# Сурбикон

Остромир Дан

Алексей – сценарист в состоянии творческого паралича. Он застрял между миром точных формул и расплывчатых метафор, не принадлежа ни к одному из них. Его жизнь – это бесконечная война с чистым листом, давление дедлайнов и страх профессиональной несостоятельности.

Всё меняется, когда он находит наследие забытого гения, профессора Сурбина. Среди пожелтевших чертежей он обнаруживает нечто невероятное – устройство, позволяющее стать свидетелем величайших исторических драм и личных трагедий.

Теперь у Алексея есть ключ к неиссякаемому источнику вдохновения. Он может украсть у истории её самые сокровенные тайны. Но за возможность прикоснуться к прошлому придётся платить. Потому что с каждым путешествием он теряет нечто гораздо более ценное, чем идеи для сценариев – он теряет частицы самого себя. Это история о цене гениальности, о соблазне изменить прошлое и о том, что происходит, когда твоё величайшее творение начинает стирать твою собственную жизнь.

## От автора:


Эта история основана на событиях, которые, возможно, произошли в другой реальности. Все персонажи являются плодом творческого осмысления автора, а любые совпадения – лишь уникальный взгляд на ткань мироздания.

Автор вынужден упомянуть, что в тексте присутствуют описания вредных привычек, исторически присущих изображаемым эпохам. При этом он решительно осуждает такие модели поведения и обращается к читателям с твёрдым призывом ценить и беречь своё здоровье.

Добро пожаловать. История начинается. И вы уже были её частью с самой первой страницы.


Белый лист в «Скриптере» был настолько чист, что в его зияющей пустоте можно было разглядеть собственное отражение. Вернее, его смутный силуэт, искаженный матовой поверхностью экрана макбука. Лёша откинулся на спинку стула, почувствовав, как в висках нарастает знакомое, тупое давление. Он называл это «творческой лихорадкой» – состоянием, когда внутри все горит, но огонь этот не дает света, а лишь выжигает душу дотла, не оставляя ни одной стоящей мысли.

Где рождается творчество? Этот вопрос терзал его куда сильнее, чем требования Мары. Он представлял его себе как подземную реку, тайный источник, бьющий из самых недр души. Одни черпали из него полными ведрами, и хлестали этим вином на страницы, в кадры, в музыку. Другие, как он, сидели на берегу с дырявым колодцем, слушая, как где-то глубоко и далеко журчит желанная влага, но не в силах до нее дотянуться. Источник иссяк. Или он, просто забыл к нему дорогу?

Он был не писателем, а землекопом, впустую долбившим каменистую почву в поисках родника.

Его звали Алексей, но все давно звали его Лёшей. Имя, казалось, обязывало быть легким, полётным, но он был как свинец. В тридцать пять лет он достиг мастерства лишь в одном – в искусстве быть многообещающим. Его лицо, некогда юношеское и мягкое, теперь казалось слепком из недолепленной глины: невыразительные черты, чуть обвисшие щеки и глаза, в которых застыла усталая мысль. Он носил потертые кардиганы и старые джинсы не из-за позерства, а потому, что они были продолжением его души – удобной, бесформенной и лишенной ярких красок.

Эта душевная бесформенность, как он понял уже во взрослом возрасте, была прямым наследием. Его родители – два одиноких острова, которые ненадолго причалили друг к другу, породили его, и тут же отплыли в разные стороны, устав от бесплодных попыток построить мост.

Отец, инженер-акустик, верил только в то, что можно измерить, пощупать и записать формулой. Его мир был миром строгих линий, децибел и резонансных частот. Мать, библиотекарь с поэтической душой, жила в мире метафор, полутонов и недосказанностей. Их брак был обречен с самого начала. Лёша стал полем битвы двух непримиримых реальностей. Отец пытался построить его жизнь по чертежу, мать – написать как роман. В итоге он не стал ни тем, ни другим. Он был кем-то вроде незавершенного проекта, заброшенной рукописи.

Они разошлись тихо, без скандалов, как иссякает ручей. И оставили ему в наследство вечный, мучительный вопрос: что важнее – бездушная, но точная формула отца или прекрасная, но бессмысленная метафора матери? Он искал ответ всю жизнь и в итоге пришел к выводу, что правды нет вовсе. Есть только зияющая пустота между двумя этими полюсами. Та самая, что сейчас смотрела на него с экрана.

Именно эту пустоту с завидной регулярностью тыкала пальцем Мария, которую все в студии звали Марой. Не потому, что она была злой или жестокой. Нет. Она была подобна сканеру, безжалостно выявляющему брак. Мара – женщина-навигатор, которая всегда знала, куда должна приплыть история. В ее мире не было места для сомнений, творческих мук и философии об иссякших источниках. В ее мире были дедлайны, коммерческий успех и зрительский интерес.

Она входила в его кабинет без стука, словно ее сигналом служила сама продолжительность его бездействия. В руке – распечатка его последнего сценария, испещренная красными пометками.

– Лёш, – голос ее был ровным, без упрека, но и без сочувствия. Это был голос констатации факта. – Третья сцена. Герой говорит о любви, как профессор на лекции. Где страсть? Где кровь?

Она садилась на край стола, и он ловил на себе ее взгляд – ясный, зеленый, лишенный тумана его собственных размышлений.

– Ты копаешься в себе, вместо того чтобы копать сюжет, – говорила она, откладывая листок. – Зритель не будет платить за билет, чтобы посмотреть на твои экзистенциальные кризисы. Ему нужны чувства. Драйв. История.

«А где мне их взять, эти чувства? – молчал он в ответ. – Выкопал бы я их давно, если бы знал, где зарыты».

– Новый проект, – Мара клала перед ним чистый лист с несколькими строчками – зацепками. – Историческая драма. Ученый в советское время. Что-то про физику, секретные лаборатории. Найди в этом нерв. Человеческую историю.

Она уходила, оставляя после себя запах дорогих духов и ощущение полной профессиональной несостоятельности. Он снова смотрел на экран. Чистый лист. «Советский ученый». «Физика». Слова были пустыми, как ракушки, из которых ушла жизнь. Он не мог найти в этом «нерв». Он не мог найти ничего.

Он был Алексеем, сыном инженера и поэтессы, который не умел ни строить, ни слагать стихи. Он был сценаристом, который ненавидел чистый лист и боялся следующего звонка Мары. Он был человеком, чья собственная история казалась ему скучной и незаконченной, и оттого он был обречен на вечные, бесплодные попытки дописать ее через вымышленных героев.

А источник тем временем уходил все глубже, и эхо его становилось все тише. Лёша потянулся, с тоскливым щелчком закрыв «Скриптер». Белый лис так и остался непобежденным. Он механически сунул в потертый кожаный рюкзак несколько листов с зарисовками, что ему оставила Мара. «Советский ученый. Секретные лаборатории». Слова отскакивали от сознания, как горох от стенки.

Он работал в «Студии 7» – месте, которое когда-то казалось ему храмом искусства, а теперь напоминало бездушный конвейер по производству контента. Длинный коридор, увешанный постерами их же проектов – улыбающиеся лица, взрывы, поцелуи. Все успешное, все востребованное. Его кабинет был крошечной клетушкой в конце этого парада чужих триумфов, с окном во внутренний двор, где вечно пахло остывшим кофе и тлением бумаги.

Выйдя в коридор, он почти наткнулся на Мару. Она стояла, уткнувшись в телефон, и ее брови были сведены в озабоченной складке.

– Мар, – выдавил он, заставляя себя звучать непринужденно. – Идешь? Может, перекусим? В «Прокопе», что на углу.

Она подняла на него взгляд, и складка между бровей чуть разгладилась.

– У меня двадцать минут, – сказала она, снова глядя на экран. – Но давай.

Вышли на улицу, и летний вечер ударил им в лицо своим мягким теплом. После кондиционированной прохлады офиса воздух был густым, теплым и обволакивающим, пахнущим асфальтом, накаленным за день, пыльцой с клумб и далеким дымком от мангалов. Солнце, уже клонящееся к закату, отливало золотом стекла высоток и бросало длинные, густые тени. Где-то кричали дети, играя в футбол, и этот звук был полной противоположностью гробовой тишине его кабинета.

«Прокоп» был их негласной штаб-квартирой – тесное заведение с потертыми бархатными диванами, низкими сводчатыми потолками и кофе, который Мара считала терпимым. Они устроились в углу, у окна. Лёша заказал эспрессо, Мара – капучино и салат.

Пока она говорила с официантом, он украдкой любовался ею. В скупом вечернем свете ее черты казались еще более четкими, почти высеченными. Темные, гладкие волосы, собранные в тугой узел, открывали строгий овал лица. Высокие скулы, прямой нос, упрямый подбородок. Но главное – это были глаза. Ярко-зеленые, как молодая трава, они всегда были сфокусированы на чем-то, всегда видели суть. Сейчас она сняла пиджак, и на ней осталась простая белая блузка, оттенявшая легкий загар на коже. В ней не было ни капли той размазанной, неопределенной мягкости, что была в нем. Она была цельным, законченным произведением, в то время как он – эскизом на салфетке.

– Спасибо, что вытащил, – она вздохнула, отодвигая телефон. – День адский.

– Всегда рад, – пробормотал он, чувствуя, как глупо это звучит.

Она помолчала, обводя взглядом его лицо, будто сканируя на предмет сбоев.

– Лёш, я тебе как друг говорю, – ее голос понизился, стал почти конфиденциальным. – Будь осторожнее. Сверху идет информация – готовится чистка. Не массовая, но точечная и безжалостная. Нужны результаты. Быстрые и качественные. Проекты, которые идут в работу, а не в стол.

Она отхлебнула свой капучино, оставив на губах белую пенку, которую тут же смахнула языком.

– Твои последние наброски… они сырые. В них нет огня. Руководство не будет ждать, когда ты снова начнешь копать до китайского водяного.

Лёша смотрел в свою крошечную чашку с черной, как его настроение, жидкостью. Слова Мары падали на него тяжелыми камнями. «Чистка». «Результаты». Он не боялся увольнения – он боялся окончательного приговора: «Бездарен». Он представлял, как его уберут с этого конвейера, как его клетушку займет кто-то другой, молодой и голодный, кто не размышляет о природе творчества, а просто его производит.

И в этот момент, глядя на ее серьезное, озабоченное лицо, на эти губы, только что произнесшие ему суровое предупреждение, он почувствовал не страх, а странное, щемящее чувство. Он был тайно влюблен в нее. В ее уверенность. В ее ясность. В ее способность жить без этой вечной внутренней грызни. Она была его антиподом и его единственной точкой опоры в этом расползающемся мире.

Он задумался. Глубоко и тяжело. Не о чистоте кадров и не о новом сценарии. Он задумался о том, что теряет последний якорь. И что ему делать, чтобы его удержать. Нужен был результат. Не просто сценарий. Нужен был прорыв. Отчаянный, гениальный ход.

Вечер быстро растворился в сумерках, окрашивая небо в сиреневые тона. Их разговор, освободившись от рабочего напряжения, тек легко и непринужденно. Они смеялись над абсурдными замечаниями режиссера, вспоминали курьезные случаи со съемок, и Лёша, глядя на ее улыбку, на мгновение забыл о пустом листе и грозящей чистке. В эти минуты она казалась не грозной Марой, а просто Марией – умной, ироничной и удивительно живой.

Он проводил ее до «Чистых прудов». У входа в метро, под сводами, наполненными гулом и ритмичной музыкой уличных музыкантов, они остановились.

– Спасибо за компанию, Лёш, – сказала она, поправляя сумку на плече. – И… подумай над тем, что я сказала. Ладно?

– Обязательно, – кивнул он, стараясь, чтобы в его голосе не дрогнуло ничего, кроме уверенности. – Удачи завтра.

Она улыбнулась ему на прощание – быстрой, светлой улыбкой – и растворилась в потоке людей, уходящем в нутро станции.

Он постоял еще с минуту, глядя в пустоту, где только что была она, а потом разблокировал ближайший электросамокат. Легкий толчок ногой – и он поплыл по вечерней Москве, оставляя позади шумный бульвар.

Его студия находилась в паре кварталов, в старом доме с толстыми стенами и высокими потолками. Путь был недолог, но вечерний воздух и остаточное тепло асфальта располагали к блужданию мыслей.

Он катился по тихим переулкам, и в голове его, как заевшая пластинка, крутилась одна мысль: любовь. Что это? Великое чувство или просто химическая реакция, обман мозга, заставляющий видеть в другом человеке источник несуществующего счастья? Он наблюдал за парами на скамейках, за руками, сплетенными в замок, за взглядами, полными немого понимания. Ему было странно и немного завидно.

Его собственный опыт говорил, что любовь – это проект, обреченный на провал. Как тот брак его родителей: два разных чертежа, пытающихся описать одно здание. В итоге – трещины, перекосы и тихий развал. Он сам всегда боялся этой стройки. Боялся, что не сможет быть тем надежным архитектором, что его собственные фундаменты слишком шатки.

А что он чувствовал к Маре? Это была не та спокойная, уверенная привязанность, о которой пишут в книгах. Это было что-то другое. Острое, тревожное, похожее на творческий голод. Она была для него и музой, и строгим редактором, и воплощением всего, чего ему не хватало. Он жаждал ее одобрения, как наркотика. Его тянуло к ее ясности, к ее целеустремленности, как растение тянется к солнцу из темноты подвала.

Но возможны ли отношения, построенные на этой жажде? Или они обречены стать тем самым невыносимым контрастом, что разрушил его семью? Он, вечный сомневающийся мечтатель, и она, человек действия, живущий по расписанию и KPI.

Он свернул в свой двор по адресу: Хамовники. Улица Ефремова, дом 12, заглушил самокат и поставил его у подъезда. Подняв голову, он увидел в ночном небе над Москвой яркую точку – МКС, плывущую по своей неумолимой орбите. Так и они. Он – на одной орбите, она – на другой. И все, что ему оставалось, – это наблюдать за ее ярким, уверенным полетом, зная, что сойти со своей траектории он не может. Боится. Или просто не умеет.

С тяжелым вздохом он потянулся к домофону.

Квартира встретила его затхлой тишиной, пахнущей остывшей пылью и одиночеством. Лёша щелкнул выключателем, бросил рюкзак с макбуком на потертый диван и направился к холодильнику. За стеклянной дверцей стоял единственный свидетель его аскетичного быта – пакет овсяного молока. Он налил себе стакан, включил телевизор для фона.

На экране разворачивалась любовная сцена из какого-то сериала. Актеры старательно изображали страсть, но их диалоги были настолько картонными, а чувства – такими предсказуемыми, что Лёша почувствовал приступ тошноты. Это была та самая «продукция», которую от него ждали. Безжизненная, собранная по шаблону. Он выключил телевизор, и тишина снова поглотила комнату, став еще громче.

Умывшись, он погасил свет и лег в постель, но сон не шел. Перед глазами, словно на кинопленке, стояла она. Мария. Не Мара-продюсер, а Мария – женщина с уставшими, но невероятно живыми зелеными глазами, с ямочкой на щеке, которая появлялась, когда она смеялась именно над его шутками, а не из вежливости. Он ловил себя на том, что вновь и вновь прокручивает их прощание у метро, ища в нем скрытые знаки, которых, конечно же, не было.

Внезапно он резко сел на кровати. Сердце забилось чаще, не от любовного томления, а от щемящего, острого импульса. «Результаты. Быстрые и качественные». Слова обожгли его, как раскаленное железо. Он не мог ждать. Не мог позволить себе еще один провал. Не перед ней.

Он включил свет, зашлепал босиком к дивану и почти вырвав из сумки макбук, раскрыл его. Свет экрана ослепил в темноте. Пальцы сами застучали по клавиатуре.

«Советские ученые: теория времени».

Поисковик выдал гору мусора: псевдонаучные статьи, конспирологические форумы, биографии известных физиков-теоретиков, чьи имена ничего ему не говорили. Он сузил запросы, отсекая шелуху. «Заброшенные советские проекты», «Хронофизика СССР», «Непризнанные гении».

И вот, пролистывая очередную ветку забытого академического форума, он наткнулся на имя, которое заставило его замереть.

Сурбин Аркадий Игнатьевич.

Статья была старой, с кривой версткой, но в ней сквозила странная, притягательная аура. Профессор Сурбин не был лауреатом и не возглавлял институтов. Он был типичным «гением-затворником», работавшим на периферии большой науки. В конце 80-х он опубликовал ряд статей, где с математической точностью, граничащей с безумием, описывал принципы временных петель, квантовых тоннелей в параллельные реальности и природу «хронального поля». Коллеги поднимали его на смех, называли фантазером, а потом и вовсе забыли. В научном сообществе он считался маргиналом, чудаком, чьи теории были слишком спекулятивны.

Именно это и привлекло Алексея. Обыденная история о секретном реакторе или шпионаже меркла перед этим. Здесь же была личность. Трагическая, одинокая фигура, бросавшая вызов самому времени. Это была не история о физике, это была история об одержимости. О цене гения. В его мозгу, привыкшем к сюжетным конструкциям, щелкнуло: вот он, нерв. Человеческая драма, замешанная на научной фантастике. То, что нужно. Он просидел почти до рассвета, проваливаясь в цифровую кроличью нору. Фотографии, сканы диссертаций, обрывочные воспоминания коллег на форумах – все это складывалось в призрачный портрет человека-загадки. Когда глаза начали слипаться, он рухнул на подушку в одежде, и сон накрыл его тяжелой, беспокойной волной.

Его поднял с кровати не будильник, а резкий, отрывистый стук. Тук-тук-тук. Словно дятел, решивший поселиться в бетонной стене его дома. Лёша застонал, натянув подушку на голову. «Боже, что можно забивать в семь утра? – пронеслось в воспаленном мозгу. – Гроб? Картину? Собственную глупость?»

Но инерция сна тут же сменилась ледяным уколом адреналина. Он резко вскочил, смахнул с лица прилипшие волосы и уставился на экран телефона. 09:15.

Пятнадцать минут, как он должен был быть на работе.

Проклиная все на свете, он в панике схватил первый попавшийся свитер и уже было рванул к двери, но вовремя остановился. Паника сменилась странным, хладнокровным решением. Он нашел в истории звонков номер Мары и набрал его.

Она ответила почти мгновенно, и в ее голосе уже слышалось напряжение рабочего утра.

– Лёша, ты где? У нас летучка через полчаса.

– Мар, я знаю, прости, – он постарался сделать голос уверенным, насыщенным важностью. – Я не смогу. Я кое-что ухватил. Для сценария. По тому самому проекту.

На том конце провода повисла короткая пауза. Он представил, как она поднимает бровь.

– Ухватил? Что именно?

– Пока не могу по деталям. Это… живой источник. Нужно лично съездить, проверить одну ниточку. Если это то, о чем я думаю… – он сделал драматическую паузу, в которой висели все его вчерашние страхи и нынешняя надежда, – это будет не просто сценарий. Это будет бомба.

Еще одна пауза. Более долгая. Он слышал, как на ее фоне щелкает клавиатура – она проверяла его историю в системе, рабочий чат.

– Ладно, – наконец произнесла она, и в ее голосе послышалось не одобрение, но любопытство. – Действуй. Но чтобы к завтрашнему вечеру у тебя был хотя бы синопсис. И чтобы оно того стоило.

– Оно того стоит, – с неподдельной верой сказал он и положил трубку.

Он стоял посреди своей залитой утренним солнцем студии, слушая, как за стеной снова застучал молоток. Но теперь этот стук звучал для него как барабанная дробь, провожающая его в бой. Он не опаздывал на работу. Он шел на свою первую в жизни настоящую охоту.

Сердце его забилось чаще, уже от азарта. Он начал лихорадочно собирать данные. Старые фотографии (Тёмный мужчина с пронзительным, горящим взглядом), сканы пожелтевших статей, обрывочные воспоминания студентов на каких-то краеведческих сайтах. И самое главное – он узнал, что Аркадий Игнатьевич Сурбин… все еще жив. И живет в Москве.

Лёша откинулся на спинку дивана, вглядываясь в пиксельное лицо на экране. Усталые, умные глаза профессора смотрели на него сквозь время, словно задавая один-единственный вопрос: «Ты готов узнать цену?»

Алексей не слышал этого вопроса. Он видел только сюжет. Свой шанс. Свой триумф. Историю, которая спасет его от чистки и, возможно, вернет ему уважение в глазах Марии.

Он не знал, что это начало не сценария, а его собственного путешествия в самое сердце Истории. Путешествия, из которого можно вернуться, заплатив самым дорогим – собой.

История начиналась… прямо сейчас.

Вагон метро был набит битком и как назло, ехал с какой-то раздражающей, утробной медлительностью. Алексей вцепился в поручень, чувствуя, как его со всех сторон сжимает чужая жизнь: в затылок дышит студент в наушниках, по спине упирается сумка с продуктами, в нос бьет густой коктейль из запахов – пота, дешевого парфюма, металлической пыли и влажной одежды. Это был тот самый специфический дух метро, который въедается в легкие и напоминает, что ты всего лишь винтик в гигантском, вечно спешащем механизме.

Все вокруг куда-то неслись. Уставшие женщины лихорадочно листали ленту в телефонах, мужчины с каменными лицами смотрели в одну точку, перемалывая в утренних размышлениях свои проблемы. А он ехал против течения. Не на работу, не по делу, а за призраком. За сюжетом.

Мысли метались, как перепуганные птицы в клетке. «А вдруг его нет дома? Вдруг он переехал? Умер? А вдруг этот адрес – ошибка, и я просто потрачу день, а потом Мара…» Он заставил себя замолчать внутреннего паникера. Нет, он все проверил. В старой базе данных жилищного кооператива значилось: Сурбин Аркадий Игнатьевич, дом 10/2 по улице Остоженка.

Остоженка. Это звучало обнадеживающе. Не какая-нибудь спальная окраина, а старый, полный истории центр. Дорогое, отреставрированное лицо Москвы, за которым наверняка прячутся тихие, не тронутые ремонтом дворы-колодцы. Именно там, по его представлениям, и должен был доживать свой век забытый гений.

Вагон с грохотом вынырнул из тоннеля на станцию, и Алексей, извинившись, начал пробиваться к выходу, чувствуя, как от каждого потерянного мгновения его шансы встретиться с профессором тают. Ему нужно было успеть. Успеть всё.

Алексей проскочил в арку как раз перед тем, как тяжелая чугунная калитка с глухим лязгом захлопнулась. И он остановился, завороженный.

Шумная Остоженка с ее дорогими бутиками и пробками осталась где-то за спиной, за толщей кирпичной стены. Здесь царила иная реальность. Тихий, уютный двор-колодец, словно сошедший со страниц старой московской повести. По краям высились добротные, еще дореволюционные дома с облупившейся штукатуркой, обнажающей кирпич, и замысловатой лепниной над окнами. Воздух пах не выхлопами, а влажной пылью, тенью от старых лип и чем-то неуловимо домашним – может быть, щами из открытой форточки.

Глазам нужно было время, чтобы привыкнуть к этому внезапному прыжку во времени. Пятна ржавчины на водосточных трубах, покосившиеся фонари, уже давно не светившие, занавески за стеклами с советским рисунком. Даже воздух здесь казался гуще и неподвижнее.

И лишь аккуратно припаркованные у стены современные иномарки, словно яйца инопланетных существ, холодно поблескивали на солнце, напоминая, что машина времени все-таки сломалась. Они были единственным диссонансом, резкой врезкой настоящего в эту пожелтевшую фотографию.

Алексей глубоко вздохнул, ощущая, как тревожная спешка медленно отпускает его. Он был на месте. Осталось сделать последний шаг.

Дверь с номером 66 молчала. Лёша нажал на звонок еще раз, прислушиваясь уже не к тишине, а к собственному нарастающему разочарованию. Ни шагов, ни скрипа двери. Лишь отдаленный гул города, доносившийся через окно на лестничной клетке.

Он уже достал блокнот, чтобы написать записку, как его кожу вдруг защекотало странное, навязчивое ощущение – чувство пристального взгляда. Лёша медленно обернулся.

В глазке соседней двери, под номером 65, был темный кружок. Но на долю секунды ему показалось, что с той стороны мелькнул отсвет – будто кто-то только что отошел от глазка. Он не просто почувствовал, он узнал это ощущение – леденящую пустоту наблюдения.

Сердце екнуло. Мысль уйти, сделать вид, что ничего не произошло, была сильной. Но что, если этот сосед что-то знает? Идея показалась ему отчаянной и единственно верной.

Собравшись с духом, он решительно шагнул к двери №65 и постучал костяшками пальцев – негромко, но твердо.

Прошло несколько томительных секунд. Он уже приготовился стучать снова, когда внутри щелкнул замок. Дверь приоткрылась нешироко, на цепочке, и в щели показалось лицо пожилой женщины. Лицо было испещрено морщинами, как старинная карта, а маленькие, пронзительные глаза смотрели на него с немым вопросом и скрытым подозрением.

– Вам чего, молодой человек? – голос у нее был хриплый, от курения или от возраста.

– Здравствуйте, – Лёша постарался выглядеть максимально безобидно. – Я ищу Аркадия Игнатьевича, соседа вашего. Не подскажете, он дома? Или, может, вы его не видели сегодня?

Глаза женщины сузились. Она молча изучала его через щель, взвешивая каждую деталь.

– Сурбин? – наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала какая-то странная нота. – Его нет дома. Уже давно. Он в «Психиатрической клинике №1» лет пятнадцать как. За квартирой присматривает его племянница, она тут не живет, квартиру вроде как периодически сдают. А сам Аркадий Игнатьевич тут и не жил почти, редко появлялся. Он на даче своей жил, там и работал всегда. В Кратово, если не ошибаюсь, участок был по Сосновой улице.

Она сделала паузу, и её взгляд, острый и изучающий, снова прошелся по Лёше.

– А вы кто будете? И что ему нужно-то, если он там, куда сам уже никого не примет?

Лёша почувствовал, как под этим взглядом его версия о «документальном фильме» кажется хлипкой, как карточный домик. Но отступать было некуда.

– Алексей, – представился он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Я киносценарист. Хотел бы снять… ну, не совсем документальное кино, скорее художественный фильм, основанный на его работе. Собираю материалы, биографические данные. Его теории… они очень вдохновляют.

Женщина фыркнула, и скрипучий звук превратился в короткий, сухой кашель.

– Теории… – она произнесла это слово с такой нескрываемой иронией, что Лёше стало жарко. – Ну, раз вдохновляют… – Она бросила взгляд вдоль темного коридора за своей спиной, словно проверяя, нет ли там лишних ушей. – Только вам туда, в Кратово.. – она не договорила, лишь покачала головой, и в её глазах мелькнуло нечто, похожее на предостережение. – Ладно, идите уж.

И, не прощаясь, она захлопнула дверь. Щелчок замка прозвучал как точка в этом коротком, но отрезвляющем диалоге.

Лёша стоял в тишине подъезда, ощущая, как планы его рушатся и тут же перестраиваются. Клиника. Дача в Кратово. Племянница. Новые ниточки. Но таинственности и тревоги вокруг фигуры профессора стало только больше.

Алексей вышел из подъезда на залитую солнцем Остоженку, но уют старого двора уже сменился внутренней бурей. В голове метались два варианта:

Психиатрическая клиника. Версия соседки звучала жутковато, но правдоподобно. «Лет пятнадцать как» – идеально совпадало с периодом, когда Сурбин пропал из научного поля. Это был прямой, хоть и пугающий путь. Узнать состояние профессора, поговорить с врачами… если, конечно, ему позволят.

Дача в Кратово. Место, где он на самом деле жил и работал. Там могли остаться архивы, черновики. И да, там могла появиться племянница. Но ехать в Подмосковье наугад, без гарантий, что кто-то будет там сейчас…

Логика перевесила. Клиника была конкретной точкой. Пусть и горькой. Пусть и неприятной. Нужно было начинать с фактов.

Решение было принято:ехать в клинику.

Он достал телефон и быстрым движением пальцев проверил достоверность слов соседки. Да, Психиатрическая клиническая больница № 1 им. Н.А. Алексеева (знаменитая «Канатчикова дача») действительно находилась на другом конце Москвы, на улице Потешной. Историческое, почти мифическое место, окутанное мрачными легендами. Мысль о том, что Сурбин, теоретик, бравший штурмом время, закончил свои дни там, вызывала леденящий душу трепет.

Это была не просто поездка через весь город. Это было путешествие на край реальности гения. И Алексей, сжимая в кармане телефон с сохраненным адресом, направился к метро, чувствуя, как азарт охотника за сюжетом смешивается с щемящим предчувствием чего-то трагического и необратимого.

Алексей поймал себя на том, что заносит руку, чтобы вызвать такси, но резко передумал. Нет, только не это. Ему нужна была эта дорога, эта пауза, чтобы собраться с мыслями и – он с неохотой признал это – оправдать себя в ее глазах.

Он спустился в метро, нашел относительно свободный угол в вагоне и, пока поезд с грохотом несся сквозь темноту тоннеля, набрал сообщение.

Лёша: «Мар, добрый день. Нашел кое-что. Квартира Сурбина на Остоженке оказалась пустой, но побеседовал с соседкой. Выяснил важное: профессор последние 15 лет находится в Психиатрической больнице №1 им. Алексеева («Канатчикова дача»). Еду туда сейчас. Попробую выяснить, можно ли с ним увидеться или поговорить с лечащим врачом. Это та самая человеческая драма, которую мы искали».

Он перечитал сообщение, вычеркнул пару излишне эмоциональных слов и отправил. Теперь это было не просто оправдание, а отчет. Дело. Он не бездельничал, он проводил расследование.

Путь через Москву занял больше часа. Он вышел на станции «Шаболовская», и еще двадцать минут провел в душной маршрутке, петляющей по непарадным улицам. Окружающая действительность медленно менялась: на смену блестящему центру пришли типовые панельки, промзоны, а затем и обшарпанные, но прочные сталинки. Воздух стал другим – менее суетным, но более тяжелым.

И вот он стоял перед ним. Комплекс зданий ПКБ №1.

Это не было похоже на кадры из триллеров. Не было мрачных замков с решетками. Перед ним располагался обширный, почти парковый ансамбль из краснокирпичных и желтых корпусов, многие из которых явно помнили еще дореволюционные времена. Высокие деревья, клумбы, скамейки. Но в этой кажущейся идиллии сквозила невыразимая тоска.

Забор был невысоким, но основательным. Сквозь узор чугунной решетки виднелись длинные, словно бесконечные, коридоры-переходы между корпусами. Окна – некоторые с решетками, некоторые без – смотрели на мир тусклым, равнодушным стеклом. В воздухе витала тишина, но не умиротворяющая, а гнетущая, изредка нарушаемая отдаленным криком или гулким шагом по асфальту. Пахло стерильной чистотой, хлоркой и подвальной сыростью – запах учреждения, живущего по своим, никому не ведомым законам.

Алексей замер у входа, ощущая, как по спине пробегает холодок. Это было не просто место. Это была ловушка для разума, последний приют для тех, чье сознание не выдержало столкновения с реальностью или… с чем-то иным. И где-то здесь, за одним из этих окон, доживал свой век человек, когда-то дерзнувший постичь природу времени.

Он сделал глубокий вдох, пахнущий хлоркой, и шагнул вперед, к проходной. Охотник за сюжетом приближался к сердцу тайны.

На стойке администратора в старом, пропахшем антисептиком и капустой холле, сидела тучная женщина в белом халате и с невозмутимым видом поглощала чай из граненого стакана, заедая его бутербродом с колбасой. Картина была настолько мирной и обыденной, что казалось кощунством ее нарушать.

– Здравствуйте, приятного аппетита, – вежливо начал Алексей, стараясь звучать как можно менее подозрительно.

Женщина медленно подняла на него глаза, пережевывая, и кивнула, принимая дань уважения к ее трапезе.

– Сурбин Аркадий Игнатьевич у вас находится? – продолжил Лёша. – Как его можно навестить?

Женщина с неохотой отложила бутерброд, обтерла пальцы салфеткой и потянулась к толстой, засаленной тетради, похожей на вахтенный журнал.

– Сурбин… – пробормотала она, скользя пальцем по пожелтевшим страницам. – Так, Сурбин… А, вот. Да, находится. Сейчас у него прогулка, в закрытом дворе 4-го корпуса.

Она уставилась на Алексея своими маленькими, внимательными глазами.

– А вы кто ему? Посетители записываются. Родственники?

Сердце Лёши дрогнуло. Мысль о том, чтобы назваться журналистом, умерла, едва родившись. Здесь, в этом месте, правда была валютой бесполезной. Нужна была легенда. Простая и неуязвимая.

– Внук я ему, – выдохнул он, стараясь вложить в голос сыновью почтительность. – Из другого региона приехал, очень давно не виделись. Хотел навестить деда.

Женщина изучала его еще несколько секунд, и он почувствовал, как по спине пробегает холодок. Ее взгляд, казалось, видел все: его нервные пальцы, чуть дрогнувшие губы, неуверенность в глазах.

– Внук… – протянула она наконец, и в ее голосе послышалась едва уловимая насмешка, будто она слышала эту ложь тысячу раз. Но правила, видимо, допускали такую возможность. – Ладно. Четвертый корпус, через этот двор, налево. Двор закрытый, но вас проводят. Только предупреждаю, – она снова взяла в руки бутерброд, ставя точку в разговоре, – Аркадий Игнатьевич… он никого не узнает. Давно уже. Так что не обнадеживайтесь.

«Никого не узнает». Эти слова прозвучали для Алексея как похоронный звон по его надеждам на сенсационное интервью. Но дорога назад была отрезана. Он кивнул и направился в указанную сторону, чувствуя, как с каждым шагом атмосфера этого места сжимается вокруг него, становясь все плотнее и безвоздушнее.

Лёша вышел в закрытый двор, и его охватило ощущение, что он попал в ловушку времени. Такие заведения не меняются столетиями. Возможно, фасады и подштукатурят для галочки, но внутри – вечные обшарпанные стены цвета унылой охры, потрескавшийся кафель и тот специфический запах, невыводимую смесь хлорки, вареной каши и чего-то немножко сладковатого, лекарственного.

Здесь царила неестественная, давящая тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев на чахлых деревьях и отдаленным городским гулом. В углу, прислонившись к стене, стояли двое санитаров в белых халатах и безразлично наблюдали за происходящим, их позы выражали профессиональную, выцветшую от времени скуку.

Алексей подошел к одному из них.

– Простите, Сурбин Аркадий Игнатьевич?

Санитар молча, почти лениво, кивнул в сторону скамейки в самом углу двора, под раскидистым старым кленом.

Лёша замер, всматриваясь.

На скамейке, прямо под лучами летнего солнца, сидел седой худой старичок. Он был облачен в больничную пижаму и стеганый халат, казавшийся на нем бесконечно огромным, будто одеяние на высохшем скелете. Его поза была безвольной, расслабленной, руки с длинными, тонкими пальцами лежали на коленях ладонями вверх, словно он что-то ждал или что-то уже отпустил.

Но лицо… Лицо было лицом мыслителя. Изможденное, с восковой, почти прозрачной кожей, через которую проступал причудливый рельеф костей и вен. Высокий, величественный лоб, испещренный глубокими морщинами, словно исписанный формулами. Прямой, гордый нос. И глаза… Они были открыты и смотрели куда-то в пространство перед собой, но не видели ни двора, ни деревьев, ни Алексея. Они были огромными, цвета мутного янтаря, и светились изнутри каким-то странным, неземным спокойствием. В них не было ни безумия, ни тоски. Была лишь бездонная, всепонимающая пустота.

Это был не просто старик. Это был потухший вулкан. Былой гений, чей разум либо сгорел дотла в пламени собственных идей, либо ушел так далеко, что обратной дороги для него уже не существовало.

Алексей медленно, почти на цыпочках, приблизился к скамейке, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Он смотрел на живую разгадку своей тайны, которая, казалось, была куда страшнее и величественнее любого его вымысла.

– Аркадий Игнатьевич, добрый день, меня зовут Але… – начал Лёша, присаживаясь на край скамейки.

– Что, уже обед? – старик резко повернул к нему голову. Мутные глаза на мгновение оживились суетливым, детским интересом. Морщинистое лицо прояснилось, выражая единственную понятную ему сейчас потребность.

Лёша почувствовал, как почва уходит из-под ног.

– Нет… Меня зовут Алексей. Я хотел поговорить с вами о ваших трудах. О теориях…

Сурбин замер, словно пытаясь просеять эти слова через сито своего сознания. Но сито было дырявым. Интерес в его глазах погас, сменившись обидой и капризным разочарованием, какое бывает у больных детей. Губы его задрожали.

– Значит, не обед… – прошептал он с непереносимой тоской и отвернулся, уставившись в пространство. Его фигура снова сгорбилась, уходя в себя. Все симптомы его заболевания были на лицо.

Глубокая амнезия. Профессор не только не помнил своих работ – он не мог удержать в голове даже имя собеседника дольше двух секунд.

Дезориентация. Он существовал в узком временном промежутке «здесь и сейчас», где главными ориентирами были базовые потребности: еда, сон, прогулка.

Эмоциональная лабильность. Его настроение менялось мгновенно и по детскому неустойчивому принципу: от оживления до обиды и полного безразличия за один миг.

Отсутствие контакта. Попытки Лёши установить диалог разбивались о глухую стену. Сурбин не отвечал на вопросы, не поддерживал беседу. Он либо реагировал на простейшие стимулы («обед»), либо уходил в себя.

Алексей опустился на скамейку рядом, охваченный чувством полнейшей беспомощности. Он смотрел на этого человека – на эту пустую оболочку, в которой когда-то бушевала вселенная гениальных идей. Все его планы рухнули в одно мгновение. Как можно взять интервью у того, у кого нет прошлого? Как можно понять теорию того, кто не помнит собственного имени?

Отчаяние начало медленно подниматься в горле, горьким комом. Он проделал такой путь, нашел живого Сурбина, но тот оказался мертвее, чем любая архивная запись. Он сидел рядом с величайшей загадкой, которая навсегда утратила ответ. Что ему теперь делать?

Алексей с горечью вздохнул и поднялся со скамейки. Пустота, в которую он смотрел последние несколько минут, казалась заразной. Он чувствовал, как его собственные надежды тают, растворяясь в безразличном спокойствии этого места.

– Ладно, придется принять все как есть, – пробормотал он, больше для себя, отряхивая ладони о брюки. – Или подстроиться под течение.

Он уже сделал шаг, чтобы уйти, почувствовав всю бессмысленность своей затеи, как вдруг худые, холодные пальцы с неожиданной силой впились в его запястье.

Алексей вздрогнул и обернулся. Сурбин смотрел на него. Впервые за весь разговор его мутные глаза были сфокусированы. В них не было безумия – лишь щемящая, человеческая тревога.

– Вы не знаете… Елена приедет сегодня? – прошептал старик, и его голос, обычно безжизненный, дрожал от смутного ожидания.

В голове у Алексея щелкнуло. Елена. Племянница. Та самая, о которой говорила соседка на Остоженке. Та, что присматривает за квартирой.

Сердце Алексея снова забилось часто-часто, но теперь по другой причине. Это была не ниточка к самому профессору, но это была живая связующая нить с его миром. С миром, где он еще что-то значил, где у него были родные, пусть и дальние. Где, возможно, остались его архивы, его наследие.

Он медленно, чтобы не спугнуть, присел обратно на скамейку. Хватка на его руке ослабла, но старик не отпускал его, с надеждой вглядываясь в его лицо.

– Елена… – осторожно повторил Алексей, давая понять, что понял. – Я не знаю, Аркадий Игнатьевич. Но… я могу узнать.

– Она просто хотела сегодня приехать, – тихо, словно делясь самым сокровенным, проговорил Сурбин, не отпуская руку Алексея. – Я её жду.

В этих словах, прошедших сквозь хаос его сознания, была такая тоскливая ясность, что у Лёши сжалось сердце. Это был знак. Последняя ниточка, брошенная ему из прошлого профессора.

Он мягко высвободил свою руку.

– Я обязательно узнаю, Аркадий Игнатьевич, – пообещал он, зная, что это пустые слова для старика, но чувствуя необходимость их сказать. – Всего вам доброго.

Он направился к выходу, к тому же санитару, что указал ему на Сурбина.

– Скажите, а его часто навещают? Родственники? – спросил Лёша, стараясь звучать просто из вежливого участия.

Санитар, не отрывая глаз от смартфона, пожал плечами в своей неизменной, отрепетированной манере.

– Кто их разберет… По-моему, давно никто не приезжал. Не припоминаю.

Эта бесстрастная констатация стала последним штрихом к портрету одиночества профессора. «Она просто хотела сегодня приехать» – была лишь искра угасшего воспоминания, вспыхнувшая в темноте его разума.

Но для Алексея этой искры было достаточно. Его путь был ясен. Теперь его целью была Елена. Последняя живая связь с Сурбиным. Последняя попытка докопаться до истины, прежде чем его собственная карьера канет в небытие.

Он вышел за ворота клиники, и летний воздух снова ударил ему в лицо, но теперь он был полон решимости. Он достал телефон, чтобы снова написать Маре, но передумал. Сначала – результат. Сначала – найти Елену.

Электричка была забита под завязку, превратившись в переносной слепок подмосковной жизни. В проходах стояли, прижавшись друг к другу, дачники с загорелыми, усталыми лицами. Они везли целый мир: свёртки с рассадой, из которой торчали хрупкие зеленые хвостики; сетки с картошкой, пахнущие землёй; огромные арбузы, которые катились по полу при каждом толчке; сумки-холодильники и коробки со стройматериалами. Всё это создавало атмосферу муравейника, целеустремлённо и неуютно движущегося навстречу выходным. Лёша вжался в угол у окна, чувствуя, как его городская сумка с ноутбуком выглядит здесь чужеродным артефактом.

Пейзаж за окном медленно менялся: многоэтажки сменялись частным сектором, затем мелькали лесные массивы, промзоны, и снова дачные посёлки с разноцветными крышами. Путь был неблизким, и монотонное покачивание, мерный стук колёс на стыках рельсов погружали его в тяжёлые размышления.

Он думал о Сурбине. О том гиганте мысли, каким он должен был быть. Человеке, который дерзнул объять необъятное – саму природу времени. Он представлял его за рабочим столом, покрытым формулами, его горящий взгляд, его уверенность. И этот самый инструмент, породивший такие идеи – человеческий мозг – оказался столь хрупким, столь несовершенным.

«Нетленный разум… – с горькой иронией думал Алексей. – Хранилище памяти. А на деле – квантовый компьютер, собранный на коленке из подручных материалов. Одно случайное соединение, один сбой в химии – и всё. Нет больше гения. Нет личности. Остаётся лишь биологическая оболочка, тоскующая по обеду и смутно помнящая какое-то имя».

Его собственный мозг, мучивший его творческими блоками, вдруг показался ему не врагом, а просто капризным, но функционирующим устройством. А что случилось с мозгом Сурбина? Он сгорел от перегрузки? Не выдержал столкновения с тем, что человеку знать не положено? Или его тихо и постепенно разобрали на части, какие-то поломки, как старую проводку?

Мысль была пугающей. Гений и безумие… Это не романтическая метафора. Это медицинский факт, граница которой оказалась для Сурбина зыбкой и проходимой. И он, Алексей, ехал теперь по его следам, надеясь найти ответы там, где сам искатель этих ответов давно растерял все вопросы.

Электричка с грохотом пронеслась мимо очередной платформы. До Кратово оставалось всего ничего. Охота продолжалась.

Посёлок встретил его сонной, дачной тишиной. Воздух, уже не городской, а наполненный ароматами нагретой скошенной травы, он был сладок и густ. Узкие улочки петляли между заборами, за которыми утопали в зелени старые деревянные дома и аккуратные кирпичные коттеджики. Где-то лаяла собака, слышался смех детей из-за деревьев. Здесь время текло иначе – медленно и густо, как мёд.

Алексей, сверяясь с навигатором, вышел на Сосновую улицу. На крыльце одного из домов сидела пожилая пара – мужчина в картузе копался в ящике с инструментами, а женщина в платочке щипала зелень в тазике.

– Простите, – вежливо окликнул их Лёша. – Не подскажете, как найти Елену? Племянницу Аркадия Игнатьевича Сурбина.

Пара переглянулась. В их взгляде мелькнуло не просто узнавание, а что-то более глубокое – смесь жалости и настороженности.

– Лена… – женщина вздохнула, вытирая руки о фартук. – Она вон там, в самом конце улицы. Дом номер пятнадцать, серый, с зелёной крышей. Только вы её, милок, не тревожьте зря. – она махнула рукой, не договорив.

Мужчина из-под картуза мрачно взглянул на Алексея и лишь кивком подтвердил слова жены.

Этот немой диалог сказал Лёше больше, чем прямые указания. Путь его лежал к дому №15. К последней загадке. Дом номер пятнадцать стоял в глубине участка, скрытый от посторонних глаз разросшимися яблонями и сиренью. Он был старым, бревенчатым, с потемневшим от времени деревом и резными наличниками, которые хоть и потрескались, но хранили следы былого изящества. Крыша, когда-то зеленая, теперь выцвела до болотного цвета. Дом дышал спокойной, неторопливой старостью, но не заброшенностью – чувствовалось, что о нём заботятся, просто без лишней суеты.

Алексей толкнул скрипучую калитку и по узкой, протоптанной в траве тропинке подошёл к двери. Едва он ступил на крыльцо, из-за угла дома с громким, недружелюбным лаем выскочила средних размеров дворняга, остановившись в метре от него и продолжая облаивать непрошеного гостя.

Лёша нервно постучал в дверь. В ответ – лишь лай собаки и тишина из-за двери. «Никого нет», – с горьким разочарованием подумал он и уже собрался уходить, как услышал шаги по гравию.

Из-за угла дома вышла женщина. На вид – чуть старше его, лет под сорок. На ней был простой льняной сарафан, а волосы, цвета спелой пшеницы, были распущены по плечам. В руках она несла садовые перчатки и секатор. Её лицо было милым и спокойным, с лёгкими морщинками у глаз, будто от частой улыбки, но сейчас в её взгляде читалась лишь настороженная усталость.

– Цезарь, тихо! – негромко скомандовала она, и собака тут же умолкла, недовольно фыркнув и укладываясь у её ног.

Женщина обернулась к Алексею.

– Я вас слушаю.

– Здравствуйте, – Лёша почувствовал, что немного теряется. – Меня зовут Алексей. Я ищу Елену. Племянницу Аркадия Игнатьевича Сурбина. Это вы?

Девушка – Елена – внимательно посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень чего-то знакомого, той же настороженности, что он видел у пожилой пары.

– Я. А что случилось? Дядя… с ним всё в порядке?

Алексей, нервно переминаясь с ноги на ногу, начал свой рассказ, тщательно подбирая слова. Он не стал скрывать, что он сценарист, но опустил детали про угрозу увольнения, сделав акцент на профессиональном интересе к личности и наследию профессора. Он рассказал, как наткнулся на его труды, как искал квартиру на Остоженке и как соседка направила его в клинику.

– Я был у него сегодня, – сказал Лёша, глядя куда-то мимо её плеча, стараясь не вспоминать пугающие детали. – Он… ждал вас.

При этих словах что-то дрогнуло в спокойном лице Елены. Суровая настороженность в её глазах смягчилась, уступив место тихой грусти. Она молча кивнула, как будто это была горькая, но знакомая ей правда.

– Простите за беспокойство, – закончил Алексей, чувствуя, что его миссия здесь может быть исчерпана.

Но Елена вздохнула и, отложив секатор и перчатки на крыльцо, отворила дверь.

– Проходите. Только, пожалуйста, без обуви. И ты, Цезарь, останешься сторожить.

Она пропустила его вперед. Алексей, сняв кроссовки, переступил порог и оказался в небольшом, но уютном пространстве. В доме пахло деревом, сушеными травами и яблочным пирогом.

Кухня была маленькой, залитой мягким светом, пробивавшимся сквозь занавеску с незамысловатым цветочным узором. В воздухе витал уютный запах старого дерева и сушёных трав. Посередине стоял простой деревянный стол, за которым и уселся Алексей, пока Елена хлопотала у плиты.

Она поставила перед ним кружку, из которой поднялся лёгкий пар с травяным ароматом.

– Это иван-чай, с одуванчиком, – пояснила она. – Собираю тут сама.

Она присела напротив, обхватив свою кружку руками, и её взгляд стал собранным.

– Итак, Алексей, что вы хотите узнать конкретно?

Он начал с самого простого: с рассказа соседки о том, что профессор работал именно здесь, на даче.

– Я надеялся, что могли сохраниться его труды, заметки… Всё, что может пролить свет на его идеи.

Елена слушала внимательно, но в её глазах читалась отстранённость человека, который не был свидетелем главных событий.

– Я жила в другом городе, – сказала она тихо. – Когда это… с ним случилось. Всё произошло внезапно. Мне пришлось переехать сюда, разбираться с его делами. Сначала хотела всё продать и уехать, но… – она пожала плечами, – как-то прикипела душой. Осталась.