# Костомор-1.Костяной Ученик

Дмитрий Артюхов

Кто услышит шепот веков, запертый в кости? Юный Ведунок, ученик сурового мастера Ставра, с детства знал страх перед костяной мастерской. Но в один миг страх сменился жгучим любопытством — и он прикоснулся к тайне. Он обнаружил, что может слышать голоса ушедших жизней: ярость оленя-вожака, покой древнего мамонта, отчаянный крик шатуна.

Этот дар — и благословение, и проклятье. Он позволяет говорить с душами, унимать боль и выращивать жизнь из самой смерти. Но каждая магия требует платы. Сила, которую он в себе несет, пугает соплеменников и меняет его самого. Сможет ли он остаться человеком, став мостом между миром живых и миром мертвых? Или ледяная мощь, которую он в себе обнаружил, превратит его в того, кого назовут Костомором?

Это история о выборе, силе и цене, которую приходится платить за прикосновение к вечности.

1 глава «Кость, что поёт»

Тишина в курене Ставра стояла иная. Не пустая и не мёртвая — тягучая, словно древесная живица. В ней таились неслышные голоса: скрип рассохшихся плах, шорох стружки под лезвием, едва уловимый отзвук ушедшей жизни. Воздух в мастерской всегда казался стылым, тяжёлым от висящей под потолком сизой пелены сгоревшей лучины и невидимой костяной пыли.

Ставр ушёл на зорьке. Не запретил входить, но и не дозволил. Для Ведунка, с малолетства росшего в тени мастера, такого немого уговора всегда хватало. Он прильнул к щели в срубе. Дождался, пока грузная фигура костореза скроется за частоколом в стылом тумане, и лишь затем скинул дубовую задвижку.

Мастерская служила не жильём, а капищем. Под низким, затянутым паутиной потолком сохли пучки полыни, роняя на пол ломкую труху. На грубых сосновых полках теснились глиняные плошки с топлёным салом для натирки резцов, лежали свёртки жёстких шкур, вились жилы, стянутые в белёсые жгуты. Но главное таилось ниже.

Кости. Они усеивали дубовую колоду, заменявшую стол, и устилали пол. Выгнутые, словно луки, лосиные рёбра. Громоздкий медвежий череп с тёмными провалами глазниц, безучастный к миру живых. Хрупкие птичьи скелеты в берестяном пестере. Россыпь стружки, когти, незаконченные обереги.

Ведунок робел перед мастерской. По ночам его изводили видения: загнанный в сугробах олень, предсмертный хрип в чащобе, судорожный всплеск крупной рыбы. Мальчик просыпался в холодном поту, точно зная — эти тени ползут из-под закрытой двери Ставра.

Но сегодня любопытство, въедливое, словно муравьиный укус, пересилило. Шаг. Высушенный мох на полу скрал звук. Босые ступни ощутили стылую глину, утоптанную поколениями мастеров. Ведунок до хруста сжал дрожащие пальцы в кулаки и приблизился к колоде.

Рука сама легла на лежавший особняком обрезок — гладкую, отполированную пластинку, выточенную из бараньей лопатки. Кость казалась ледяной, но пульсировала чужой жизнью. Едва подушечки пальцев коснулись глади...

И он услышал.

Не ушами — нутром. Отдалённое, покорное блеянье. Жар от нагретого солнцем руна, тяжесть сытого тела, жёсткие стебли на зубах. Затем — короткая резь в горле. И глухая тьма.

Мальчик отдёрнул ладонь. Пластинка с сухим стуком ударилась о глину. Он замер, вжав голову в плечи: казалось, из тёмных углов сейчас потянутся узловатые пальцы, а тени обретут плоть. Ничего. Лишь звон в ушах от резко оборвавшейся чужой смерти.

Судорожно сглотнув, Ведунок стряхнул оцепенение. Осторожно дотронулся до шероховатого, изрытого бороздами оленьего рога.

Удар. Натиск чужого сознания. Хруст наста под тяжёлыми копытами, мороз, стягивающий ноздри, шершавый солонец на языке. Брошенный сопернику рев. Свист пущенного копья, влажный хруст пробитой плоти — и свет схлопнулся. Осталась лишь дикая, первобытная ярость, навечно замурованная в известковом плену.

Ведунок отшатнулся. Связка медвежьих когтей, задетая плечом, отозвалась сухим треском. Во мраке, среди вороха невыделанных шкур, мальчику почудились два тлеющих огонька — не живые зрачки, а потусторонний морок. Он крепко зажмурился.

— Чего по углам жмёшься, лесная мышь?

Тяжёлый, глухой голос ударил со стороны входа. Ведунок вздрогнул и распахнул глаза. На пороге, заслоняя утренний свет, высился Ставр. Лицо костореза, изрубцованное временем и ветрами, оставалось бесстрастным. Однако в глубоко посаженных глазах тлело не раздражение, а тяжёлое, испытующее понимание.

— Я не... — пролепетал мальчик.

Ставр молча шагнул внутрь, стянул с плеч тяжёлую свиту и швырнул на лавку. Взгляд мастера безошибочно выцепил обронённую баранью лопатку, затем поднялся к трясущимся рукам Ведунка.

— Слышишь? — отрывисто бросил он. В одном слове крылась вся суть произошедшего.

Ученик лишь судорожно кивнул.

Косторез приблизился. Кряжистый, чуть ссутуленный, он нависал подобно матерому вожаку стаи. Подняв с глины пластинку, Ставр прокатал её между узловатыми, покрытыми белёсыми шрамами пальцами.

— Баран, — ровно произнёс старик. — Бестолковая скотина. Жевал, плодился, пошёл под нож. Дух в нём пустой. Оттого и кость только шепчет. — Он отбросил лопатку и взялся за рог. — А вот — сохатый. Вожак. Сила ярая. Эта кость криком исходит. Рвёт пустоту.

Ставр вперился в мальчика.

— Люди глухи. Я — умею вслушиваться. А ты... — старик выдержал долгую паузу. — Ты принимаешь всё с первого касания.

Косторез вернул рог на колоду. Шагнул к стене, где на деревянных штырях покоился инструмент: костяные пилы, кованые резцы, куски шлифовального камня. Снял узкий, похожий на иглу клинок.

— Руку.

Всё ещё пребывая в оцепенении, Ведунок протянул ладонь. Жесткие мозоли мастера обхватили тонкое запястье — властно, но без угрозы.

— Кость — не древесина, — Ставр провёл ледяным обухом по линиям на детской коже. — Дерево отдаёт дух, как только падает под топором. Кость — это сосуд. Осадок. В ней вязнет память убитого. Боль, лютость или смирение. — Он перевернул ладонь мальчика тыльной стороной. — Одни режут из неё крючки да наконечники. То — ремесло. Другие способны черпать из нутра. Это уже дар. А для кого и проклятье.

Мастер разжал пальцы.

— Отшатнулся от обрезка. Сдрейфил. Страх в нашем деле губителен. Но раз сумел услышать... — седые усы костореза едва заметно дрогнули. — Значит, зерно брошено.

Он мотнул головой в сторону выхода.

— Ступай. Солнце встало. Пособи бабам со щепой для костров.

Ведунок, не чуя под собой ног, двинулся вон. Обернулся лишь у порога. Ставр уже склонился над колодой, беззвучно шевеля губами и оглаживая изгибы оленьего рога.

Снаружи ударило резким утренним светом. Со стороны женских навесов тянуло густым сизым маревом от разгорающихся костров и валящим из котлов паром; перекликались люди. Жизнь Волчьей Гавани шла своим чередом. Но для мальчика прежний мир рухнул.

Он поднял ладонь. Линии, по которым скользил обух, налились белизной. Боль не пришла, но кожа помнила холод стали. Как помнила теперь гул, сочащийся сквозь щели сруба. Хор сотен жизней, замурованных в костяках.

Детский страх исчез. Теперь Ведунок просто знал об их существовании. А они знали о нём.


2 глава «Первый надрез и первая тень»

На следующее утро Ставр не проронил ни слова. Лишь бросил Ведунку узкую связку, туго свернутую из вываренной волчьей шкуры. Мальчик, едва продрав глаза, распустил сыромятный ремешок. Внутри, в деревянных пазах, покоился инструмент. Не тот тяжелый, заскорузлый от грубой работы инвентарь, что висел на стенах, а иной. Тонкий. Костяные иглы с крошечными ушками, вороненое кованое шильце, несколько резцов с берестяной оплеткой на рукоятях.

Объяснений не последовало. Ставр молча указал на низкую чурку у входа в курень, где обычно чинил сбрую или обжигал рог. Ведунок покорно сел, пристроив сверток на коленях. Он ждал, что сейчас получит заготовку и приказ резать. Грудь стянуло от жутковатого предвкушения.

Но мастер принес не кость для резьбы. В его руках оказалась ивовая корзина, полная… мусора. Вернее, того, что сочли бы сором другие: обломков, обрезков, отщепов. Выщербленный кусок оленьего рога. Гладкая, как речной голыш, коровья бабка. Птичьи позвонки, невесомые, будто сотканные из самого сквозняка. Расколотый пожелтевший зуб сохатого.

— Не смотри, — прохрипел косторез. — Вслушивайся.

Он выудил первый попавшийся осколок — тот самый олений рог — и вложил в ладонь ученика.

— Спрячь глаза.

Мальчик послушно сомкнул веки. Под пальцами ощущалась лишь прохладная шероховатость. И только.

— Не перстами тянись, — рокот Ставра заставил вздрогнуть. — Кожей все чуют. Ты — нутром пробуй. Тем местом, где страх зарождается. Оттуда и слушай.

Ведунок замер. Где рождается страх? Он попытался нащупать это пульсирующее в груди темное пятно. Затаив дыхание, направил внимание во внутренний мрак. Сперва отзывалась лишь собственная дрожь. Затем из темноты вынырнул контур. Не зримый образ, а тяжелое ощущение. Твердокаменное упрямство. Немой протест против лезвия, отсекшего рог от живого стержня.

Мальчик хватал воздух раскрытым ртом. И вдруг — толчок. Словно это его самого с размаху ударили по лбу. Мир пошел кругом. Навалилась дикая, звериная мощь. Вместо духоты куреня он ощутил колючую хвоинку на языке, обжигающий холод набившегося в ноздри снега и липкий, горячий жар звериной шкуры.

Ведунок ахнул, едва не выронив осколок.

— Дальше, — неумолимо приказал Ставр. Забрав рог, он втиснул в потную детскую ладонь гладкую бабку. — Теперь эту.

Мальчик судорожно сглотнул и вновь опустил веки. Провалился быстрее. Бабка казалась разогретой. От нее тянуло сытым, тягучим покоем, мерным перекатыванием жвачки, парным теплом хлева и вязкой духотой запертого стойла. Никакой ярости. Тупое, ленивое довольство, оборванное коротким темным взрывом. Когда смерть настигла скотину, Ведунок невольно дернулся.

Пытка длилась до заката. Ставр не знал жалости. Птичий позвонок — свист ветра, паническое метание от тени ястреба и рвущая боль. Лосиный зуб — горечь древесной коры, первобытная сила в жилах и тянущая пустота тяжелой утраты. Волчий клык — гложущий голод, впитанная с материнским молоком лютость и ликующий вой под стылым небом.

К вечеру в висках стучало, словно по черепу били колотушкой. Ведунок без сил привалился к стене, пряча трясущиеся пальцы. Внутри зияла пустота, парадоксально переполненная осколками чужих жизней и смертей.

— Теперь, — наставник вернул ученику первый кусок рога. — Вслушивайся. Без страха. Вникай и решай — твоя это боль или чужая.

Ведунок стиснул выщербленную кость. Нырнул в знакомый внутренний мрак. Ярость ударила с прежней силой — беспросветная, удушающая. Но на сей раз мальчик не дрогнул. Пропустил ее сквозь себя, словно ледяной ручей. Он ощущал эту дикую злобу, четко понимая: она чужая.

— Чья? — бросил Ставр, не сводя с него глаз.

— Оленя, — на выдохе ответил Ведунок.

— А эта? — в ладонь легла птичья косточка.

— Не разберу. Ласточка? Или сокол? — смутился ученик.

— Без разницы, — отрубил мастер. — Главное, что чуешь отличие. Один вопит, второй шепчет, третий — поет. Твоя забота — не шарахаться от их песен. Усвоил?

Ведунок кивнул, слишком измотанный для разговоров.

— Завтра возьмем иглу, — косторез скрылся в полумраке куреня.

Наутро испытание изменилось. Ставр притащил ту же корзину и туго перетянул Ведунку лицо грубой дерюгой.

— Щупай и слушай. Потом назовешь тварь.

Задача оказалась стократ тяжелее. Ослепший, мальчик потерял защиту от бьющих по нервам видений. Сжимая очередную кость, он тонул в её памяти, тщетно пытаясь облечь предсмертные ощущения в слова. Чаще всего — промахивался.

— Русак, — бормотал он, поглаживая скользкий огрызок.

— Бобр, — ровно поправлял Ставр. — У зайца страх мелкий, дрожащий. А у этого — твердолобый. Чуешь разницу? Он за свою плотину насмерть стоял.

Мастер учил не просто внимать, но распознавать полутона. Волчий голод разительно отличался от лисьей алчности. Паника полевки, раздавленной копытом, не походила на отчаяние пичуги в ястребиных когтях.

— Всякая божья тварь расстается с духом по-своему, — наставлял старик, пока ученик вслепую ощупывал очередной позвонок. — Этот оттиск в кости навечно впечатан. А ты его читать учись. Как лесной след на пороше.

Порой Ведунок забредал в чужую агонию так глубоко, что желудок сводило судорогой. Стоило ему сжать крошечную, ломкую косточку — накатил ледяной, парализующий ужас и ощущение склизкой подземной сырости. Мальчика вывернуло наизнанку прямо у порога.

Дождавшись, пока спадут спазмы, Ставр уронил:

— Землеройка. Уж в норе задушил. У хищника смерть чужая, а у добычи — своя. Оттого и горше.

Минули дни. Незримые сущности плотно обступили Ведунка. Проходя по лагерю, он бессознательно ловил отголоски сброшенных у бойни рогов, обглоданных мослов, истлевших в земле древних костяков. Мир превратился в непрерывный, тягучий хор мертвецов.

Как-то в сумерках, перебирая содержимое корзины уже без дерюги на глазах, мальчик ощутил чужой тяжелый взгляд. Не наставника. Ведунок вскинул голову.

В глухом углу, среди сваленных в кучу сырых шкур, высилась Тень.

Не причудливый отблеск угасающего очага — нечто густое, осязаемое. В рваных очертаниях угадывалась звериная мощь: бугристые плечи, низко опущенная тяжелая башка. В самой сердцевине мрака тлели две стылые, пронзительные точки, словно далекие звезды. Они смотрели прямо на ученика.

Мальчик оцепенел. Удушающего ужаса не было. Лишь глухая, древняя оторопь, сродни трепету перед черным омутом или краем обрыва. Естественная часть этого места. Непреложный закон.

Морок стоял недвижно. Во взгляде не читалось ни звериной злобы, ни человеческой жалости. Только немой, тысячелетний интерес.

— Не бери в голову, — скрипнул Ставр, вырастая на пороге со связкой сухой лучины. — Он здесь испокон веков обитал. Просто ты лишь сейчас прозрел.

— Кто это? — одними губами выдавил Ведунок.

— Хозяин места. Страж, если угодно. Он древнее этих бревен. И много старше меня. Обитает в самых глубинных костяках, что под нашим куренем сокрыты. — Ставр с грохотом свалил лучину в деревянный короб. — Бдит за равновесием. Чтобы тот, кто в мертвечину вслушивается, сам раньше срока прахом не обернулся.

Косторез шагнул к груде шкур. Тень не дрогнула, напротив — налилась еще большей чернотой.

— Держи, — мастер выхватил с лежанки огромную берцовую кость, почти черную, изъеденную сетью вековых трещин. — Чья?

Не отрывая глаз от мерцающих во мраке точек, Ведунок потянулся к обломку. Руки дрожали. Настолько древней кости ему еще не доводилось касаться. Пальцы скользнули по пористой поверхности.

И мир рухнул.

Ни боли, ни лютости. Лишь абсолютный покой. Не глупое смирение домашнего скота, а гранитное, незыблемое безмолвие. Он узрел бесконечную белую стужу, исполинский панцирь ледника, стирающий в пыль скалы. Ощутил гнетущую тяжесть кривых бивней — не оружия для убийства, а плуга, взрезающего мерзлоту ради выживания. Память мамонта. Исполина, истертого в пыль за сотни поколений до основания Волчьей Гавани.

Ведунок застыл, не смея разомкнуть губ. Тень в углу медленно истончилась, растворяясь в сумерках. Во взгляде костореза скользнуло нечто, отдаленно напоминающее гордость.

— Теперь уразумел, — тихо проскрипел старик. — Голоса бывают звонкие, а бывают бездонные. Первые вопят о пролитой крови. Вторые молчат о накопленном знании. С крикунами совладать просто. А вот с молчунами... страшно. Их немота заразна. Заслушаешься — и сам в камень обратишься.

Мастер осторожно извлек реликвию из ослабевших детских рук и вернул на лежанку.

— Будет с тебя. Ступай.

Мальчик выбрел на улицу, пошатываясь словно пьяный. Вечерний воздух показался пугающе разреженным, лишенным веса. Ведунок вскинул ладонь. Кожа да кости — всё прежнее. Но в самой его сердцевине теперь пульсировала ледниковая тишина. И это был самый жуткий из услышанных зовов. Он не пугал оскалом или кровью. Он манил. Манил в вечный, гранитный покой.

Обернувшись к залитому закатным багрянцем куреню, Ведунок невольно вздрогнул: в черном зеве распахнутой двери на долю удара сердца вновь мигнули две стылые, немигающие точки.


3 глава «Игра в молчанку с лешим»

Лутошка — кора молодой липы — требовалась Ставру для пропитки заготовок. Её сдирали по весне, в самую пору сокодвижения, и выдерживали в тени, сберегая клейкую силу. Ведунку поручили набить ею берестяной пестерь. Работа предстояла нехитрая, почти отрадная после долгих недель в глухой, зудящей от мертвых голосов мастерской. Мальчик с облегчением юркнул за частокол, скрадываемый утренней дымкой, и заспешил к липовой опушке.

Лес встречал привычным гомоном: птичьим пересвистом, стрекотом в высокой траве, шорохом крон. Низины дышали влажной прохладой; из-под прелой листвы тянулись к свету тугие шляпки грибов и пурпурные стрелы иван-чая. Ведунок принялся за дело. Короткий нож с легким хрустом взрезал кору, мальчик поддевал край и тянул длинные, белесые полосы. Складывал бережно, чтобы не измочалить волокна. Короб быстро полнел.

Увлекшись ровными, гладкими стволами, он забрел в чащобу глубже обычного. И лишь когда решил, что лутошки хватит, и разогнул затекшую поясницу, понял — лес изменился.

Тишина.

Она обрушилась разом, отрезав птичий гомон и стрекот насекомых. Листва застыла. Стылый полумрак сожрал солнечные лучи, будто ясный полдень в одночасье обернулся глухими сумерками.

Ведунок замер, до белизны в костяшках стиснув рукоять ножа. Медленно оглянулся. Знакомой звериной тропы, ведущей к лагерю, больше не существовало. Вместо нее меж узловатых корней змеились три как две капли воды похожие, чужие дорожки. В груди ухнуло. Мальчик вспомнил ночные байки у костра. Леший водит.

Подавив оцепенение, он шагнул к тропе, показавшейся верной. Ступал настороженно, всматриваясь в стволы. Поначалу чаща казалась обычной. Но через сотню шагов ноги вывели его на то же самое место. Три дорожки. Тот же замшелый пень, похожий на вросший в землю чурбак. Он свернул на другую. И снова — пень, три дорожки.

Желудок свело дурнотой. Ведунок сорвался на бег, не разбирая пути, сдирая кожу на локтях о жесткие сучья. Чащоба неумолимо сжималась: стволы сдвигались плотнее, ветви драли посконную рубаху корявыми пальцами. Он мчался, пока с размаху не влетел лбом в колючую сосновую кору. Вскинул голову — под ногами вновь зияли три тропы.

Мальчик осел на землю, обхватив колени. Ледяная оторопь сковала нутро. Захотелось закричать, позвать стражу, но связки онемели. Да и кто отзовется? Лишь прогневаешь того, кто сплел этот морок.

Взгляд скользнул по брошенному пестерю с тугими свитками лыка. И тут пришла догадка.

Сработает ли — неведомо, но выбора не оставалось. Ведунок сорвал с пояса старый оберег — вырезанный Ставром деревянный бубенчик от змей и мелкой нежити. Против Хозяина леса он был бесполезен. Зато резался из дерева. А древесина, как учил косторез, хранит память.

Мальчик зажал бубенчик в кулаке. Не кость, но плоть чащобы. Он сомкнул веки, загоняя дрожь в самую глубину, в ту изначальную тишину, откуда черпал голоса мертвых тварей. Он не знал, на что настраиваться. Просто раскрыл восприятие.

Сперва кололась лишь собственная загнанная тревога. Затем проступило иное. Необъятное. Седое. Не злое, а равнодушное. Следящее за ним, как сытый хищник за подранком. Сущность дышала сыростью столетних валежин, тяжестью хвои и многовековым перегноем. Она и была самим лесом.

Не открывая глаз, Ведунок принялся водить подушечкой пальца по гладкому дереву. Без резьбы и узоров. Отбивал один и тот же ритм — тот самый, что услышал от бараньей лопатки. Ритм покорности. Смирения. Не мольба, не вызов. Простое свидетельство: я — не дичь. И не враг. Лишь заблудившийся ребенок.

Время потеряло счет. Сердце перестало биться о ребра. Дыхание выровнялось, почти растворившись в окружающем безмолвии.

Тогда пришел ответ. Не звук — легчайшее смещение пространства. Тихий, крадущийся хруст слева, где кусты стояли глухой стеной.

Боясь спугнуть избавление, мальчик приоткрыл веки.

Морока с тремя тропами не стало. Вилась лишь одна — узкая, ломаная, уводящая в густую тень.

Отряхнув порты от хвои, Ведунок поднялся. Не сорвался с места. Двинулся бесшумно, перенося вес с пятки на носок. Не оглядывался, спиной осязая тяжелый, безучастный взгляд Хозяина.

Тропа виляла долго: карабкалась на мшистые пригорки, ныряла в сырые распадки, перебиралась через ручьи. Но больше не двоилась. С каждым шагом чаща оживала: застрекотал кузнечик, в вышине перекликнулись птицы. Наконец, меж стволов блеснул луч солнца, выхватив бревенчатую стену Волчьей Гавани.

До ворот оставалась сотня шагов. Словно и не было долгих часов плутания.

Стража на вышке проводила его хмурыми взглядами, промолчав. Ведунок дотащил пестерь до мастерской и сгрузил лутошку у порога.

Ставр обтачивал куском пемзы заготовку. Окинул цепким взором перемазанного землей мальчишку и разбитые в кровь колени.

— Набрал? — коротко бросил он.

Ведунок кивнул.

— И тропу обратно сыскал, — утвердительно обронил косторез, откладывая пемзу. — Как выпутался?

Ученик молча вытянул из-за пояса деревянный бубенчик.

Ставр повертел оберег в мозолистых пальцах. Гладь не была тронута резцом.

— Не вырезал, — констатировал он.

— Вслушивался, — глухо ответил Ведунок. — И показывал.

В глубоко посаженных глазах старика промелькнула искра.

— Хозяин уважает тишину, — веско проговорил мастер. — Крикливых он не терпит. А ты сыграл с ним в молчанку. И, сдается мне, перемолчал.

Он вернул бубенчик.

— Отныне ты ему знаком. Не тронет, покуда сам не навредишь. Ступай умойся. Да зайди к Берегине, пусть колени травным сбором оботрет.

С той поры чащоба приняла Ведунка. Мелкая нечисть вроде кикимор с шишигами обходила его стороной. Птицы не обрывали песен, а белки доверчиво спускались по стволам, разглядывая мальчика черными бусинами глаз. Он не сделался хозяином угодий, но перестал быть дичью. Стал тихой, безопасной частью леса. Такое покровительство служило надежнее любой заговоренной кости.


4 глава «Немая скорбь Берегини»

Смерть прокралась в Волчью Гавань татью, без топора и бряцания брони, выбрав самую беззащитную долю. Младшая дочь молодого гридня, девчушка трех весен, поутру не пробудилась. Не огласила курень плачем, не вскинула ручонки к матери — уснула да так и ушла за кромку Нави. Злой ли сглаз, полуночница ли дохнула в колыбель, или доля её оказалась коротка, словно искра, угасшая на ветру.

Поселение замерло. Не от страха перед пришлыми врагами — от глухого, тягостного оцепенения. Мужчины прятали взгляды, стискивая черенки ножей. Бабы, узнав о беде, застывали на миг, а после принимались за домашнюю работу с ожесточением, чая укрыться за суетой от чужого горя. Но сильнее любого плача давила немота, исходившая от бревенчатых стен, где покоилось дитя.

Берегиня — местная знахарка и повитуха — осела на пороге куреня, поджав ноги. Она не голосила, оцепенев от бессилия. Лицо её, прежде чуткое и строгое, застыло серым камнем. Взор потемнел, обратившись внутрь, в бездонную глухую темень. Она сидела недвижимо, лишь пальцы судорожно мяли подол посконной рубахи, скручивая и вновь расправляя грубый холст.

На пороге мастерской вырос Ставр. Его взгляд скользнул по застывшей повитухе, по притихшим общинникам и пригвоздил Ведунка. Мальчик жался к шершавому стволу дозорной сосны, со страхом созерцая чужую беду. Ему и рань зари доводилось зреть мертвецов — забитое на охоте зверье, старцев, изживших свой век. Но этот уход, безмолвный и безжалостный, ранил иначе. Смерть малой девчушки веяла леденящим ужасом и глухой, черной обидой.

— Ведунок, — негромкий рокот Ставра упал весомо, точно обух на колоду. — Живо ко мне.

Ученик покорно шагнул в сени.

— Доставай резцы. И кость бери. Не абы какую — оленью пластину, что отмечена метой. Чистую, без изъяна.

В мастерской все оставалось по-прежнему — густые тени под стропилами, ряды костяков и заготовок. Но нынешний день словно пригнул, придавил привычный уклад к земле. Ставр извлек из ларя узкий олений рог, выскобленный и выглаженный до костяного блеска. На нем уже красовалась резаная знаменованная черта — три переплетенных кольца.

— Это на дорогу, — промолвил Ставр, вдавливая рог в ладонь мальчишки. — Чтобы малая в Нави не погрязла, чтобы сыскала тропку к дедам. Углуби эти круги. Но не просто сталью води. Слушай и вкладывай.

— Что вкладывать? — выдохнул Ведунок, чувствуя, как цепенеют пальцы.

— Упокоение, — отрубил косторез. — Тот мир, что за краем положен. Ты его касался, когда мамонтов мосол держал. Упомнишь?

Мальчик помнил. Гнетущий, незыблемый покой, от которого стыла кровь.

— Так то исполин был... А тут — дитятко, — едва выговорил он.

— Дух теплится в каждом, кто дышит, — оборвал Ставр. — И Мара для всех одна. Режь. И мысли о путях. О легкой тропе сквозь глухую чащу.

Мастер отступил, оставив ученика наедине с пластиной и звенящим безмолвием. Ведунок опустился на чурбак у входа, пристроил резец. Рог казался ледяным, безответным. Мальчик зажмурился, тщась воззвать к гранитному покою великана. Но перед мысленным взором вставало иное — застывшее личико девочки, которое он углядел, пока бабы обмывали плоть. Дымчатая бледность лба, посиневшие веки. И тишина. Не благостный мир, а оборванная на полувздохе нить.

Он вздрогнул, едва не выронив инструмент. Горло стиснула судорога от явной неправды. Кость дышала не миром, а горьким надрывом.

Тогда он оставил попытки вымучить чуждый покой. Просто взялся за резец. Вел сталь по кости, врезаясь в переплетения колец. И вслушивался. Не в рог — в немоту, сочившуюся из соседнего жилья. Перенимал горечь Берегини, зависшую над Гаванью удушливым маревом.

Оно хлынуло в него, это горе. Исполинская, чужая мука. Ведунок ощутил её, словно ледяную волну, затопившую грудь. Защемило глаза, к гортани подкатил жесткий ком. Но он сдержал слезы. Терпеливо резал, обращаясь в проводника всеобщей скорби. Не спорил с ней, не пытался унять — пропускал скозь пальцы, уводя черную тугу в змеящиеся борозды узора.

Время потеряло счет. Оленья пластина была кончена — резы легли ровно, глубоко, словно выжженные в костяной плоти. Оберег лежал на ладони, но перестал быть ледяным — дышал внутренним, глубинным теплом. И молчал. Но не мертвенно, а умиротворенно, как затихает земля после бури.

Поднявшись на затекших ногах, Ведунок миновал Ставра и вышел вон. Приблизился к куреню покойной. Горюющие бабы воззрились на него с немым укором. Мальчик не переступил порога — лишь протянул амулет повитухе.

Знахарка медленно вскинула голову. Взор её оставался тусклым. Приняв пластину, она вздрогнула, едва пальцы коснулись свежих борозд. Ни слова не сорвалось с её губ. Онемевшая мать сжала кость в кулаке, прижала к груди и вновь опустила веки.

Ведунок повернул обратно. Внутри него воцарилась гулкая, выстуженная пустота. Сгинул страх, истаяла скорбь, смолкли думы. Лишь чистый осязаемый вакуум.

Наутро, шагнув за порог за водой, он приметил у входа холщовый узелок. Развернул грубую ткань. На ладонь выкатилась крохотная, топорно сработанная деревянная пичуга. Крапивник. Крылья едва обозначены ножом, но в самом изгибе спины угадывался порыв, готовность сорваться в небо.

Мальчик вскинул взор.

Из-за венцов соседнего сруба за ним наблюдала Берегиня. Скорбь еще сушила её лицо, но каменная личина пала. В глазах теплилась не былая пустота, а бездонная, тихая печаль. И признательность. Знахарка промолчала. Лишь поймала его взгляд, едва заметно кивнула, развернулась и скрылась во дворе.

Ведунок стиснул деревянную птицу. Сучок колол кожу. Зато в этой щепке дышала жизнь — и та, что улетела за кромку, и та, что осталась на земле. Он не ведал, уберег ли амулет душу младенца в Нави. Но он твердо знал: часть чужого надрыва он принял на себя. И взамен обрел этого крапивника — весть о том, что жизнь продолжается даже на пепелище.

Он посмотрел на свои пальцы. Птица согревалась от его тепла. Костяной оберег не вернул ушедших. Но он смог унять боль живых. И в этом знании, как осознал Ведунок, крылась его истинная сила. И его вечное проклятье.


5 глава «Кровь на точильном камне»

Лагерь замер в томительном ожидании. Шайка ушла в набег седмицу назад, и с той поры каждый день тянулся с натугой, как сырой ремень. Напряжение висело в поселении густым маревом. Жонки то и дело бросали тревожные взгляды на частокол, а оставшиеся в охранении воины неистово правили клинки на точилах. Даже мелюзга, в обычное время шумная и шебутная, притихла, чуя тяжелую поступь взрослой тревоги.

Ведунок в тот день подсоблял Ставру с разбором старых припасов. Они вытащили на подворье увесистый дубовый короб, набитый роговыми обрезками, пожелтевшими от времени лосиными лопатами да связками сверленых клыков. Следовало отделить годное для поделок от мусора, что пойдет на щепу для горна. Труд был мерным, убаюкивающим. Солнце грело спину, в горле першило от поднявшейся костяной пыли.

Внезапно с дозорной вышки ударил истошный, надрывный крик.

Сперва накатил далекий гул — глухой раскат, рожденный не в тучах, а отбитый о земную твердь. Он нарастал, дробясь на хриплые голоса, лязг железа и тяжкий топот десятков ног. Тяжелые створки ворот дрогнули, пропуская первых бегущих.

Ратники ввалились в Гавань не победным строем, а измотанной, истекающей соками толпой. Ни торжествующих кличей, ни богатого полона. Лишь черные от копоти, изрубленные лица. Переломанные древки сулиц, служащие костылями. И кровь. Много крови. Она багровела на разодранных рубахах, склеивала пальцы, тяжело падала на утоптанную глину, расползаясь темными кляксами.

Гавань взорвалась гвалтом. Стон раненых, хриплые команды Светогора, бабий вой — всё слилось в единый оглушающий ком. Воздух сделался спертым от едкого мужеского пота и липкого страха.