# На побывке. Роман из быта питерщиков в деревне

Николай Александрович Лейкин

Это произведение известного отечественного писателя конца XIX – начала XX века Николая Александровича Лейкина – изящный перевертыш. Его герои хотят, чтобы у них все было как в романах: и сентиментальные жесты, и несметное богатство, которым одаривают достойного, – а получается всё, как в жизни. За каждым действием молодого человека, приехавшего в деревню к родителям и внезапно заполучившего завидную невесту, стоит расчет. Что стоит за оказанной молодому ресторанному прислуживающему честью: уважение к его «полированности» и трезвому образу жизни, влюбленность в него невесты или нечто иное? Это и предстоит выяснить читателю, погрузившись в невероятно напряженный роман прекрасного бытописца и сатирика.

© «Центрполиграф», 2024


## I

Деревенские сани, запряженные парой лохматых лошадей с бубенчиком под дугой, подкатили к запертой деревенской околице. У колодца с деревянным колесом-воротом возились двое мальчишек в шапках с отцовской головы и скатывались на салазках с намерзшего от проливаемой воды льда. Мужик-возница в заплатанном полушубке стал вылезать из саней, чтоб отворить околицу, но седок, молодой человек, с черными усиками, в драповом пальто с барашковым воротником и барашковой же шапке-скуфейке крикнул таращившим глаза мальчишкам:

– Эй вы, чертенята! Отворяйте же околицу! Чего бельмы-то пучите!

Мальчишки бросились отворять ворота, связанные из жердей ивовыми прутьями.

– Чьи вы, карапузики? – спрашивал их молодой человек.

– Мы-то? Мы Сидора Герасимова.

– Ну, вот вам три копейки на гостинцы. Скажите тятьке, что питерец Флегонт Подпругин кланяется.

Сани въехали в деревню. Деревня была небедная, избы по большей части исправные, с мезонинами. У некоторых изб были даже и ставни, выкрашенные в зеленый цвет с красными букетцами посредине. Тотчас за околицей слева высился даже двухэтажный дом с мелочной лавочкой внизу, на окне которой стояла сахарная голова в синей бумаге, лежали два фунта стеариновых свечей, висел кнут и виднелись два лимона, положенные в рюмки, а сзади всего этого виднелся красный картон с золотой надписью: «Папиросы „Купидон“».

– Не рыси, не рыси очень-то, дядя! А то вывалиться можно, – заметил мужику-вознице седок.

Он сидел в санях на парусинном чемодане, среди двух узлов, ящика, перевязанного веревкой, и большой подушки в розовой ситцевой наволочке. Стоявшая у ворот своей избы баба в синем зипуне ласково закивала ему головой, переходившая улицу с ведром воды девушка в нанковом сером шугае и платке улыбнулась и поклонилась. Он приподнимал скуфейку и тоже кланялся.

Когда сани очутились на средине деревни, седок проговорил:

– Подержи направо у ворот, где береза стоит. Вон где скворечница-то стоит.

– Да знаю я вашу подпругинскую избу, – сказал возница. – Чего ты!

– Подпругиных двое у нас: Никифор Иваныч – отец мой и дядя Наркис…

Лошади уж остановились у ворот. Седок вылезал из саней и схватился за узел. В окно избы кто-то стучал в стекло, и виднелась женская повязанная голова. За ворота вышел старик с непокрытой головой, в жилетке поверх рубахи, с бородой впроседь, в валенках.

– Приехал? Ну, здравствуй… А мы ждали тебя еще к Покрову. Мать-то уж плачет, – проговорил старик, обнял молодого человека и трижды его поцеловал.

– Да я и ладил к Покрову, батюшка, и писал вам, да хозяин не отпустил, – отвечал тот. – И так двое слуг из заведения были в деревне. А вот один вернулся – ну, я и поехал.

Возница, старик и молодой человек взяли из саней поклажу и потащили ее в избу.

На пороге избы пожилая женщина с темным морщинистым лицом и в съехавшем на затылок темном платке бросилась к молодому человеку на шею и заплакала, начав причитать:

– Голубчик ты мой белый, сыночек ты мой родимый… Вот, наконец, привел Господь…

– Тише, маменька… Здесь в ящичке посуда… – проговорил сын, и ему невольно пришлось выпустить из рук подушку и ящик.

– Входи в избу-то, входи… Что на пороге стали! – сказал им старик, вносивший чемодан.

Возница отряхал на рогоже валенки от снега и бормотал старику:

– А уж за сына поднеси… Без этого не уеду, Никифор Иваныч… Я сына тебе привез.

Старик промолчал и сказал сыну:

– Отписал бы основательно, когда приедешь, то я на своих бы выехал за тобой на станцию-то. Зря лошади стоят.

– Да ведь как тут отписать-то. Отписать – так надо правильно. А я тут совсем было уж собрался, а у нас в трактире обед купцы затеяли. Хозяин просит: «Останься послужить на обед-то»… Ну, вот еще день.

– Флегонт!.. Питерский… Как бишь тебя по отчеству-то? Без стаканчика не уйду, – приставал возница.

– Да брось, дядя… Дадут тебе, дадут… Неужто из-за стаканчика-то?..

– Светик мой! Да дай тебя обнять еще раз! – воскликнула мать и опять обхватила сына за шею.

В избе около стола стояла девочка-подросток в валенках и ситцевом платке, с косой, обернутой вокруг головы, и ковыряла у себя в носу.

– Здравствуй, Грушка… – проговорил молодой человек.

– Здравствуй, братец… – еле слышно промурлыкала она и поспешно чмокнула брата.

– А где же Таня?

– К корове, должно быть, пошла. Сейчас придет, – отвечала мать. – Да вот она.

В дверях стояла девушка постарше, лет семнадцати, хорошенькая, чернобровая, в ситцевом на заячьем меху шугае внакидку.

– Здравствуйте, братец… С приездом… – заговорила она и также наскоро чмокнула брата, как бы клюнула его или куснула.

– Смотрите, дуры, Флегонт-то какой у нас статный да красивый стал! – указывала мать дочерям. – Только из-под ручки и смотреть на него.

Дочери молчали. Грушка крутила кончик своей кофточки.

– Ставь, Татьяна, самовар. С дороги Флегонта чаем попоить надо, – сказал отец старшей дочери.

– Как чаем! – воскликнула мать. – Перво-наперво ему с дороги похлебать надо. У меня в печке щи есть… Трески можно. Отвык ты только, Флегуша, голубчик, я думаю, от деревенской-то еды в Питере, ну да все-таки отцовское, родное…

– Не извольте беспокоиться, маменька. Я часа два тому назад поел уж на станции, – отвечал сын. – Антрекот с картофелем мертдотель съел, а вот самоварчик, чтобы губы побаловать, – это в лучшем виде… За чаем я даже сам вас питерскими закусками угощать буду. Есть у меня даже бутылочка крапивинской рябиновки для папашеньки.

Возница все еще топтался у входа на рогоже.

– Земляка-то не забудьте, господа хозяева, – напоминал он о себе. – Дайте поздравить с приездом. Ведь всего только тридцать верст мы от вас… из Ватрушкина.

– Поднесем, поднесем… Дай только раздеться, – отвечал Флегонт и стал снимать с себя резиновые калоши, пальто.

Он очутился в пиджаке, надетом поверх вязаной фуфайки, и в брюках навыпуск.

– Маменька, да нет ли у вас в божнице про земляка-то стаканчика, так поднесите ему.

– Есть, есть… Как не быть… Всегда держим. У меня вот в руке ломота, так я вином натираю на ночь… – засуетилась мать и бросилась в передний угол.

Флегонт рассчитался с возницей за езду. Вознице поднесли стаканчик. Он выпил, сплюнул длинной слюной на рогожу и пробормотал:

– Пивка бы теперь важно…

– Ну, уж насчет пива не прогневайся. Нет такого у нас… – отвечал старик Никифор Иванов. – Уж не обессудь.

– Знаю, что нет, да ведь молодец-то, чай, послать может. Я съезжу…

– Ну, вот еще выдумал! Пьянственную компанию нам здесь заводить для тебя, что ли! – прибавил Флегонт. – Мы сами люди не пьющие. А тебе поднесли, и будет с тебя.

– Не по-питерски угощаешь – вот что, земляк. Я думал, на радостях всласть попотчуете. Ну, прощенья просим. Счастливо оставаться.

Возница поклонился и вышел из избы.

## II

Татьяна ставила самовар у печки. Мать, невзирая на отказ сына от еды, все-таки взяла ухват и полезла в печь за корчагой со щами.

– Да не надо, маменька, мне щей. Не хочу я есть, – снова остановил ее сын. – Ведь вы уж отхлебали, а я сыт. Так малость вот закусим закусочками за чаем, а потом в свое время уж я с вами в охотку ужинать буду.

– Да ведь с холодка-то тепленького приятно, вот я из-за чего хотела, – сказала мать и неохотно поставила ухват в угол.

Сын развязывал на чемодане веревку. Мать подошла к нему и заговорила:

– Да присядь ты, миленький… Присядь на лавочку… Дай на тебя матери-то полюбоваться.

– Хорошо, извольте, если вам так уж требуется, а я прежде всего хотел подарочками вам поклониться, – отвечал сын, отошел от чемодана и сел.

– Голубчик! Паренек мой красный! – вырвалось у матери, и она не могла удержаться, чтобы не подойти к нему и не поцеловать.

Сын озирал избу, смотрел на стены, на потолок и проговорил:

– А хорошо и приглядно у вас теперь в избе, батюшка… Ладно, что я вам в прошлом году манерчатых обоев прислал. Вот теперь горенка у вас на городской манер, с обоями, и потолок, как следует быть, подклеен.

– Приглядно-то приглядно, милый, да уж очень много тараканов за обои набралось, – отвечала мать, – а ошпаривать теперь нельзя… Обои попортишь.

– Персидским порошком можно, бурой. У нас в заведении на кухне повар все бурой… Катышки из теста с бурой накатает, положит в щелки, тараканы наедятся и все подохнут. Бура наверно есть в здешней лавочке. А сегодня я еще привез вам украшение для комнаты. Это уж сестренкам Груше и Танюшке в подарок. Зеркальце-с в русском вкусе. Вот-с…

Флегонт развязал узел и вынул оттуда завернутое в белье и платье зеркало вершков в двенадцать длины в лакированной рамке с резьбой, изображающей дерущихся петухов.

– Его можно повесить вот в этой горенке, что рядом, – продолжал Флегонт, – там, где вы спите с Танюшкой и Грушей. Танюшка и Груша пусть полотенце, ручничок хорошенький цветной бумагой в узор вышьют. Его сверху на зеркало повесить – и будет у нас зеркало на питерский манер. Теперь в Питере зеркала с полотенцами в моде. Сестрицы, получайте.

– Спасибо вам, братец, – проговорила сестра Татьяна, принимая зеркало. – А что до узорчатых полотенец, то и вышивать не надо… У нас отличные есть.

– Как же, как же… Они ведь рукодельницы, – поддакнула мать. – Сложа-то руки тоже сидеть не позволяю. Ну вот, дуры, у вас теперь большое зеркало. Можете всласть любоваться на себя, – обратилась она к дочерям и тут же прибавила: – Махонькие-то зеркальца у них есть, купили они себе у проезжего торговца на грибные деньги. Такие в жестяной оправе у них зеркальца… хорошенькие и ничего, лицо не кривят.

– А это-то, маменька, зеркало – первый сорт-с.

– Спасибо, спасибо… Нынче они умные… Каждая из них на полтора рубля сушеных грибов продала. Сами собрали, высушили и продали.

Сын раскрыл чемодан, вынул оттуда завернутый в желтую бумагу пакет и сказал:

– А это вам, маменька, на платье… Шерстяной материи темненькой купил. Носите и радуйтесь.

– Спасибо, спасибо, милый. Поди я тебя поцелую… – сказала мать, развернула пакет и воскликнула: – Батюшки, материя-то какая аховая!

– А это вам, батюшка, на жилетку. Вот тут и пуговицы особенные в бумажке… – подал сын такой же пакет отцу.

На отца подарок, однако, произвел совсем другое действие, чем на мать. Он развернул материю, посмотрел на нее и проговорил:

– Ну, отцу-то мог бы и на спинжак с жилеткой привести.

Сын сконфузился.

– Это точно-с… Это действительно, папашенька, кабы я в январе на подати вам пятнадцать рублев не послал. А так как я подати, то уж извините…

– «Извините»… Дочерям-то вон небось целое зеркало привез. А нешто оно столько стоит, что жилетка! Эх ты! Отца на сестер променял!

– Папашенька, извините! Если я насчет зеркала, то это ведь больше для украшения дома, а потому я так считаю, что тут для всей семьи.

– Очень нам нужно украшение дома! А у отца спинжак на локтях скоро прорвется.

– А я, батюшка, очень уж дом наш люблю, и хочется мне, чтоб он на питерский манер… Впрочем, позвольте вам еще платочком поклониться для утирания носа… Пожалуйте.

– Платок что! Такой платок и здесь у проезжего торговца за двугривенный купишь.

– Здесь, папашенька, нужно рассуждать так: мне не дорог твой подарок, дорога твоя любовь.

– Брось! Что ты меня учишь-то!

Отец отвернулся от сына. Сын продолжал рыться в вещах.

– А вот еще вещи для дому. Вот, батюшка, позвольте вам тоже в подарок обратить. Первое – лампа под стеклянным молочным абажуром, а второе – градусник за окно.

– Ну на кой шут мне твой градусник! – сказал отец.

– Мороз узнавать-с… Сколько мороза… Как в петербургских квартирах. Часы есть, так нужно, чтоб и градусник был. Очень уж я люблю, папашенька, чтоб квартирка на питерский манер… А лампа – первый сорт, – любовался на лампу Флегонт, поставив ее на стол.

– Сколько она керосину-то сожрет! – произнес отец.

– По праздникам можно зажигать, когда гости.

Флегонт опять полез в чемодан.

– Таня, Груша! Идите сюда! Вот это вам еще по ситчику на платье…

Он подал сестрам по пакету. Отец опять позавидовал.

– Видишь, видишь… Им зеркало и опять же по платью, – пробормотала он.

– Позвольте-с… Ведь еще не кончил я. Вот и вам ситчику на рубашку.

– Ну, спасибо.

Отец несколько просиял. Сын продолжал:

– А теперь вам, матушка, по хозяйству. Прежде всего, позвольте поклониться фунтиком чаю, фунтиком кофею и сахарком… Сахар у меня, маменька, в миткалевом мешочке… Этот сахар, маменька, не покупной… Этот сахар я после гостей в нашем заведении за три года насбирал. Гостям чай подаешь… что останется после гостей – в мешочек. Служу я в ресторане, заведение у нас чистое, к чаю подаем сахару много – вот и накопил. Фунтов двенадцать тут будет.

Флегонт встряхнул мешок. Отец улыбнулся.

– Вишь, гости какие! Это питерские, оттого. А я, когда в Москве в заведении служил, так у нас там насчет сахару слуга уж не пообедал бы, – сказал отец. – Как у гостя кусок сахару после чая останется – сейчас он его в карман и говорить: «Лошади».

– Это, папенька, купец из простых. А у нас купец полированный. Наш купец, что к нам в ресторан ходит, тоже, как и барин, остатки сахару с собой не возьмет, потому ему совестно. Ну-с, а затем вам, маменька… Колоду карт пожалуйте для гаданья… Карты чистые…

– Спасибо, Флегонт, спасибо.

– Не за что, маменька. А это уж всем вкупе для угощения. Во-первых, пяток лимонов пожалуйте. Затем копченого сижка на закуску… Икорки паюсной… Это для вас, батюшка, в особенности… Вот и бутылочка рябиновой… Сыр… Колбаса итальянская…

И Флегонт один за другим выложил на стол несколько свертков в бумаге.

Татьяна подала на стол самовар, и мать принялась заваривать чай.

## III

– Маменька, тарелочки для закусок позвольте, – сказал Флегонт, развертывая свертки, полез в карман, вытащил оттуда штопор и ловким привычным движением трактирного слуги откупорил бутылку рябиновой. – Рюмки, Таня, давай рюмки! – крикнул он сестре и, обратясь к отцу, прибавил: – Батюшка, пожалуйте по рюмочке… А потом вот сижком и икоркой… По-купечески всегда так перед чаем следует.

Мать принесла три тарелки. Сын воскликнул:

– Эх, маменька! Да нешто можно под закуски глубокие тарелки! Надо мелкие. С глубоких только хлебают.

– Ну да уж какие есть. Постой, впрочем, я переменю.

– Оставьте, оставьте уж… В глубокие мы булки положим, баранки и пастилу. А под соленье уж мелких позвольте.

– Перебили тарелки-то. Мелких всего только две есть. Для икры-то блюдце подам.

– Ну вот… Клади на то, что есть. Не всяко лыко в строку, – проговорил отец.

– А нас, батюшка, в заведении к порядку приучали, потому что к чему идет. Маменька, батюшка… Пожалуйте по рюмочке…

Флегонт налил две рюмки, поданные сестрой. Отец умильно взглянул на рюмку и сказал:

– Выпить-то я выпью, а только надо за братом Наркисом послать. А то как бы не обиделся.

– Ах да… и в самом деле! Груша, спорхай-ка за дяденькой. Дескать: так и так, – обратился Флегонт к сестренке. – Кушайте, батюшка… А при дяденьке повторите. Маменька… Пожалуйте…

– Ну, что это… Помилуй… женщине-то зачем… Пей сам… – отнекивалась мать.

– Не употребляю, маменька, совсем не употребляю… – отвечал сын. – Разве пивка иногда малость…

– Никифор Иванович, слышишь, какой у нас сын-то?

– И папиросками не балуюсь, маменька. Для меня это все равно что волку трава…

Дядю Наркиса ждали и не закусывали. Наконец Груша прибежала вся запыхавшаяся и проговорила:

– Сейчас идет… Шапку ищет.

Наконец взошел дядя Наркис. Это был тощий высокий человек с седой бородой клином, с впалой грудью и несколько сгорбленный. Одет он был в серое пальто, барашковую шапку и валенки. Он был много старше брата своего Никифора, вдовел уже лет пять и жил в деревне с двумя невестками и внучатами на средства двух сыновей, служащих в Москве в половых. Третий сын жил у него в Петербурге в мальчиках в суровской лавке. Он и сам когда-то был питерским и служил приказчиком в винном погребе. Дядя Наркис и сейчас производил впечатление приказчика с дровяного или лесного двора, из лабаза или мелочной лавки.

– Приехал? – заговорил он, входя в избу. – Ну, здравствуй…

Флегонт поднялся, подошел к нему, и они облобызались.

– Садитесь, дяденька. С угощением вас ожидаем.

– Спасибо, спасибо. Что это у тебя: икра? Обожаю… Батюшки! Да и сиг копченый! Пять лет ни копченого, ни свежего сига не ел. Сыр даже… Колбаса… Фу! Ну, брат Никифор, почтительный же у тебя сын. Мои половые ни разу мне из Москвы икры не привозили. Семги привозили. А про икру говорят: «Дорого».

– Полтора рубля фунт, – откликнулся Флегонт. – И то по знакомству, потому наш ресторанный повар брал.

– Все еще у прежнего хозяина служишь?

– У прежнего. Что ж от добра добро искать, дяденька. У нас гость чистый, на чай дает хорошо. Одними чайными можно жить хорошо.

– Говоришь, одними чайными можно жить хорошо, а отцу с матерью присылаешь мало, – заговорил отец.

– Как же мало-то, батюшка! На подати послал, на корову посылал, чаю, сахару посылал. Тоже и самому чисто одемшись надо быть. От нас в ресторане хозяин чистоты требует. Фрак-с, каждый день сорочка, белый жилет, белый галстук, сапоги без каблуков и с тонкими подошвами, чтобы не стучать. Помилуйте… Я уж, кажется, и так из всех сил…

– Все-таки мало.

Дядя Наркис сидел уже перед рюмкой, потирал руки, смотрел на закуску и бормотал:

– Икра… из-за одной икры приятно. А тут и сиг копченый… Ну-ка, брат Никифор, выпьем. Крапивинская это рябиновка? – спросил он племянника и тут же, не дождавшись ответа, прибавил: – Крапивинская братьев Тимофеевых. По ярлыку и по бутылке вижу. Лучше его товару нет. Я старый погребщик, знаю. Есть подслащенная и неподслащенная. Подслащенная только в Петербурге не шла. Не знаю, как теперь она. Эта неподслащенная… Так… Слабовата только насчет градусов.

Дядя Наркис поднял рюмку, посмотрел сквозь нее на свет, чокнулся с братом и выпил.

Флегонт тотчас же полез к себе в чемодан, вытащил оттуда два свертка и, подавая их дяде, сказал:

– Позвольте питерским подарочком, дяденька, поклониться. Трубочка вам для табаку и ситчику на рубашку.

– Спасибо, спасибо, племянник, – отвечал Наркис, прожевывая кусок булки с икрой. – Как нынче в Петербурге насчет елисейских вин? – спросил он вдруг. – Говорят, не в моде.

– Слабо-с… Совсем слабо, дяденька. У нас в ресторане совсем не спрашивают гости. Теперь другие марки пошли. Русские вина хорошо пошли. Донское шипучее гости очень обожают. Крюшон – так первое дело. Оно и дешево, и сердито. С дамочками ежели гости, то всегда на донское шипучее указывают, потому дамы этого самого винного понятия не имеют, а шик один и тот же, что настоящее. Батюшка, нарушайте сига-то копченого. Маменька, пожалуйте. Да дайте и сестрам по бутербродцу. Пусть и они позабавятся питерской закусочкой.

– Кушай сам-то, милый. Что же ты сам-то?.. – проговорила мать.

– Нам, маменька, все это не в диво. Почти каждый день… Ведь после гостей зачастую бутерброд-другой остается, когда закуску требуют. Слуга всегда сыт после гостей. Кушайте, пожалуйста… Вот колбаска итальянская. Позвольте, я вам сделаю бутерброд на ресторанный манер.

Сын отрезал ломтик булки, положил на него слой икры и подал матери. Мать улыбнулась и сказала:

– Не знаешь уж, с какого конца и есть питерскую-то закуску.

– Бутерброд что! А вот устрицу ежели бы вам, маменька, предложить, то это действительно… Ее и снять с раковины надо умеючи, и в рот положить со смыслом, иначе никакого толку не выйдет. У нас иногда и купцы в хорошей компании так ой-ой, как путаются с устричным удовольствием.

– Постой, племяш… – остановил Флегонта дядя Наркис. – Ты вот ей толкуешь: «Устрица, устрица», – а она не знает, что это и такое. Маланья Сергевна, знаешь, что такое устрица?

– Да откуда мне, Наркис Иваныч, знать-то, деревенской дуре! Мне и слово-то не выговорить, – отвечала мать.

– Ну, вот видишь. Про устрицы знают только питерщики.

– Устрица – это улитка такая… В раковинах слякоть… Морская штука, – перебил брата Никифор. – Но господа ее едят и едят живьем. Ты ее ешь, а она пищит.

– Святители! – ужаснулась мать.

– Нет-с, батюшка, пищания нет, – отрицательно покачал головой сын. – Ведь каждый день видим.

– Ну а мне в Москве сказывали, что пищит. Сам я не видал, как едят. В Москве я служил по таким трактирам, где больше пироги да селянки, а другие половые сказывали, что пищат эти самые устрицы, – стоял на своем Никифор и стал себе отворачивать пальцами кусок копченого сига.

Флегонт покосился на отца и проговорил:

– А вот у нас в ресторане насчет рук как строго. Соблюдешь себя так, чтоб ничего перед гостем рукой не трогать, а все вилкой или ложкой. Опять же, к рыбе одни вилки, а к мясному – другие. Рыбу всегда кушают перед мясным, и как рыбное откушали – сейчас убирай вилки и подавай для мясного чистые. Большая церемония насчет этого.

В избу вошли две закутанные в платки бабы и стали креститься на иконы.

– Здравствуй, Маланья Сергевна, – проговорила одна из них. – Здравствуй, Никифор Иваныч. Сынок, говорят, к вам из Питера приехал. Покажите его нам, дайте с приездом поздравить.

– Изволь, изволь, Ананьевна. Вот он… весь тут, – отвечала мать. – Входи, так гостья будешь. Входи и ты, Василиса.

Бабы кланялись Флегонту и говорили:

– С приездом, родимый. Вот какой ты красавец.

Сын наклонился к отцу и тихо проговорил:

– За водкой послать, что ли?

– Да надо бы бутылки две. Напрасно по дороге не захватил. Ведь поздравлять-то еще приходить будут.

– Я, батюшка, тверезый человек. Мне самому где же…

– Надо послать. А от нас две версты водка-то, – сказал дядя Наркис.

– Бросьте. Чаем ублаготворим… – шепнула мать.

А гостьи уже присаживались к столу.

## IV

Флегонт несколько конфузливо произнес, обращаясь к бабам:

– Вы, тетеньки, уж извините, что у меня про вас вина нет, человек я тверезый, вином не зашибаюсь и привез только полбутылочки рябиновой для батюшки и дяди. Они ее уже выпили, и вас я уж только чаем могу попотчевать.

– Да что ты! Нешто мы из-за этого? Мы только посмотреть на тебя, – заговорили бабы. – Приезжал ты к нам раньше парнишкой, а теперь вишь какой мужчина.

– Угощение я потом сделаю. Устроим посиделки для девичьего пола – и вот тогда милости просим. Вино тогда будет, а уж сегодня не взыщите; вот только чайку и закусочки, – продолжал Флегонт. – Маменька, нацедите им по чашечке чайку.

– Да не надо нам, ничего не надо. Господи Иисусе! Да неужто мы из-за этого? Упаси Бог.

Как только сын упомянул о закусках, Никифор Иванович сейчас же закрыл жестяную коробочку с икрой, завернул ее в бумагу и спрятал в стенной шкаф.

Бабы отковырнули себе по кусочку сига и стали жевать. Флегонт отрезал им по куску колбасы и сказал:

– А чай, так вот с мармеладом не прикажете ли?

Но тут вошла родная его тетка, вдова Фекла Сергеевна, сестра матери и заголосила:

– Сынок приехал? А ты, сестра, ничего и не скажешь! Словно у девок-то твоих золотая ступня. Далеко ли было прислать! Я уж от мальчишек узнала. Где он, племянничек-то мой? Покажись-ка, покажись, голубчик.

С лавки из переднего угла вылезал Флегонт, отер губы рукавом и проговорил:

– Здравствуйте, тетенька Фекла Сергеевна.

– Здравствуй, здравствуй, ангел. С приездом… Фу, какой ты грузный стал! Да и красавец же…

Они троекратно поцеловались.

Флегонт тотчас же полез в чемодан, вынул оттуда ситцевый платок и войлочные туфли и сказал:

– Пожалуйте петербургского гостинчика, тетенька… Уж не взыщите на милости. Подарком назвать нельзя, а так – сувенир.

– Спасибо, спасибо… Туфельки… Вот это мне, сирой вдове, будет способно.

– Нарочно вам войлочные подсдобил, так как знаю, что вы на ноги слабы.

– Ох, уж не говори, племяш! К погоде по ночам такая ломота, что иногда в крик кричать – и то впору. А что мой безобразник? Что мой Захарка? Не встречал ли ты его в Питере? – спросила тетка Фекла про своего сына.

Флегонт развел руками.

– Хорошего, тетенька, извините, про него ничего сказать нельзя, – начал Флегонт. – Так как он этим самым винным малодушеством занимается, прыгает с места на место. Загулял – ну, хозяин сейчас и вон его… Порядок известный.

– Ох, уж и не говори! С Ильина дня хоть бы копейку прислал! – вздохнула тетка. – Ну, не говорю уж я про мать. А ведь у него тут жена, двое ребятишек. Ну что мы две бабы? Как нам жить без денег? Еще славу богу, что нынче рожь хорошо сняли да пару овец я продала, а то ведь соли не на что купить!

– Летом он был у меня в ресторане. Пришел выпивши. Просит вина. Поставил я ему на восемь копеек, закусочки дал. Так вот сказывал, что за городом в пекарях живет, где-то в Парголове. Это за городом у нас по-питер ски.

– Три письма с Ильина дня послали мы ему с оказией – и вот до сих пор никакого толку, – продолжала Фекла. – Ну, не продай я овец… Ах! Вот нечетко-то! На Кузьму и Демьяна его паспорту срок, так вот разве с паспортом денег пришлет.

– Нынче, тетенька, насчет паспортов льгота, так особенного тоже ожидать нельзя. Кончился срок паспорту – взял в участке отсрочку на три месяца. А потом опять… А домашние сидите голодом.

– Изверг, изверг, а не сын.

– Да полно тебе, сестра Фекла! Садись. Ну что на дыбах-то стоишь! – заметила ей мать Флегонта.

Фекла села к столу и сказала:

– Ведь вот у людей сыновья-то какие! Сердце не нарадуется. Приедут – гостинчика привезут. Оказия объявится – с земляками шлют всякого добра. А наш идол, прости господи, так ему словно ад постылый.

– Брось, сестра… Слезами горю не поможешь. Закуси по малости да кушай чай-то… – проговорила мать Флегонта.

Отец Флегонта в это время взял со стола кусок сыру, завернул его в бумагу и спрятал в шкаф. На столе остались только колбаса и остатки сига.

– Уж вы, тетенька, извините, что сегодня вином не угощаю. Вина у нас нет, – обратился к Фекле Флегонт. – Винцом уж мы потом сделаем угощение!..

– Вина… Что ты, батюшка! – воскликнула тетка. – Да на вино глаза мои не глядели бы – вот оно до чего мне противно после всего этого.

Бабы Ананьевна и Василиса наклонились и шептали матери Флегонта:

– Сергеевна, нельзя ли, голубушка, питерские гостинцы посмотреть, что сынок-то вам привез?

– Да, да… Гостинчики. Уважь соседок.

– А вот ситчику мне привез… Платок… Отцу жилетку… лампу… машинку, что мороз показывает. Зеркало сестренкам привез красоту наблюдать… Зеркало-то аховое, – рассказывала Маланья Сергеевна. – Девочки, покажите зеркало! – крикнула она дочерям.

Таня вынесла из другой комнаты зеркало. Бабы умилялись и ахали, трогая все руками. Флегонт, чтобы усилить впечатление, сказал:

– Я свой дом обожаю и о нем только и думаю, чтоб все в нем было хорошо. И так как я сам теперь отполировавшись в Питере, то мое такое воображение, чтоб и дом мой был полированный. Вот и еще вещи для дома купил… Вот они…

Он полез в чемодан и вынул пачку сложенного бумажного тюля. Затем вынул сверток и прибавил:

– А этот красный абажур на лампу. Теперь это по Питеру в большой моде по квартирам. У купцов, у господ – везде красные… Он складной. Вот сделаем посиделки для девичьего сословия, так накинем его на лампу. И еще есть для украшения горницы. Две картины. Олеографии называются. Они в рамках. Эти картины я у буфетчика купил и потом вставил в рамки. Вот… Две барышни… Одна с собачкой на руках, другая с голубком. Вот…

Он поставил картины на лавку и стал на них любоваться. Любовались и присутствующие. Бабы рассыпались в похвалах Флегонту и бормотали:

– Ну, сынок! Ну, золото!

– Вы, батюшка, в кулак смотрите… Вот так… Этак будет явственнее, будто в театральный бинокль.

Сын приложил к глазу кулак и продолжал:

– Кроме того, книжки привез, два журнала – «Нива» и «Живописное обозрение». Посиделки сделаем – и я девицам читать буду. Ах да… Вот еще привез для девичьего удовольствия – игра в «Гусек». И вся с прибаутками. Очень забавная игра. Можно на деньги играть, можно и на орехи.

Он вынул из чемодана коробку и стал показывать в ней принадлежности игры.

## V

– Да сядь ты, Флега! Выпей хоть чайку-то, дурашка! – крикнула на Флегонта мать. – А то все рассказывает, рассказывает и о себе забыл совсем. Люди всю закуску съели, а он хоть бы окрупенился.

– Закуска для меня, маменька, привычное дело. В Питере я эти бутерброды каждый день ем, – отвечал сын. – А вот все, что для дома, – все это я очень обожаю. Я, маменька, алебастровых купидонов на окна ладил сюда везти, но побоялся, что разобью.

Флегонт наконец сел и принялся за остывший чай, но самовар уже весь выпили, и пришлось его ставить вновь.

Татьяна, показывавшая бабам подаренный ей братом ситец на платье, опять загромыхала перед печкой самоваром.

Вошел старик-чистяк в черных валенках и в пальто на лисьих бедерках, перекрестился на икону и, погладив седую бороду, сказал:

– Сынок приехал. Вот это очень чудесно. Не привез ли каких вестей о моих баловниках?

Навстречу ему выскочили из-за стола все трое Подпругиных, отец, сын и дядя, и заговорили, кланяясь:

– Парамон Вавилыч, пожалуйте. Вот честь-то! Парамон Вавилыч пришел!

– Добро пожаловать, Парамон Вавилыч. Какими судьбами!

– Парамону Вавилычу доброго здоровья!

Парамон Вавилыч с достоинством подал всем трем мужчинам руку и кивнул бабам.

– Чайку, Парамон Вавилыч, смеем вам предложить? Сейчас свежий самовар ставим, – сказал ему Никифор Иванов.

– От своего чаю сейчас, да к чужому, – проговорил старик. – Но это наплевать. Чай не порох – не разорвет. Черепочек в себя опрокинуть можно. Чайку так чайку…

– Пожалуйте, пожалуйте вот сюда под образа… – приглашал Наркис Иванов. – Да позвольте пальтецо-то с вас снять.

Парамон Вавилович стал снимать пальто. Флегонт подскочил к старику, принял от него пальто и повесил у дверей на железную вешалку.

Парамон Вавилович стал залезать под образа. Это был хорошо упитанный коренастый старик по фамилии Раз-мазов, когда-то старший артельщик при большой немецкой купеческой конторе, накопивший деньгу и ныне живущий в деревне на покое в доме, устроенном на городской манер. В деревне его звали тысячником. Он пользовался у всех большим почетом, состоял церковным старостой в соседнем селе. Жил он со своей старухой и дочерью-вдовой, не первой уж молодости, имеющей девочку-подростка. Двое сыновей его проживали в Петербурге и имели лавку: один – так называемую фруктовую и колониальную, а другой – суровскую и лишь изредка, не каждый год, приезжали к старику погостить. В деревне старик держал себя гордо, почти ни к кому из односельчан не ходил, а потому приход его к Подпругиным и удивил всех.

– Ну, что мои лодыри? Видел ли моих баловников в Питере? – спрашивал Флегонта Парамон Вавилович, пролезая в передний угол.

– Да ведь ваши сыновья, Парамон Вавилыч, купцы-с и нам, шестеркам из ресторана, не компания-с, – скромно отвечал Флегонт. – Мы слуги-с… Нешто они будут с нами якшаться! Конечно, в лицо я их обоих знаю чудесно, но… Был как-то старший ваш у нас в ресторане, но служил ему не я. Я им поклонился, но они довольно гордо… Конечно, они меня, может быть, и не помнят. Раза два видели меня здесь в деревне, потом три года тому назад я от вас им посылку с полотенцами и сушеной малиной носил. Тогда они действительно со мной за руку и чаем в лавке поили. Купцы-с… Ничего не поделаешь… Большому кораблю большое и плавание, а мы люди маленькие, – спокойно прибавил он, полез в чемодан, вынул оттуда круглую жестяночку и прибавил: – С франко-русскою карамелью, Парамон Вавилыч, чаек-то кушать не желаете ли?

– Бог с ней. Не люблю я сладости… Я с одним куском сахару три стакана… – сказал старик Размазов. – Вот насчет щипчиков было бы любопытно, потому зубы…

– Есть, есть. Пожалуйте…

Флегонт подал щипцы. Старик колол ими кусок сахару на маленькие кусочки и бормотал:

– У старшего-то, у Ананья, ребятишки уж в гимназию ходят. А кончат курс, от лавки, как черт от ладана, бегать будут. Я говорил ему, чтобы попроще, – нет, не слушает. Ну а второго не видал?

– Максима Парамоныча? Видел-с. Этот уж меня по нашей деревенской школе должен помнить, а когда они на своей шведке по Каменноостровскому проспекту в шарабане ехали, а я по конке, на верхушке сидел и им откозырял, то они даже отвернулись.

– Этот-то за женой здорово взял. Ну, да все-таки не след так поступать, – проговорил старик, призадумался и прибавил: – А только неужто они уж с таким павлином в голове живут, чтобы земляку не поклониться! Дико и даже глупо.

– В этих смыслах столкнулся с ними – и вот вам передаю.

– Удивительно, – покачал головой старик Размазов. – Напишу им, напишу, чтоб с земляками были ласковее. Так не подобает.

– Бросьте, – сказал Флегонт.

– Никифору Иванычу почтение! На деревне говорят, что сынок к тебе приехал? Где он? С приездом! – послышалось у дверей.

На рогоже топтался пожилой коротенький мужик в заплатанном полушубке и хлопал себя шапкой по бедру.

– Спасибо, Андриян Маркыч… – откликнулись Никифор и его жена.

– Чай да сахар… – кланялся мужик.

– И на этом спасибо, милый. Чайку не хочешь ли? Тесновато у нас около стола, ну да в тесноте – не в обиде, – проговорила мать Флегонта.

– До чаю я не охоч, а вот винцом поздравить…

– Как хочешь, дядя Андриян, а вина нет сегодня. Уж потом как-нибудь угощу, – сказал Флегонт.

– Нет? Как же это ты без вина приезжаешь? А я вам в сватовстве прихожусь. Не может статься, чтоб без вина. – Мужик покачнулся. Он уж был пьян. – Парамон Вавилыч, благодетель, – обратился он к старику Размазову, – правильно я говорю?

– Уходи, уходи, почтенный… Поздравил, и будет с тебя. Чаю предлагали, не согласился – ну и довольно, – сказал Размазов.

– Ах, ухват те в затылок! Как же это так – без вина! Молодой хозяин, а ведь я тебя на руках нянчил… – бормотал мужик.

– Ты погоди, Андриян. Я потом подносить буду. Дай мне пообжиться-то. Ведь только что приехал, – еще раз обратился к нему Флегонт.

– Это я понимаю, но как же ты приезжаешь-то, молодец, без вина? А еще питерский! Ну, вот что… Будем говорить так… У меня голова трещит. Ты дай мне гривенничек на похмелье.

Размазов возвысил голос:

– Эй, ты! Тебе сказано, чтоб ты уходил! Ну и уходи. Видишь, тут тверезая компания.

– Гривенником могу ублаготворить. Вот, получай…

Флегонт выскочил из-за стола и дал мужику гривенник. Мужик взял, поблагодарил и, уходя из избы, кивнул на Размазова и произнес:

– У! Грозный! Да я-то тебя не боюсь.

## VI

Выпит был второй самовар, и гости стали расходиться.

Первыми поднялись из-за стола бабы Ананьевна и Василиса.

– Ну что ж, прощайте, коли так… Пора и ко дворам… За угощение… благодарим покорно, – проговорила со вздохом Ананьевна.

– За чай, за сахар… – поклонилась Василиса.

По лицам их, однако, было видно, что они ждали лучшего угощения. Флегонт это заметил и сказал:

– Уж извините, что без вина вас принял. Настоящее угощение будет потом. Мы посиделки сделаем. Скажите девицам вашим, чтоб на посиделки готовились. У тебя, Василиса Савельевна, кажется, дышловая пара девиц-то?

– Есть тот грех. Объедают отца две дуры, – вздохнула Василиса.

– Ну так вот и приводи.

– Керосину-то на лампы не надо приносить? – спросила Ананьевна.

– Ну вот… С какой стати керосин? Ведь это не сборные посиделки вскладчину. Я в гости к себе зову. Осветиться хватит чем. Я еще ламп привез… – проговорил Флегонт.

Бабы удалились.

Тетка Флегонта, вдова Фекла Сергеевна, улыбнулась.

– Ведь это она с язвиной к тебе насчет керосину-то… С язвиной, что ты вот вином ее не попотчевал, – заметила она племяннику. – Ох, яд-баба! Вот теперь по деревне пойдет и станет цыганить.

– А плевать! На чужой роток не накинешь платок, – проговорил старик Размазов и также вышел из-за стола. – Ну-с, пора и нам восвояси… – прибавил он и перекрестился на икону. – Спасибо за угощение. Заходите к нам, коли когда вздумаете. Забегай, молодец… – похлопал он по плечу Флегонта. – Забегай… Мы не одни старики живем. Есть и дочь-вдова… С ней покалякаешь. Дама не перестарок, а, можно сказать, только в соку.

– Благодарим покорно, Парамон Вавилыч… Ваши гости… – поклонился Флегонт. – Если позволите, то не преминем…

– Пожалуйста, пожалуйста… Молодая хозяйка с пятью сортами варенья чаем угостит. Она у нас, у стариков, хозяйничает.

Размазов подал всем руку, Флегонт помог ему надеть пальто, и он вышел из избы.

Дядя Наркис тотчас же воскликнул:

– Вот оказия-то! Глазам ведь не верил я, что рядом с Парамоном Вавилычем сижу!

– Прямо в трубе сажей надо записать, – прибавила тетка Фекла Сергеевна. – Эдакой гордец – и вдруг…

– И к себе звал – вот что удивительно, – проговорил отец Флегонта. – Нет, тут что-нибудь да неспроста. А Флегонту-то: «Молодая хозяйка, – говорит, – тебя с пятью сортами варенья»…

– Батюшки! Да уж не прочит ли он своей Елене Флегонта-то в женихи!.. – заговорила мать.

– Внучке?

– Какой внучке! Внучка по двенадцатому году. Вдове, Елене Парамоновне.

– Ну вот… Нешто нам это подходит? Нам в дом нужна работница, а это белоручка, на чаях, кофеях да вареньях… Какая же она по дому работница!

– Деньжищ хороший капитал в приданое отвалит, так двух работниц нанять можешь, – заметил дядя Наркис.

– По дому-то она нам не подходящая. Она вон в десять часов утра с постели только встает, – стоял на своем Никифор Иванович.

– При капитале пущай прохлаждается сколько хочет. Что тебе?

– Да ведь что капитал! Капитала она своего из рук не выпустит, – продолжала мать Флегонта. – А тут к ней подлаживайся. Да и не к ней одной, а к дочке ейной… Нет, какая она нам невестка! Да и где ее поместить у нас, коли она привыкла к хоромам.

– Захочет дочь устроить, так и дом новый для молодых выстроит, – опять сказал дядя Наркис.

Флегонт молчал.

– Ну, честь тебе, Флегонт! – проговорил отец и спросил: – Что же, пойдешь к нему?

– Как же не идти-то, батюшка? Обязан же я ему визит отдать. Это уж так по-питерски требуется. И вам советую в праздник зайти к нему… Маменьке зачем ходить! Не надо. Он без жены приходил. А вам беспременно требуется.

– Будто?

– Политика-с! Даже европейские дипломаты…

– Гм… А вдруг он будет в другом духе и протурит?

– Не протурит, уж если сам первый пришел.

– А кто его ведает! На него тоже какой стих найдет. Мужчина он разный…

– Я пойду. Завтра же пойду. Надену фрак и пойду. А вы как хотите, если такое у вас сомнение… – закончил Флегонт.

Стала уходить домой тетка Фекла.

– Оказия, совсем оказия, – бормотала она. – Ну, за угощение… Пойти домой да по дороге рассказать кой-кому про Парамона-то Вавилыча.

– Не звони языком, не звони… Может статься, из этого что-нибудь и выйдет, – заметил ей дядя Наркис.

– А чего ж удерживаться-то? От всего от этого кроме чести сестрину дому ничего нет. К кому он ходит? Ведь ни у кого здесь в деревне, почитай, лет пять уж не был. Ну, прощайте, родные.

– Прощайте, тетенька… Вот снесите от меня моим племянникам гостинцу. Захар-то их не больно балует. Все равно что сироты, – проговорил Флегонт, взял с тарелки горсть мармеладу и передал тетке.

– Спасибо, спасибо тебе, милый. Действительно, они что сироты. Уж такой-то Захар отец, такой-то, что иной вотчим в сто раз лучше.

Уходил и дядя Наркис.

– Нет, тут что-то есть, прямо что-то есть, а то какими бы данкратами можно было поднять из дома этого самого Парамона Вавилыча. Слава тебе господи, не первый год его знаем. Мужик – гордыня, – говорил он и обратился к Флегонту: – Ну, давай и мне, и моим внучатам гостинчику.

– А вот вам всю эту коробочку карамели. Я зайду к вам, дядюшка.

– Еще бы не зайти! Обидишь. Ты книжечку принеси какую ни на есть почитать. У меня в очках хотя одно стекло пополам треснуло, а все читать можно.

– Если желаете – извольте, дяденька. Всенепременно.

– Пожалуй, я люблю почитать. Подарил мне тут как-то Ермил Маслов пачку газет старых… Тоже ведь он в половых в Москве служит. Так эти газеты я от доски до доски… И про папу в Риме, и про Бисмарка, и про все… Про луну тоже было очень занятно. Какие горы на луне и все эдакое… Ну, прощайте. – Дядя Наркис подошел к двери и обернулся. – Когда пир-то задавать будешь? – спросил он племянника.

– Да вот пообживусь, так деньков через четыре-пять…

– Девки девками. А ты и меня позови…

– Всенепременно-с. Родню близкую да не позвать!

Дядя Наркис ушел. Темнело. Никифор Иванович обгладывал оставшийся сиговый остов и голову и говорил жене:

– Старуха… Какова честь-то нам! Сам Парамон Вавилыч пожаловал.

– И не говори уж… – отвечала та. – Боюсь уж, нет ли тут какого подвоха.

Флегонт разбирался в чемодане и ящике и вынимал оттуда свою одежду, чтобы развесить ее на стене на гвозде.

## VII

Флегонт на следующее же утро стал сбираться к старику Размазову. Еще с рассвета стал он начищать себе ваксой сапоги. Чистил он их долго, дышал на них и опять чистил, смотрел на свет и снова чистил. Когда сапоги горели уже ярким блеском, он поставил их на табуретку перед окном и долго любовался ими с видом художника, окончившего свой труд. То же было и с фрачной парой. К старику Размазову Флегонт решил отправиться во фраке, в белом галстуке и белом жилете, то есть в том парадном костюме, в котором он служил ежедневно в ресторане в Петербурге.

– Но белых нитяных перчаток не надену. У меня желтые есть… – сказал он себе.

Голик, привезенный Флегонтом с собой, работал по фрачной паре куда больше получаса. Снималась каждая пылинка, севшая на сукно. Наконец фрачная пара была готова и повешена на стул. Затем он достал из чемодана красный с желтыми и зелеными разводами фуляровый носовой платок и надушил его.

– Фу, как запахло! – проговорила мать Флегонта, стряпавшая у русской печки.

– Самые лучшие модные духи-с. «Гелиотроп» называются, – отвечал Флегонт. – Нельзя иначе. А то очень уж полушубком и щами все пропахло. – Покончив с костюмом, он стал помадиться. – Нам, маменька, в Петербурге стрижка – и та тридцать копеек в месяц обходится. Хозяин требует, чтобы на затылке вихров не было – ну и бегаешь два раза в месяц в парикмахерскую, – сказал он.

– Тридцать копеек… Господи боже мой! – вздохнула мать. – Да ведь если бы муки на эти деньги купить…

– Ну, об муке уж не рассуждаем. Вот эта баночка помады тоже четвертак стоит. Ведь и манишку каждый день чистую заставляют нас одевать, так тоже каких денег стоит! Досадно, что не привез я конфет из Петербурга, а то к Елене-то Парамоновне надо бы с коробкой конфет явиться.

– Ну вот… Она что нам привезла, когда в Питер к братьям гостить ездила!

– Так, маменька, рассуждать нельзя. Мужчинское или дамское сословие! Кавалер всегда должен с презентом… Ну да уж на нет и суда нет.

За обедом Флегонт ел очень мало, хотя мать его нарочно для него кроме щей и каши изжарила, или, лучше сказать, спарила в горшке курицу в коровьем масле. Отведав курицы, Флегонт сказал с улыбкой:

– Вкусно, а как это блюдо, по-нашему, по-ресторанному называется – и ума не приложу.

– Ну, врешь. Вкусно было бы, так хорошенько бы поел материнской стряпни, – отвечала мать.

– Если бы сметанки сюда да сухарей толченых, то на такой манер у нас цыплят по-польски делают. Впрочем, вкусно, право слово, – вкусно. А не ем я много, маменька, оттого, что ведь в гости сбираюсь. Неловко же, если в чужом доме отрыжка… У нас хозяин за это в ресторане и то взыскивает.

Тотчас после обеда Флегонт начал одеваться.

Когда он облекся во фрак, белый жилет и белый галстук, то мать даже ахнула.

– Барин… Совсем барин! – вскричала она и стала будить мужа, уснувшего после обеда на лавке. – Никифор Иваныч, посмотри-ка на сына-то, каков он.

– Ну вот, не видал я фрака, что ли… Слава богу, живал и в Москве, и в Питере… – проговорил отец Флегонта и отвернулся к стенке.

Флегонт полюбовался на себя в зеркало, надел калоши, пальто и сказал матери:

– Ну-с, затем до приятного… Будьте здоровы.

– Зайди к тетке-то Фекле Сергеевне после Размазова, – сказала ему мать.

– К тетеньке Фекле другой фасон требуется. Нешто к ней можно в такой одежде? О квашню да о паутину сейчас вымажешься.

– Да и к дяде Наркису зайти следует, – прокряхтел отец, не оборачиваясь от стены.

– К тетеньке Фекле и к дяде Наркису уж за другой поход.

Флегонт вышел. Таня и Грушка выбежали его провожать и довели до дома старика Размазова. Когда он шел по деревне, игравшие на улице ребятишки то и дело кричали ему:

– Здравствуй, питерский! Подари на гостинчики!

Дом старика Размазова был небольшой, одноэтажный, в пять окон по лицу и с мезонином в два окна и с маленьким балкончиком под свесом крыши. Окрашен он был в желтый цвет и имел зеленую крышу и зеленые ставни. На окнах виднелись растения в горшках, висели две клетки с канарейками. Когда Флегонт подошел к дому, у одного из окон сидела дочь Размазова, вдова, в розовой ситцевой блузе и грызла подсолнухи или кедровые орехи, но, заметив Флегонта, тотчас же отскочила от окна.

Вход в дом был со двора. Ворота были тесовые и с резьбой. Пришлось войти в калитку с блоком на двери. На дворе лаяла цепная собака, привязанная у крыльца. Она так бросалась и так усердно лаяла, что Флегонт боялся войти на крыльцо. Выбежала работница, грудастая рябая девушка, удержала собаку и провела его в прихожую. Здесь Флегонт снял с себя пальто и повесил на вешалку. Пахло деревянным маслом и мятой. Дверь в прихожую из внутренних комнат отворилась, и на пороге стоял, позевывая и поглаживая седую бороду, старик Парамон Вавилович. Он был в валенках и в жилете, из пройм которого выглядывали розовые ситцевые рукава рубахи.

– Молодец… Не заставил долго ждать себя… Спасибо… Вот это я люблю, – говорил старик. – Входи, входи… На пороге здороваться не стану…

Флегонт переступил порог, очутившись в чистой комнате, и они поздоровались за руку.

– Фу, франт какой! – воскликнул старик. – Да ты, братец, всякому немцу, пожалуй, под стать! Ну что ж, садись, будь гостем. Старуха моя спит… Пущай спит покуда… Она дама сырая… А дочь сейчас выйдет. Попри-одеться пошла.

Флегонт сел и стал осматривать комнату. Мебель была буковая, гнутая, желтая, в простенке между окном стояло зеркало с подзеркальником и на нем бронзовые часы под стеклянным колпаком, а направо и налево по бронзовому подсвечнику. У другой стены – стол и на нем лампа. В углу стеклянная горка и на полках ее расписные фарфоровые чашки, серебряные ложки и серебряные вызолоченные стаканчики и стопочки с вставленными в них фарфоровыми и сахарными пасхальными яйцами. На стенах олеографические картины в вызолоченных рамках, фотографический портрет какого-то архиерея и портрет самого Размазова со счетами в руке. На окнах тюлевые занавески, и тщательно вымытый крашеный пол с холщовыми половиками дорожкой.

– Ну что, молодец, после Питера-то, я думаю, тебе в наших ярославских деревенских палестинах дико с непривычки? – начал старик Размазов.

– Родина-с… Так как же может быть дико, Парамон Вавилыч, – отвечал Флегонт. – Опять же и то: в Питере в людях живешь, а здесь сам себе хозяин.

– Это точно, это действительно. Ну а как насчет того этого… Не подумываешь, чтоб самому в люди выйти?

– Самому-с? Рано, Парамон Вавилыч, требухи нет-с. На какие же я капиталы, помилуйте?..

– Ну а ежели кто поможет? Ведь в Питере трактиры то и дело из рук в руки переходят. Трактиры то и дело продажные есть. Заведение всегда можно в рассрочку…

– Это точно-с, это действительно, а только сам-то я еще покуда такой основательности, чтоб это самое доверие… Вот послужим, скопируем капиталец…

– Жениться можешь… За женой взять…

– Если такой анахронизм, то оно конечно… но я так располагаю, что рано еще, Парамон Вавилыч, – стоял на своем Флегонт и очень почему-то конфузился.

– Вынырнешь, если не дурак будешь, – хлопнул его по плечу Размазов. – Ну что же, сейчас чай пить будем, – прибавил он и крикнул работнице: – Федосья! Ставь самовар скорей!

## VIII

Флегонт не находил больше темы для разговора. Старик Размазов в ожидании самовара тоже барабанил пальцами по столу и бормотал:

– Так вот так-то-с…

В это время скрипнула и приотворилась дверь, выходящая из соседней комнаты, и женский голос спросил:

– Можно войти, папенька?

Старик встрепенулся.

– Войди, войди, – заговорил он и, обратясь к Флегонту, прибавил: – Это дочь моя Елена, вдова, по мужу Хлястина.

В комнату вошла полная женщина лет за тридцать, нарядная, довольно миловидная, но с черными зубами. Одета она была в шелковое гранатового цвета платье, при часах на длинной цепочке через шею, в браслетах, в кольцах, которыми были унизаны все пальцы. От нее несло духами.

– Вот сосед наш, Флегонт Никифорыч… – сказал старик. – Приехал он к родителям на побывку. Смотри-ка, какой хват! Отличишь ли от питерского барина?

– Очень приятно… – пробормотала вдова. – Я сама питерская и очень скучаю по Питеру.

Она подала Флегонту руку и просила его садиться. Старик зевнул и поднялся.

– Ну, ты, Аленушка, посиди с гостем и поговори с ним до самовара, а я пойду и побужу старуху. Пригрелась старая на лежанке после обеда и не встает.

Старик ушел. Вдова села рядом с Флегонтом, облизнула губы и спросила:

– Давно приехали?

– Вчера-с.

– Я видела, как вы проезжали вчера мимо окон в санях на узлах и на чемодане, – проговорила она, забыв, что сейчас только спросила, когда он приехал. – Скучаете по Петербургу?

– Зачем же скучать, коли на побывку приехал-с. Отдыхать надо.

– А я так очень скучаю. Конечно, муж мой около четырех лет как померши, но мы жили в Питере и очень часто ходили по театрам. Скажите, дают теперь пьесу «Тридцать лет жизни игрока»?

– Не могу вам сказать. Я в театр очень редко… так как у нас по вечерам самая главная торговля, – отвечал Флегонт. – Ведь отпускают со двора как? Раз на Рождестве, раз на Пасхе, раз на Масленой. Впрочем, в прошлом году я в Мариинском театре оперу «Фауст» смотрел. В балаганах был…

– «Фауст»? Знаю, знаю «Фауста». Мы тоже с мужем смотрели. Там критика на военного человека и он в полосатых брюках и вот в эдаких громадных перчатках. Оперетка это. Очень смешно.

Флегонт отрицательно покачал головой.

– Критики на военного человека я не помню-с. Смешного тоже не было, потому опера… – отвечал он. – Разве только тогда, когда этот самый красный черт поет. Как его?..

– Мефистофель? Да, да… Только это оперетка… Ну да все равно. «Ограбленную почту» также в клубе видали, «Парижские нищие». Мы с покойником мужем и по клубам, и по «Аркадиям», и по «Ливадиям», пока он не пил. А как пить стал, то страсти Божии… Ведь из-за вина и душу Богу отдал. Спервоначала-то у нас торговля шла хорошо, а потом… – Вдова махнула рукой. – Не хотите ли мой альбом с фотографическими карточками посмотреть? Там и муж мой есть, – предложила она.

– С удовольствием. Я тоже сбираюсь альбом завести.

Начали рассматривать альбом с карточками.

– Вот мой покойник муж, – указала вдова на карточку. – Красивый был, пока не пил. А уж как запил, то опух, все с синяками… А вот и я сама. Видите, какая я была. А это наш знакомый был. Он скотский доктор. Лошадей лечит. Из-за него-то муж и спился. Как придет, бывало, сейчас по рюмочке, потом бутылка коньяку – и поедут по трактирам слонов водить. Уж что я от мужа натерпелась, так и сказать нельзя… А это братья мои… Вот это старший, Ананий… А это его супруга Марья Тимофевна. Ведьма. Я гостила у братца в Питере и нашла бы себе там жениха, но с невесткой-ведьмой нет никакой возможности… Плюнула и уехала. А вот это второй брат. Этот на богатой вдове женился. Но тоже злющая женщина. Что ни слово, то крючок и шпилька. И у второго братца Максима гостила, но тоже из-за евонной жены уехала. Тут тоже ко мне один смотритель из казенного места сватался, я написала маменьке, папенька сказал, что пять тысяч за мной дает, но вдруг этот смотритель понадобился для падчерицы братца Максима… Братец женился на вдове и девушку падчерицу взял. Ну, смотритель понадобился – и тут у нас скандал с невесткой… Забрала я дочь свою и сюда в деревню к папаше, – рассказывала вдова. – И вообразите, чем же кончилось? Падчерица брата ни за что не пошла за смотрителя, потому что он пожилой, и кончилось тем, что ни мне, ни ей… Ах, как трудно с родней жить! С чужими лучше жить.

Вошла работница с чайной посудой на подносе, накрыла стол, стоявший у стены, красной скатертью и расставила чашки и стаканы, а затем внесла самовар.

– Фу, как ты начадила, Федосья! Не дала угольям прогореть! – воскликнула вдова. – Неси, неси самовар обратно. Ну а теперь вы меня извините. Надо будет сходить в чулан за вареньем к чаю. Вы посмотрите альбом-то, а я сейчас, – обратилась она к Флегонту и удалилась, а затем выпихнула из-за двери свою дочь, девочку лет двенадцати, – тоже по имени Елена.

Девочка стояла около двери, удивленно смотрела на Флегонта и сделала книксен.

– Здравствуйте, барышня! – сказал Флегонт.

– Мама прислала чашки перетереть, – проговорила она, подошедши к столу, взяла полотенце и принялась перетирать чайные чашки и стаканы.

– Гуляете, барышня, по деревне? – начал Флегонт, чтобы спросить что-нибудь девочку.

Но тут показался старик Размазов, он вел свою жену-старуху.

– Вот и моя законница на каменном фундаменте, – проговорил он. – Фундамент-то уж у ней порасхлябался, ну да как-нибудь живем. А это Флегонт Подпругин, Никифора Иванова сын. Ты ведь должна его мальчонкой помнить, – обратился Размазов к жене.

– Как не помнить! Уши дирала, когда он к нам в сад за ягодами перелезал, – отвечала старуха. – Ну что ж, присядем…

– Кажется, я к вам не лазал за ягодами… – улыбнулся Флегонт и спросил: – Ваше имя и отчество позвольте узнать?

– Мавра Алексеевна, родимый, Мавра Алексеевна.

Вошла вдова с пятью блюдечками разного варенья на подносе. Старик Размазов сейчас же похвастался перед Флегонтом.

– Сказал, что молодая хозяйка будет тебя поить чаем с пятью сортами вареньев, так и вышло, – проговорил он. – Вот тебе пять сортов. Дом, брат, у нас – чаша полная. Чего хочешь, того и просишь. Все есть. Сподобились мы на старости лет.

Минут через пять все сидели за самоваром. Вдова разливала чай.

– Мне в стакан сахару не кладите. Я буду вприкуску с вареньем… – наклонился ко вдове Флегонт.

– Нет-нет! – заговорила она. – В гостях всегда пьют внакладку.

– А вот мы сейчас гостя и музыкой потешим, и выйдет так, что на манер как бы в питерском трактире, – произнес старик Размазов, подошел к часам на простеночном подзеркальнике и завел ключом музыкальный ящик, на котором стояли часы.

Раздались тихие звуки какого-то марша. Старик стоял и торжествующе улыбался.

– Вот какие у нас штуки в деревне водятся! Вот ты и учти! – проговорил он.

– Прекрасная музыка-с… – отвечал Флегонт.

## IX

За чаем у старика Размазова с Флегонтом шел следующий разговор.

– Жениться, поди, в деревню-то к нам приехал? – спросил старик.

Флегонт развел руками и произнес:

– Особенного засада в голове на этот счет нет, но родители подговаривают, потому в дом работница нужна. Маменька прямо говорит, что трудно ей одной. Конечно, у нас в доме моя сестра Таня есть, но Тане уже семнадцатый год, ее не нынешней зимой, так будущей саму выпихивать из дома надо. Маменька-то вчера очень поналегла насчет того, чтобы свататься мне.

– Ну а сам-то ты как?

– Я-с? Да что ж, надо когда-нибудь приять кончину праведную, а так как у нас по-деревенски такая линия, чтоб молодым парням жениться, то отчего же? Я для дома, Парамон Вавилыч, очень рачительный.

– Знаю, – кивнул старик. – Из-за этого-то и я с тобой на особый манер… Вот к себе позвал, вчера у твоих отца с матерью был. Я ценю.

– На этом очень вами благодарны.

Флегонт привстал и поклонился.

– Ценю, – повторил старик. – А потому и хочу дать тебе совет: жениться будешь, так не просоли себя.

Старик погрозил.

– То есть как это, Парамон Вавилыч? – спросил Флегонт.

– Очень просто. За тебя невесту с денежным приданым отдадут, так ты на всякую-то черноглазую не набрасывайся, а осмотрись хорошенько.

– Понимаю-с. Да ведь деньги брать – надо в Петербурге жениться, а в Петербурге, Парамон Вавилыч, нас, трактирных слуг, даже вовсе не оценивают, пока мы из услужения в люди не вышли. Опять же, жениться на питерской – подмоги родителям не будет. Питерская для деревни не годится, да и не поедет.

– Постой, постой… Родителям десять рублей в месяц дать – вот и подмога, вот им и работница, – остановил его старик. – А что до денег, то и здесь можно невесту с деньгами взять. Есть, попадаются. Не будь только дураком.

Старик значительно подмигнул. Дочь-вдова потупилась и стала перебирать бахрому салфетки. Она поняла, что отец прямо на нее намек делает. А тот продолжал и уж замазывал довольно прозрачно высказанное предложение:

– Мало ли здесь в округе тысячников есть, которые не знают, куда с дочками деться! Дочки уж полированные, и иные уж в Питере побывали, за деревенского на деревенскую работу не отдашь, а подходящих питерских нет. Понял?

– Понял-с, – отвечал Флегонт, опрокидывая на блюдечке стакан кверху дном и тем показывая, что больше чаю пить не будет.

Старик заметил это и сказал:

– Нет, нет, пей еще. Что это за питье – два стакана. Ты только два сорта варенья попробовал, а надо пять попробовать. Алена! Налей ему еще стакашек, – обратился он к дочери.

Флегонт не прекословил, старик продолжал:

– Ты цены себе не знаешь. Ты жених выгодный. Ты один сын у отца. Одиночка… Шутка сказать! Ты ведь от солдатской повинности свободен.

– Это точно-с. Совершенно свободен. Одиночек не берут, – отвечал Флегонт и почему-то вздохнул. – Не служил и переслуживать не буду. А ведь другой как? Отмаршировал несколько лет в солдатах, да потом на прибавку маршировать пожалуйте… Вон у дяденьки Наркиса сын…

– Ну, то-то. Так ты не просоли себя зря, а осмотрись. Правильно я, Алена?

– Конечно же, правильно, папенька, – отвечала дочь и облизнула губы.

– Тебе отвалить примерно пять тысяч, так ты приедешь с женой в Питер, так сейчас трактирное заведение открыть можешь.

– Это точно, это действительно.

– Вот видишь. Если пять тысяч маловато – в рассрочку трактир сдадут, обождут.

– Очень чудесно с обожданием сдадут, если три-четыре тысячи на первый раз отдать.

– Я и говорю. Четыре отдать, а тысяча на обиход. Ну, сначала потихоньку… Жена может за буфетом помогать.

– Да отчего же не помочь? – вставила свое слово вдова. – Женщине одной дома скучно жить, и она прямо ищет себе дела. Ну, летом варенье варишь, грибы солишь, сушишь там… А зимой рада-радешенька хоть самовар поставить, хотя у нас работница есть. Прямо скучно. Гадать-то на картах день-деньской уж надоест, подсолнухи грызть – тоже. Читать – книг нет.

– Ах да… Принес ты книжечку-то почитать? – вспомнил старик. – Я ведь просил.

– Принес-с. В пальте, в кармане. «Тайны мадридского двора». Роман-с. Преинтересная книга-с.

Флегонт выскочил из-за стола, ринулся в прихожую, где висело его пальто, вернулся оттуда с книгой в желтой обложке и протянул ее старику.

– Ей, ей… Ей дай, – кивнул он на дочь. – Она у меня главная начетчица.

Книга передана вдове.

– Мерси, – поблагодарила она и опять облизнула губы. – Страшного нет? Вот про страшное я боюсь читать. Через это не спишь по ночам.

– Ничего нет страшного, – сказал Флегонт. – Все больше про любовь и про интриги.

– Вот про любовь читать обожаю.

Вдова закатила глаза, а потом стала перелистывать книгу. Дочь ее, девочка, тоже заглядывала в книгу. Старик кивнул на девочку и проговорил:

– Вот и маленькая Аленка какой яд у нас до чтения!

Флегонт снова опрокинул стакан на блюдечко, поднялся со стула, поблагодарил за угощение и стал прощаться. Его не задерживали.

– Заходи почаще. Не будь букой, – приглашал его старик.

– Ваши гости-с. А только теперь к нам пожалуйте. Я вечеринку буду делать, посиделки для девиц и кавалеров, так вот милости просим, – сказал Флегонт.

– Ну, я-то уже где же. С меня и со старухи не взыщи! Я был уж у тебя, – сказал Размазов. – А вот дочь пришлю. Вдовица моя сирая придет.

– Если позовете, то отчего же… – откликнулась вдова. – Здесь вообще очень скучно.

– Просим-с, и даже очень… Милости просим. Осчастливьте.

Флегонт поклонился.

– Когда вечеринку-то ладишь устроить?

– Да, думаю, послезавтра-с. Праздник. Так пожалуйте, Елена Парамоновна.

– Приду, приду. Непременно приду. Я вам и музыку принесу. У нас есть другой музыкальный ящик, так я его принесу, – сказала вдова.

– Так до приятного-с…

Флегонт стал прощаться. Его вышли провожать всей семьей в прихожую. Работница подала ему пальто и распахнула дверь. Флегонт сунул ей в руку гривенник и гоголем сбежал с крыльца.

На улице он обернулся. У окна стояла вдова, улыбалась и кивала ему.

«Старик положительно прочит за меня дочь. Прямо в рот кладет, – думал Флегонт. – А что, если бы? Надо сообразить», – решил он.

## X

С большим интересом ждали дома возвращения Флегонта от Размазовых. Пришел даже справиться дядя Наркис и в ожидании Флегонта покуривал трубку. Флегонт явился торжествующий, весь сияющий.

– Ну что? Как? – встретила его родня, когда он еще вешал на гвоздь свое пальто с барашковым воротником.

Флегонт весело махнул шапкой-скуфейкой.

– Приняли меня так, что словно какого-нибудь богатого купца питерского, – сказал он.

– Да что ты?

– Истинно. Пять сортов варенья к чаю, музыку пустили.

– Да, да… Есть у них органчик. Мы сколько раз слышали летом, когда открыты окна, – проговорил отец. – Чудесно играет.

– И все меня хвалил, все меня хвалил. И до чая хвалил, и за чаем хвалил. Все толковал, чтобы я, если жениться буду, не просолил себя. «За тебя, – говорит, – хорошую невесту с пятью тысячами дадут».

– Тсс… Ну, парень! Дождался ты оценки, – прищелкнул языком дядя. – Это ведь он тебе на свою паву-вдову намекал.

– Прямо на нее. «Не подумаешь ли ты, – говорит, – свой трактир открыть в Питере?» – «Как, – говорю, – я открыть могу без капитала?» – «Тебе, – говорит, – помогут. Будь только сам не дурак».

– А она? Сама-то она как? – спросил отец.

– Самые радостные улыбки. Разговор так и рассыпает и чуть не на шею ко мне вешается. В шелковом платье, в браслетках и все этакое. Нарочно для меня оделась, – рассказывал Флегонт. – Прямо для меня, потому что я видел, когда подходил к их дому, что она у окошка в розовом ситцевом платье сидела… Послезавтра вечером она у нас на вечеринке будет. Обещалась прийти. Бал надо, стало быть, делать получше.

– Фу-у! – протянул отец и покачал головой. – Это уж прямо распалилась.

– Ну что ж, потом сватов к ним засылать будешь? – задал вопрос дядя.

Флегонт пожал плечами.

– Да уж и не знаю. Как батюшка с маменькой, – сказал он.

– Ох, Флега! – заговорила мать. – Ну какая она нам работница? Не ко двору она нам будет. Ни она коровы подоить, ни пол подмыть… Белоручка она, с работницами привыкла жить…

– Да уж если на Елене Парамоновне жениться, маменька, то ее надо в Питер с собой взять, на ейные деньги там трактир открыть и к вам с ней, как на дачу, летом на побывку приезжать. Вот какое руководство надо сделать.

– А я-то так в трудах и останусь, сынок любезный? – обидчиво спросила мать. – Стара я стала, трудно мне. Год от года труднее. Хозяйство у нас не маленькое.

– Что до этого, маменька, то не беспокойтесь. Если этому делу у меня с Еленой Парамоновной быть, то, само собой, мы вам хорошую работницу наймем.

Мать взялась за грудь, взглянула слезливо на сына и проговорила:

– Стара она для тебя, Флега, куда как стара!

– Ну что за стара! Конечно, малость постарше, – отвечал сын, – но не старше как лет на пять – на шесть.

– Ох, старше! Куда старше! Да постой… Вот мы сейчас сочтем, сколько ей лет… Когда Ковалдово погорело, то…

– Да не надо, не надо считать.

– По дочери видно, по ее Аленке. Аленке лет тринадцать…

– Полноте, не больше десяти лет, – выгораживал Флегонт. – И наконец, она дама недурна собой, очень аппетитна и в большом аккурате.

– Позволь… А отчего же она у старика отца с рук не идет, если уж так хороша? – спросила мать. – Ведь мы знаем, что старик два раза к братьям в Питер ее посылал за женихами – и ничего не вышло. Лавочнику Куртьеву в Заполье сватал – тоже разошлось дело.

– Знаем. Рассказывала она мне. Откровенно рассказывала, как она в Питер ездила, как к ней сватались и какие у ней там невестки-ведьмы, которые все дело расстраивали ей. Нет, тут так зря говорить нельзя. А надо подумать да и сообразить. – Флегонт положил шапку и стал снимать с себя фрак. Переодевшись в пиджак, он говорил отцу с матерью: – Для бала прежде всего надо печку побелить. Просто мелом на клее. Печка у нас черна, как в кузнице, а я чистоту люблю. Это уж я все сделаю, а вы батюшка, мне помогите.

– Ладно, – отвечал отец.

– Потом в ту комнату на окна будут тюлевые занавески, которые я привез, а кумачовые из той комнаты сюда пойдут. Потолок закоптел сильно, – взглянул Флегонт вверх и прибавил: – Ну, мы и по потолку клеевой краской пройдемся. На стол новая красная салфетка пойдет, что я из Питера вам привез. А ты, Танюшка, вычисти к послезавтрему самовар хорошенько, – обратился он к сестре. – Чтобы жаром горел! Кирпичом надо. Я покажу как… Лампу новую под красным абажуром в ту комнату, а здесь на стену прикрепим две жестяные лампочки.

– Уж и две! Куда же такую уйму? – заметила мать.

– Позвольте… Третья, что у вас на чугунной ножке, вот тут на столе будет. А затем я еще одну жестяную лампочку куплю, так ее в сенях на стене повесим, чтобы гости лбы себе не разбили.

– Эге! Да ты не на шутку бал затеваешь! – проговорил дядя Наркис.

– Нельзя, дяденька. Я питерский, батюшка московский, вы тоже в столицах живали, так уж я хочу, чтобы у нас все было по-питерски. Завтра я поеду в Кувалдино вино и закуски для бала закупать, так уж вы, батюшка, дайте мне лошадь, – обратился Флегонт к отцу.

– Бери. Только деньги-то не очень транжирь, а если какие лишние есть, то отдай лучше мне. Лучше тесу купим крышу починить да со двора под избу два бревна подвести.

– Будем живы и здоровы, так и крышу починим, и бревна подведем, а без бала нельзя. Сами вы видите, что соседи со всех сторон лезут и просят угощения. А уж после того, что все видят, что нас Парамон Вавилыч даже отличил, нам ударить лицом в грязь нельзя. Теперь ведь разговор по всей деревне идет, что Размазов у нас был и что я Размазову сегодня на его визит ответил. Так надо поддержать себя.

– Да, да… – подтвердил дядя Наркис. – Сегодня я заходил в лавочку, так там большой разговор. Толкуют только так, что хочет Размазов в деревне трактир открыть и тебя в буфетчики поставить трафит.

– С какой же он тогда стати к своему прислужающему в гости пойдет? Нет, я думаю, он через сыновей узнавал в Питере у хозяина о моем тверезом поведении – и вот теперь задумал за меня дочь пристроить. Вот теперь я и понимаю, почему его старший сын Ананий у нас в ресторане был. Понимаю. Оттого Ананий так и держал себя павлином, чтобы я не догадался, в чем дело. Да-с… – объяснял Флегонт.

– Ты что покупать-то будешь? – спросил отец.

– Дюжину пива… Четвертную вина. Больше не следует. Пьянство в нашем доме допускать нельзя. Опять же, и Елена Парамоновна будет, так надо все по-благородному. А потом фунта два копченой колбасы и мятных пряников для девиц фунтов пять. Мармелад я привез, чай и сахар есть. Ситного хлеба здесь в лавочке возьмем.

– Ну, то-то. Да купи гвоздей. А то у нас одежу не на что вешать.

Сын встрепенулся.

– А теперь давайте печку белить, – сказал он. – Мел у вас есть?

– Найдется, – отвечал отец.

– А за клеем сейчас Грушка в лавочку сбегает. Грушка! Вот пятак. На три копейки шубного клею. Живо! Маменька, давайте ведро. А завтра пошлем Таню звать девушек на вечеринку.

Флегонт суетился. Грушка накинула на себя платок и побежала в лавочку.

## XI

На следующее утро Флегонт ехал в маленьких санях на рыжей мохнатой лошади в Кувалдино за закупками. Проезжать ему пришлось почти по всей деревне. Кой-где по пути попадались встречные бабы, мужики, девушки с ведрами на коромыслах и кланялись ему. Перед некоторыми из них Флегонт останавливал лошадь и звал их к себе завтра на вечеринку. Мужчинам он прибавлял:

– Тихо, скромно, тверезым манером все будет. Вина много не выставлю, уж извините. А выпьют по рюмочке, по другой, и сейчас чай. Нельзя очень-то винное угощение это распространять. Для девичьего и женского сословия больше вечеринку делаю. Для девушек будет особая игра – «Гусек».

– Да зачем же много вина пить! С какой стати пить! – соглашались мужчины. – Лучше по-благородному. Неужто мы вина-то не видали! Слава тебе господи…

– Елена Парамоновна обещала прийти, – прибавил Флегонт.

– Да что ты! – удивлялись мужчины. – Какими такими вилами ты ее поднял? Про самого старика Размазова мы уж слышали, как он тебя почтил, а про дочь – это просто удивительно. Ведь никуда, кроме как к попадье да к дьяконице, не ходит и не ездит.

Другие прямо говорили:

– А что, парень, уж не в женихи ли она тебя себе прочит?

Флегонт самодовольно улыбался, а одному из них ответил:

– А что же тут удивительного? Мы тоже не левой ногой сморкаемся. У меня в Питере в ресторане бывали дни, когда я по пяти рублей в день чайных денег набирал. И не то чтобы купец какой загулявший попадался, а прямо от простых обыкновенных гостей. У нас в ресторане гость на отличку.

Когда он проезжал мимо дома Размазова, Елена Парамоновна опять сидела у окна и грызла кедровые орехи. Он поклонился ей. Она улыбнулась, ответила на поклон и забарабанила пальцами в стекло, делая знаки, чтобы он остановился. Флегонт остановился у ворот. Она тотчас же набросила на голову ковровый платок и показалась в калитке.

– Здравствуйте… – проговорила Елена, не подходя к саням. – Куда это вы едете?

– В Кувалдино, угощение для завтрашней вечеринки закупать, – отвечал Флегонт.

– Ага… Стало быть, бал будет не на шутку. Послушайте, вы варенья к чаю не покупайте. Я вам своего варенья банку принесу в подарок.

Флегонт и не думал покупать варенья.

– Мерси, – сказал он.

– И яблок не покупайте. Я вам тоже принесу. У нас свои, из нашего сада, – продолжала вдова. – Их надо съедать, а то все равно сгниют.

– И за это мерси. Только мне так совестно. Что ж это я буду вашим же угощением да вас угощать!

– Что за совесть! Какие пустяки! У нас и варенья, и яблок много. Нынче был большой урожай. Я вам и пирог сладкий испеку с вареньем и принесу.

– Вот уж это напрасно.

– Испеку, испеку и принесу. Клетчатый. Вот и попробуете моей стряпни. Все говорят, что пироги я хорошо пеку.

– Еще раз мерси. Ну-с… затем до приятного… Завтра увидимся. Я «Гусек» из Петербурга привез. Вот играть будем. Игра такая есть для дамского общества.

– Знаю я «Гусек». Послушайте… Погодите еще минутку, – остановила Флегонта вдова, видя, что он тронул вожжами лошадь. – Знаете, я вчера, после вашего ухода, гадала на вас на картах – и все-то, все-то вам марьяжные карты выходили.

– Гм… А вам самой как? Вам какие карты выходили? – спросил Флегонт. – Ведь гадали же вы и на себя.

– Мне-то уж давным-давно марьяжные карты выходят, да вот все женихов нет. Место здесь захолустное. Ну, прощайте. Поезжайте… До свидания… задерживаю я вас.

Флегонт стегнул лошадь и крикнул вдове:

– А может быть, теперь жених и найдется!

Вдова скрылась за калиткой.

Кувалдино было большое село с белой церковью при зеленой крыше и зеленых куполах с позлащенными крестами, на которых сидели вороны. В нем находился красный кирпичный дом волостного правления, дом двухэтажный, верхний этаж которого был занят училищем. У церкви была торговая площадь с весами, на площади были две кузницы, трактир, питейный дом, бакалейная и суровская лавки, лабаз, где также продавались и железные товары, и пивная лавка с совершенно черной от захватывания руками дверью на блоке и с вывеской, гласящей: «Эко пиво!»

В бакалейной лавке Флегонт встретил старосту из своей деревни Герасима Савельева, небольшого роста средних лет мужчину в бараньей, крытой сукном чуйке, с реденькой бородкой и маленькими, заплывшими жиром глазами. Он тотчас же подошел к Флегонту и сказал:

– С приездом… Спесив больно стал. Вчера я все время ждал, не зайдешь ли к начальству чайку чашечку откушать, однако нет.

Они подали друг другу руки, и Флегонт ответил:

– Да ведь где же? Третьего дня только приехал. Вчера был на чашке чая у Парамона Вавилыча.

– Слышали, слышали мы, какой тебе почет старик Размазов сделал: как только ты приехал, сейчас он и прилетел к вам в дом о своих сыновьях узнавать. Это уж недаром. Заруби себе на носу. У него дочь вдова, с рук не идет.

– Да полно вам…

– Правильно, правильно я. Вот из-за этого ты, стало быть, и возгордился. А нехорошо Герасима Савельева обижать.

– Зайду, зайду и к вам, Герасим Савельич. Завтра только не могу, потому у меня вечеринка, а перед вечеринкой днем надо похлопотать. Вот ко мне на вечеринку завтра милости просим, не поспесивьтесь, – приглашал старосту Флегонт. – Елена Парамоновна обещалась быть.

– Фу-ты ну-ты! Да ты уж и впрямь не жених ли нашей королевны? – воскликнул староста.

– Пожалуйста, не кричите во всю лавку. Ничего еще нет, никакого и разговора не было, а вы уж огласку делаете – зачем? – остановил его Флегонт.

От старосты несло вином. Он был, как говорится, изрядно хвативши, но, невзирая на это, понизил голос.

– Приду, приду. Спасибо. Я не спесив, – проговорил он. – Любопытно посмотреть, как это поднимется из дома такая мадама, как Хлястина.

Флегонт начал делать закупки: купил мятных пряников, копченой колбасы, жестянку карамели и кусок душистого мыла с надписью «Земляничное». Последние две вещи – для Елены Парамоновны.

«Нельзя без подарочка. Надо ее потешить сюрпризом, – решил он. – Шутка ли: и варенья, и яблок, и пирог принесет».

Закупив водки, пива, пряников и орехов, Флегонт тем же путем возвращался домой. Когда он въехал в деревню, у первой избы около ворот на скамейке сидели три девушки, закутанные в платки поверх пальто. Флегонт поклонился им и крикнул:

– Ко мне завтра на вечеринку милости просим орешков погрызть и чайку попить.

Две девушки промолчали, а одна из них ответила:

– Спасибо. Только что же нам вразрез лезть, коли уже у вас есть своя ненаглядная королевна!

– У, шустрая! Зачем такие шершавые слова, если я с лаской! – прибавил Флегонт и поехал дальше.

У ворот своего дома стоял Размазов в котиковом картузе, шубе на лисьих бедерках и в черных валенках.

– Искупился?! – крикнул он Флегонту.

– Искупился, Парамон Вавилыч, – проговорил Флегонт, остановил лошадь и вышел из саней поздороваться с ним.

– Коли надобится для вечеринки посуда какая – присылай, мы дадим, – сказал старик.

– Премного вам благодарен-с, – поблагодарил Флегонт, сел опять в сани и поехал к себе домой.

## XII

Разумеется, Флегонт не мог позвать к себе на вечеринку и половины деревни. Позвана была только родня да кое-кто из почетных стариков. Парней в деревне вовсе не было. Так как деревня существовала главным образом отхожим промыслом, то все они служили в Петербурге или в Москве по трактирам или лавкам. Налицо оказался только один-единственный молодой парень Нил Селедкин, из московских половых, приехавший так же, как и Флегонт, на побывку. И вот для компании девушкам, которых Флегонт звал по указаниям сестры Тани, этот Нил Селедкин и был приглашен. Зван был также сын местного мелочного лавочника Николай Ковуркин, парень хотя и очень молодой, но уж два года женатый.

Собираться гости на вечеринку начали, как только стемнело, но еще раньше собрались на улице перед избой любопытные из неприглашенных. Тут были большей частью малые ребятишки, посреди них бродили бабы и мужики и жаловались друг другу на невежество Флегонта и его семьи.

– Не позвали ведь меня на вечеринку-то, ироды… – говорила всем пожилая вдова Василиса. – Не пригласили… – жаловалась она мужику в заплатанном полушубке и с подбитым глазом. – Да, не пригласили… А сами ведь летось полосу под лен у меня снимали.

– Сквалыги… Вот и все… – отвечал мужик с презрением. – Я, говорит, человек тверезый и потому меня извините, уж я без вина… Это он мне говорит, когда я его с приездом поздравлять пришел. Да ты будь сам человек тверезый, но как же соседей-то не угостить! Я плюнул и ушел.

– К старику Размазову был допущен спину погнуть да покланяться – вот и возгордился, – заключила Василиса. – А что у самих-то? На избе вся крыша сгнила.

Первыми из приглашенных пришли сын мелочного лавочника с женой. Та была в красном шелковом платке и в шелковой повязке, под которой были скрыты все ее волосы от лба до затылка. Она была в длинных золотых серьгах и принесла бумажный тюрик. Подавая его Флегонту, она сказала:

– Вот и от нас девушкам изюмцем и финичками позабавиться.

– Напрасно вы это, право, напрасно… – отвечал Флегонт, облеченный в черный пиджак и стоячие воротнички сорочки. – У меня угощение для них хорошее припасено.

– Ну, что занапрасно! – прибавил муж. – Наши ведь покупательницы, так отчего не ублажить? Мы этим товаром и не торгуем, а привез я жене из Кувалдина в гостинец, так уж пускай здесь скушают.

Гости засели на лавку. Флегонт положил перед ними номера юмористических журналов, предложив позабавиться рассмотрением, и тотчас же стал зажигать новую большую лампу. Когда он надел на нее широкий красный бумажный абажур и вся комната озарилась красным светом, лавочник Николай Ковуркин воскликнул:

– Вот так иллюминация! Анфиса, гляди, – тронул он за плечо жену.

– Ужасти, как чудесно!.. – прошептала она. – Питерская штучка…

– В Петербурге теперь во всех хороших домах такие абажуры, – пояснил Флегонт.

– А отчего мы, Николай Автономыч, себе такую штуку не купим? – спросила мужа лавочница.

– Папенька!.. Из рук папеньки смотрим, ты сама знаешь. Да и где ее купить-то? Надо из Москвы или Питера выписывать.

– Только в столицах, только в столицах, – проговорил Флегонт.

Пришел дядя Наркис с одной из невесток. Та была в голубом шерстяном платке и с грудным ребенком в розовом ситцевом одеяле на руках. Дядя Наркис долго отирал снежные валенки о рогожу, а невестка снимала с ног резиновые калоши. Наконец они начали креститься на иконы и сказали:

– Здравствуйте.

– Калошки-то, миленькие, нельзя ли мне куда в укромное местечко убрать? – просила невестка дяди Наркиса. – Убрать, чтобы знала я, что у меня под руками. Я ведь погощу малость, да и ко дворам, а на мою смену младшая невестка придет. Нельзя нам вместе-то. Невозможно дом без досмотра оставить. Тоже дети ведь дома, скот… Вот я их тут, на печку, калошки-то поставлю, – прибавила она, поставила, поклонилась всем в пояс и сказала: – Еще раз здравствуйте! Фу, как у вас хорошо и чудесно! Рай красный… Свет-то какой, матушки… – озиралась она по сторонам. – Батюшки! И два самовара сразу, у печки греются! – Вот гостей-то будет.

– Садитесь, Анна Максимовна, так гостья будете, – приглашал Флегонт. – Дяденька Наркис, садитесь.

– А вот только ребенка дайте в той комнате на кровать положить, – отвечала невестка дяди Наркиса. – Блажной… Ужасти, какой блажной. Дома ни на минуту одного оставить нельзя. Груди захочет, раскричится, так удержу нет, до родимчика кричит. Невестке оставить, так у той свой еще блажнее.

– Ну, жили бы друг с дружкой в согласии, так всегда невестке оставить было бы можно, а ведь вы как кошка с собакой, – заметил дядя Наркис. – Одна на дыбы, другая задом бьет, одна – слово, другая – десять.

Явился Нил Селедкин, белокурый, очень бойкий молодой человек в серой пиджачной парочке и красном галстуке шарфом. Он прибежал в одном пиджаке, быстро сбросил калоши и заговорил:

– Здравствуйте, господа хозяева! С чем вас поздравлять-то? Уж и не знаю. Ну-с, с хорошей погодкой. Честной компании почтение… – прибавил он, поклонившись, и поочередно стал подавать всем руки.

Флегонт между тем выносил из другой комнаты и ставил на стол перед гостями сладкий пирог с вареньем, испеченный вдовой Еленой Парамоновной, тарелки с пряниками и орехами, варенье на блюдцах, нарезанную кусочками колбасу и ломотки ситного. Ему помогала Таня, одетая в шерстяное розовое платье и обутая в полусапожки с медными подковами на каблуках, которые неимоверно стучали по полу.

– Вот тебе фунт! И в самом деле, у него угощения-то хоть отбавляй! – сказал сын мелочного лавочника.

– Нельзя-с, Николай Автономыч. Нам нельзя без этого. Нас осудят, потому мы питерские… – самодовольно отвечал Флегонт, поправляя на себе голубой галстук. – Вот вина в умалении, на этом не взыщите, так как мы общество трезвости.

– Да ведь и мы теперь через год суббот его вкушаем, вино-то… Как женился, так и бросил, – проговорил Ковуркин. – Правильно я, Анфисушка? – обратился он к жене.

– Поди ты! Только одни разговоры! – махнула рукой лавочница.

Топотня по ступенькам, а затем звонкий говор и веселый женский смех раздались в сенях. Это пришли гурьбой девушки. С шумом распахнув дверь, они гурьбой вошли в избу и стали снимать с головы байковые платки и кацавейки, в которые были закутаны.

– А у избы вашей непротолченная ступа ребятишек. Сидят друг у дружки на закорках и лезут к окнам, – рассказывала одна из них.

– И пристают ко всем: вынеси им гостинцев, – прибавила другая девушка.

– Да это бы еще ничего, а они снегом кидаются.

Замелькали яркие платья, пестрые платки. Сарафана ни на ком не было. Все были одеты по городской моде. Компания явилась из пяти-шести девушек.

– Девушки, в махонькую комнату пожалуйте. Этот департамент у меня для девичьего сословия приготовлен, – приглашал Флегонт.

## XIII

Как белки, защелкали девушки орехи. Разгрызая их, они было начали бросать скорлупу на пол, но Флегонт тотчас же подскочил к ним и сказал:

– Барышни, а я к вам с просьбой… У нас вечеринка по-питерски… Я хочу чистоту и порядок соблюдать, а потому прошу вас ореховую скорлупу на пол не бросать, а класть на тарелку. Вот вам и тарелочка… Пожалуйте… Пардон, что я так… уж извините, но хочется, чтоб все по-полированному было, – прибавил он. – Ведь и самим неприятно, если скорлупа под ногами трещит. Таня! Возьми-ка веник да подмети к сторонке, – обратился он к сестре.

Девушки опешили, но скорлупу стали класть на тарелку.

– Скажи на милость, какой грозный! – шептались они. – Совсем грозный.

– Питерская штучка! – проговорила одна из них.

– Мало ли мы видели питерских! У нас все парни питерские да московские, а таких нашлепок девушкам никто не делал. Словно мы махонькие… – отвечала другая.

– Это все для павы… Паву ждет размазовскую… – прибавила третья.

– Уж и пава! – фыркнула четвертая девушка. – Нешто старухи бывают павами! У ней четырех зубов, говорят, нет и коса привязная.

Подскочил Нил Селедкин, слышавший последние слова.

– Вы это про кого, кралечки?

– Да про размазовскую дочку. Старуха ведь… Ей все сорок. А люди говорят: сорок лет – бабий век.

– Пустяки… По-нашему, по-московски, про нее можно сказать: дама в соку.

Флегонт принес пачку старых номеров иллюстрированных раскрашенных журналов.

– Вот и еще вам забава, барышни. Полюбуйтесь на картинки, – сказал он. – Для зубов орешки и пряники, а это для глазной видимости.

– Из Питера привез? – спросил Селедкин.

– Да, из ресторана. Ведь и у вас, я думаю, получаются в Москве в трактире.

– Обязательно. У нас их уйма. У нас купец без картинок и чай пить не может. Неделю номер на палке мотается, так его истреплют, что твое знамя старинное.

– Вот-вот. У нас их буфетчик потом собирает. Ну, я и выпросил у буфетчика какие почище. Вот тут есть и деревенское. Не желаете ли полюбопытствовать, как барин-охотник деревенскую девушку в лесу обнимает? Вот-с… – указал Флегонт, порывшись в журналах.

Девушки стали рассматривать.

– Вишь, старый пес! Старик, а туда же… – проговорила одна из них про нарисованного охотника.

Пришли староста Герасим Савельев со старостихой. С головы старосты так и текла помада, до того жирно были смазаны ею его волосы. Старостиха была в ковровом платке на плечах, застегнутом у самого горла золотой брошкой, в черных ажурных полуперчатках и в купеческой шелковой повязке на голове. Поздоровавшись со всеми, они сели за стол на лавку. Староста был тоже из питерских, жил когда-то там приказчиком во фруктовой лавке, и, когда ему предложили стоявшее на столе угощение, он тотчас же взял яблоко, закусил его и спросил Флегонта:

– А почем ноне в Питере ананасы?

– Доподлинно не могу сказать, хотя у нас в ресторане они имеются, хозяин покупает. У нас их для крюшонов требуют. Шампанское наливается в кувшин и туда ананас ломтиками… – пояснил Флегонт.

– Знаю, знаю… Лед еще туда… Апельсины. Напиток дорогой. У нас здесь на этот крюшон-то корову купить можно.

– Когда господа раскутятся и жженку варить начнут, то еще и дороже стоит. Ведь иные на киршвассер, а шампанским тушат… А киршвассер-то почем! Пятьдесят–шестьдесят рублей жженка-то маленькая обходится.

– Николай Автономыч, что это за жженка такая? – спросила лавочница мужа.

– Жженка? – переспросил лавочник и тотчас же ответил: – А мне почем же знать! Я в Питере не живал.

Флегонт тотчас же стал рассказывать, что такое жженка, сообщал цену вина, из которого она делается, как пылает синим огнем сахар, политый вином. Старостиха и лавочница ахали и дивились.

– Затем, когда все это раскалится, наливают в стаканчики и пьют, – закончил Флегонт.

– Как? С огнем? Да ведь этим всю утробу сожжешь! – воскликнула лавочница.

– У господ утробы луженые, – сказал староста.

– Нет, нет, оставьте, Герасим Савельич, – остановил его Флегонт. – Огонь прежде погасят, а потом уж и пьют. Пойло ужасное все-таки. Живо осатанеешь, – прибавил он.

– Ну, то-то… – проговорила старостиха. – А мы уж думали, что так с огнем и пьют.

– Крепко-то крепко, но ничего. Я пил… – похвастался староста. – У нас во фруктовой лавке офицерство варило, когда, бывало, раскутится.

– Ну, уж ты чего не пил! Я думаю, ты и керосин, и крепкую водку пил! – упрекнула его жена.

Староста приложил палец ко лбу и произнес:

– Но зато ум не пропил. Ум всегда у меня в голове. Я человек рассудительный.

Самовар давно уже вскипел. Мать Флегонта заваривала чай и разливала его в стаканы и чашки за отдельным столом, а вдовы Елены Парамоновны все еще не было. Флегонт уже начинал беспокоиться, что она не придет, и то и дело посматривал на часы.

«Не придет еще через полчаса – побегу за ней и буду ее упрашивать, чтобы пришла хоть на часочек. А то все знают, что обещалась быть, – и вдруг ее нет. Это ведь скандал!»

Он схватил поднос, ловко поставил на него налитые чаем стаканы и чашки и стал разносить гостям, а Елена Парамоновна не выходила у него из мыслей.

«А вдруг захворала? Вдруг голова болит? Все равно буду упрашивать, умолять буду, чтобы хоть на полчасика показалась в нашем доме», – рассуждал он.

– Господин, молодой хозяин! Нельзя ли девицам-то хоть пивка по стаканчику! – кричал Флегонту Селедкин. – А то прошу, чтобы песню запели, – и робеют.

– Сейчас, сейчас, голубчик. Всякому угощению свой термин. Сначала чай, а потом и пивной интерес.

К Флегонту подошла мать и шепнула ему:

– И сестры Феклы Сергевны до сих пор нет. Что бы это значило? Уж не обиделась ли она? Хорошо ли ты звал, голубчик, тетку-то?

– О, что мне тетка! Провались она! Чванится, так и не надо! – раздражительно прошептал Флегонт. – А вот что Елены Парамоновны нет, так это уха! Совсем уха.

Но тетка Фекла стояла уж у дверей, вся занесенная снегом, и отряхивалась на рогоже.

– Метель поднялась, да какая! Так и метет. Насилу добрела к вам, – говорила она. – Ну, здравствуйте! Здравствуй, сестра… Здравствуй, Флега!

– Здравствуйте, здравствуйте. Извините… целоваться уж не могу. Видите, я занят, я с подносом… и чай у меня, – сказал Флегонт, отвернулся и пошел к столу, где сидели гости.

– Не хочешь с теткой целоваться? Ну, не надо. Бог с тобой… Мы что! Мы люди бедные… А вот авось сейчас богатую гостью примешь с веселием да радостью и миловать начнешь… – бормотала тетка Фекла. – Иди встречай.

– Кого? – встрепенулся Флегонт.

– Размазова дочка, Елена Парамоновна, вслед за мной плетется. С фонарем идет. Работница впереди и фонарь несет.

Флегонт засуетился, сунул пустой поднос на колени к дяде Наркису и опрометью выбежал из избы.

## XIV

Дочь деревенского тысячника и богатея Парамона Вавиловича Размазова, вдова Елена Парамоновна Хлястина, входила в избу Подпругиных точь-в-точь так же, как выходят обыкновенно на сцену королевы в постановочных пьесах. Прежде всего показался Флегонт, распахнувший дверь и остановившийся около двери с жестяной лампочкой в руках. Затем показалась рябая работница Размазовых, Федосья, закутанная в байковый платок и с фонарем в руке. Федосья тоже остановилась около двери и стала светить фонарем в сени. Наконец в дверях показалась и сама Елена Парамоновна, а за ней работник Размазовых в полушубке и с блюдом в руках, прикрытым полотенцем. Флегонт стоял в дверях и говорил:

– Легонечко, Елена Парамоновна… Тише… Осторожнее… Тут у нас порог. Не споткнитесь.

Вдова Елена Парамоновна была в лисьей ротонде, крытой гранатовым бархатом, и в куньей шапочке, покрытой пуховым платком. Когда она вошла в избу, все гости поднялись с лавок, а девушки, сидевшие в соседней комнате, гурьбой высыпали из нее. Нил Селедкин тотчас же подскочил к ней и с ловкостью московского полового снял с нее лисью ротонду. Очутившись в светло-зеленом с кружевной отделкой шелковом платке, вдова приподняла юбку и выставила вперед ногу. Работница Федосья тотчас же поставила на пол фонарь и стала снимать с ее ног глубокие калоши. Когда операция эта была кончена, вдова отряхнула платье, поклонилась и сказала:

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, Елена Парамоновна, матушка, здравствуйте… – заговорили все гости хором.

Вдова обернулась к работнику, указала на блюдо и проговорила Флегонту:

– А вот это от меня и от папеньки вам поросеночка отварного на закуску. Поросенок что сливки… Сами выпоили.

– Маменька! Принимайте блюдо! Что же вы стоите?! – крикнул Флегонт, засуетился около вдовы и заговорил: – Пожалуйте, Елена Парамоновна, вот сюда на лавочку, под образа, за стол.

Он подвел ее к столу и несказанно удивился, что самое почетное место под образами занято уже его теткой Феклой Сергеевной.

– Тетенька! Посторонитесь! Куда ж вы залезли? Вы свой человек! Пустите на ваше место Елену Парамоновну.

Вдова в это время подавала всем гостям руку и произносила: «Здрасти».

– Да не надо, не надо мне того места. Не пойду я, – заговорила она. – Я даже не люблю на лавках сидеть. Дайте мне стулик, и я сяду вот с этой стороны стола.

Во мгновение ока Нил Селедкин слетал в соседнюю комнату, где было три буковых стула, и принес один из них. Флегонт усадил вдову на стул, сделал тетке Фекле гримасу с кивком головы и тихо произнес себе под нос:

– Эх, ворона!

Вдова обмяла на себе руками платье, облизнула губы и проговорила:

– Погода на дворе просто ужасти. Снег так и крутит. Ужасти, что снегу навалило.

– Завтра Павла Исповедника. На Павла Исповедника снег, так примета есть, что вся зима снежная будет, – откликнулся отец Флегонта Никифор Иванович, погладив бороду. – А это для озимых хорошо.

– Травы также будут хорошие, – прибавил дядя Наркис и крякнул.

– Елена Парамоновна, вам чайку сначала или закусить прежде прикажете? – суетился около вдовы Флегонт. – Маменька, ставьте на стол поросенка-то! – махнул он матери.

– Нет, я прежде чаю… Только, пожалуйста, с лимоном, – отвечала вдова.

– В один момент-с! Маменька! Чаю! Пожалуйста, поскорее.

Но вместо матери Флегонта чай уж подносил ей на подносе Нил Селедкин. Рядом с чашкой чая лежал нарезанный лимон на блюдечке.

– С приятством кушать… – произнес Селедкин, когда вдова взяла чашку и положила в нее кусок лимона.

– Мерси вам… – отвечала она.

– А с вареньицем внакладку? – предложил Флегонт. – Прикажете?

– Приелось варенье-то уже… Мерси… Лучше я кисленького…

Она начала пить чай, прихлебывая с ложечки.

Окружавшие ее гости молчали. Наконец староста выпалил:

– Папашенька ваш, Парамон Вавилыч, здоров ли?

– Мерси. Нога у него что-то… Всегда к погоде… Так прилег он на лежанку топленую, когда я уходила. Приказал вам кланяться, – кивнула вдова Флегонту.

– А мамашенька? Как ее здоровье? – осведомился мелочной лавочник.

– Ну, та уж совсем сырая женщина. Вот надо будет послать к ней Федосью, а то лампадку некому будет на ночь затеплить. Федосья! Ты уходи! – обратилась она к работнице, все еще стоявшей около дверей. Оставь фонарь и иди.

– Дозвольте, матушка-хозяюшка, еще чуточку посмотреть на гостей, – стала просить работница. – Я самую малость.

– Уходи, уходи. Маменьке надо на ночь ноги спиртом натирать. А обратно меня кавалеры проводят с фонарем. Надеюсь, вы, господа?.. – обратилась она к Флегонту и Селедкину.

– С превеликим удовольствием, Елена Парамоновна! – откликнулись те оба.

Мало-помалу, однако, старостиха и лавочница оживились и полезли к Елене Парамоновне смотреть ее браслетку, надетую на руке.

– Хорошенькая браслеточка на вас… – проговорила лавочница.

– Покойный муж подарил, когда у меня девочка родилась, – отвечала вдова.

– А бляшечка-то эта открывается? – задала вопрос старостиха.

– Это медальон. Там мой портрет, когда я была в девушках. Иди, иди, Федосья! – сказала вдова опять работнице.

– Гостинчика бы мне, хозяюшка…

– Вот, вот тебе, и уходи с Богом! – сказал Флегонт, взял кусок сладкого пирога и два пряника и передал работнице.

Та поблагодарила и удалилась.

– А что ж вы музыку-то? – напомнила она Флегонту.

– Ах да… – встрепенулся тот. – Елена Парамоновна прислала давеча для услаждения гостей музыку, и вот я сейчас заведу органчик.

Он отправился в соседнюю комнату, и оттуда через несколько минут раздались тихие звуки органчика, наигрывавшего «Стрелочка».

– Вот так фунт! – восторженно воскликнул лавочник. – Погромче бы немножко, так совсем как в трактире. Чудесно… Очень чудесно!..

– И как громко и явственно нажаривает! – прибавил староста и стал подпевать:

Как-то летним вечерком, вечерком,
Шли подруженьки леском… да лесочком.
Вдруг из чащи леса, из чащи леса
Идет стрелок…

Но старосте уж стала подтягивать одна из девушек:

Идет стрелок, Большой повеса.
Куда они, туда и он.

– Девушки! Да что ж вы! Ведь знаем эту песню, так давайте вместе!.. – воскликнула она, обращаясь к подругам.

И девушки подхватили хором:

Страшно стало им его,
Все боялись одного,
Одного, одного… Да
И скорее тягу…

К хору присоединился и Нил Селедкин и стал выводить слова песни легоньким тенорком, а когда органчик умолк и песня кончилась, весело закричал:

– Знай нас, московских половых! Актрисам в оперетке потрафить можем, а не токмо что нашим деревенским девицам!

Флегонт торжествовал. Он наклонился к вдове и проговорил:

– Каковы наши петербургские-то и московские молодцы! Всех девушек столичным песням обучили, на побывку приезжавши! Не хуже цыганок поют.

## XV

Гости встали и пошли осматривать органчик, находившийся в другой комнате. В особенности интересовались женщины.

– Такая махонькая штучка, а как чудесно играет! – дивилась лавочница на ящичек. – Отчего, Николай Автономыч, вы мне такую не купите?

– Да ведь тятенька… Из его рук смотрим, – отвечал лавочник.

– Хитрая штучка, очень хитрая! – рассматривала музыкальный ящичек старостиха.

– Механика… Все на механике действует, – пояснил ей староста. – Там внутри разные манеры и зубчики… А заведешь машинку – ну, и играет.

– Чудеса! – покачивала головой тетка Фекла и тяжело вздохнула. – Не будь у зятя в доме, сказала бы я прямо, что от нечистой силы.

Дядя Наркис объяснил своей невестке, стоявшей перед ящиком разинув рот от удивления:

– А в Питере такие органы по трактирам, так даже с трубами и с барабанами. Гремит, как военная музыка.

– У нас в Москве в одном трактире так есть даже с пушкой, – прибавил Нил Селедкин.

– Господи Иисусе! И стреляет! – дивилась баба.

– В лучшем виде. Сначала колокола, а потом – бум!

– Матушки мои! Ведь эдак прострелить человека может?

– Холостой заряд. А купцы это обожают. Сидят и ждут выстрела. А как выстрелит – чокаются, пьют и закусывают.

– Хоть бы раз поглядела я на эту Москву, хоть одним глазком! – вздыхала невестка дяди Наркиса, но тот тронул ее за плечо и сказал:

– Ты лучше сходи-ка домой да посмотри, что дома делается, а младшую невестку пришли сюда. И ей надо погостить.

– Позволь, батюшка, хоть еще малость посидеть. Я чуточку.

– Довольно, довольно! Забирай ребенка и уходи. Да присылай Акулину.

Невестка, чуть не плача, накинула на себя шугай, взяла ребенка и удалилась с пира, в то время когда Флегонт только что начал откупоривать бутылки с пивом, а Елена Парамоновна перевела вал музыкального ящика, и тот заиграл арию из «Риголетто».

Полились грустные звуки «Мизерере».

Староста, успевший уже выпить вместе с мужской компанией по стаканчику водки, покачивал головой и говорил:

– А уж вот эта музыка что-то не того… Что-то уж очень жалобно…

– Есть тот грех… – поддакнул лавочник. – Я даже так считаю, что на манер как бы за хвост щенка тянут и он визжит. – Лавочник сказал и тотчас же расхохотался на свои слова, прибавив: – Право слово.

Лавочница тотчас же его обдернула и проговорила:

– Уж и скажет тоже! Это удивительно, какие у вас слова! Щенка… А из-за этого щенка Елена Парамоновна обидеться может.

– Нет, я что же… Я ничего… – откликнулась вдова. – А только коли ежели кто не из полированных, то, само собой, эта музыка ему не подходит. Это из тальянской оперы.

Подмигнула мужу и старостиха и произнесла:

– Вот ты и съешь. И ништо тебе за твои слова.

Староста хотел что-то ответить в защиту себя и, для того чтоб набраться храбрости, глотнул из женина стакана пива, но тут подскочил к вдове Хлястиной юркий Нил Селедкин и спросил:

– А позвольте, мадам, опрос сделать: не играет ли ваш органчик французскую кадриль?

– А то как же! Отлично играет. Но только первую фигуру… Семь пьес он играет.

– И можно под него танцевать?

– Само собой… Но ведь только первую фигуру… – предупредила его вдова.

– Ничего не значит. Стало быть, мы сейчас и танцы затеем. Будьте добры оный вал поставить. Нам и первой фигуры достаточно. Только хорошо бы ящичек-то принести.

Органчик принесли из соседней комнаты, долго искали места, где бы его поставить, и поставили в печку на шесток. Раздались звуки первой фигуры французской кадрили. Нил Селедкин захлопал в ладоши и закричал девушкам:

– Мамзели! Кадриль! Становитесь в пары! Николай Автономыч! Бери жену и танцуй! Ведь прыгал когда-то, когда холостой был, – сказал он лавочнику. – Позвольте вас просить на кадриль, Елена Парамоновна? – обратился он к вдове.

– Нет, нет, мерси… Я не буду… Где же тут… Тут места нет, – отказывалась вдова.

– Как места нет? Места сколько угодно. Изба обширная. Вот от печки до стола эво сколько места!

– Нет, нет. Тут пол не такой… – махала вдова руками. – Отстаньте, пожалуйста… разве можно на этом полу? Тут заденешь и юбку изорвешь.

– Мы тихим манером… Флегонт! Маракуешь? Бери девушку и становись!

Флегонт отвечал:

– Боюсь, что перепутаюсь.

– Ну, как-нибудь. Для Елены Парамоновны, – проговорил Селедкин. – Ты будешь нашим визави, то есть встанешь супротив нас.

– Да знаю я, что такое значит «визави». А только…

– Если для меня, то не нудьте себя! Я не буду танцевать, не буду… – говорила вдова.

– Э-эх, питерские! Прямо, можно сказать, рохли! Наши московские шестерки куда шустрее! – воскликнул Селедкин, ухватил за руку какую-то черноглазую девицу, поставил ее рядом с собой и стал махать рукой лавочнику. – Господин купец Ковуркин! Пожалуйте со своей дамой супротив нас встать!

Слегка подвыпивший лавочник поднялся из-за стола, тянул за руку сидевшую с ним рядом жену и говорил:

– Пойдем, Анфиса, станцуем, потешим его. Вишь как он распалился насчет танцев.

Но та упрямилась и не шла.

– Не могу я… У меня пятки болят, – отвечала она.

– Врешь. Спляшешь как-нибудь.

Он почти с силой вытащил супругу и встал с ней против Селедкина.

Органчик уже перестал играть. Флегонт завел его вновь. Началась кадриль. Перед самыми танцами лавочник для чего-то засучил рукава пиджака и поплевал на руки. Первую фигуру протанцевали два раза.

– Ну что ж, вот и отлично, – говорил Флегонт, обращаясь к Елене Парамоновне. – Не правда ли, хорошо? – спросил он ее.

– Ничего… – пробормотала она и по привычке облизнула губы.

– А вот сейчас в «Гусек» играть будем, – продолжал Флегонт. – Я говорил вам, кажется, что я «Гусек» привез из Питера. Игра такая… А играть будем в той комнате. Пожалуйте туда.

– Да, там лучше, а то здесь ваш дяденька очень уж табаком накурил. Дышать трудно.

– Вот-вот. Дяденька Наркис, нельзя ли с трубкой-то полегче? Женский пол обижается.

– Ну?! – проговорил дядя Наркис. – А ведь я трех-коронный курю, а не махорку.

– Все равно, дым-с.

– Да ничего, ничего. Я только так сказала… – спохватилась вдова.

Флегонт развернул сложенную вчетверо папку с рисунками на ней.

– Господа! Вот игра «Гусек», – обратился он к лавочнику, к старосте и их женам. – Игра очень занятная. Не желаете ли побаловаться? Тут и марки, можно по четверть копейки.

## XVI

Пир начался в пять часов вечера и окончился в полночь, когда было выпито и съедено все угощение. Все было бы хорошо, если бы не два мужика из соседей, ворвавшиеся во время игры в «Гусек» неприглашенными и пьяными. Им поднесли по стакану, но этого им показалось мало. Они стали упрекать Флегонта в сквалыжничестве, назвали лавочника, вступившегося за хозяина, мироедом, старосту хапугой, а дяде Наркису, проживавшему с двумя невестками, мужья которых служили в столицах на местах, делали намеки обвинения в снохачестве. Присутствовавшая тут же молодая невестка Акулина заплакала. Дядя Наркис вспылил и стал требовать, чтобы брат его, отец Флегонта, гнал их вон. Произошел скандал. Мужиков стали выпроваживать вон. Один из них, уходя, подбоченился перед Еленой Парамоновной и насмешливо сказал ей: