, будто они от страха то и дело вздыбливались. И тёмная рубаха, расхристанная ветром, тоже вздыбливалась, билась чёрной птицей, пытающейся улететь.

Отец, как показалось Радомирке, плакал. Но, присмотревшись, мальчик понял – это встречный ветер слёзы вырывал, дробинами катил по небритым щекам. Причастин, остервенело вытираясь грубым рукавом, ненадолго оставлял на щеке сухую розоватую полоску. Стиснув зубы, он внимательно глядел вперёд. Морщины, когда он сильно щурился, гусиными лапками прихватывали кожу под глазами. Щетина крапивой топорщилась на щеках и на шее, покрывшейся пупырышками – ветер прохладный.

Этот портрет отца – в одно мгновенье – в память Радомира почему-то врезался на всю оставшуюся жизнь.

2

Раскалённою глоткой ревущий мотор получил передышку на подходе к устью Уволги. Здесь нужно двигаться медленней, осторожней – начиналась длинная мель, на которую нередко садились неопытные рыбаки.

Коварная мель, выгибаясь незримым горбом, постепенно переходила в шумную шиверу – небольшой участок русла, усыпанный подводными камнями и надводными, как раз напротив зимовья, где река Уволга впадала в Тею. А дальше, натыкаясь на тёмно-рыжие скалы, речка Тея, больно ушибленная грудью, круто забирала вправо, кипучий характер её затихал, вода разливалась широким и глубоким плёсом, зеркально принимавшим в себя отражение скал, синеву поднебесья. Плёсо глубокое – дна не видать.

Причастин прекрасно знал, какая здесь глубина, какой витиеватый фарватер. И потому немало удивился, когда под брюхом лодки заскрежетали каменья.

«Что за чертовщина? Откуда здесь мель?»

Он хотел поднять мотор, но не успел на какую-то долю секунды. Мотор взревел, нарвавшись винтом на камень, клацнул железной челюстью, подпрыгнул над кормою и заглох – сорвало шпонку.

Над ухом зазвенела тишина. В чистом воздухе заголубело облачко от выхлопа. Запахло гарью. Белёсая горбинка на носу Причастина, чуть красневшая в минуты сильного волнения, стала похожа на порез от бритвы.

– Крепись, геолог! – вслух подумал он и, закусив губу, рывком поднял мотор, тут же подхватил рядом лежащий длинный шест, похожий на копьё, сверкающее металлическим наконечником.

Руки у него – ручищи – дай бог каждому. Жена как-то стирала, а он ей помогал. Стал выжимать, узловато выкручивать мокрые простыни – и разорвал пополам. Вот какие руки достались мужику. С такими руками несложно ходить на шесте. И он пошёл, отчаянно, сильно и свирепо упираясь шестом в подводные скрежещущие камни. Железный наконечник временами соскальзывал в какую-то ямину, заставляя Причастина всем телом глубоко проваливаться и терять равновесие, рискуя обрушиться за борт.

Раскорячивая ноги в мокрых болотниках, едва ли не в лохмотья сдирая кожу на ладонях, он кое-как попал-таки на безопасное, как ему показалось, углублённое место. Облегчённо вздыхая, подумал, что хоть здесь-то пойдёт быстрее, только чёрта с два – и тут происходило нечто кошмарное.

Волны сделались больше, чем бывали здесь обычно. Волны распузатились, нахрапом наседая на лодку. Точно взбесившись, волна загибалась какими-то сизыми крючьями, мёртвой хваткой вцеплялась в борта и не давала двигаться.

«Вот это фокус! – Затылок у Причастина приморозил ужас. – Что там?.. Кто там?..»

Глаза его набрякли от напряжения, ноздри лихорадочно и часто раздувались, будто у загнанного коня. С невероятным напряжением пройдя проклятую шиверу, он заставил лодку выскочить на плёсо.

Вода в этом месте всегда тёмно-синяя от глубины, а теперь почему-то угрожающе почернела, не принимая в себя никаких отражений. И течение внезапно тут остановилось, будто не вода кругом, а чёрная смола, густое варево лениво растеклось, мерцая лупоглазыми пузырями воздуха.

Лодка в этой смоле скоро окончательно увязла посередине реки – точно страшная неведомая сила в когтях удерживала.

Душа у Причастина похолодела, и почему-то вспомнилась грозовая ночь перед самым рождением сына. Жуткий дракон, с неожиданной легкостью разломивший землю и вынырнувший прямо перед ним, перед Причастиным. Это древнее чудище о семи головах, как выяснилось позже, оказалось Змеем Горынычем, хозяином подземного мира, могущественным Эрлик-ханом – так ещё называют его. Этот хозяин тогда зачем-то пытался помешать рождению ребёнка.

«Тело красного дракона, – вспоминал Причастин, брезгливо косоротясь, – было покрыто страшной чешуёй, напоминающей стальные крючья!»

Встряхнув головой, он постарался отогнать от себя эти кошмарные воспоминания.

Усердно, хотя и бесполезно работая шестом, Причастин старался не смотреть в головокружительную глубину. И всё равно смотрел – смотрел заворожёнными, распяленными ужасом глазами.

«Неужели… – колотилось в голове, – неужели он там, под водою?..»

Но кто бы там ни был – на таинственном дне, – лодка не двигалась.

Скрипя зубами, набухая венами на лбу, на шее, он бился, колотился, как только мог: снова и снова пытался шестом отталкиваться, потом даже руками, будто вёслами, пытался грести. Только всё вхолостую, впустую – зря последние силы растрачивал.

Кончилось тем, что крепкий длинный шест неожиданно кто-то рванул, обжигая ладони. Шест – будто иголка – легко ушёл под воду, и Причастин, покачнувшись, за борт едва не шваркнулся.

Тяжело дыша, хрипя, как загнанный, он диковатыми глазами посмотрел на пустые ладони, всё ещё не веря, что кто-то так дерзко и нагло обезоружил его.

В середине ладони на правой руке ободранная кожица, как берестинка, задрожала на ветру, и капля крови ярко протопилась, тоже подрагивая. Причастин вытер пот со лба, измазав каплей крови надбровную дугу. Постоял, ощущая противную слабость в ногах. Лицо его казалось пустоглазым – ни о чём не думал, стоял как истукан.

С трудом повернулся.

Затравленно глянул на сына.

Радомирка стал бледней, чем минуту назад. Он смотрел в небеса, но смотрел не мигая. Взор его сделался мутным, стеклянным.

– Сынок! – перехваченным горлом крикнул отец.

Мальчик не ответил, он уже не слышал. Только улыбка дрогнула, покидая бледное лицо.

«Всё! – как молотком ударило по темени. – Приплыли!»

В глазах едва не потемнело. Пошатываясь, Причастин опустился на мокрую скамью, дрожащими руками стиснул голову и ощутил по телу ползущие морозные мурашки. И такую стужу вдруг на реке почувствовал, какая бывает накануне шуги или в полях поздней осенью, когда всё уже убрано, продрогшая земля распахана под зябь и первые снежинки в пахоту опадают серебристыми зёрнами – эта картина из дальнего детства внезапно почему-то перед глазами встала, заставляя сердце заныть и запечалиться, заставляя подумать о том, что лучше бы, наверно, был он пахарем, крепко и надёжно стоящим на земле.

Книга вторая. Воздух

Глава первая. Незримый и могучий

1

Воздух над этой громадной горой сверкает алмазной пыльцою на солнце – воздух мерцает, мигает и тихохонько позванивает в тишине абсолютной, бескрайней.

Гора эта – гора Полкан – испокон веков царит над Енисейским кряжем в самом центре Земли Тунгусской.

Дух горы Полкан – Могучий Уволга – давно обосновался на вершине, облюбовал это большое место, одно из тех, о котором народ поговорку сложил: «В большом месте сидеть – много надобно ума иметь».

Полкан – создание редкостное, существо поразительное. До пояса он имеет образ могучего седобородого старца. А дальше, ниже – непонятно, что там, поскольку он всегда укрыт накидкой. Причём накидка не простая, не сермяжная, нет, – тут надо песню пропеть или стих прочитать, чтобы стало понятно, о чём разговор.

Накидка Полкана – будто бы златошвейками виртуозно выткана из белых метельных ниток или пошита из большого лоскута, который вырезан из чистого высокогорного снега, луной до того отбелённого, что при солнечном свете такой искромёт начинается – человек сторонний слезами умывается. Кроме того, накидка расшита золотыми и багряными узорочьями самых восхитительных восходов и самых замечательных мечтательных закатов – эти небесные нитки никогда не бывают холодными, в них словно струится весёлая кровушка, играя переливами лучей. А вдобавок эта дивная накидка вышита узористыми крестиками тонких птичьих лапок: и синица, и кедровка, и снегирь, и свиристель, и зарянка, и малиновка, и поползень, и многие другие птахи тут свои автографы оставили. Особыми узорами, искристыми иголками когтей тут вышиты следы снежного барса – ирбиса, следы росомахи, медведя, следы красного волка. И конечно же, тут самотканою строчкой прострочились следы ослепительно-белой Волхитки – прекрасной колдуньи, вечно молодой царицы, в минуты отчаянья способной обернуться в волчицу. А по нижнему краю накидки расположены и солнечною ниткой оверложены представители самой разной мировой материи: благородный бархат, помпезная парча и довольно редкий алтабас – затканная золотом дорогая ткань, роскошь, позволительная царскому двору да королевскому.

Дух горы – незримый Дух, но порой приходится в люди выходить, так что надобно иметь своё лицо и собственное имя.

У Полкана – или Могучего Уволги – лицо, на первый взгляд, суровое, твердокаменное. Но это лишний раз только подтверждает вековую примету: не тот хорош, кто лицом пригож, а тот хорош, кто для дела гож. Это во-первых, а во-вторых, если посмотреть в глаза могучего старца – мудрые, бездонные как небо, – станет понятно: в душе его живёт весёлый мальчуган, наивный и доверчивый, влюблённый в сказку. Хотя мальца весёлого того Могучий Уволга старательно скрывает в своей душе – приходится скрывать, маскировать: жизнь, его окружающая, бывает порою груба и жестока. Впрочем, и лицо своё Полкан давно скрывает за буйной бородищей, похожей на метельный дым, клубками серебрящийся. А вместо улыбки в той бороде иногда можно увидеть чудо чудное – лучезарный месяц внезапно просверкнёт, и всё кругом на несколько мгновений посветлеет, особенно если Полкан улыбнётся в сумерках или в ночи.

«Всему своё время, и время всякой вещи под небесами» – сказано в мудрой книге Экклезиаста.

Час пробьёт, и Радомирка, незаурядный мальчик, увидит волшебство этой улыбки. А также он узнает, что скрывается под накидкой Полкана. Поначалу Радомирке станет жутковато, но потом он привыкнет к тому, что Полкан – полуконь и получеловек – родственник кентавров и китоврасов.

2

Могучий Уволга, несмотря на многие прожитые века, не разучился радоваться жизни – такой характер, душа такая. И по этой же причине Уволга за многие века не одряхлел, не утратил богатырской силы. Глядя на него, нельзя не верить в то, что сердитый человек стареет рано, а добросердечный может сохраняться вон как долго…

Уволга по натуре своей – созерцатель. Причём глаза его, не напрягаясь, могут ухватить такую фантастическую даль, которая доступна только самым сильным на Земле «телециклопам», так он в шутку называет телескопы.

Друзей у Могучего Уволги мало. Самые верные други его – Ветер, Солнце, Снега и Дожди. Кто-то в гости к нему завернёт на денёк, кто-то погостюет и подольше. И все друзья-товарищи у него могучие, как сам Могучий Уволга. И вдруг среди этих могучих появилась, прямо скажем, мелкота.

Белый Ворон в друзьях оказался.

Однажды осенью по чернотропу буйная буря пришла, разгулялась под горой – широкоплечая, широкошумная, буря много бурелома накрошила по тайге, реки и ручьи кое-какие завалила буревалами. И тут ей подвернулся Белый Ворон. Буря скомкала его, как сильная жестокая рука может скомкать белый лист бумаги, – и отшвырнула от себя подальше. Ворон какое-то время беспомощно барахтался под небесами, а затем упал к ногам Полкана. Дух горы подобрал, подлечил бедолагу, поставил на крыло и говорит:

– Всё, свободен, парень. Теперь ты птица вольная.

А «парень» ему отвечает вполне человеческим голосом, только малость картавым:

– Мой дорогой спаситель! Я жить хотел бы здесь!

– Живи. Гора большая, места хватит. Тебя как звать-то, парень?

– Ворлагампий.

– Во как! Это что за имечко?

– Долгая история. В другой раз как-нибудь расскажу.

– Ладно, живи! – благословил Могучий Уволга. – Будешь помогать мне, если что…

– Это я завсегда, это я с удовольствием! – заверил Ворлагампий. – Ты только прикажи, ты только намекни. Я мигом добуду. Вот, например, телециклоп. Не хочешь? Ну, ты же старый, Уволга. Зачем тебе каждое утро глаза напрягать? Поставим на горе телециклоп – и все проблемы.

Полумесяц улыбки проблеснул в бороде у Могучего Уволги.

– А ты шутник, однако.

3

Сегодня, созерцая рождение нового дня, седой Могучий Уволга опять, как ребёнок, обрадовался: широко, любо-дорого разгорался летний погожий восход; облака высоко проплывали – примета хорошей погоды, и пчёлы-трудяги подтвердили прогноз: рано утром с ближайших ульев взлетели чохом, россыпью попадали в медовые луга.

– Вот сейчас будет самый чудесный момент! – голосом сказочника оповещает Могучий Уволга. – Мало тех, кто это видит, но ещё меньше тех, кто это любит и ценит.

– А что? Что такое? – Ворон вглядывался вдаль. – Никакого момента не вижу.

– Тихо, дружок. Не спугни. Вот оно, вот оно, солнце.

Ещё никем не зримое, Солнце распушило первый свет над горами. Пушинки-золотинки солнечного света закружились над вершинами тайги, над скалами, где встрепенулись на гнёздах птицы – гордые орлы. С каждой минутой пушинки света пухнут, заостряясь, – так рождается первый луч. А вот ещё мгновенье, и пожалуйста – Солнце вышло, величаво надевая червонно-красную свою царскую корону.

Солнце пока ещё не яркое, не ослепительное – можно спокойно и тщательно рассмотреть, что и делает Могучий Уволга. И в глазах его при этом радость начинает убывать, как ни странно. И горестный шёпот по-над горой разносится:

– Пришла беда – отворяй ворота.

– А что? В чём дело, Уволга?

– А ты посмотри хорошенько.

– Смотрю – ну и что?

– Пятна! Пятна на Солнце, вот что печалит меня!

– Эка невидаль. То, что пятна есть на Солнце, – это знают и школьники, среди которых могут быть такие грамотные, которые скажут тебе, что количество пятен на Солнце является одним из главных показателей… ну, как её? Память отшибло. А-а! Вот как: главный показатель солнечной магнитной активности.

– Так-то оно так, – согласился Могучий Уволга, ничуть не удивляясь научным познаниям Ворона. – Но кто же, кто из грамотеев школьных, или институтских, или профессорских может сказать, почему этих пятен с каждым годом становится всё больше, больше, больше? Какой тут главный показатель? А? Молчишь?

– Дак я же не профессор.

– И я не профессор, но всё же с годами начал догадываться, в чём дело.

– И в чём же, позвольте узнать?

– Это связано с тёмными делами и делишками, какие происходят в небесах и на Земле.

Глазёнки Ворона засуетились, не находя себе места.

– Батенька! Вы это лишку хватанули. Как это так может быть, чтобы тёмные дела на Земле становились тёмными пятнами на Солнце?

– Всё в этом мире взаимосвязано, друг мой ситный. Есть одна теория… Теория Гумилёва… Пассионарная теория этногенеза…

– Вот за что я люблю вас, батенька! – Ворон хрипловато хохотнул. – За простоту изложения мысли! «Вот стихи, а всё понятно, всё на русском языке». Или как там говорил ваш друг Василий Тёркин?

– Погоди, не тёрничай, то есть не ёрничай. – Настроение Уволги портилось. – Вот там, если не ошибаюсь, новое какое-то чёрное пятно наползает на Солнце.

– Где? Да всё нормально. Если был бы тут телециклоп, вы бы тогда, батенька, увидели…

– Я тебе не батенька! Сколько можно? Хватит! – рассердился Могучий Уволга. – Что за хамство? Твоё амикошонство начинает надоедать!

Вороватые глазёнки Ворона на несколько мгновений остекленело замерли. В мозгу его, мозгу неглупом, моментально прокрутился человеческий словарь великорусского живого языка, и вскоре он понял: «амикошонство» – это совсем не матерное слово, как ему подумалось вначале, – это просто-напросто бесцеремонное, фамильярное обращение.

– Ах вот вы о чём! Ну, тогда я, товарищ профессор, прошу проще…

– Не мешай! – сурово одёрнул Уволга. – Отойди!

Он и сам ещё не понял, что случилось, но тревога уже побежала впереди его дум и догадок. И сердце в нём ударило – будто в набатный колокол. А это сердце трудно обмануть – большое сердце, чуткое, вместившее в себя мудрость многих тысячелетий.

Дух горы нахмурился – брови белых облаков и серых туч сошлись на переносице – на вершине каменной гряды. Из-под руки угрюмо всматриваясь вдаль, Дух горы вздохнул, да так вздохнул – осины далеко внизу затрепетали, с кедров и сосен посыпались старые шишки, а белка-летяга, в ту минуту летящая, перекувыркнулась в воздухе, да так, что едва не разбилась о дерево, стоящее поблизости.

А вздохнул он так по той причине, что заметил нечто неладное и несуразное – никогда не бывалое.

Глава вторая. Дыхание дракона

1

Река впервые в жизни испугалась так, что морозом дерануло по стремнине и дыбом встали волосы тумана в изголовье. Река от страха неожиданно остановилась, взволнованными руками хватаясь за берега. Река затормозилась, будто заблудилась в родной тайге, в горбинах и распадках голубоватых гор, знакомых с детства. Река на несколько мгновений растерялась, не зная и не понимая, что происходит. Река потопталась на донных каменьях, на затонувших дремучих корягах. Светлое сознание реки, вода её светлая, чуткая – подсказали ей, что путь вперёд закрыт. И что же делать? А делать нечего, кроме того, что надо разворачиваться…

Рыбак, в эти минуты с удочкой оказавшийся где-нибудь на дальнем берегу, обалдевал от увиденного. Рыбаку, наверное, казалось, что он просто-напросто сбрендил после вчерашнего возлияния. А иначе как это можно объяснить?

Мутнея и вспухая бунтующими волнами, река пошла назад, пошла с большой натугой, с неохотой – надо в горы подниматься. И чем дальше река уходила вверх по извечному руслу, тем сильней обнажалась кисельная грязь берегов. Золотисто-песчаные длинные косы расплетались, превращаясь в скомканные лохмы и колтуны. Оподолье прибрежных лугов переполошилось живностью, давно и привычно там обитающей: над лугами заполошно закружили и загоготали гуси, закричали селезни, утки, кулики.

Гранитными клыками там и тут оскалились пороги, в зубах у которых завязла древесная мелочь – плохо пережёванные ветки, сучья. Заблестело каменное крошево перекатов, крошить которые добросовестной реке пришлось не одно столетье.

Рыба, та, что помудрей, сразу неладное что-то почуяла: работая «локтями», давя друг друга, косяки стремительно погнались за водой, раззявленными жабрами жадно хватая обжигающий воздух. Но оказалось много и такого рыбьего народу, кто замечтался, или зазевался, или задремал, набивши брюхо, и поплатился за это – в грязных ямах шлёпали хвостами таймени, хариусы, премудрый пескарь бултыхался, и кто-то там ещё серебряными слитками ворочался в чёрно-зелёных водорослях, пыжился добраться до глотка воды…

2

«В чём дело? Что случилось?» – недоумевал Могучий Уволга, глядя на расхристанную реку, пошедшую вспять.

Долго гадать не пришлось.

Седобородый могучий старец прищурил свой огромный глаз-алмаз и вскоре заприметил моторку: она поначалу буксовала в воде, еле-еле плюхалась, будто в смоле, а затем стала потихоньку пятиться, подниматься вверх по течению, когда река внезапно пошла обратно, вопреки законам физики и логики.

«Эге! – Могучий Уволга поморщился. – Сейчас другой закон тут начинает господствовать!»

Откуда-то издалека, со стороны косматого крутогорья, где торчал кремнёвый Зуб Дракона, потянуло смрадным духом. Спервоначала слабый, еле ощутимый этот дух растрясался на ветру, паршивенькой куделью в небе раскуделивался. А через минуту-другую нечистый дух окреп и охватил огромное пространство. Трава, цветы и нежная хвоя на лиственницах первыми почувствовали это – трава поникла, цветы скукожились. Зелёные хвоинки побледнели, будто изморозью охваченные, сыпом посыпались…

А это могло означать только одно: дракон, под землёю обычно сидящий, теперь зачем-то выбрался наверх и устремился к моторке.

Зачем? Знамо дело зачем: что-то нехорошее придумала одна его башка, а может, сразу все скумекали сотворить какую-нибудь пакость.

Проявляя изумительную прыть – море перескочит, пяток не замочит, – седобородый могучий старец по воздуху стремительно спустился вниз по течению сибирской реки до старого зимовья, которое многие годы стоит на стрелке, где впадает Уволга в Тею.

Незримый старец тот промчался над порогами, над перекатами шурхнул – только ветер возмущённо зароптал, зашатал деревья, переполошил прибрежных птиц и наморщил воду в тихих омутах.

Заметив лодку, Уволга остановился в воздухе неподалёку. Присмотрелся и чуть не охнул: какая-то жуткая тёмная сила пыталась уничтожить светлую душу мальчика. Но душа оказалась крепка – не по зубам этим жестоким сатанинским сущностям. И всё-таки душа ослабла под натиском тёмных сил, ослабла так, что надо выручать.

Уволга сделал несколько кругов над лодкой – каждый круг был обережным, охранительным, – и длинные чёрные лапы, тянувшиеся откуда-то из Нижнего мира, отцепились от лодки.

Течение реки мало-помалу нормализовалось, и Полкан незримою рукой подтолкнул забуксовавшую моторку.

3

Дыхание дракона так затуманило голову Причастина, как это бывает, когда угарным духом поднадышишься. Он сутуло сидел на корме, бессильно опустив от перенапряжения дрожащие ладони. Он пустоглазо, тупо глядел на бурлящую реку, возвращающуюся в берега, с которых скатывалась рыба, звонко хлопая хвостами по воде. И только потом, когда лодку снова закачало на волне, пришло осознание: река в порядке.

Он бросился к мотору.

Старенькая «Москва» на удивление послушно тряхнула стариной, взревела радостно, как никогда. И Причастин заторопился в посёлок, надеясь на то, что все злоключения на реке остались позади и теперь он быстро одолеет все мели и шиверы, благо фарватер всей реки он знал как свои пять пальцев.

Время от времени он с тревогой посматривал на сына.

Радомирка побледнел и затих, убаюканный размеренным качанием лодки и негромкой колыбельной песней речной воды, поющей где-то под боком. Стекленеющий, туманно мутнеющий взгляд его упёрся в небеса, а дыхание стало прерывистым.

Потусторонний мир уже открыл ворота перед ним – оставались только самые последние и самые мучительные секунды земного бытия.

И тогда над рекою внезапно повеяло каким-то ароматным, мятным, необычайно свежим ветром – точно кто-то или что-то неосязаемое слетело с ближайших вершин.

Незримый Дух горы – Могучий Уволга – промчался по реке и остановился, склонился над моторкой, погладил мальчика по русой голове и тихонько что-то шепнул на ухо.

Закрывая глаза, Радомирка чуть заметно приулыбнулся – хорошо ему стало.

А дальше началось такое диво дивное, в которое мало кто поверит, но факт есть факт – произошло потрясающее раздвоение.

Тело мальчика осталось лежать на влажном днище моторной лодки, спешащей в поселковую больницу, а душа его прозрачным лёгким облачком полетела в поднебесные дали. Душа его отправилась в такое путешествие, которое не сравнится ни с каким волшебным сном и ни с какою самой-самой причудливой сказкой.

Глава третья. Раздвоение

1

Русская печь – всё равно что памятник себе самой: стоит, сияет лунной белизной, красуется посредине избы. Русская печь – это диво и чудо, не только тело, но и душу греющее теплом золотым, незакатным теплом, способным ласкать-согревать и через годы, и через расстояния.

К чему этот лиризм? Да к тому, что Радомирка был уверен, что находится дома, лежит на тёплой печке, сладко дремлет, слушает вполуха, как поленья потрескивают.

А когда он выглянул из-за «шторки» этой самой «печки» – у него голова закружилась и в глазах помутилось. Во-первых, печка двигалась, шатаясь, будто пьяная. А во-вторых, печка находилась на такой высоте, что просто ужас.

И тут он слышит голос:

– Никакого ужаса и никакой тут печки. Ты у меня за пазухой пригрелся.

Радомирка огляделся: да, и в самом деле он находится за тёплой пазухой, под рубахой какого-то громадного бородатого старца.

Странно только то, что серебряный куст большой бороды представлялся прозрачными, словно дым или тонкий туман, который ветром в сторону относит, но всё никак не может отнести.

Поначалу Радомирке показалось, будто седой бородач находится на носу какой-то необычной ладьи, проворно и уверенно плывущей по реке. И ладья эта тоже прозрачная – может быть, хрустальная – сквозь неё виднеются донные камешки, рыба, снующая мимо.

«Чудеса! – Мальчик выглянул из-за пазухи старца, головой повертел. – Где это я?»

– Все чудеса впереди, Радомирка.

«Ого! – изумился мальчик. – Дедушка мысли читает? А откуда он знает меня?»

– Мы знакомы с тобою давненько и даже встречались.

– Да? Это где же?

– Там, – старец показал рукой на небо. – В других мирах.

– А что там за миры?

– Скоро увидишь, узнаешь.

Мальчик что-то ещё собирался спросить, но промолчал, зачарованный тем, как плывёт прозрачная ладья.

Размеренно раскачиваясь, как просторная люлька, ладья беззвучно и легко скользила вверх по речке Уволге. То там, то здесь сверкало на порогах грозное громадьё валунов, на которых сидели зимородки, похожие на цветы. А на бурных перекатах весело шумела и молоком вскипающим поминутно вспенивалась разноцветная каменная мелюзга, мешающая быстрому течению.

Хрустальная ладья, проворно двигаясь по такому коварному руслу, где-нибудь за что-нибудь могла вот-вот зацепиться, разбиться. Но не разбивалась, только дробный перезвон порою доносился снизу, будто ладья за камни задевала днищем.

«Как ловко дедушка рулит! – ахнул Радомирка и тут же содрогнулся, приглядевшись. – А это что? Копыта? Кто там скачет?»

– Копыта! – подхватил Могучий Уволга. – А ты думал, я на колёсах? Так я же не колёсный пароход.

Испуг прошёл, и мальчик улыбнулся.

– Так что же получается? Я на спине коняги?

– Обижаешь! – Старец повернулся и подмигнул небесно-синим глазом. – Я не конь. Я – Полкан.

– А какая разница?

– Большая. Все кони в колхозе, а я – в небесах.

– Ты – Полкан? А я думал, что это гора, которая до неба достаёт.

– Гора – это само собой. Но кроме этого ещё Дух горы имеется.

– Какой такой дух?

– Ну, как тебе сказать? «Тут русский дух, тут Русью пахнет…» Тебе это понятно? Нет? – Полкан помолчал, сосредоточенно глядя под копыта, потом пошутил: – За рулём говорить не положено, можно состряпать аварию. Вот приедем – расскажу. А теперь держись.

Копыта Полкана перестали касаться воды – он полетел над речными излуками, над белопенными шапками, нахлобученными на каменные головы порогов и перекатов. С каждой секундой Полкан поднимался всё выше по извилистому руслу, где вода бесилась, бунтовала, зажатая камнями и деревьями, вода чуть не вскипала, прорываясь дальше, вниз. Хлопья серой пены сливками взбивались в каменных кадушках. Заострённые, мелкозубо торчащие камни там и тут шипели звериной пастью, которая жевала старые и новые сорванные листья, хвою и полусонную, ушибленную рыбу, не сумевшую преодолеть коварный водоворот.

– Ничего себе! – замирая сердцем, восхитился мальчик. – Здесь никакая лодка не пройдёт. Или шпонку срежет, или днище на острых камнях раздерёт.

– Что верно, то верно. Никогда я тут не видел ни одной лодчонки. И это хорошо.

– Почему? Рыбы жалко, что ли?

– При чём тут рыба? Рыбы тут немерено, пудами можно брать. Но люди-то жадные, вот в чём беда. Пускай не все, но многие. Хватают ртом и ж… и жабрами. Жадность последнего ума лишает – сказано давно и неспроста. Людям только дай сюда дорогу – всё затопчут, засвинячат, мусором и хламом забросают. Или хуже того – подошву мою могут спалить.

– Какую подошву? У тебя же копыта.

– Так-то оно так, но у горы – у любой горы, чтобы ты знал, имеется подошва.

Берега сужались – зажимали реку в гранитные тиски. Красные и жёлтые, зелёные и синие цветы, какие не встретишь в нижнем течении Уволги, будто сами собой выбегали на тонких ножках: стояли, красовались над обрывом, кивая головками старцу, как давнему и доброму знакомому.

– Красивые цветы! – отметил мальчик.

Полкан остановился.

– Цветы шикарные. Только почти все они давно уже кто в Красной книге, кто в Чёрной книге.

– Я знаю про книги такие. Мне один цветок в посёлке про них рассказал. Там картинки, да?

– Картинки. Самые печальные картинки. В Красной книге то, что исчезает, а в Чёрной книге то, что исчезло и никогда не повторится на Земле.

Радомирка, о чём-то задумавшись, морщины гармошкой на лбу собрал.

– А в этих книгах только цветы?

– Там цветы и травы, звери, птицы. Флора и фауна, говоря научным языком.

– А люди там есть?

– Люди? Интересная мыслишка. Ты наверняка попал бы в такую книгу. И скорее всего, в книгу Чёрную.

– Значит, нет таких, как я?

– Ну, ежели ты есть, так, значит, есть, – заковыристо ответил старец. – Как сказал мой друг Декарт: «Я мыслю, следовательно, я существую!»

– Кто сказал? ДК? Дом культуры? Тот, который в посёлке?

– Какой такой ДК? Чудак! Я тебе толкую про Декарта. В шестнадцатом веке был во Франции такой философ, математик и механик, физиолог, и создатель аналитической геометрии, и создатель современной алгебраической символики, и чего-то там ещё, теперь не вспомню.

У мальчишки закружилась голова от всех этих премудрых перечислений.

– Алгебра? – Он поморщился. – Математика? Бр-р! Не люблю я всё это.

– Я тоже не любил. Точнее, недолюбливал. Но Декарт открыл мне глаза. Математика, сказал он мне и доказал, – это мощный и универсальный метод познания природы, образец для других наук. Большая голова была у человека. Не в смысле размера для шляпы или фуражки. Мозгов имелось много. Интересовался всем на свете. Только вот мало прожил. Говорят, что его отравили за вольнодумство.

– Жалко, – совершенно искренне пожалковал парнишка.

– Ничего! – Полкан помолчал, посмотрел в какую-то дальнюю даль. – Мы до сих пор с ним встречаемся. Редко, правда. Я иногда прилетаю к нему во Францию, в чудесные горы по имени Альпы, на вершину Монблана. А иногда он прилетает сюда – на вершину горы Полкан.

– Дедушка! Так ты же говоришь – он мало прожил, отравили. Как же вы встречаетесь?

– Хорошо встречаемся. Беседуем подолгу. Ты, Радомирка, всё никак не расчухаешь, понять не можешь: кроме тела есть ещё и дух. Кто духом упал, тот пропал. А кто духом стоек – десятка воинов стоит. Уразумел? Дух невозможно убить, отравить или сжечь. Дух бессмертен. Особенно у сильных духом, прошу прощения за каламбур. А я стараюсь общаться только с сильными духом. И скоро, даст бог, я познакомлю тебя с такими моими друзьями, среди которых множество прославленных имён. Так что, Радомирка, ты не удивляйся и не думай, что старик выжил из ума, когда я скажу тебе, к примеру, о встрече с Пушкиным, Достоевским, Эйнштейном, Платоном, Сократом или с каким-нибудь другим мыслителем эпохи Возрождения, эпохи Просвещения. Редко, правда, очень редко, но такие встречи происходят. Или они ко мне на гору заворачивают, проходя по небесным дорогам, или я бываю у них в гостях.

2

Всё выше и выше поднимались они. Река сужалась, мельче становилась, но не слабела, беспокойно продолжала бурдомашиться, клокочущими клочьями вскипая в гранитных котлах, где варилась ушибленная рыба, не сумевшая выпрыгнуть из котла. Встречалось угрюмое улово – тугими узлами завязанный водоворот, похожий на мельничный жёрнов, способный в муку перемолоть и дерево, и лодку. И человек, уловленный в это коварное улово, едва ли сможет выбраться, если только не сильный такой, как папка, например.

– А где он? – спохватился Радомирка, зыркая по сторонам. – Где папка?

– Ты насчёт папки не волнуйся. Он скоро привезёт тебя в больницу.

«Да как он меня привезёт, если я тут?! – едва не вскричал Радомирка, но промолчал, озарённый сумасбродной догадкой: – А может, я вовсе не тут? Может, и нет никакого Полкана, за пазухой которого можно греться, как на русской печке? И речки этой нету, и хрустальной вот этой ладьи. Разве могут быть такие чудеса?»

– Могут быть, а могут и не быть, – остановившись, ответил могучий старец. – Как сказал мой друг Эйнштейн: «Есть только два способа прожить жизнь. Первый – будто чудес не существует. Второй – будто кругом одни чудеса». Соображаешь, парень? Так что выбирай, что тебе больше подходит.

Звонко ударив копытом, Полкан отправился дальше, вверх по течению Уволги.

Вода в реке, перегорая белой злостью и необузданной, неукротимой силой, переплёскивалась через гранитные края котлов, выворачивалась из водоворотов и удивительным образом высветлялась: каждая струя в себе таила золотисто-солнечную нить, которая поминутно рвалась и тут же снова связывалась ярким узелком.

Какое-то время они двигались молча.

Старая избушка охотника промелькнула внизу и что-то похожее на кладбищенский крест, поросший зеленоватыми мхами.

«А может, я умер? – затосковал Радомирка. – С крыши зимовья упал, вот и капец!»

– Ты живой, успокойся, – утешил старец. – Тебе ещё долгонько жить и многие хорошие дела вершить. Так что не надо унывать. Уныние – один из семи смертных грехов. Так, по крайней мере, Библия нам говорит.

– Один из семи? А ещё?

– Много чего в душе человека намешано: гордыня, алчность, похоть, гнев, чревоугодие, зависть.

– А тревога? Тревога – это грех?

– Я так не думаю. А почему ты спросил?

– Тревожно мне. Как это так: я же с папкой в лодке был, а где теперь?

– Доставай мочало, начнём опять сначала. Ну как ты не поймёшь? Ты, Радомирка, живой, только получилось раздвоение. Тело твоё сейчас находится в лодке – папка тебя в больницу везёт. А душа твоя теперь со мной. Уразумел?

– Да как-то не очень, я это… запутался…

– Ничего, распутаем, не переживай. Лучше смотри, какая красота.

Гранитные клещи стискивали речку всё крепче, всё туже. «В тесноте, да не в обиде» – эта присказка тут не подходит. Утеснённые камни друг на дружку не только обижались – камни кусались, боками и лбами сшибались, камни по-змеиному шипели, а некоторые из них уползать пытались по-змеиному. Напористое течение возрастало, в чистой воде хорошо просматривались мускулы реки, её сухожилия, натянутые до звона, хотя в данном случае надо сказать – мокрожилия.

– Дальше будь осторожен, – предупредил Полкан. – Держись как следует, а то слетишь. Тут у нас кое-где глухотемень – солнце красное в гости почти не заглядывает.

Ещё проехали чуток, и солнце взаправду стало пропадать за плотным древостоем. Запахло грибами, смолой и такими какими-то травами, которые в долинах не растут.

Дремучая тайга, испокон веков не знающая ни топора, ни пилы, на приземистых лапах подступила к самым берегам – замшелые лиственницы, забородатевший тёмный пихтач, высоченные ели. Однако же и этот крепкий древостой кое-где подпилили и подрубили многолетние ручьи, после дождей сбегающие с покатого плеча Полкан-горы. Неуёмная половодица, каждую весну в разгул, в разбой входящая, подмывала берега и подтачивала – корни белыми когтями за скудную почву цеплялись, узловатыми верёвками нависали над обрывом. Особо здоровенные кондовые деревья, не выдерживая собственной тяжести, рушились в воду, год за годом создавая чудовищные завалы – чёрные выворотни и обломки стволов торчали безобразными чертячьими рогами и копытьями. Вода в завалах бунтовала, будто связанная по рукам и ногам, а кое-где покорно замирала, покрываясь желтовато-грязной пеной. До костлявой белизны течением обглоданные сучья и ветки, те, что в воде, в каменных капканах валунов, – лихорадочно тряслись, неприятно и угрозливо поскрипывали.

«В таких местах, – подумал Радомирка, – лодку надо волоком по земле волокчи».

– Волочь, – поправил старец, – так будет правильно.

Мальчик уже не удивлялся тому, что Полкан мысли умеет читать.

– В таких местах, наверно, всякие страшилища живут? Да, Уволга?

– Тут страшилищ много. Вот, смотри, – старец широко взмахнул рукой, и рыжевато-огненная белка-летяга внезапно выскочила из рукава, расшитого старинными узорами.

Расправляя перепончатые лапы-крылья, проворная летяга плавно заскользила над речкой – рыжим пламенем промелькнула между высокими деревьями и приземлилась где-то за кустами дикой смородины.

– Ух ты! – Мальчик от восторга хлопнул в ладоши. – А что там есть ещё? В рукаве твоём…

– Заметил? Это хорошо! – похвалил Могучий Уволга и скаламбурил: – Замечательные люди – те, которые всё замечают.

– А нас по-другому учили.

– Не удивительно. Нас всех учили понемногу – чему-нибудь да как-нибудь. Кто это сказал?

– Пушкин! – брякнул мальчик наугад.

– Грамотный, язви тебя. – Копыта, плывшие по воздуху, неожиданно звонко зацокали, касаясь камней. – Приехали. Слезай. Сейчас я покажу тебе кое-что. – Полкан помог ему спуститься наземь, и тут Радомирка впервые заметил его улыбку – ослепительный месяц промелькнул и спрятался в дебрях бороды. – Ты увидишь сейчас то, что ни разу не видел. Я тебе хвост даю на отсечение.

И Радомирка чуть со смеху не покатился, глядя, как Полкан взмахнул хвостом – большой метлою огненного цвета.

– Что? Смешинка в рот попала? Проглоти. Ступай за мной. – Лицо Полкана стало серьёзным и торжественным. – Здесь у меня, можно сказать, восьмое чудо света.

3

Это был исток сибирской Уволги, маленькой тёзки или сестрёнки великой русской Волги. Исток «сестрёнки» находился в ладонях тёмно-бурой скалы, расколотой много веков назад – молния шарахнула.

Под скалою, будто в круглой, аккуратно вырезанной чаше, пульсировало светлое сердечко родника. По гранитному жёлобу серебристо стекал и голосочком жавороночьим журчал ручеёк, будто бы проштопанный светящейся ниткой молнии.

Разрастаясь, расширяясь, ручей смелел и всё бойчее голос подавал – звенел и сам себе перепозванивал живыми колокольцами, шевелил разнотравье и разноцветье, которое пока что для него представлялось дремучим лесом, сквозь который нужно пробираться, обдирая бока и ударяясь лбом о каменные кручи. Но это лишь на первом десятке метров. Младенчески-беспомощный ручей довольно-таки быстро повзрослел и побежал вприскочку, легко и весело одолевая или обегая встречные преграды. И вот ручей окреп и возмужал и, раздвигая берега, зашевелил широкими плечами…

– Это чудо света, – рассказывал Полкан, – этот удивительный исток придуман самим Творцом, никак не иначе.

– А что здесь удивительного?

– Сейчас покажу. Вот эта сибирская Уволга, маленькая тёзка или сестра великой русской Волги, во многих местах повторяет все её изгибы. Тут горы Жигули можно увидеть, если присмотреться. Тут стоят по берегам старинные волжские города, золотые колокольни, храмы, пристани. Тут бурлаки такие, как на картине Репина. Тут гуляет Стенька Разин и его разбитная ватага. Тут много чего. Но всё это, конечно, маленькое, миниатюрное. Потому как это – всего лишь Уволга, родня великой Волги. Так что все эти картинки можно увидеть только здесь, на коротком участке. Ну а дальше Уволга с горы сбегает так, как может, или так, как ей хочется по своему характеру – далеко убегает отсюда, в дебрях сибирских, в горах ищет дорогу свою.

Будто зачарованный, ходил Радомирка между горами Жигулями. Приседая на корточки, он во все глаза смотрел на бурлаков, на струги Стеньки Разина, выплывающие из-за острова на стрежень. Смотрел на старинное золото многочисленных колоколен, похожих на цветки жарки. При малейшем дуновении ветра колокола на этих колоколенках начинали трезвонить.

– Ой, как тут интересно, Полкан! А вот там? Пойдём, посмотрим… Там какая-то девчонка на лодчонке. Кто это?

– Девчонку на лодчонке зовут Таисья, Тая. Она однажды села в лодку и не заметила, как уплыла по Уволге в такую даль, что родитель её несколько дней с ума сходил, не мог найти. Девчонка тогда с отцом приезжала в посёлок, у них там родня какая-то. Ну, в общем, пришлось мне бедолагу возвращать на тот берег, где отец от горя едва не поседел. Вот такая девчонка в лодчонке. Это я уже сам её смастерил. Видишь? Сидит, как живая. Красавица, скажу я, очень редкая. А ещё скажу вот что… – Полкан помолчал, засмотревшись в какую-то неведомую даль. – Хочешь верь, хочешь не верь, но эта девчонка в лодчонке – твоя судьба.

– Какая такая судьба? – Радомирка, отчего-то краснея, наклонился над девчонкой в лодчонке – собрался от берега оттолкнуть на стремнину, где вода мгновенно подхватила бы лодчонку, завертела бы и унесла бог знает куда – могла бы разбиться лодчонка, а вместе с ней и девчонка.

Но Полкан сурово окоротил:

– Хватит ребячиться. У нас дела.

– Дела не голуби, не разлетятся. – Спохватившись, Радомирка объяснил: – Это Ванька Непутёвый так говорит.

– Ванька? А мы с тобой путёвые, не так ли? Поэтому пошли делами заниматься, хватит ротозейничать. – Старец подмигнул. – Ну что? По рукам?

– Я согласен.

И только-только руки их соприкоснулись – мальчик услышал, как ветер в ушах засвистел, и через несколько мгновений они стояли на вершине Полкан-горы.

Глава четвёртая. Притча о кресте

1

Первозданный покой на громадной вершине Полкана. Время здесь, кажется, остановилось. На этой могучей седой высоте особенно остро ощущаешь дыхание великой вечности, лишённой суеты сует. И только порой басовыми струнами, туго натянутыми, гудят потоки воздуха, над миром летящего по всем направлениям розы ветров. А если присмотреться, высоко над головою матово мерцает молоденький месяц – прозрачный, сквозистый, почти незаметный. В чистом воздухе он мерещится близким, доступным, рукою дотронуться можно, когда бы не опасность обрезать руку или опалить о пламя белое. Издалека, с холодных северных земель, кучевые облака тянутся высокими большими караванами. Наталкиваясь на гору Полкан или ещё на подходе к горе, облака на несколько мгновений замирают и начинают менять свою форму так, будто шляпу снимают перед этим грозным великаном – облака расплющиваются, извиваются, точно извиняются, и стороной обходят горную гряду. А по нижнему фронту потока ветров – другие облака мелкими барашками бегут, задиристо бодают крепкую скалу, оставляя на камнях белесоватую шёрстку. И если это происходит на рассвете или на закате, белесоватая шёрстка может показаться золотым руном.

– Ты слышал о таком руне? – спросил Могучий Уволга, устроивший для мальчика небольшую экскурсию по вершине горы. – В древнегреческой мифологии золотое руно – это просто-напросто шкура барана. Золотая шкура, но всё-таки баранья. Золотое руно, между прочим, охранялось драконом. Руно это было очень-очень ценное – руно знаний. Дракон хранил золотые крупицы знаний, но аргонавты похитили их.

– Кто? Космонавты?

– Аргонавты. Мореплаватели. У них был корабль под названьем «Арго». Потом расскажу, а пока пошли, посмотришь кое-что.

Над вершиной горы, то возникая в воздухе, то растворяясь, величаво реял Прозрачный храм. К нему вела блестящая дорога, похожая на крохотный отрезок мерцающего Млечного Пути.

Солнце, отражаясь на контурах золотых куполов, дрожащим тонким нимбом окружало Прозрачный храм, не дающий ни малейшей тени.

– Устал? Отдохнёшь? – озаботился Уволга. – У меня имеется беседка для беседы. Ты нигде такую не увидишь.

Беседка находилась возле храма, в тени под деревьями, а точнее говоря, в тени под раскидистыми голубовато-белыми облаками, напоминающими тихий райский сад.

Для мальчика самым удивительным в этом саду оказалось редчайшее по красоте Семицветное дерево – большой обломок радуги.

Давно уже – после буйно разгулявшейся грозы – осколок радуги застрял в каменной расселине, как-то прижился, окреп и теперь шелестит семицветными листьями, похожими на узорные кружочки, на ленточки, нарезанные из поднебесной радужной материи.

– А можно потрогать?

– Лучше не надо, – пошутил Дух горы, – укусят.

На ладонях мальчика – после того как прикоснулся к листьям волшебного дерева – появились капельки дождя, над которыми тут же вспыхнули крохотные, будто бы игрушечные радуги.

– А это что такое? – изумился мальчик, когда они ступили на тропинку.

– Пыль. А что ещё бывает на тропе, на дороге?

– И почему она играет огоньками?

– Подумай.

Присев на корточки, Радомирка ладошкой зачерпнул необычную пыль и заулыбался от догадки – звёздная пыль серебрилась на тропке, а по бокам росла голубовато-сизая небесная трава, сверкавшая нетленными росами.

Тропинка привела к фигуристой беседке, на верхотуре которой мальчик заметил небольшой треугольник с крохотным окошечком по центру – крестовина золотилась крестиком. А между крестовинами, будто в игольное ушко, продета нитка солнечного света – длинного луча.

И вдруг парнишка вздрогнул – увидел ворона.

– Ого! – прошептал, округляя глаза.

– Чего – «ого»? Узнал?

– Да как же не узнать?

На перилах беседки сидел недовольно нахохлившийся Беловорка. Заметив мальчика, белый ворон встрепенулся, расправляя крылья, точно собираясь улетать.

– Запомни! – Старец показал на птицу. – Белое может быть чёрным и наоборот: чёрное может быть белым. Трудно бывает, а порой невозможно зёрна отделить от плевел.

– Пр-р-равильно! – обрадованно прокаркал ворон. – Истину глаголешь!

– А ты лучше помалкивай! – одёрнул Могучий Уволга. – Я с тобой разберусь, погоди. Больно хитёр ты, ситный друг. Но как ни хитри, а правды не перехитришь.

– Обижаешь. Я служу тебе, как самый верный пёс.

– Знаю, как ты служишь. Знаю. Слуга двух господ. Труффальдино несчастный.

– А вот обзываться не надо. При мальчике да такими словами…

– Книжки надо читать. – Старец укоризненно покачал головой. – Труффальдино – это не обзывательство. Это имя такое.

– У меня и своё неплохое. Ворлагампий – звучит как песня.

– Ага! От песни твоей язык можно вывернуть!

Ворон, не разжимая клюва, сердито что-то зарокотал, но всё же промолчал – благоразумно перелетел на вершину Семицветного дерева.

2

Беседка-ротонда с колоннами похожа на одну их тех, какие раньше украшали дворянские усадьбы, сады и парки храмов и церквей. Но эта беседка оказалась такой необычной, какую только сказочный мастер мог замастырить.

– Я ненадолго отлучусь, – сказал Могучий Уволга, – а ты походи, познакомься, тут много чего интересного.

Рассматривая убранство беседки, мальчик моргать перестал, очарованный странными вещами и диковинными предметами.

На специальной подставке медленно вращался огромный глобус, на котором плескались, но почему-то не выплёскивались синие моря и тёмно-голубые океаны, посредине которых белыми цветками распустились паруса бригантин, корветов. Большой многопалубный галеон, оснащённый сильным артиллерийским вооружением, тяжело тащился по волнам, перевозил куда-то испанские сокровища – Радомирка об этом читал. Красновато-коричневые горные хребты на глобусе украшены были жемчужным ожерельем нетающих снегов и ледников. Желтели заплатки пустынь, присыпанные песком, по которому тянулся верблюжий караван. Зелёными хвойными ёжиками тайга там и тут наёжилась. Реки большие и малые прошнуровали горные хребты и непролазные таёжные дебри.

Всё это казалось интересным до тех пор, покуда глобус не повернулся той стороной, где сверкнул Золотой треугольник, поместившийся в районе Сибири – среди тайги, высоких гор и озера. Вершины треугольника, успел заметить мальчик, подписаны старославянскими буквами: «Мера», «Уч-Сумер», «Лукоморье».

Сердце почему-то взволновалось при виде Золотого треугольника, и у Радомирки возникло желание хоть на минуту остановить вращение глобуса, чтобы получше рассмотреть вершины треугольника и всё, что внутри. Но остановить – значит сломать какой-то хитроумный механизм, вращающий глобус. Поэтому мальчик с нетерпением ждал, когда же, когда снова появится та сторона, где Золотой треугольник.

Он стоял и мучительно думал: где-то он видел уже нечто подобное, а крёстный отец говорил что-то такое, что связано с этим Золотым треугольником.

Мальчик, может быть, и вспомнил бы тайну Золотого треугольника, но тут, в беседке, вспоминать просто некогда, тут глаза горохом рассыпались – столько различных соблазнов.

3

Покинув беседку, они вышли на гранитную площадку, откуда открывалась панорама не только огромная – необъятная.

Отлично видно, как под небесами в дальних-предальних мирах разгорается и торжествует чистый погожий денёк. А на Земле спозаранку начинает хозяйничать привычная мирская суета. Грязный дым клубится над заводами и фабриками городов. Пыльные бури проносятся по степям и полям. Где-то чадят торфяники. Где-то пожары пластают по лесам, по тайге, чёрными чубами вытягивая дым в сторону ближайших сёл и деревень.

Золотое радостное солнце – с утра пораньше – забуксовало в этой суете, в тёмно-серой пелене из копоти и смрада. Солнце казалось ржавым колесом, застрявшим среди бездорожья, среди безбожья когда-то прекрасной Земли.

– «Солнце не померкнет, народ не сломится» – эту пословицу придумали много веков назад. – Седобородый старец перстами показал куда-то вдаль. – А теперь мы видим, как меркнет солнце. Весь мир окутан мраком.

Мальчик поморщился, будто ощутил обрывки смрада, ветром до вершины донесённые.

– А почему так происходит в мире?

– Сегодня, к сожалению, миром правят силы тьмы.

– Но как же так? А где же силы света? Разве они…

– Силы света, к сожалению, ослабли.

Радомирка задумался, глядя на солнце, уходящее в тучу на горизонте.

– И что же теперь? Силы тьмы победят?

– Это мы ещё посмотрим, кто кого! – Старец как-то пристально, многозначительно посмотрел на мальчика. – Я хочу тебе сказать что-то очень важное.

Голос Могучего Уволги приобрёл грозовое звучание.

– Что-то важное? – Мальчик напрягся. – А что?.. Что такое?..

– Ты должен помочь силам света!

Радомирка ждал чего угодно, только не этого.

– Я? Помочь силам света? А как я смогу?

– Сможешь! Ты за этим и пришёл на Землю. Ты пришёл не случайно. В тебе горит огонь Святого духа. Ты слышишь то, что другим не дано.

– Да, я слышу, слышу, как поёт трава, как между собою камни разговаривают. Но как это может помочь силам света?

– Ты слышишь, потому что в тебе живёт Божественный огонь.

– А почему же другие не слышат?

– Потому что спят с открытыми глазами. Божественный огонь или совсем погас у них, или горит еле-еле душа в теле. Многие люди живут, как эти… как снеговики. Спрятали душу свою под коркой снега и льда из сомнений и страхов. А у тебя душа звенит, душа твоя горит ярким, сказочным пламенем. Вот почему тебе предстоит помочь силам света.

– Уволга! – Волнение охватило мальчика. – Я спрошу, но только ты не смейся.

– Хорошо. Договорились.

– Иногда мне кажется… – Мальчик руки раскинул, обводя бескрайние пространства земли и неба. – Мне кажется, я тут бывал.

– Это действительно так. Ты не впервые приходишь на эту планету.

– Но разве так бывает?

– Бывает. Но не со всеми.

– А с кем?

– С необыкновенными людьми. А ты как раз такой. Я ведь не случайно именно тебе вчера отправил Золотой треугольник.

– А что это за треугольник?

– Письмо. Золотое письмо, которое тебе ещё суждено прочитать.

– А я не уберёг письмо.

– Не горюй. Это была проверка. – Могучий Уволга сердито покосился на белого ворона, сидящего на Семицветном дереве. – Силы тьмы, Радомирка, постоянно будут тебя испытывать. Будь к этому готов.

– А что же это за письмо? И почему оно золотое?

– Золотой треугольник – образ небесного и прообраз земного рая. – Могучий Уволга посмотрел в беспредельные синие дали. – Когда-то здесь находилась земля обетованная. Рай земной.

– Вот здесь?! – Мальчик в недоумении разглядывал дымное небо, клубящееся над горами.

– Трудно поверить, но факт. Здесь была земля обетованная. В основе её лежал Золотой треугольник. Люди об этом давно позабыли. Надо им рассказать, где находился Рай земной. И ты… – Уволга пальцем упёрся в грудь мальчика, – ты это сделаешь.

Твёрдый палец Уволги неприятно царапнул под сердцем – Радомирка поспешил отодвинуться.

– А зачем рассказывать о том, что было да сплыло? И так неплохо. Пускай себе люди живут, как жили.

– Так продолжаться не может. Люди должны вспомнить о своей прародине. Вспомнить, для чего они живут на Земле. Люди должны восстановить то, что они разрушили однажды.

– А что они разрушили?

– О-о!.. – Могучий Уволга хотел сказать так много, что совсем ничего не сказал, только надсадно вздохнул. А когда горячее волненье улеглось, он тихо вымолвил: – Когда-то было место на Земле под названием Страна Ирия – волшебный райский сад.

Что-то вспомнив, мальчик просиял:

– Рай? Это когда и волк, и заяц находятся рядышком?

– Примерно так.

– А почему так получилось прошлой ночью?

– Вчера был праздник света.

– А сегодня как же? Праздник тьмы?

– Нет. Но вчерашний день особенный. Ты в этом убедился. Каждый год на Земле двадцать второго июня наступает великое солнцестояние. И этот мир, издёрганный, враждующий, погружённый во тьму, – наш мир светлеет всей душой, всем сердцем. В день великого солнцестояния, в часы волшебной ночи мир становится таким, каким он был когда-то. А сегодня все люди… ну, пускай не все, но очень многие – пленники тьмы. А в плену, как говорит нам русская пословица, в плену ждут не розы, а слёзы. Так что надо, надо во что бы то ни стало освобождать людей из плена. Вот такая главная твоя задача. Будущее мира в твоих руках, как бы ни громко это прозвучало.

– Ого! – Радомирка дрогнул, будто на плечи взвалили какой-то тяжеленный, непосильный крест. – Уволга! Ты шутишь?

– Нет, вполне серьёзно. – Глядя на него, старец продолжил печально и с горечью: – Крест?! Эх, люди, люди! Им всё время кажется, что Бог несправедлив, что Он даёт им самый тяжкий крест. Послушай, мальчик, что я расскажу. Эта старинная притча и до сей поры не устарела. Ты как? Не устал? Ну, пойдём вон туда, посидишь. У меня там есть хороший «философский камень», я так его называю, потому что люблю постоять возле него, пофилософствовать. Хотя мудрецы говорят, что «философский камень» – это одно из названий крови дракона.

4

«Философским камнем» оказался красновато-бурый обломок скалы, гладкий посредине, будто отполированный.

Радомирка присел на гладкую «лавочку», а Полкан какое-то время молча стоял возле камня. Затем спохватился:

– Ах да! Я же притчу хотел рассказать. Ну так вот. Одному человеку стало казаться, будто он живёт так тяжело, так мучительно – ну просто ужас как тяжело, несладко и невыносимо. И пришёл он однажды к Богу, и рассказал о несчастьях своих, и попросил: «Господи! Можно я выберу себе другой крест?» Бог с улыбкой посмотрел на человека, завёл его в хранилище, где полным-полно крестов, и говорит: «Выбирай!» Человек осмотрел хранилище и удивился. Каких только там нет крестов – и маленькие, и большие, и средние, и тяжёлые, и лёгкие. Долго ходил человек по хранилищу, выискивал себе самый лёгкий крест. И наконец-таки нашёл он то, что искал. Маленький-маленький, лёгонький-лёгонький крестик. И подошёл он к Богу и говорит: «Господи, а можно мне взять этот крест?» – «Можно, – ответил Бог. – Это твой собственный и есть».

– Вот это фокус! – Радомирка удивлённо вскинул брови.

– Это не фокус, парень, это истина. Бог нам даёт испытание по нашим силам. – Седобородый старец погладил Радомирку по плечам, будто стряхнул незримую тяжесть креста. – Каждый раз, когда тебе будет тяжело, вспомни эту притчу, и станет легче. Знаю по себе.

– А я думал, ты такой могучий, такой мудрый, что тебе всегда легко.

– Всякое бывает. Жизнь, она такая, брат. Бородища выросла, да ума не вынесла, – самокритично заметил старец, пятернёю царапая серебряный кустарник бороды. – И у меня случаются проблемы.

Помолчали, глядя то на небо, то на землю. Солнце уже выросло до самой полной яркости своей – сверкало на дальних озёрах, на реках, играло будто алмазными гранями Полкан-горы, за многие века отполированной наждаками ветров, дождями, градом, вьюгами.

– Уволга, а почему ты выбрал эту гору? Кругом так много всяких разных – одна другой лучше.

– Судьбу не выбирают.

Мальчик посмотрел по сторонам, невольно сравнивая красоту и высоту одной горы с красотою и высотою другой.

– Эта гора – твоя судьба?

– Именно так. Гора Полкан, как ты уже заметил, не простая гора. А когда-то, в незапамятные времена неподалёку отсюда стояла и сияла изумительная Мера. Гора была такая – Мера. Легендарная золотая пирамида. Она возвышалась над остальными горами и считалась полюсом гармонии и равновесия жизни земной. Это был полюс Земли. Олимп, на котором жили боги.

– А там, на глобусе, в беседке, – вспомнил Радомирка, – на Золотом треугольнике написано «Мера». Это она? Та самая?

– Заметил? Молодец. Я же говорил, что ты человек замечательный – всё замечаешь. – Глаза у старца загорелись какой-то внезапной мыслью. – Пойдём, я покажу тебе чудо из чудес, такое чудо, о котором мало кто слышал. А тех, кто видел это чудо, – их ещё меньше. А тех, кто это чудо смог потрогать своими руками, – этих людей раз-два и обчёлся.

Глава пятая. Чудо из чудес

1

Чудо из чудес – как это и должно быть – находилось в потаённом, укромном месте, куда Могучий Уволга мальчика повёл по каким-то таким заковыристым дорожкам, по таким запутанным тропинкам, что, если бы случилось обратно выбираться одному, Радомирка не сумел бы выбраться.

Уверенно шагающий по лабиринтам Могучий Уволга остановился и тихонько спросил:

– Ты когда-нибудь видел летающих поросят?

– Чего? – обалдел парнишка. – А разве поросята могут летать?

– Могут, если вспомнить поговорку «Любопытство не порок, а большое свинство», – старец глазами показал куда-то вверх. – Вон он, поросёнок. Я же сказал ему: сиди, не смей за нами, а он самовольничать вздумал.

Белый ворон, следом за ними незаметно полетевший, через несколько секунд неожиданно забуксовал в чистом воздухе. Заполошно мотыляя крыльями так, что из них выпало перо, Ворлагампий не мог с места сдвинуться, будто незримою ниткой привязанный – неведомая сила не давала ходу.

Утомившись, Белый ворон опустился на голую скалу и что-то проворчал, переводя дыхание.

– Уволга! – удивился мальчик. – А что это с ним? Он летать разучился?

– Нельзя ему туда, куда мы направляемся. Это называется – не тычь носа в чужое просо. Он хороший парень, этот Ворлагампий, только в последнее время я всё меньше и меньше ему доверяю. Какой-то он такой, что только с виду белый, а изнутри… Ну, может, ошибаюсь, пускай Творец простит меня. Только вряд ли ошибаюсь: старого воробья на мякине не проведёшь.

Поглядев на Могучего Уволгу, мальчик не смог удержаться от смеха.

– Вот это воробей так воробей! – приговаривал он, размазывая слёзы по щекам. – На одной твоей ладошке, Уволга, уместится, наверное, штук десять воробьёв!

Не сразу осознав причину внезапного этого смеха, Могучий Уволга посмотрел на большую ладошку свою, усмехнулся в бороду и пояснил:

– Поговорка такая. Что означает? Что опытного не обманешь, не перехитришь.

2

Завернув за скалу, за которой пропало солнце, будто срубленное каменным громадным топором, они прошли по мглистым лабиринтам и оказались на площадке, ограждённой золотыми цепями, изображающими Золотой треугольник, в середине которого находился какой-то небольшой, но странный камень синевато-багрового цвета.

Могучий Уволга торжественно провозгласил:

– Вот! Полюбуйся! А? Ну, как тебе?

Разочарование Радомирки оказалось так велико – даже скрывать не пытался:

– Вот этот каменюка – чудо из чудес?

– Каменюка! – весело передразнил Полкан. – Сам ты каменюка. Если бы ты только знал…

– Так ты расскажи. Зачем обзываться?

– Не обижайся. Очень уж люблю я это чудо из чудес.

Внимательно приглядываясь, мальчик обошёл вокруг камня, но ничего интересного не обнаружил.

– И что это такое? Как его звать?

– Синь-горюч камень. Вот как его звать-величать. – Старец нежно, любовно погладил макушку странного камня. – Этот синь-горюч камень… Как бы тебе попроще сказать? Это огненный кристалл высочайшей духовной мысли. Священная мировая реликвия. Чудесней и волшебней этого камня ты ничего не найдёшь на Земле.

– А что в нём такого? Камень да и камень, только сине-красный.

– Придёт пора – узнаешь, какое волшебство таится в нём. Этот камень, например, способен предсказывать события. Способен влиять на историю. Этот камень даёт удивительные силы его обладателю. А таких обладателей – раз-два и обчёлся. И все они – сильные мира сего. Кто? Ну, вот, например, царь Древней Иудеи – Соломон. Великий полководец Тамерлан. Александр Македонский, царь, взошедший на престол в двадцатилетнем возрасте. Этот камень много путешествовал. Какое-то время он находился в Древнем Новгороде. А вообще-то… – Старец посмотрел на небо. – Согласно легенде родина этого камня – созвездие Орион. Давным-давно когда-то этот камень, к нам пришедший с Ориона, послужил основанию Великой Общины Света на Земле, получившей название Шамбала. С той далёкой поры синь-горюч камень хранится в братстве Света, а его осколок время от времени посылается в мир.

– А как это он – посылается? Посылками, что ли?

– Этот камень может путешествовать.

– Да? Он что, с ногами?

– Без рук, без ног, а рисовать умеет. Знаешь такую загадку?

– Знаю. Это мороз.

– Правильно. Вот так же и этот камень: без рук, без ног, а путешествовать умеет.

– А как он это делает?

– Точно сказать не могу. В какое-то время этот камень начинает активизироваться. Ну, вроде бы как оживает. И после этого на Земле происходят великие исторические сдвиги. Понимаешь?

– Мудрёно как-то.

– Погоди. Сейчас кое-что покажу. – Полкан подошёл к синь-горючему камню и прошептал: – Золото не золото, коль не было под молотом.

И после этого Полкан ударил копытом по камню – отколол синевато-красный кусок от боковины. Осколок ярко вспыхнул, меняя окраску, заискрился и чуть слышно зашипел, отлетая под ноги мальчика, испуганно отпрянувшего.

Усмехнувшись, Уволга сказал:

– Он не кусается. Не бойся.

– А чего же он шипит, как змей?

– Нагрелся. Ну, давай его сюда.

Мальчик осторожно подошёл.

– Ого! – удивился, поднимая осколок. – Маленький, да удаленький!

– Тяжёлый, что ли?

– Ага. Тут, поди, целый центнер.

– Неужели?

Уволга знал секреты камня и потому улыбался.

В первые секунды камень был увесистым: мальчик это хорошо запомнил – руки напряглись, но вслед за этим тяжесть камня стала исчезать – синь-горюч камень способен менять не только цвет, но и вес.

– А куда он пропал? – в недоумении воскликнул мальчик, глядя на камень, поднятый над головой. – Он как будто здесь – и нет его как будто…

– И это, скажу я тебе, только начало, – пообещал Могучий Уволга. – Давай сюда осколок. Теперь смотри внимательно.

Через несколько мгновений глаза у парнишки едва на лоб не выползли от изумления.

Старец медленно, без видимых усилий начал разминать осколок камня на своей ладони. Разминал – как тесто, как пластилин.

– А как это так у тебя получается?

– Дело мастера боится, – загадочно ответил старец, продолжая разминать осколок камня. – Ты, Радомирка, может, не поверишь, но было время, когда камни были мягкими.

– Как это так? – Радомирка посмотрел на горы. – А люди? А звери? Как же они ходили по горам, когда камни мягкие?

– А никто тогда и не ходил. Тогда ещё не существовало ни людей, ни зверей.

Несколько мгновений мальчик не моргал, в недоумении уставившись на Уволгу.

– Ни людей, ни зверей? Разве так было когда-то?

– Было. Правда, очень давно. Так давно, что ничего ещё тогда не существовало – ни тверди небесной, ни тверди земной. И не было тогда ещё ни смерти, ни бессмертия. И не было различия между ночью и днём. Кругом царила только пустота, окружённая пустотой, и тьма была сокрыта тьмой.

Обескураженно глядя кругом, Радомирка пытался представить, как могла тут царить только одна пустота. Трудно такое представить. Морщинки поползли по лбу, глаза прищурились.

– Пустота? А что потом?

– Сейчас увидишь.

Могучий Уволга сделал из мягкого камня нечто похожее на пасхальное крашеное яйцо и, положив его на свою широкую ладонь, стал повторять, как повторяют священное заклинание:

– Да будет больше света! Да будет, будет больше света!

3

Серебристая пряжа тумана потянулась по вершине горы – оклубила, окутала Волшебное Яйцо. С неба сорвался ветер – принёс дождинки на лазоревом крыле. Дождинки оказались живой водою, окропившей поверхность мягкого камня.

Волшебное Яйцо, подавая первые признаки жизни, дрогнуло и стало медленно вращаться на шершавой ладошке Могучего Уволги. И в это же самое время Волшебное Яйцо стало разрастаться и в высоту, и в ширину и всё ярче, ярче заиграло всеми красками радуги.

В глазах у Радомирки запестрило, голова закружилась, тоска навалилась, а потом он нежданно-негаданно повеселел.

Он вспомнил Пасху, дом родной, мамку и отца и крёстного, который любил повторять: «Весна идёт, полна чудес, Христос воскрес, Христос воскрес!» Радомирка не очень-то и понимал, а может, и совсем не понимал, что это за праздник такой – Воскресение Христа. Мальчику достаточно было того, что на Пасху люди как-то странно преображались – в лучшую сторону. Люди сами себя вспоминать начинали. За житейской суетой, за мелкими дрязгами, склоками и сварами люди себя забывали, а когда приходил этот сказочный день – Христово Воскресение – происходило чудо из чудес. Люди светлели не только лицами – душа из них просвечивалась: казалось ли так или так на самом деле было? Наверно, всё же было – человек рождается с душою светлой, душой горячей, и только потом угасает душа, охладевает, да и то не у всех, слава Богу.

Ну и, конечно, Радомирка не мог не вспомнить вкусный пасхальный кулич, самый «изюмительный», потому что в нём изюм, излюбленное лакомство парнишки. И вспомнилось яичко Христово – мальчик любил заниматься покраской пасхальных яиц, и занятие это он почитал за художество. И ничего, что иногда он мог разбить – раскокать, как сам он говорил – и два, и три яйца и получал от мамки нагоняй. Он всё равно упрямо учился красить и так и сяк: в луковой шелухе получался золотисто-коричневый цвет, а ежели при помощи свекольного отвара – нежно-розовый цвет. А ежели кисточку взять и акварельные краски – пасхальные яйца становились такими нарядными, такими расфуфыренными – жалко разбивать. Мамка хвалила его за такое художество, только хвалила как-то невразумительно. «Домашний художник, – улыбалась она, – лучше заморской коровы». Это было непонятно, но приятно. Ян Маркович, крёстный, тоже нахваливал. «Рядом с твоими пасхальными яйцами, – говорил он, – яйца Фаберже не стоят ни копейки!» – «А что это за птица такая – Фаберже?» – спросил парнишка и развеселил, расхохотал Славинского.

И мальчик веселился – за компанию с крёстным.

И приятно и весело было на сердце, когда Радомирка утром вставал, а в избе на столе, слово бы накрытом скатертью-самобранкой, на хлебнице, плетённой из тоненьких ивовых прутьев, – крашеные мордочки яиц улыбаются, отражая свет весеннего нежного солнца. А когда Радомирка выходил со двора, обязательно где-нибудь за тихими сараями, за амбарами встречал друзей-приятелей, с которыми можно сразиться пасхальными яйцами: кто кого победит.

И до чего же, помнится, обидно было – обидно до слёз, когда все расписные твои пасхальные яйца рыжеголовый Эрик расколотил одно за другим. Обидно оттого, что этот паразит выточил яйцо из дерева и покрасил в свекольном отваре – всё чин по чину, яйцо как настоящее, а на самом-то деле такой вероломный обман, который ему и на Страшном суде не простится.

Это мамка ему так говорила в избе, утешала, вытирая слёзные реки, текущие по лицу Радомирки. Мамка молодец, она тогда тут же сварила ему штук десять яиц и попросила раскрасить как можно краше. И праздник в душе Радомирки с новой силой воскрес, да и как иначе-то, когда Христос воскрес.

4

Светлое воспоминание о празднике Пасхи промелькнуло приятным и ярким, но коротким видением.

Какое там пасхальное яйцо, когда волшебный камень, стремительно вращаясь, уже не умещался на ладони Могучего Уволги.

Тут не яйцо из-под курочки рябой – тут впору вспоминать арбуз, про который всё тот же крёстный любил шутить: «Для матушки княгини угодны дыни, а для батюшки пуза надо арбуза».

– Не отвлекайся! – проворчал Могучий Уволга, читающий мысли. – Какие тебе дыни да арбузы? Тут совсем другое, несъедобное…

– А что тут?

– Смотри.

Волшебный камень сделался большим и в то же время лёгким, полувоздушным. Цветом своим он смахивал на грозовую тучу, горящую в лучах заката. И там, в сердцевине этой рукотворной тучи, послышался рокочущий раскат – кажется, гром заворчал, заворочался. То снизу, то сверху на Волшебном Яйце проступали пятнышки пунцовых огоньков, словно брусника, наливаясь соком, поспевала на суровой северной земле, по берегам Енисея и дальше – за горами, за долами. А затем внутри Волшебного Яйца будто действительно гром громыхнул.

Радомирка вздрогнул – молния наружу выскочила, разрывая тонкую розовую скорлупу.

Мальчик напугался, а Могучий Уволга словно только этого и ждал – заторопился, руку просунул в щель, и тут же под рукою будто бы дверь заскрипела, приоткрываясь.

Из «двери» холодком потянуло.

Старец оглянулся:

– Пошли! Скорей!

Насторожившись, парнишка медлил.

– Зачем? Куда это?

– Нас приглашают в вечность. – Старец усмехнулся. – Да ты, я вижу, сдрейфил? Нет? Смотри глазами смелости, так будешь в целости. Пошли, тебе сказано.

Радомирка хотел попятиться, но любопытство оказалось сильнее страха.

– А кто там? Что там? – Он попытался заглянуть вовнутрь Волшебного Яйца.

Старец крепко взял его за руку.

– Давай поторопимся, пока дверь не закрыли. Сюда пускают далеко не каждого.

Сердце мальчика в рёбра ударило – громко, часто, горячо. Он зажмурился и сделал шаг вперёд. И ощутил приятный запах свежести.

Запахло примерно так, как пахнет первоснежьем или первоцветной кипенью черёмухи. И в то же время – тонко и заманчиво повеяло ароматом первозданной травы и первыми листьями, нежными, клейкими.

Глава шестая. Рождение Света

1

Внутри Волшебного Яйца, разросшегося до громадных размеров, сначала царила темнота, пустота, наполненная крапивно-колючим морозцем.

Мальчик стал подрагивать, но не столько от холода, сколько от тревоги. Однако вслед за этим в сердце неожиданно возникла теплота и ощущение блаженства, умиротворённости.

Золотая частица Божественной Силы, Мудрости и Любви, которая отличала его от всех других людей, подсказала мальчику: всё будет хорошо, скоро наступит великий предел и придёт изумительный свет.

Так оно и случилось.

Темнота-пустота зашевелилась и вроде бы стала сжиматься. И где-то там, в далёком далеке, в космических глубинах моргнула золотая искра. Моргнула и погасла. И опять моргнула – и опять погасла. А затем какая-то крохотная точечка во мраке Вселенной забрезжила и загорелась немеркнущим светом.

Радомирка догадался, но всё же спросил:

– Что там такое, Уволга?

– Рождение Света из мира бесконечности. Рождение вселенских миров. Разделение света и тьмы.

– Разделение чёрного и белого? – неожиданно уточнил Радомирка. – Вот это и есть альфа и омега? Начало и конец? Первый и последний? Да? Я ничего не путаю?

Могучий Уволга не удержался от изумления. Уволга забыл, что рядом с ним находится не просто поселковый парнишка, а тот, кто уже приходил в этот мир и познал кое-какие законы его, загадки и тайны.

– Вот это и есть альфа и омега, начало и конец, первый и последний, – пробормотал обескураженный Уволга и вспомнил поговорку «Учёного учить – только портить».

И тут в душе мальчика сработало врождённое чувство такта. Он ощутил растерянность и некую беспомощность седобородого старца, который собрался открыть ему Вселенную, а на поверку получалось так, что открывать-то и нечего: Золотая частица Божественной Мудрости многое подсказывала мальчику.

Заметив смущение Могучего Уволги, мальчик время от времени стал прикидываться непонимающим:

– Полкан! А как это так может быть: начало – и тут же конец? Первый – и тут же последний?

– Погоди. Давай посмотрим, после расскажу.

Крохотная точка во мраке Вселенной разгоралась всё ярче и ярче.

– А это кто там? – спросил Радомирка, совершенно точно зная, что он услышит в ответ.

– Седава! – прошептал Могучий Уволга, крепким пальцем попадая в небеса. – Седава!

– Седая? – вроде как ослышался парнишка. – Кто седая? Звёздочка вот эта?

– Звезда Седава, или Полярная звезда. По-алтайски Алтын Казык – Золотой кол, вокруг которого вращается всё мироздание. Жизнь во Вселенной началась с этой звезды. Это первая звезда Творца Рода и Матери Природы. Её даже сегодня легко найти на небе. Седава горит гораздо ярче всех других. И не просто горит – переливается всеми цветами радуги.

– Ага! – вспомнил мальчик. – Я видел такую звезду над посёлком.

– Молодец. А теперь смотри, что будет дальше.

Из яркой звезды Седавы – будто из нарядного сказочного дворца – в темноту вышли Три Божественных луча.

– Священная троица, можно сказать, – улыбнулся Уволга и начал объяснять: – Первый луч – это луч Силы. Сейчас он пронзит Пустоту, и всё кругом наполнится энергией Света. А луч второй пробудит вселенское Сознание и одарит мир Мудростью. А третий – это луч Любви. Сейчас он заиграет, наполняя Вселенную трепетным дрожанием Материи.

– Дрожанием кого?.. Чего?.. – Мальчик притворно зевнул, изображая скуку. – Я не дрожу, я согрелся. Я теперь тут как дома…

Седобородый старец вздохнул и запечалился. Он прочитал Радомиркины мысли о родной избе, о мамке с папкой, о тёплой русской печке, где так хорошо, так уютно, где пахнет связками лука, старыми пимами, где лежат сухие смолистые лучины, а не эти три каких-то непонятных луча. Лучины тоже светят, хоть и не так, как эти Три Божественных луча, но всё же светят и греют. А какая красота за огородом на берегу в кругу своих сверстников, беззаботно играющих в лапту, в горелки, в прятки. А тут какая-то Седава, какая-то Вселенная какою-то материей дрожит, как листок осиновый.

– Мудрёная наука, да? – Старец погладил мальчика по голове. – Тебе не интересно? Скучно? Смолистые лучины возле русской печки лучше этих трёх лучей. Не так ли?

– Нет, почему? И эти три луча мне интересны. Я люблю смотреть, когда они устраивают танцы.

И опять седобородый старец изумился – глаза увеличились.

– А ты откуда знаешь?

– Уволга, так ты же сам сказал, что я не впервые прихожу в этот мир.

– Ах да, конечно. Как я мог забыть? Ну, давай посмотрим, что они вытворяют, красавцы эти, три богатыря. Где ещё можно такое увидеть?

Три Луча в темноте, в пустоте устроили сказочный танец, напоминающий великий, нескончаемый круговорот жизни в первозданном хаосе бытия. Играя друг с другом, Лучи создавали разноцветное космическое кружево, божественный рисунок Вселенной, настолько прекрасный, что невозможно глаз оторвать от этого необычного зрелища, волшебного миропредставления.

Лучи переплетались, обнимались, жизнью наполняя пустоту и приводя в движение всю Природу. И в конце концов из этих трёх Лучей – из Силы, Любви и Мудрости – родилось Солнце. И не просто Солнце, а Солнце Солнц. И всё пространство – бесконечное пространство мирозданья – наполнилось дыханием Творца. Всё пространство завибрировало бесконечным, тонко пронизывающим звучанием. Это казалось похожим на сонмище колоколов, широко, далеко разносивших свои зазвонистые звучания после ударов невидимого звонаря.

Уволга, очарованный происходящим, наклонился к Радомирке и прошептал:

– Темнота-пустота родила Солнце – Ра. Та самая тьма-пустота, которая и есть наша Природа-мать. Она окутала своё новорождённое дитя и стала наблюдать, как ослепительным и в тоже время нежным светом жизни заиграл её Мир. Интересно? Не правда ли?

Любой другой мальчишка на месте Радомирки схватился бы за голову и застонал – настолько всё мудрёно, позапутано. А этот мальчик лишь глаза протёр, чтобы лучше видеть создание Вселенной.

– Я помню, – сказал он голосом не мальчика, но мужа, – многое помню из прошлых своих воплощений, но ещё больше забыл.

– Ничего, – успокоил Уволга, – ты парень способный, поймёшь. А иначе не стоит огород городить.

– Да-а! – повеселел Радомирка, глядя в просторы Вселенной. – Тут огород здоровенный…

Старец улыбнулся, довольный тем, что мальчик не теряет присутствия духа в этой необычной обстановке.

– Всё, что мы видим сейчас, Радомирка, всё это можно сравнить с тем, как рождается мысль. Понимаешь? Мысль возникает из «ниоткуда». Рождённая сама собой, мысль желает стать очевидной, явственной, ярко выраженной, с более чётким обликом. И – как следствие этого желания – появляется слово. Ну а дальше – слово за слово – и потекла наша речь, будто реченька. Речь, которая рождает самые разные образы. Вот так и будут рождаться миры Творца.

– Хорошо рождаются они. Красиво. Мне это нравится, Уволга. Мне по душе сияние вот этого Божественного Ра. Это сияние – свет Единого Бога? Правильно я понимаю?

– Абсолютно правильно. Я просто поражён твоею прапрапамятью. Это сияние – да! – свет Единого Бога. Сущего и не сущего одновременно. Великого Брахмы. Творца Вселенной. Это основа основ и опора всего живого. Ра – это божественное имя постоянно у людей на языке, только они это имя не помнят. Можно начать с того, что наша страна Россия – это страна Ра.

– РАсея! Да? Так у нас в посёлке говорят.

– Совершенно верно. А дальше?

– А дальше-то что?

– А дальше много может вспомнить всякий культурный человек. Ты у нас кто? Культурный человек?

– Не знаю, – смутился мальчик.

– Ладно. Спрошу по-другому. Солнце любишь?

– А как же? Кто ж не любит?

– Вот и прекрасно. Культура – это культ + Ра. Или возьмём другое слово – «вера». Ведать Ра. «Рассвет» – свет Ра. Да и в слове Радость тоже Ра.

– И Радомирка – тоже Ра. И радуга…

Они взахлёб наперебой – что старый, что малый – взялись перечислять слова, в которых присутствовал солнечный Ра.

И вдруг Могучий Уволга палец прижал к губам:

– Тихо.

– А что? Что такое?

– Прислушайся. Только внимательно.

Вдали, в холодной гулкой пустоте под куполом Волшебного Яйца и в то же время словно где-то рядом, почти под ухом в тёплой темноте померещились робкие звуки.

А затем всё смелее – всё шире и громче – послышалась Божественная Радость, великая музыка вселенской Любви. Неожиданно от Ра хлынул безудержный свет, весёлыми волнами размывая, растворяя темноту. И легко и стремительно по вселенским просторам стало распространяться и всё собою заполнять изумительное Божественное сияние.

И наступила минута, когда вокруг Ра образовался огромный треугольник золотого свечения с тремя равными сторонами, соединившими Силу, Мудрость и Любовь.

– А вот там, – заметил мальчик, – что там такое?

– Это престол Единого Творца. Видишь, как сияет он всеми цветами радуги? Это и есть Рай небесный – Ирий. Дом души Бога. Дом Души Мира.

– Ирий, – прошептал Радомирка. – А вот там, смотри, кто там появился?

– Это Херувимы и Серафимы – песнославящие духи Творца.

От большого Солнца Херувимы и Серафимы стали разлетаться в разные стороны и занялись созданием звёзд из солнечного тумана.

Млечный Путь обозначился в темноте, как мировая ось Высшего Духа Единого Бога, как сокровенное из сокровенных.

– Херувимы и Серафимы – это высшие ангелы, – напомнил Могучий Уволга. – Только они не простые, а шестикрылые. Первые двенадцать Херувимов и двенадцать Серафимов отправились к Млечному Пути и создали вокруг него двенадцать созвездий Зодиака – своеобразные космические часы.

– Я люблю эти часы, – сказал Радомирка, – я научился по ним время угадывать.

– Делу время, потехе час! – спохватился Могучий Уволга. – Ты, наверно, притомился от премудрости такой? Если хочешь, давай отдохнём, перемену устроим.

– Зачем? Не надо. Мы же только начали. Я уже многое вспомнил.

– Значит, продолжаем?

– Обязательно. Когда ещё всё это я смогу увидеть.

2

Волшебное Яйцо, разросшееся до невероятных размеров, наполнилась таким ярчайшим светом – глаза слезились. Мальчик поневоле «плакал», слеповал, то и дело рукавом шаркал по щекам, но бесполезно: глаза на мокром месте, всё расплывается.

– Где словом не проймёшь, там слезой прошибёшь! – сказал Могучий Уволга.

– Ты о чём? Я не понял.

– Скоро поймёшь.

Протерев глаза и проморгавшись, Радомирка руки вытянул вперёд и, защищаясь от яркого света, продолжил наблюдение за тем, как рождаются великие творения, уму непостижимые миры.

Неожиданно из тела Солнца родилась планета – и Солнце уменьшилось. А планета – это был Сатурн – ярким шаром отделилась, откатилась от Солнца. И тут же из яркого этого шара вылетел какой-то мелкий тёмный шарик, внезапно разросшийся до размеров огромного чёрного ворона.

«Что такое?! – Радомирка вздрогнул. – Откуда здесь ворон? Зачем?»

А чёрная огромная птица тем временем стала делать своё чёрное дело – широченными крыльями ворон препятствовал распространению Божественного света, нестерпимо слепящего. Сделав огромный круг возле Ра, птица будто бы вспыхнула, рассыпаясь крупными искрами-звёздами – и там, где они рассыпались, стало сиять созвездие Ворона.

А дальше происходило вот что.

Радомирка удивился, когда поймал себя на мимолётном, странном и постыдном чувстве благодарности чёрному ворону.

Старец, прочитавший эту мысль, спокойно сказал:

– Не надо стыдиться. Я тоже ему благодарен.

– Погоди! Как так? – опешил мальчик. – Ты за чёрного ворона, что ли? Ты на его стороне?

Уволга обескураженно покачал головой.

– Ох, как нам не терпится всё и вся разделить на белое и чёрное. Но ведь есть ещё и светотени. Есть оттенки цвета. Есть полутона. Вообще весь мир переплетён из белого и черного, он состоит из минусов и плюсов. И в каждом минусе есть плюс, а в плюсе есть минус. Запомни это. Ты ещё не раз встретишься с этим на своём жизненном пути.

Радомирка вспомнил школу, уроки рисования.

– А нам учитель говорил, что белый цвет считается абсолютным цветом и никаких оттенков не имеет.

– Это так, не спорю. Но в данном случае мы имеем дело не с белым цветом, а с белым светом. Ты бы скоро от белого света ослеп, если бы в нём не появились тёмные оттенки. День сменяется ночью, и это нормально. Это хорошо, это прекрасно. Как много песен и стихов посвящено луне и звёздам. Ты слышал, наверно, в посёлке своём?

– Слышал. Как не слышать?

Он вспомнил тёплый дом свой, большое хлебосольное застолье по праздникам – гостеприимный отец приглашал своих друзей-геологов: звенела гитара, играла гармошка, плясуны порой давали такого дробаря, что половицы прогибались, попискивая гвоздями, приподнимавшими круглые шляпки, до серебреца зашарканные обувками.

Воспоминания эти опалили сердце и тоской, и радостью. Земная жизнь, простецкая такая, обыденная, присыпанная пылью, пропахшая полынью за огородом, где Радомирка любил поиграть; будничные хлопоты во дворе и в доме – всё это показалась жизнью драгоценно-золотой и невозвратной.

Это была всего лишь минута слабости – Радомирка не железный, вот и дал слабину.

И старец это понял – мысли прочитал.

– Значит, тоскливо тебе? Заскучал? А ты ведь парень не простой – ты избранник. Ты, наделённый божественной мудростью, и то заскучал на этом уроке. А теперь представь, как заскучают и заснут за партами все те, кому лишь бы девочек подёргать за косички да поскорее покурить на перемене, убежав куда-нибудь за угол школы.

– Я этим баловством не занимаюсь.

– Не в этом дело. Дело в том, что наука, которую ты сейчас постигаешь, наука нелёгкая. Но только освоив эту науку человек может стать человеком. Ты хочешь вернуться домой? Ну, пожалуйста. Давай откроем дверь, и ты уйдёшь на все четыре стороны. Будешь спокойно жить и не тужить. А точнее – будешь жить с закрытыми глазами, как живёт большинство. Ты этого хочешь? Скажи?

– Уволга! Если бы я захотел, так давно бы ушёл, как уходил уже неоднократно с тех уроков, которые казались скучными.

– Ну, если так, – смутился старец, – извини. Я всё забываю, что ты не первый раз живёшь на свете…

– И ты извини, если что…

Странный разговор был между ними, очень странный: время от времени старый и малый говорили на равных.

3

Парадокс, фантастика, но факт: благодаря чёрному ворону, прилетевшему с далёкой новорождённой планеты Сатурн, ослепительно-режущий свет, исходящий от лучезарного Ра, стал восприниматься мягче и нежней. И мальчик наконец-то смог отнять ладони от лица, чтобы смотреть безбоязненно.

– Много света, как ты понял, Радомирка, это не совсем хорошо.

– Да-а-а! Полоснуло, как бритвой!

– Вот-вот. Теперь ты, надеюсь, поймёшь меня правильно. Я не за чёрного ворона, нет. Но если бы наша Вселенная на полнилась одним только светом, она непременно погибла бы. А чтобы этого не произошло, Вселенная стала из бесконечного хаоса рождать различные миры, поровну деля между ними Свет и Тьму. И в результате этого были рождены великие стихии. Какие ты знаешь стихии?

– Все четыре знаю как свои пять пальцев! – заявил Радомирка и тут же засмеялся, осознавая абсурдность сказанного. – Ну, в общем, их четыре. Стихия Огня. Стихия Воздуха. Стихия Воды. Стихия Земли.

– Правильно глаголешь. – Старец уже перестал удивляться познаниям мальчика, но всё ещё никак не мог привыкнуть к тому, что ученик такой «продвинутый». – Именно эти четыре стихии легли в основу всего живого. Стихия Огня – легла в основу мира под названием Славь. Стихия Воздуха – создала мир Прави. Стихия Воды – это мир Нави. Стихия Земли – легла в основу мира под названием Явь. Ну как? Запомнил? Хорошо. А сейчас ты увидишь то, о чём я сказал. Перед тобой предстанут владыки четырёх стихий.

Такого сюрприза Радомирка не ожидал – сердце ударило в рёбра, и он отшатнулся, готовый бежать.

Внезапно откуда-то Лев появился – огнегривый, степенный, величавый и грозный, вразвалку шагающий. Лев остановился напротив мальчика, янтарными глазами посмотрел ему в глаза. И мальчик вздрогнул, но не от страха. Эти яркие глаза царственного зверя, глаза, наполненные вселенской мудростью, показались знакомыми. Поигрывая кисточкой хвоста, Лев улыбнулся – или так почудилось, отвернулся и дальше направился, гордо встал перед престолом Творца.

Следом за царственным Львом – издалека откуда-то – появился человек с кувшином, из которого бесшумно струился бесконечный серебристый поток, будто бы рождавшийся из воздуха.

Радомирка понял, кто это такой, но спросил из вежливости:

– А это кто? Зачем он воду льёт?

– Работа у него такая. Это Водолей.

Человек с кувшином тоже встал перед престолом Творца.

Затем Орёл возник на горизонте: замаячил маленьким крестиком и неожиданно увеличился – в одно мгновенье оказался рядом. Перед глазами мальчика хищно сверкнули серповидные когти в роговой «перчатке» шафранового цвета. Гордые и грозные глаза блеснули алмазами чистой воды. Большая парусина орлиных крыльев, голубоватых, с белым подбоем, внезапно заслонила половину космоса – птица прошла на бреющем полёте, воздушной волною обдав Полкана и Радомира, и тоже уселась перед престолом.

Затем появился землистого цвета мощный Телец, исполненный очей, голову которого украшали звёздные рога. И он встал у престола Творца.

Замерев на какое-то время, эти четыре владыки стихий, повинуясь неуловимому жесту Единого Бога, разошлись от престола на все четыре стороны света.

Лев отправился на юг.

Водолей – на север.

Телец пошёл на запад.

Орёл полетел на восток, в сторону созвездия Скорпиона.

Четыре владыки стихий встали крестом вокруг Млечного Пути, вокруг Мировой оси, и между ними, пред престолом Творца – в виде россыпи звёздных огней – засверкало море стеклянное, божественное море, рождённое лучами Силы, Мудрости и Любви.

Глава седьмая. Равновесие

1

Мироздание продолжало наполняться чудесами и различными диковинами, только успевай смотреть по сторонам. И мальчик скоро понял – за всем происходящим тут просто невозможно уследить.

Вот из тела солнечного шара вслед за Сатурном родились планеты – одна за другой.

Солнце уменьшилось.

А количество планет увеличилось до девяти.

Радомирка, к той поре запутавшийся в дебрях создания Вселенной, спрашивал уже без притворства:

– А что это за планеты? Всё у меня перепуталось.

– Запоминай: Нептун, Уран, Сатурн, Юпитер, Нибиру, Марс, Земля, Меркурий, Венера.

– Ясненько. Значит, Творец создал девять планет – девять миров?

– Совершенно верно. А кроме того, Творец наш поколдовал и над музыкой. Музыку он разложил на семь звуков. А энергию света разделил на семь цветов. А для того, чтобы успешно управлять всем этим богатством, Всевышний Творец наш создал великую небесную иерархию из различных богов-помощников.

– Иерархия? – Радомирка наморщил переносицу. – Нет, не вспомню. Что это?

– Иерархия – это священная власть, порядок божественной подчинённости. Боги низшей ступени подчиняются и помогают высшим богам. И всё это находится в упорядоченной гармонии единства мира. Это, надеюсь, понятно? Для того чтобы мир мог существовать, он должен быть в гармонии и единой взаимосвязи. Вот почему весь Божий мир разделился на половинки, создавая космическую гармонию. Всё в Природе нужно было уравновесить.

– Как на весах? Я правильно понял?

– Пускай будет так, если тебе так понятней.

В небе что-то загремело.

Мальчик вздрогнул.

– А что там? Гроза?

– Нет, – Уволга сокрушённо покачал головой. – Делали наспех, а сделали на смех. Это я второпях весы смастерил неудачно. Сейчас налажу. Вот, уже готово.

И в самом деле, в небе появилось некое подобие весов – две огромные чаши плавно закачались. Одна доставала до Юга, другая до Севера.

Чаши прозрачные, будто хрустальные. А вслед за этим чей-то смутный контур проступил под небесами. И незримая чья-то, щедрая и сильная рука стала бросать на весы то пригоршню калёного песка, то пригоршню серебряной метели; то щепотку слёз, то «щекотку» смеха; то семена полыни, то капли мёда…

На правой чаше загорелось Солнце Красное, плавно прокатилось над головою мальчика. А на левой чаше вспыхнула большая Белоснежная Луна – укатилась за облака. В правой чаше всплеснулась щука – нырнула в стихию воды. В левой чаше возник пучеглазый карась. На правой чаше закачался лопоухий заяц, а на левой чаше зубы скалил серый волк…

– И так до бесконечности, – подытожил Могучий Уволга. – Всё внутри Природы оказалось уравновешено.

Весы на горизонте растворились, позванивая хрустальными чашами.

Задумчиво глядя на небо, мальчик спросил:

– А сколько их? Богов-то. Я что-то не вспомню.

– Много. Но основных богов – сто восемь.

– Ого! Большая армия. И что же они делали?

– Работа всем нашлась. Как говорил мой друг Сократ, однажды прилетавший ко мне на гору: «Кто хочет – ищет возможности, кто не хочет – ищет причины». В разных народах этим богам – помощникам Всевышнего дали разные названия. Каждый народ их на своём языке именует, но суть осталась одна и та же. Одни помощники взялись управлять планетами, другие – стихиями. Вот, например, Ярило у славян отвечает за отношение планет с Солнцем. Ярило стал божеством вечной жизни и любви.

– Ярило? – Мальчик оживился. – А меня ведь поначалу Ярославом хотели назвать.

– Назови хоть горшком, только в печку не ставь, – пошутил могучий старец. – Богов было много, только вот что запомни: какими именами они бы ни назывались – всё это Единый Бог – Всевышний Творец.

– Ясненько. Их сто восемь, а он один?

– Он один. А сто восемь – это его разные формы, разные обличия. Это своеобразная космическая мозаика. Ну так вот. Продолжаем. Богиня Макошь стала матерью счастья, великой благодетельницей. Вместе с Родом стали они отвечать за рождение жизни на Земле. В русском языке ты частенько встречаешь Рода.

– Встречаю, ага. Почти что на каждом шагу.

– Ишь ты, расхвалился. Ну, давай примеры приводи.

– За руку? Или как приводить? – мальчик развеселился оттого, что у него примеров много. – Ну, вот, скажем «народ» – в этом слове таится бог по имени Род. Правильно? А среди народа всегда есть родственники. И все наши реки рождаются из родников.

– Отлично, Радомирка. А земля, где ты живёшь, как называется?

– Родина! Я просто сказать не успел.

– Вот видишь, как всё крепко связано, только люди об этом забыли. А тебе предстоит им напомнить. Не знаешь, как это сделать? Ничего, не беда. Я научу. Ты парень способный, всё хватаешь на лету. Вот сейчас мы полетим, и ты будешь хватать…

– Полетим? А на чём? Разве у тебя есть самолёт?

– А как же! У хорошего пилота не может быть плохого самолёта.

2

Точёные, серебром подкованные копыта Полкана неожиданно засветились, будто всё нутро его разогревалось, раскалялось перед взлётом. А когда Полкан ударил правым передним копытом – белые искры брызнули кипящим молоком. И прокатился гул внутри Волшебного Яйца, которое теперь не имело, кажется, ни конца, ни края – горизонты заманчиво заголубели, облака закучерявились вдали.

Быстроногий Полкан разогнался так, что ветер, холодея, зашумел, запел над головою мальчика, сидящего под надёжным прикрытием широкой спины Полкана.

Белоснежная накидка, расшитая золотыми узорами, затрепетала как парус – снежинки сорвались с накидки, закружились метельным пухом.

От скорости, которая сердце будто вдавливала в грудную клетку и не давала свободно дышать, голова закружилась у мальчика. Руки с каждым мгновением ослабевали.

Старец будто почувствовал это.

– У тебя там всё в порядке? – спросил, оглядываясь.

– Полёт нормальный! – крикнул Радомирка и, покачнувшись, едва не упал.

Почуяв неладное, Полкан своею сильною ручищей сграбастал парнишку.

– Иди сюда! – Полкан прижал его к себе, к белоснежно-прохладным кустам бороды, похожим на клочья метели, свистящей на ветру. – Давай за пазуху, но осторожно, не торопись.

Забираясь за пазуху Могучего Уволги, мальчик только сейчас обратил внимание: пуговка у него на одежде величиной с хорошую тарелку, а дырки для ниток в той пуговке величиной с кулак, а нитки напоминали бельевую верёвку, на которой постирушки развешивают.

– Какая огромная пуговка! – воскликнул Радомирка, оказавшись в тёплом запазушном гнезде.

– Обыкновенная. Это ты ещё не видел молнию на курточке моей. Я как только начинаю ту молнию застёгивать или расстёгивать – гром гуляет в небесах.

– Ага, – засмеялся мальчик, – и гром гремит, и град грохочет…

Лететь за пазухой приятно, безопасно. Правда, здесь обнаружилось одно неудобство. Седую метельную бороду старца то и дело встречным ветром кособочило, в сторону сносило, и тогда парнишка точно попадал в дремучий заснеженный лес, где ничего не видно, кроме белых колючих кустов. Но это продолжалось несколько мгновений. Дремучий серебряный лес тут же улетал в другую сторону – и перед мальчиком открывалась такая живописная картина, которой любая птица может позавидовать: птица на такую высоту не заберётся, крылья коротки. Не зря ведь говорят: и сокол выше солнца не летает.

Иногда на пути встречались облака, и «лётчик с пассажиром» в них зарывались, будто в рыхлые сугробы: клочья белооблачного снега, прохладно струясь по щекам, по плечам, растворялись ароматными дымками.

Снижаясь, Полкан замедлил скорость.

– Вроде бы здесь. – Он приглядывался. – Давненько сюда не летал.

Они приземлились на просторной небесной поляне, сияющей изумрудно-лазоревым светом. Поляна казалась прозрачной – задние копыта Полкана стояли точно в воздухе.

– Ты чего там притих? Вылезай, прилетели.

– А куда это мы прилетели?

– К Чудотворной купели.

3

Прозрачная поляна, по которой они пошли, могла перепугать кого угодно – далеко внизу виднелась выпуклая, голубым сиянием одетая Земля. Но мальчик шагал безбоязненно. Внимательно глядя на Землю, он вспомнил старый школьный глобус.

«А как похоже-то! Земля как нарисованная!»

Повернувшись к мальчику, Могучий Уволга продолжил прерванный урок, но продолжил так, как будто ни на минуту не прерывался:

– Вот я и говорю тебе… – Он раскинул руки. – Как бы ни расширялся весь этот Божий мир и его свет, а всё равно он оставался меньше вселенской пустоты, той бесконечной тьмы, которая его родила. Тьма давила всей своей огромной массой на светлые миры Творца. Давила с кошмарной силой. И что же делать нашему Единому Богу? Как справиться с этой задачей? Он долго думу думал. И придумал. Творец решил в конце концов сделать нечто по образу и подобию своему.

– А кто это? И что это за «нечто»?

– Сейчас увидишь. Тут неподалёку спрятана в туманах Чудотворная купель. Была, во всяком случае. Давненько я сюда не залетал.

Они пошли через туман, рыхлыми горбатыми сугробами стоящий около берега; туман оказался по грудь Радомирке, а иногда едва не скрывал с головой.

– Тут заблудиться можно, – пробормотал он.

– Можно, – согласился Полкан. – Ты держись за накидку мою.

Пришли к Чудотворной купели, в которой отражалась такая изумительная лазурь поднебесная, которой нет над головами. И мальчик вскоре понял: небесная лазурь исходит откуда-то из глубины Чудотворной купели.

В тишине абсолютной, в тишине первозданной удар Полкана показался громоподобным – Полкан звонко шарахнул кованым копытом по гранитному краю Чудотворной купели.

Вода задрожала, покрываясь лазоревой рябью, поднялся вихорь, в котором с тихим мелодичным пересвистом взялись переплетаться все стихии – они закручивались в водоворот, в спираль. И всё это оказалось пронизано ярким лучом в Золотом треугольнике: оттуда светил изумительный луч – луч любви, луч мудрого Божественного света, луч Святого Духа.

А затем, когда вода утихомирилась, из глубины Чудотворной купели появилась голова человека.

– О! – удивлённо вскрикнул Радомирка. – А это кто? Я поначалу думал, что рыба здоровая такая.

– Это первый человек. Самый первый. Знаешь, как его звали?

– Знаю, помню. Мадам его звали. Ой, то есть этот, ну, как его? – Мальчик засмеялся. – Адам его звали. Адам.

– Правильно. Адам – подобный Творцу. И вот он – собственной персоной. Прошу любить и жаловать.

Адам тем временем на берег вышел. Голым телом был он похож на обыкновенного человека, а душа – широкая душа вокруг него – напоминала золотистый светящийся шар.

Не обращая внимания на Уволгу и Радомира, первый человек пошёл, не оставляя за собою следов, – прошёл по гранитному краю Чудотворной купели и растворился где-то в сугробистом тумане.

– А куда это он?

Старец махнул рукой.

– Туда, куда Творец поселил.

– А куда его Творец поселил?

– Подумай. Ты ведь знаешь.

– А-а! Я вспомнил. Он в рай пошёл.

– Да. Адам поселился в Небесном раю, который называется Ирий. Жалко только, что Адам не смог там прижиться.

– А почему?

– Не хватило мудрости. Увы! Хоть был он сотворён по образу и подобию Божьему, но мудрости в том первом человеке недоставало. Не смогла его душа находиться в гармонии с телом. Человек не посвящён был в сокровенные законы Вселенной. И тогда Творец решил отправить человека на Землю. Только Единый Бог его отправил не одного. Одному-то скучно.

– А с кем он отправил?

– Творец разделил человека на две половинки.

– А как он его разделил?

– А вот этого секрета Бог не открыл мне, Радомирка. Нам остаётся только догадываться. Ну, в общем, Творец разделил человека на две половинки – мужскую и женскую.

– А зачем?

– Затем, чтобы люди смогли обрести на Земле Мудрость и Любовь. Затем, чтобы они познали великие тайны ожерелья и жезла. Затем, чтобы открылись им знания о законах Вселенной.

– И для этого нужны две половинки?

– Нужны. Без этого никак.

– И у всех она должна быть обязательно? Половинка.

– Должна быть, Радомирка. Должна. И у тебя она уже имеется. Только ты пока что не догадываешься.

– Да? – Мальчик, смутившись отчего-то, поторопился тему сменить: – А что произошло после того, когда людям открылись все эти великие тайны ожерелья и жезла? Что было после того, когда им открылись законы Вселенной?

– А после этого свершилось вот что! – Могучий Уволга взмахнул рукой – и в небе вспыхнула «Возвратная дорога», усыпанная звёздами и терниями. И старец торжественно провозгласил: – Per aspera ad astra!

– Через тернии к звёздам! – глядя вверх, подхватил Радомирка, сам не понимая, откуда он знает эту латынь.

Более того: и «Возвратную дорогу» эту Радомирка знал, и знал так хорошо, точно всю её прошёл вдоль и поперёк.

– Совершенно верно! – подтвердил Могучий Уволга. – Ты прошёл через тернии к звёздам. «Возвратная дорога» хранит твои следы как доказательство того, что люди могут овладеть духовными сокровищами мира. Люди просто должны и обязаны это сделать, если они хотят называться людьми. – Разгорячившись, Полкан саданул подкованным копытом – звёздный песок, взлетая фонтаном, вспыхнул и растаял в воздухе. – Человек должен крепко потрудиться душой. Только тогда для него откроется «Возвратная дорога», ведущая с Земли на Небо. И только тогда человек на Небе станет единым с душою Всевышнего Творца. И только тогда человек станет помогать Единому Богу – помогать удерживать и сохранять гармонию во всём вселенском мире. Вы, люди, нужны Творцу, в каждом из вас есть частица Бога. – Старец помолчал, давая мальчику возможность осознать услышанное. – Вот так, через совершенствование людей, задумал Творец сохранить равновесие между Светом и Тьмой. Ты меня понимаешь?

Мальчик потёр вспотевшие виски, на одном из которых совсем недавно засеребрилась яркая щепотка седины.

– Я что-то понимаю, а что-то вспоминаю. Я ведь жил на Земле и на Небе.

– Молодец, сорванец. Из тебя выйдет толк.

– Толк выйдет – бестолочь останется. Так папка говорил.

Могучий Уволга расхохотался, сверкая зубами, – будто месяц мелькнул в бороде.

Радомирка нахмурился.

– Тебе смешно, а папка там сейчас переживает, он меня потерял. Вон сколько времени мы тут с тобой пробыли…

– Сколько? Да совсем недолго. Пока мы с тобой создавали миры, твой папка даже не успел папиросу выкурить.

Глава восьмая. Славное море, священный Байкал

1

Могучий старец, наделённый памятью седых веков, сказал, что приспела пора приступить к самому главному – к повествованию о Золотом треугольнике, внутри которого заключалось счастье человечества.

– Ты, наверно, слышал, мальчик мой, – горячо и горестно заговорил могучий старец, – Бермудский треугольник нынче многим людям не даёт покоя. И газеты, и радио, и телевидение, и писатели, и всякие другие бумагомаратели несколько лет подряд талдычат о загадках и тайнах Бермудского треугольника. Эх, люди, человеки! Ну до чего же охотно они поглощают всякие дешёвые сенсации. И жареное, и пареное, и сырое, и с гнильцой – всё подряд глотают, не задумываясь о том, что их специально кормят этой ерундой.

– А зачем их кормят?

– Затем, чтоб люди, не дай бог, не задумались о чём-то другом. О Золотом треугольнике, например.

– Это который у тебя на глобусе в беседке? – вспомнил Радомирка.

– На глобусе, да. Там я сделал модель треугольника. Там три вершины, естественно. И одна из вершин – гора по имени Мера. Та самая гора, которая когда-то находилась недалеко от посёлка, где ты проживаешь. А вторую и третью вершины я хочу тебе сегодня показать. Если ты ещё не притомился. Если не соскучился по тёплой печке.

– Печка подождёт.

– Вот это верно. Когда тебе ещё представится такая возможность полетать вторым пилотом на самолёте по имени Полкан. Давай-ка помогу тебе забраться. Не будем время терять.

Быстроногий Полкан разогнался на короткой взлётной полосе, находящейся над речным обрывом, и опять они с мальчиком, сидящим за пазухой «лётчика», в небеса воспарили.

Крылатая накидка Полкана после того, как он набрал высоту, затрепетала широко и равномерно – будто стая каких-то неведомых птиц, дружно работая крыльями, неотступно летела рядом с Полканом.

Под это шуршание крыльев Радомирка задремал в запазушном тепле, и задремал-то, кажется, на минуту-другую, а «лётчик» уже весело скомандовал:

– Пристегните ремни! Завяжите шнурки! Мы идём на снижение!

– Ты прямо как реактивный! – зевая, удивился мальчик.

– Скорость реактивного самолёта, Радомирка, может быть и полторы, и две тысячи километров в час. Так что мне до реактивного далеко. Но при попутном ветре, скажу без ложной скромности, по молодости я бывало… – Полкан замолчал и нахмурился. – Погоди. Вон, видишь, летит нам навстречу стая диких гусей? Из-за них случаются аварии. При взлёте и посадке многие самолёты серьёзно страдают после попадания птицы или в двигатель, или в корпус. Подробней потом расскажу, не отвлекай.

Сильная огромная рука Полкана плавно придавила широко раскрытую накидку – воздух под нею возмущённо загудел – и направление полёта изменилось.

Стая диких гусей пролетела поблизости – метрах в пятнадцати от Полкана. Гортанные крики послышались – удивлённые крики. Особенно громко удивлялся вожак, избоченив голову, и другие тоже крутили головами и переговаривались между собой. А поскольку Радомирка понимал язык зверей и птиц, он слушал и посмеивался.

– Это что такое? – раскричались дикие гуси. – С каких это пор кони по небу летают?

– Пегас, наверно.

– Нет! У Пегаса крылья, у Пегаса морда, а этот на человека похож.

Гусиные крики затихли – стая скрылась в дымке над горами.

2

Далеко внизу в каменных ладонях зеленовато-бурого межгорья что-то проблеснуло сырым ребристым блеском – словно огромная рыба с золотой чешуёй. Запахло мокрой свежестью и ароматом спелого арбуза, только что разрезанного.

Земля по мере приближения разрасталась, и то, что казалось огромной блестящей рыбой, стало превращаться в шумно шевелящиеся волны.

– Море! – восторженно воскликнул Радомирка.

– И так можно сказать, – согласился Уволга. – Не зря же люди сложили песню про это славное море. И мы ещё с тобой, дружок, споём. А пока полюбуйся.

Большая белоснежная накидка, во время полёта крыловидно вытянутая, теперь широко раскрылась, напоминая огромный зонтик – Полкан остановился в воздухе, давая возможность парнишке насладиться красотами.

От возбуждения Радомирка затараторил, пальцем тыча вниз:

– А там тепло? А мы там искупаемся?

– Нам с погодой повезло, – успокоил Уволга. – Море красно поутру – моряку не по нутру. А если море красно с вечера – бояться нечего. Ну, ладно, парень, хватит ротозейничать. Теперь смотри сюда. Запоминай. – Уволга начертил перед собою треугольник в воздухе. – Вот здесь, в нижнем правом углу земного треугольника, Творец поместил самое глубокое озеро, чище, краше которого нет и не будет.

– Вот это? Которое сейчас под нами? Так это что такое? Море или озеро?

– «Славное море – священный Байкал! Славный корабль – омулёвая бочка!» – слышал песню такую?

– Слышал. Пели в посёлке на празднике.

– Ну, а теперь посмотри. Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. – Старец глубоко и радостно вздохнул и так пошевелил губами, так почмокал, будто сладкую конфету держал во рту. – Это Байкал! Байкал! Священное Лукоморье. Самое главное озеро нашей Земли.

– Лукоморье? Тут оно? Ну, теперь понятно, а то я удивился, когда на твоём глобусе название это увидел.

– Тут, а где же ещё? Посмотри. Только осторожно, не свались. Дай-ка я тебя попридержу на всякий случай. Ну, как? Отсюда, с высоты, на что похоже озеро?

Глаза у парнишки заискрились догадкой.

– Это похоже на лук.

– А на чеснок не похоже?

– Нет. Похоже на лук, из которого стреляют стрелами.

– Правильно. Море в виде лука. Отсюда и пошло название – Лукоморье. А ещё Байкал переводится как «богатое озеро».

– Лукоморье? Так это, значит, здесь учёный кот ходил?

– Кот? Какой такой кот? Ты о чём? Тут ни учёные коты, ни морские котики не водятся. Только нерпа – байкальский тюлень.

– Да это я про сказку: «У Лукоморья дуб зелёный; златая цепь на дубе том: и днём и ночью кот учёный…» Так, значит, Лукоморье – на Байкале? А я-то думал…

– А ты думал, сказка находится где-нибудь за тридевять земель? Нет, наша русская сказка под боком живёт, а точнее говоря, под сердцем.

Широко раскрытая белая накидка стала изгибаться и уменьшаться – Полкан покачнулся и плавно пошёл на снижение. Накидка, во время полёта служившая крыльями, а также и подкрылками, загудела под ветром, в котором всё сильнее ощущалась приятно-колючая озёрная влажность.

Осторожно работая то крылом, то подкрылком, «лётчик» немного снизился, но приземляться пока не хотел.

Могучий Уволга и сам залюбовался, и Радомирке давал возможность полюбоваться первозданностью Байкала.

– Смотри! Запоминай! – воскликнул Уволга. – Так здесь было сотни тысяч лет назад!

3

Лукоморье не просто блестело-сверкало внизу – Лукоморье улыбалось каждой капелькой воды. Широко лучистое, хрустально чистое, озеро лежало в своей колыбели, как в первый день рождения или в первый год, когда ещё глаза большого озера доверчиво были распахнуты навстречу миру, когда ещё душа этого моря пресного распахнута была навстречу путникам, пришедшим испить водицы, путникам, которые считали едва ли не смертным грехом плюнуть в воду или как-то ещё душу воды осквернить. Как мало осталось таких любомудрых, неспешных, не жадных и землю и воду очень тонко чувствующих путников. А может, и вовсе уже не осталось – иногда и такое глухое отчаянье от берега до берега накрывает озеро, накрывает, как дым от горящих лесов, веками обрамлявших берега. Но это – в будущем. В печальном будущем.

А сейчас Лукоморье улыбалось от уха до уха. Лукоморье смеялось широкогубыми волнами. Лукоморье сказку рассказывало мальчику. И рассказывало – и показывало.

Из голубоватой озёрной глубины проступали контуры таинственных подводных дворцов – владения какого-то царя морского. Подводные сады клубились кронами зеленоватых водорослей. А по тёмным глыбам, затонувшим недалеко от берега, солнце наискосок строчило золотые письмена – тонкими строчками свет шевелился на камнях, самородками рассыпался по дну. И в этом свете чётко было видно, как ходят водяные, плавают русалки. Байкальский омуль косяками шастал. Байкальский осётр величаво ходил, та самая царь-рыба, которую и рыбой-то назвать нельзя: двухсоткилограммовое такое чудо-юдо когда-то поставляли царскому двору.

Что говорить про это огроменное чудо-юдо, если плавала тут голомянка – небольшая полупрозрачная рыбка, издалека заметная.

И только лишь на глубине за двести метров – темнота, загадка, таинственная жуть и неизведанность, уходящая вниз больше чем на полтора километра.

А вдоль берегов Лукоморья – как это и должно быть в хорошей сказке – тишина, красота. «Лепота!», как воскликнул бы наш древний пращур. Ни сёл тебе, ни деревень ещё не видно, ни говоря о том, чтобы где-то пылила и пыхтела фабрика или дымил завод, похожий на Змея Горыныча, изрыгающего смрадное дыхание.

Тайга ещё повсюду дикая, целёхонькая – ни топорами, ни бензопилами не покусанная. И всякое зверьё на Лукоморье – уникальный животный мир, который только тут и встретишь, – зверьё живёт, не тужит, друг с дружкой дружит. «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей» – это не где-то «там», это именно здесь. И птахи здесь невиданные, птахи такие нарядные, такие невесты, в пух и прах разодетые, – художнику не хватит красок описать, а если хватит красок, так навряд ли хватит таланта. Здесь тебе что ни птица, то жар-птица в таком убранстве – глаз не отвести.

– И никто их ни разу ещё не пугал, не обижал, – рассказывал Могучий Уволга, вытягивая руку, на которую доверчиво садилась то одна, то другая нарядная птица.

И Радомирка вытягивал руку и тихонько посмеивался, когда птица садилась и коготками ладонь щекотала.

Они остановились около какого-то ручья, сбегающего с горы, и Могучий Уволга продолжал рассказывать:

– В Байкал впадает уйма речек и ручьёв. Я как-то взялся считать – у меня получилось пятьсот пятьдесят рек и ручьёв. А вытекает из Байкала только одна река.

– Ангара! – поспешил похвалиться парнишка.

– Молодец. У тебя, наверно, пятёрка по географии? И вот этот исток Ангары, который сейчас мы увидим, самый широкий в мире исток – около километра. Вон там, где здоровенная скала, которую будут называть Шаман-камень, там как раз и начинается Ангара. Вот тебе, кстати, ещё одно название, где присутствует божественное Ра.

– А там что за горы?

– Горы пока безымянные. А потом это будет хребет Хамар-Дабан. Бурятское название. «Хамар» – это нос. «Дабан» – горный перевал. Носатый перевал, так получается.

– Он не только носатый, но и ротатый, вон как рот разинул, – заметил мальчик, когда они снова взлетели и Полкан заложил просторный круг над Хамар-Дабаном.

В каменистых расселинах, будто в раззявленных ртах, среди тёмных гранитных зубов, лежали груды снега – солнце туда почти не проникало, лишь ненадолго едва-едва просеивалось через решётки плотных древостоев.

Полкан, читая мысли Радомирки, подсказал:

– Это не снег.

– А что это?

– Куски рафинада.

– Сахар? Да ну! Столько сахару тут?

– Так и должно быть. Тут сладкая жизнь. Это ж Лукоморье, сказка. Можем приземлиться и чайку попить. Тут народ дружелюбный. Только некогда нам чаи распивать.

Внизу прохладный воздух шевелился, на крыло вставал и перемешивался с потоками тёплого воздуха, пропахшего пьянящим духом багульника. Гордый олень стоял на вершине утёса – будто изваяние из камня.

Они ещё немного покружились над озером, полюбовались первозданной красотой и опять пошли на снижение.

Среди озёрной серебрящейся равнины Радомирка увидел горбушку зелёной земли.

– А куда мы, Уволга? Мы на остров, что ли?

– Да, это будет остров Ольхон.

– А почему его так назовут? Там ольхи, наверно, много?

– Ольхон от бурятского слова «ойхон», что означает «лесочек».

– Какой тут «лесочек»? Целый лес, тайга густая.

– Так ведь остров назовут гораздо позже, когда от этого леса останется только лесочек.

Остров Ольхон после появления гостей внезапно оживился. Там и тут полыхнул и начал разгораться зазвонистый переполох. Нарядные птицы, разноцветными стайками окружившие Полкана, выразительно и громко щебетали на весёлом птичьем языке.

Внимательно послушав жизнерадостную птичью трескотню, Могучий Уволга в ответ тоже вдруг защебетал, зацокал и потешно как-то зачуфыркал, будто глухарь на току, – тоже заговорил на птичьем языке.

Потом этот забавный говорун вытер губы, повернулся к мальчику и попытался вкратце объяснить:

– Обижаются на то, что мы их не упредили о своём визите. Пришлось извиняться.

– Я это понял. Ты им сказал, что хотел телеграмму дать на остров, но телеграфа поблизости не оказалось. А эти свиристелки одно да потому: не предупредили, нехорошо, мол, мы в праздничных перьях встречаем гостей, а сейчас мы в перьях будничных.

Несколько мгновений Могучий Уволга стоял в растерянности.

– Ах да! – смутился Уволга. – Ты же понимаешь этот язык, ты всё слышал.

– Слышал, да только я не всё разобрал. Они же там все хором балаболили, как на базаре. Что они сказали про птичье молоко?

– Сказали, что они гостям всегда готовят птичье молоко, а мы их застали врасплох: какой-то кот учёный, говорят, нынче у них погостил, вылакал всё молоко. Я говорю, да вы, девчата, не волнуйтесь, мы на минутку, нам бы только посмотреть ваше Лукоморье. А мне в ответ – у нас, мол, так не принято: если кто-то в гости пожаловал, должен остаться на два-три дня. А за минутку с Лукоморьем не познакомишься.