Михаил Седов
Кооператив «Пегас»

Соленый привкус смерти

Ветер пришел с моря еще до рассвета. Не ласковый южный бриз, обещающий тепло, а злой, норд-остовый реза́к, насквозь пропитанный солью и гниющими водорослями. Он гнал по Цемесской бухте низкие, рваные тучи, похожие на грязную вату, и швырял их в гранитные бока Маркотхского хребта. Город, прижатый к воде, съежился, втянул в себя неоновые щупальца ночных огней и затих, словно ожидая удара.

Телефонный звонок вырвал майора Сурова из неглубокого, тревожного сна, который он по ошибке считал отдыхом. Он не вскочил, не дернулся. Просто открыл глаза в серой предрассветной мгле своей однокомнатной квартиры. Тело, приученное годами службы к мгновенной мобилизации, уже было готово, пока разум еще цеплялся за обрывки кошмаров. Трубка, холодная, как ствол оружия, пахла пылью и старым пластиком.

– Суров, – голос дежурного по прокуратуре был сонным и скучным, будто он сообщал не о смерти, а о прогнозе погоды. – Погранохрана нашла катер в дрейфе. Кооператив «Пегас». На борту, предварительно, четыре жмурика. Все наши. Ждем тебя в торговом порту, у пятнадцатого причала.

Короткие гудки. Суров положил трубку, не меняя положения. Четыре. Число ударило в виски тупым, ноющим толчком. Не один. Не два. Четыре. Это уже не бытовуха, не пьяная поножовщина. Это акция. Зачистка.

Он двигался по квартире как автомат, отработанными, экономными движениями. Быстрый душ, ледяная вода которого не бодрила, а лишь глубже загоняла внутренний холод. Дешевый растворимый кофе, обжигающий горло. Сигарета «Прима» без фильтра, выкуренная у открытой форточки. Дым смешивался с пронизывающим ветром, и на мгновение Сурову показалось, что он снова вдыхает стылый горный воздух, пахнущий порохом и страхом. Он заставил себя выдохнуть. Дыши. Ровно. Это не горы. Это море. Но разница была незначительной. И там, и здесь человек был чужим, лишним.

Старенькая «шестерка», пропахшая бензином и табаком, нехотя завелась, прокашлявшись сизым дымом. Порт встретил его скрипом кранов, похожих в утреннем полумраке на скелеты доисторических животных, и глухими ударами волн о бетон. У пятнадцатого причала уже толпились люди. Синий милицейский УАЗик с мигающим, но беззвучным маячком. Неприметная «Волга» экспертов-криминалистов. У самой воды стоял пограничный катер, а рядом с ним, переваливаясь на волнах, – виновник переполоха. Небольшой, некогда белый, а теперь обшарпанный и покрытый ржавыми потеками катер с гордым названием «Чайка» на борту. Рядом с названием была грубо намалевана эмблема – крылатый конь. «Пегас». Горькая ирония.

Навстречу Сурову шагнул капитан милиции Петренко, молодой, круглолицый парень, которого явно знобило в тонкой форменной куртке.

– Кирилл Андреич, здравия желаю. Нашли в шести милях от берега. Мотор заглох, болтался как… ну, вы поняли. Погранцы заметили.

– Что внутри? – спросил Суров, не глядя на него, впиваясь взглядом в «Чайку».

– Четверо. Мужчины. Всем в голову стреляли. И в грудь. Контрольные. Судя по всему, еще ночью их… отработали.

Слово «отработали» заставило что-то внутри Сурова сжаться в ледяной комок. Это был не милицейский жаргон. Это было оттуда. С войны. Так говорили про цели.

Пока пограничники крепили «Чайку» к причалу, Суров курил, глядя на воду. Вода была цвета свинца. Тяжелая, непроницаемая. Она хранила тайны лучше любого сейфа. Она принимала всё: мусор, трупы, надежды. И ничего не отдавала назад.

– Давай, Андреич, твой выход, – сказал, подойдя, пожилой, грузный эксперт-криминалист Самсонов, вытирая руки ветошью. – Только аккуратнее там, скользко. Намыли палубу, сволочи.

Когда Суров ступил на борт «Чайки», его ударил запах. Густой, тошнотворный коктейль из солярки, застарелой рыбы, морской соли и еще чего-то. Чего-то теплого, металлического, сладковатого. Он знал этот запах лучше, чем свой собственный. Запах свежей крови.

Первый лежал на корме, у самого борта. Руки раскинуты, будто он пытался обнять небо. Лица почти не было. Пуля, выпущенная в упор из чего-то мощного, превратила его в кровавую маску. Второй – в проходе, ведущем к рубке. Он лежал на животе, подмяв под себя руку с зажатой в ней сигаретой. Похоже, он даже не успел понять, что происходит.

В рубке было теснее. И страшнее.

Третий сидел в кресле капитана, откинувшись назад. Глаза были открыты и удивленно смотрели в обшарпанный потолок. Темная дырка на лбу казалась почти аккуратной. На приборной панели застыла капля его крови, похожая на рубиновую слезу.

А потом Суров увидел четвертого.

Он лежал на полу, у ног капитана, скорчившись, прижав руки к груди. Поза эмбриона. Поза человека, который в последнюю секунду пытался спрятаться от всего мира, вернуться туда, где безопасно. И именно эта поза сломала плотину.

Мир вокруг потерял цвет и звук. Скрип катера о причал, крики чаек, плеск волн – все исчезло, сменившись оглушительным, высоким звоном в ушах. Запах крови стал гуще, в нем проступили новые ноты: горелая земля, раскаленный металл, озон после разрыва. Холодный новороссийский ветер превратился в обжигающий афганский суховей, несущий пыль и смерть.

Он снова был там. В ущелье. Разбитый БТР, похожий на растерзанного железного зверя. И рядом с ним – лейтенант Колька Ветров, двадцатилетний пацан из Вологды, который писал смешные стихи и мечтал стать учителем. Он лежал точно так же. Скорчившись. Прижав к пробитой груди фотографию своей девушки. Суров полз к нему под огнем, задыхаясь от пыли и ярости, кричал его имя, а видел только, как по серой афганской земле расползается темное, живое пятно…

– Майор! Суров!

Чей-то голос пробился сквозь пелену. Чья-то рука крепко сжала его плечо. Суров резко обернулся, его рука инстинктивно метнулась к поясу, туда, где должна была быть кобура. Перед ним стоял Самсонов. Его лицо было встревоженным.

– Кирилл, ты в порядке? Побледнел как покойник.

Суров моргнул. Звон в ушах утих, сменившись гулким стуком собственного сердца. Он снова был в тесной рубке катера. Пахло солью и смертью. Не горами. Морем.

– В порядке, – голос прозвучал хрипло, чужим. Он откашлялся. – Просто душно.

Он заставил себя снова посмотреть на труп. Это был не Колька В tribulations. Просто мужчина средних лет, с редкими волосами и испуганным, застывшим лицом.

Думай. Смотри. Приказы самому себе. Короткие, как выстрелы.

Он опустился на колени, стараясь не касаться ничего лишнего.

– Работали профессионалы, – сказал он тихо, почти про себя.

– С чего взял? – спросил Самсонов, уже пришедший в себя и доставший свой саквояж.

– Гильз нет. Собрали. Посмотри на раны. Два выстрела каждому. Грудная клетка – остановить. Голова – убедиться. Никакой суеты, никакой паники. Хладнокровно. И еще… – Суров провел пальцем в перчатке по палубе рядом с одним из тел. – Палуба вымыта. Небрежно, но вымыта. Пытались смыть следы. Но не свои. Чужие.

– Что это значит?

– Это значит, что на борту был кто-то еще. Возможно, пятый. Или шестой. Тот, кого они не должны были видеть, но увидели. И его следы убирали. А на этих им уже было плевать.

Суров встал и прошел в маленькую каюту. Две койки, стол, вмонтированный в стену. Все перевернуто вверх дном. Матрасы вспороты, обшивка стен местами оторвана. Искали. Тщательно, со знанием дела.

– Что они могли везти? – спросил подошедший Петренко, заглядывая в каюту через плечо Сурова.

– Официально – турецкий текстиль. Дешевые джинсы, футболки. Кооператив «Пегас», – Суров поднял с пола какой-то бланк с печатью.

– А неофициально?

Суров усмехнулся безрадостно.

– Неофициально в Турцию и из Турции через наш порт везут всё, что можно продать. Оружие, наркотики, золото, антиквариат. Женщин. Детей. Выбирай на вкус.

Он вернулся в рубку. Встал за спиной мертвого капитана, пытаясь реконструировать картину. Катер идет в море. Ночь. На борту четверо членов экипажа и… кто-то еще. Груз. Деньги. Что-то пошло не так. Или, наоборот, все пошло точно по плану. По чужому, кровавому плану.

– Ни денег, ни документов при них нет, – доложил Петренко. – Карманы вывернуты.

– А груз? – спросил Суров.

– Трюм пуст, Кирилл Андреич. Абсолютно. Ни одной тряпки. Ни одного ящика. Как будто он и не выходил из порта с товаром.

Вот оно. Главное. То, что не сходилось. Если это простое ограбление, пиратство, то зачем такая показательная казнь? Зачем собирать гильзы? Если это бандитские разборки из-за контроля над каналом, то почему забрали груз? Обычно в таких случаях груз бросают, он не важен. Важен сам факт устранения конкурентов.

Здесь же совместили и то, и другое. Профессиональная ликвидация и полное исчезновение того, что было на борту. Это означало, что сам груз был не менее важен, чем смерть этих четверых. А может, и более.

Суров вышел на палубу. Ветер стал еще сильнее, он трепал его недорогой плащ, забрасывал в лицо соленые брызги. Город уже просыпался. По набережной поехали первые троллейбусы, где-то вдалеке залаяла собака. Обычная жизнь, которая ничего не знала и не хотела знать о маленьком, залитом кровью катере у пятнадцатого причала.

Суров достал новую сигарету. Руки слегка дрожали, и он сжал кулаки, чтобы унять дрожь. Дело пахло не просто порохом. Оно пахло большими деньгами и большой властью. Той властью, которая не оставляет свидетелей и не боится ни бога, ни прокурора.

Он посмотрел на эмблему на борту. Крылатый конь, Пегас. Символ вдохновения, полета. Здесь, в Новороссийске 1996 года, его бумажные крылья пропитались кровью и соленой водой. И вместо того, чтобы взлететь в небо, он камнем пошел на дно, утаскивая за собой четыре человеческие жизни.

А может, и больше.

«Глухарь», – подумал он с холодным цинизмом. Так назовет это дело начальство. Четыре трупа без улик, без свидетелей, без мотива. Повесят на каких-нибудь отморозков, если найдут, или просто спишут в архив через пару месяцев. Висяк.

Но Суров уже знал, что не отступит. Этот запах. Эта поза четвертого трупа. Это дело было не просто очередным пунктом в списке его обязанностей. Оно стало личным. Эта маленькая «Чайка» превратилась в его собственное ущелье. И он должен был пройти его до конца. Или остаться в нем навсегда, рядом с призраком лейтенанта Кольки Ветрова.

– Начинай опрос в порту, – бросил он Петренко, не оборачиваясь. – Кто видел, как они отчаливали. Кто последним с ними говорил. Подними все документы на этот «Пегас». Мне нужен его директор. Живой. Сегодня.

Он бросил окурок в воду. Тот зашипел и исчез в свинцовой волне. Где-то там, за горизонтом, была Турция. Мифическая страна, земля обетованная для всех этих дельцов, бандитов и мечтателей. Но сегодня море между ними стало границей, на которой кто-то провел жирную красную черту. И Сурову предстояло выяснить, кто держал в руках этот кровавый карандаш. Он чувствовал это каждой клеткой своего измученного войной тела. Это было только начало. Большой, грязной и смертельной игры.

Бумажные крылья "Пегаса"

Дорога от порта до центра была похожа на путешествие сквозь слои больного, гниющего времени. Сначала тянулись бесконечные заборы с колючей проволокой, ржавые скелеты портальных кранов и унылые, покрытые солевой коркой пакгаузы. Здесь воздух был густым, тяжелым, он цеплялся за легкие запахами мазута, гниющей рыбы и дешевого угля. Потом «шестерка» Сурова, натужно ревя мотором, выползла на проспект, где эпоха менялась на глазах. Серые советские «коробки» с облупившейся штукатуркой соседствовали с первыми, аляповатыми монстрами нового капитализма – стеклянными кубами банков и магазинов, чьи неоновые вывески даже днем выглядели хищно и неуместно. Город был похож на раненого зверя, который пытался залечить старые шрамы яркими, безвкусными пластырями.

Кооператив «Пегас» ютился на втором этаже типовой пятиэтажки, зажатой между продуктовым магазином с выцветшей вывеской «Дары Кубани» и недавно открывшимся казино «Золотой Фараон», чей вход охраняли двое бритоголовых парней в одинаковых черных куртках. Контраст был разительным, почти карикатурным. Суров оставил машину во дворе, среди ржавеющих детских качелей и сохнущего на веревках белья. Поднялся по грязной лестнице, где пахло кошками и кислыми щами. Железная дверь с табличкой «Кооператив 'Пегас'. Экспорт-импорт» была обита дешевым коричневым дерматином. Ни звонка, ни глазка. Только ручка, холодная и липкая на ощупь.

Он толкнул дверь и вошел. Внутри было тесно и душно. Воздух, пропитанный запахом старой бумаги, дешевого одеколона и чего-то сладковатого, вроде освежителя «Елочка», сразу лег на плечи тяжелым грузом. Небольшая приемная, где за столом сидела девушка с обесцвеченными волосами и скучающим видом перекладывала бумаги. За ее спиной, на стене, красовался неумело нарисованный логотип: синий крылатый конь, рвущийся в небо из клубка облаков. Его бумажные крылья казались нелепыми и хрупкими.

– Мне нужен директор, Вольский, – сказал Суров, не представляясь. Его тон не предполагал возражений.

Девушка лениво подняла на него глаза, накрашенные ядовито-голубыми тенями.

– Аркадий Петрович занят. У него совещание.

– Совещание закончилось, – отрезал Суров и, не дожидаясь ответа, прошел мимо нее к единственной двери из темного дерева.

Кабинет директора был отражением всей эпохи. Массивный, еще советский письменный стол из полированного дуба соседствовал с новомодным кожаным креслом, которое выглядело слишком большим для этого помещения. На столе стоял старый дисковый телефон и пузатый импортный монитор компьютера, который, судя по толстому слою пыли, включали нечасто. У стены – громоздкий сейф, рядом – дешевая пластиковая вешалка, на которой висел малиновый пиджак, похожий на снятую шкуру диковинного зверя.

За столом сидел Аркадий Петрович Вольский. Суетливый, лысеющий мужчина лет пятидесяти с влажными, бегающими глазками и мягкими, пухлыми руками, которые он в данный момент сжимал и разжимал на столешнице. Дорогой, но плохо сидящий костюм морщился на его оплывшей фигуре. Увидев Сурова, он вздрогнул, в его глазах мелькнул испуг, который он тут же попытался прикрыть маской деловой озабоченности.

– Вы кто такой? Я же просил не беспокоить! – его голос был высоким, слегка дребезжащим.

Суров молча положил на стол свое удостоверение. Красная корочка легла на полированную поверхность тихим приговором. Вольский уставился на нее, его лицо медленно меняло цвет, становясь серым, как ноябрьское небо. Он несколько раз моргнул, словно пытаясь отогнать видение.

– Прокуратура… – выдохнул он. – Что-то случилось? С налогами? Мы все платим, до копеечки, Кирилл Андреевич…

Суров сел на стул для посетителей, не дожидаясь приглашения. Стул скрипнул под его весом. Он смотрел на Вольского. Прямо, не мигая. Это был его метод. Метод снайпера. Найти цель. Замереть. И ждать, пока она сама выдаст себя нервным движением, лишним вздохом.

– Катер «Чайка». Принадлежит вашему кооперативу?

Вольский дернулся, словно его ударили. Он схватил со стола стакан с водой, но руки его так дрожали, что вода расплескалась, оставив на бумагах мокрое, расползающееся пятно.

– «Чайка»… Да, наш… А что с ним? Он же в рейсе… Должен быть уже на подходе к Стамбулу. С товаром.

– Рейс окончен, Аркадий Петрович. Сегодня утром катер нашли в море.

Суров сделал паузу, наблюдая, как лицо Вольского превращается в маску. Сначала недоумение, потом страх, а затем – топорная, неумелая имитация горя. Он схватился за голову, застонал.

– Боже мой… Что-то с судном? Авария? А люди?! Капитан Потапов… Механик Гришин… Что с ними? Они живы?

Играл он плохо. В его голосе не было настоящей тревоги, только паника. Страх не за людей, а за себя.

– Все мертвы, – ровным голосом произнес Суров. – Четыре человека. Всех застрелили.

Вольский издал какой-то булькающий звук, то ли всхлип, то ли подавленный крик. Он откинулся в своем огромном кресле, которое, казалось, вот-вот поглотит его. Его лицо блестело от пота.

– Убили… Как убили? Пираты? Господи, что творится… Бандиты… Средь бела дня… то есть, ночи… Кошмар…

Он говорил много, бессвязно, нанизывая слова друг на друга, словно пытался построить из них стену, за которой можно было бы спрятаться от взгляда следователя. Суров молчал, давая ему выговориться, выплеснуть первую волну лжи.

– Какой груз был на борту? – спросил он, когда словесный поток Вольского иссяк.

– Груз… – директор снова засуетился, начал шарить по ящикам стола, вытаскивать какие-то папки. – Текстиль. Турецкий текстиль. Мы возим. Контракт у нас. Джинсы, куртки… Очень качественный товар, пользуется спросом. Вот, все документы в порядке, накладные…

Он протянул Сурову тонкую папку. Тот даже не взглянул на нее.

– Партия большая?

– Да, да, приличная. Почти под завязку трюм забили. Очень выгодная сделка должна была быть… для всех…

– На какую сумму?

Вольский замялся. Его глазки забегали по кабинету, словно ища подсказку на стенах.

– Ну… это коммерческая тайна, вы же понимаете… Но… прилично. Очень. Тысяч тридцать… долларов.

Суров мысленно усмехнулся. Тридцать тысяч. Сумма, ради которой в этом городе могли перерезать глотку в подворотне. Но не устраивать профессиональную зачистку в открытом море. Не та цена. Слишком мелко для такого почерка.

– Трюм был пуст, – сказал Суров. – Ни одной тряпки. Ни одного ящика.

Вольский уставился на него, открыв рот.

– Как… пуст? Не может быть! Они все украли! Грабители! Варвары! Все до нитки!

– И деньги тоже забрали? Наличные были на борту?

– Конечно! – слишком быстро выпалил Вольский. – Для расчетов с турецкими партнерами! Вся сумма!

– Тридцать тысяч долларов?

– Да! Да, именно!

Ложь становилась все гуще, все очевиднее. Она почти физически ощущалась в спертом воздухе кабинета. Суров чувствовал ее так же ясно, как запах дешевого одеколона Вольского.

– Убитые – ваши сотрудники? Давно на вас работали?

– Потапов, капитан, почти с основания… – Вольский попытался изобразить скорбь, смахнул с влажного лба несуществующую слезу. – Надежный человек, опытный моряк. Остальные… ну, около года. Все проверенные ребята, непьющие… Были. Господи, какой ужас…

Суров встал и прошелся по кабинету. Он остановился у окна. За мутным стеклом виднелся двор: серая стена соседнего дома, голые ветки тополя, ржавая горка. Убогий, безнадежный пейзаж. Идеальный фон для происходящего.

– Расскажите мне о вашем бизнесе, Аркадий Петрович.

– Что… что рассказывать? – Вольский напрягся. – Кооператив. Легальный. Зарегистрирован, все как положено. Возим товары народного потребления. Даем людям работу, платим налоги. В такое тяжелое время…

– Кто ваши партнеры? В Турции.

– Фирма… «Анадолу Текстиль». Солидная, известная.

– Адрес, телефон? Имена контактных лиц?

– Конечно, конечно… – Вольский снова зашуршал бумагами, его руки дрожали все сильнее. – Сейчас, минуточку… где-то здесь было…

Суров повернулся от окна и посмотрел на малиновый пиджак на вешалке. Символ эпохи. Вывеска. Кричащая, безвкусная обертка, за которой скрывалась пустота или гниль. Таким же был и этот кооператив. Ширма. Дешевая декорация для чего-то совсем другого.

– У вас были враги? Конкуренты?

– Враги? – Вольский вскинул на него испуганные глаза. – Что вы, Кирилл Андреевич! Какие враги? Мы тихие, мирные коммерсанты. Конкуренты, конечно, есть… Рынок… Но чтобы до такого… Нет, это исключено.

– Кто-то угрожал вам? Пытался «отжать» бизнес, как сейчас говорят?

– Нет, нет, что вы! Ни в коем случае! – он почти закричал, и Суров понял, что попал в болевую точку.

Он подошел к столу и оперся на него костяшками пальцев, нависая над директором. Расстояние сократилось до минимума. Теперь Вольский не мог отвести взгляд. Он был в ловушке. Суров видел, как в глубине его водянистых глаз плещется животный страх.

– Четырех человек, Аркадий Петрович, убили не из-за джинсов. Их казнили. Профессионально. Собрали гильзы. Вымыли палубу. Так не работают обычные грабители. Так работают те, кто убирает свидетелей. Что на самом деле было на борту «Чайки»?

Тишина в кабинете стала плотной, звенящей. Было слышно, как тяжело, с присвистом, дышит Вольский. Как тикают его наручные часы «Сейко». Как за стеной в приемной лениво щелкнула клавишами пишущей машинки секретарша.

Вольский облизнул пересохшие губы.

– Я… я не знаю, о чем вы говорите… Текстиль… Только текстиль…

Суров выпрямился. Давить дальше было бесполезно. Не сейчас. Вольский был напуган до смерти, но страх перед тем, о чем он молчал, был сильнее страха перед следователем прокуратуры. Это означало, что за его спиной стоял кто-то, кого он боялся гораздо больше.

– Хорошо, – сказал Суров спокойно. – Я возьму ваши накладные для проверки. И мне нужны личные дела всех погибших. Адреса, родственники. И список всех, кто имел доступ к катеру в последние сутки перед отплытием. Через час все должно быть у меня на столе.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Кирилл Андреевич! – голос Вольского прозвучал жалко, умоляюще.

Суров остановился у двери, не оборачиваясь.

– Вы найдете их? Тех, кто это сделал?

– Это моя работа, – ответил Суров.

– Вы должны их найти! – в голосе директора вдруг появились истеричные нотки. – Это… это беспредел! Так нельзя! Мы же… мы же строим новую Россию! Цивилизованный бизнес! А они…

Суров медленно обернулся. Он посмотрел на потное, искаженное страхом лицо Вольского, на его дорогой костюм, на малиновый пиджак на вешалке, на нелепого крылатого коня на стене в приемной. И вся эта бутафория, весь этот жалкий маскарад «новой жизни» показался ему омерзительным.

– Цивилизованный бизнес не плавает в крови, Аркадий Петрович. Кто-то из вас врет. Либо вы, либо четыре трупа в городском морге. И что-то мне подсказывает, что они честнее.

Он вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Секретарша проводила его испуганным взглядом. В воздухе все еще пахло ложью, страхом и дешевым освежителем.

Уже спускаясь по лестнице, Суров услышал, как в кабинете директора Вольского истошно зазвонил телефон. Он остановился на площадке, прислушиваясь. Телефон звонил долго, настойчиво, требовательно. Словно похоронный колокол.

Суров достал сигарету, но не закурил. Он просто вертел ее в пальцах. Вольский не был главным игроком. Он был всего лишь пешкой. Испуганной, жадной, глупой пешкой в чужой игре. Но именно такие пешки, делая неверный ход, рушат весь замысел.

Он вышел на улицу. Холодный ветер ударил в лицо, очищая легкие от кабинетной духоты. Казино «Золотой Фараон» напротив сверкало позолотой. Охранники у входа смотрели на него с ленивым презрением. Суров знал, что где-то там, за тонированными стеклами дорогих иномарок, в прокуренных залах ресторанов и саун, сидят настоящие игроки. Те, кто дергал за ниточки таких, как Вольский. Те, для кого четыре человеческие жизни были лишь досадной издержкой производства.

Дело «Пегаса» переставало быть просто «глухарем». Оно превращалось в многослойный, гнилой пирог. И сейчас он только отщипнул самый верхний, самый безобидный кусочек. А чтобы добраться до начинки, ему придется засунуть руки в эту грязь по локоть. И он был к этому готов. Потому что он уже видел, как выглядит ад. И новороссийский его филиал его не пугал. Он его злил. А злость была единственным чувством, которое еще заставляло его двигаться вперед.

Разговоры в портовой дымке

Порт жил своей отдельной, не подчиняющейся городу жизнью. Он дышал, как огромное, больное животное, выдыхая в низкое небо клубы угольной пыли и едкого мазутного пара. Здесь, среди ржавых хребтов контейнеров и стальных ребер портальных кранов, законы прокуратуры превращались в бессмысленный набор букв на бумаге. Здесь действовали другие правила, написанные не чернилами, а кровью, солью и страхом. Суров чувствовал это кожей, едва его «шестерка» снова въехала под сень гигантских портовых сооружений. Воздух стал плотнее, словно пропитался невысказанными угрозами.

Он оставил машину у проходной и пошел пешком, погружаясь в этот мир, как водолаз в мутную, холодную воду. Вольский был лишь верхушкой, грязной пеной на поверхности. Настоящая правда, как и затонувший корабль, лежала на дне. И дно было здесь.

Он начал с докеров. Бригада крепких, обветренных мужиков в промасленных ватниках курила у штабеля спрессованного металлолома, похожего на останки разбитой армии. Их лица были непроницаемы, как старые гранитные валуны. Суров подошел, не вынимая рук из карманов плаща, всем своим видом показывая, что он не из начальства, не из тех, кто приходит с проверками и штрафами.

– Здорово, мужики. Следователь Суров. По делу катера «Пегас».

Дым от дешевых сигарет повис в неподвижном воздухе. Никто не ответил. Они смотрели сквозь него, мимо него, на серую стену пакгауза за его спиной. Их молчание было тяжелым, физически ощутимым.

– «Чайка». Вчера вечером или ночью отчаливал. Может, видел кто, что на борт грузили? Кроме тряпок.

Один из докеров, пожилой, с лицом, изрезанным морщинами, как карта старых морских путей, медленно сплюнул на бетонный пол. Коричневый плевок был красноречивее любых слов.

– Мы железо тягаем, начальник, – прохрипел он, не глядя на Сурова. – А что там в эти скорлупки пихают – не нашего ума дело. Спроси у тех, кто на легком грузе.

«Легкий груз». Кодовое слово для всего, что не проходило по официальным накладным. Суров кивнул, понимая, что стена возведена. Они не скажут ничего. Не потому что не знают. Потому что боятся. Страх стоял в их глазах невидимым часовым.

Он пошел дальше, вглубь этого железного лабиринта. Он поговорил с крановщиком, высохшим стариком в кабине высоко над землей, который через треск рации уверял, что «ничего не видел, спал в ту ночь, смена не его была». Поговорил с таможенником, молодым лейтенантом с бегающими глазками, который при виде удостоверения побледнел и начал лепетать о строгом соблюдении инструкций. Каждый разговор был как удар о ватную стену. Информация вязла, тонула в общем, липком страхе. Кто-то прошел здесь до него. Не с удостоверением, а с чем-то более весомым. И этот кто-то приказал молчать. И приказ этот выполнялся беспрекословно.

Атмосфера давила. Суров чувствовал, как его собственная паранойя, верный спутник с чеченских времен, начинает поднимать голову. Ему казалось, что за ним следят из-за каждого угла, из темных проемов между контейнерами, из застекленных будок диспетчеров. Каждый резкий звук – лязг сцепки, крик чайки, далекий гудок парохода – заставлял мышцы напрягаться в ожидании удара. Он заставил себя дышать глубже. Это не война. Это работа. Но разница становилась все более призрачной.

Он искал Филина. Семена Глушко, бывшего портового диспетчера, списанного на берег за беспробудное пьянство, но не растерявшего ни феноменальной памяти, ни связей. Филин был портовым дном. Он знал все подводные течения, все тайные фарватеры, все рифы, о которые разбивались чужие судьбы. Но найти его было непросто. Филин не сидел на месте, он курсировал между точками, где ему могли налить.

Суров нашел его в «Якоре». Так называлась убогая «стекляшка» у самого дальнего причала, где пахло прокисшим пивом, дешевой водкой и отчаянием. Внутри, в сизом табачном дыму, за липкими пластиковыми столами сидели те, кого море выбросило на берег навсегда. Сломанные, потерянные люди с мутными глазами. Филин сидел в самом темном углу, сгорбившись над граненым стаканом. Его мятый пиджак, казалось, врос в его сутулые плечи, а седая щетина на впалых щеках придавала ему вид безумного пророка.

Суров молча сел напротив, поставил на стол бутылку «Столичной», которую купил в ларьке у входа. Филин поднял голову. Его глаза были единственным, что осталось живым на этом лице. Красные, воспаленные, но ясные и цепкие. Он посмотрел на Сурова, потом на бутылку, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на уважение.

– Майор, – просипел он. Его голос был похож на скрип ржавых петель. – Какими судьбами? Давно тебя не видно было. Думал, уехал в свою Москву, к большим звездам.

– Работа держит, Семен, – тихо ответил Суров. Он открутил крышку и налил Филину полный стакан. Себе – плеснул на донышко.

Филин выпил залпом, не закусывая. Крякнул, и по его лицу пробежала волна жизни, словно старый, заглохший мотор чихнул и завелся.

– Хорошая работа, – сказал он, глядя на бутылку. – Дорогая. Значит, дело серьезное.

– «Пегас», – сказал Суров одно слово.

Филин замер. Его рука, тянувшаяся к бутылке, остановилась на полпути. Он медленно поднял глаза на Сурова. В их глубине больше не было пьяной расслабленности. Там был холод. И знание.

– А, – протянул он. – Птичка долеталась. Я слышал. Весь порт гудит, как растревоженный улей. Только тихо гудит. Про себя.

– Что гудят?

Филин усмехнулся, обнажив редкие желтые зубы.

– Гудят, что кто-то очень большой и злой наступил на этот улей. И теперь пчелы боятся вылетать. Ты, майор, зря тут ходишь, вопросы задаешь. Могут и тебя ужалить. Не посмотрят на корочку.

– Мне нужны факты, Филин, а не метафоры.

– Факты? – Филин снова налил себе, на этот раз медленнее, задумчивее. – Факт первый: Вольский – идиот. Жадный, трусливый идиот, который возомнил себя Ротшильдом. Он думал, что сможет сидеть на двух стульях, а стулья взяли и разъехались. Вместе с его задницей.

– Что за стулья?

– Ох, майор… Ты умный мужик, но ты не здешний. Ты войну видел, а это другое. Там враг, вот он, перед тобой. А здесь… Здесь враг тебе улыбается, руку жмет, а за спиной уже нож точит. Порт всегда был под «старыми». Они тут десятилетиями сидели. Все потоки, все каналы – их. Тихо, без шума. По понятиям. Золотишко, иконы, девочки… Классика. А «Пегас» был их лучшей лошадкой. Вольский платил долю и горя не знал.

Он замолчал, вглядываясь в мутное содержимое своего стакана.

– А потом пришли другие.

– Кто? – спросил Суров, чувствуя, как внутри все холодеет от напряжения.

– Не знаю. Никто не знает их имен. Их не видят. Видят только их дела. Они не по понятиям работают. Они работают по уставу. Жестко, быстро, без разговоров. Как вы, вояки. Пришли, зачистили, ушли. Ни следов, ни свидетелей. Они не договариваются. Они просто берут то, что им нужно. А если кто мешает – убирают. Как мусор. И все эти наши местные «авторитеты», вся эта блатная романтика – они против них как дети с деревянными сабельками.

Филин снова выпил. Его взгляд стал тяжелым.

– Вольский, придурок, решил, что он самый хитрый. «Старые» хотели через него камушки переправить. Большую партию. А «новые» сказали: «Теперь канал наш. И повезешь ты не камушки, а железо. Туда, где стреляют». И заплатили больше. Намного больше. А Вольский взял деньги и у тех, и у других. Решил, что проскочит.

Суров сложил картину воедино. Алмазы, о которых шептались в порту. И оружие. Две могущественные силы, столкнувшиеся на одном маленьком, ржавом катере.

– Четыре трупа на «Чайке»… это чья работа?

– А ты сам как думаешь, майор? – Филин посмотрел ему прямо в глаза. – Кто так работает? Четко, без эмоций. Два в корпус, один в голову. Это почерк. Не бандитский. Это почерк тех, кто убивать учился не в подворотне, а на полигоне. «Новые». Они просто забрали свое. И убрали экипаж, который видел их в лицо. И груз, который Вольский для «старых» приготовил, тоже прихватили. В качестве бонуса. Чтобы показать, кто теперь в доме хозяин.

Тишина в углу забегаловки сгустилась. Густой табачный дым, казалось, впитывал в себя каждое слово, делая его весомым и опасным. Суров понял, что Филин рискует. Рассказывая это, он подписывал себе приговор.

– Почему ты мне это говоришь?

– Потому что ты, майор, единственный, кто не на зарплате ни у тех, ни у других, – голос Филина стал тише, почти шепотом. – И потому что мне этих парней с «Чайки» жалко. Потапова я знал. Нормальный мужик был. Просто хотел семью прокормить. А попал в жернова. И еще… – он замялся, отвел взгляд. – Мне надоело бояться. Я всю жизнь на этом причале. Раньше воров боялись. А теперь боишься тени собственной. Это не жизнь. Это беспредел.

Суров молча налил ему еще. Он понимал, что эта откровенность стоила Филину дорого. Она была оплачена годами унижений, страха и литрами дешевой водки, которая и сожгла в нем все, кроме остатков человеческого достоинства.

– Что-то еще? Любая мелочь, Филин. Что-то необычное перед последним рейсом «Чайки».

Информатор надолго задумался, его лоб прорезала глубокая морщина.

– Было одно… странно. За день до отплытия механик их, Гришин, который… ну, которого тоже… он бегал по порту как ошпаренный. Искал одного человека. Старого контрабандиста, ювелира-оценщика. Митрича. Говорят, показывал ему что-то. А Митрич после этого разговора собрал манатки и исчез. Испарился. Словно его и не было.

– Где найти этого Митрича?

– Нигде, – Филин покачал головой. – Если Митрич решил исчезнуть, его даже черт в аду не найдет. Но сам факт… Зачем механику оценщик? Может, Вольский решил не просто деньги с двух сторон взять, а еще и груз «старых» подменить? Всучить им стекляшки вместо брюликов? Если так, то он не просто идиот. Он смертник.

Суров встал. Информации было достаточно. Даже слишком. Он больше не расследовал четыре убийства. Он стоял на краю пропасти, в которую летел весь привычный криминальный мир этого города. И на дне этой пропасти его ждали не воры в законе, а что-то новое, безликое и куда более страшное.

– Береги себя, Семен, – сказал он тихо.

– Поздно, майор, – усмехнулся Филин безрадостно, поднимая стакан. – За мое здоровье уже не пьют. А ты… ты тоже берегись. Эти «новые»… они как война. Приходят, все сжигают и уходят. А после них – только пепел и тишина.

Суров оставил на столе недопитую бутылку и вышел из «Якоря». Сырой, промозглый ветер ударил в лицо, но не смог прогнать внутренний холод. Слова Филина о войне зацепили его, всколыхнули что-то на самом дне памяти.

«Они как война».

Он шел по причалу, и мир вокруг снова начал меняться. Высокие краны казались ему гигантскими виселицами. Глухие удары волн о бетон звучали как далекие разрывы. А крики чаек сливались в один протяжный, плачущий вопль.

Страх, который он видел сегодня в глазах докеров, таможенников и в глазах Филина, теперь обрел форму. Это был не просто страх перед бандитами. Это был первобытный ужас перед безжалостной, нечеловеческой силой, которая пришла, чтобы установить здесь свой порядок. Порядок кладбища.

Он остановился у края причала, глядя на свинцовую, неспокойную воду. Там, в глубине, лежали ответы. Но чтобы достать их, ему придется нырнуть в эту ледяную тьму. И он не был уверен, что сможет вынырнуть обратно. Потому что война, однажды начавшись, никогда не заканчивается. Она просто меняет поле боя. И теперь полем боя стал этот город. А он снова был на нем солдатом. Только на этот раз линия фронта проходила не по ущелью, а прямо через его собственное сердце.

Первая нить, оборванная пулей

Пепел и тишина. Слова Филина прилипли к нёбу, оставив горький привкус, который не мог смыть ни холодный ветер, ни третья подряд сигарета. Суров вел «шестерку» прочь от порта, не глядя в зеркало заднего вида. Он знал, что там нет погони. Те, о ком говорил старый информатор, не гонялись. Они ждали. Они были повсюду и нигде, как радиация после взрыва. Невидимые, но смертоносные.

Он не поехал в прокуратуру. Бумажная работа могла подождать. Мертвое дело, похороненное под ворохом отчетов и протоколов, никуда не денется. А вот живые нити, даже самые тонкие, имели свойство рваться. Информация Филина о механике Гришине, который искал оценщика, была ценной. Но Гришин лежал в морге с двумя пулями в теле. Он уже ничего не расскажет. Однако в списке сотрудников «Пегаса», который Суров вытряс из Вольского, значился еще один механик. Сменщик. Павел Шлыков. Человек, который последним осматривал двигатель «Чайки» перед ее выходом в рейс.

Адрес Шлыкова привел Сурова на самую окраину города, в район, который не попал в рекламные буклеты для туристов и инвесторов. Здесь заканчивался асфальт и начиналось серое, безликое месиво из самостроя, обшарпанных двухэтажных бараков и ржавеющих гаражных кооперативов. Район был похож на шрам, который город тщетно пытался спрятать под своим праздничным южным фасадом. Воздух пах угольным дымом, сыростью и безнадежностью. Здесь жили те, кто проиграл. Те, для кого «безграничные возможности» новой эпохи означали лишь возможность глубже увязнуть в старой нищете.

Квартира Шлыкова находилась в приземистом бараке с длинным, темным коридором, общим на восемь семей. Дверь, обитая выцветшим клеенчатым материалом, была не заперта. Суров постучал костяшкой пальца, и она со скрипом приоткрылась. Изнутри пахнуло жареным луком, детскими пеленками и страхом. Этот последний запах Суров научился различать безошибочно. Он был тонким, кисловатым, как запах пота человека, который знает, что за ним пришли.

В крохотной, заставленной убогой мебелью комнате на диване сидела бледная, изможденная женщина с младенцем на руках. В углу, у окна, стоял мужчина. Невысокий, сутулый, в растянутом свитере и выцветших трениках. Павел Шлыков. Его лицо было серым, как здешнее небо. Руки с грязными, въевшимися в кожу мазутом ногтями, безвольно висели вдоль тела. Он смотрел на Сурова так, как смотрит кролик на удава. Не отрываясь. С полным осознанием своей обреченности.

– Шлыков? – голос Сурова в тесном пространстве прозвучал слишком громко, как выстрел.

Мужчина едва заметно кивнул. Его кадык дернулся.

– Прокуратура, – Суров не стал доставать удостоверение. Здесь, в этом мире, красная корочка не имела веса. Здесь верили только силе и угрозе, которые исходили от человека. А от Сурова они исходили волнами. – Нужно поговорить. О «Чайке».

Жена Шлыкова тихо всхлипнула, крепче прижимая к себе ребенка. Шлыков бросил на нее затравленный взгляд и шагнул к Сурову.

– Не здесь, – просипел он. – Пойдем… на улицу.

Они вышли в гулкий, пахнущий плесенью коридор. Шлыков прикрыл за собой дверь, словно пытаясь отгородить свою семью от той заразы, что принес с собой следователь.

– Я ничего не знаю, гражданин начальник, – забормотал он, не поднимая глаз. – Я сменщик. Мое дело – мотор проверить, масло, фильтры. Проверил, расписался в журнале и ушел. Что они там грузили, куда плыли… я не при делах.

– Гришина знал? – спросил Суров в упор.

Шлыков вздрогнул, как от удара.

– Знал… работали вместе. Хороший мужик был…

– Он что-то говорил тебе перед рейсом? Может, был чем-то обеспокоен? Нервничал?

Механик судорожно сглотнул. Он начал тереть ладонью о ладонь, словно пытаясь согреться или стереть с них невидимую грязь.

– Все нервничали… Рейс такой… – он осекся, поняв, что сказал лишнее.

– Какой «такой» рейс, Шлыков? – Суров шагнул ближе, отрезая механику путь к отступлению. – Что в нем было особенного?

– Да ничего! Обычный… – он уперся взглядом в грязный пол. Его молчание было криком.

Суров вздохнул. Давить здесь, в этом коридоре, где из-за каждой двери могли слушать любопытные уши, было бессмысленно. И опасно для самого Шлыкова.

– Послушай меня, Павел, – Суров сменил тон, сделав его тише, почти доверительным. – Четырех твоих коллег убили. Просто стерли. Твой напарник Гришин – в их числе. Ты думаешь, те, кто это сделал, оставят в живых человека, который последним был у катера? Который мог что-то видеть? Слышать? Ты для них – нить. А такие нити обрывают. Ты сейчас – ходячий покойник. И единственный твой шанс – это я.

Шлыков поднял на него глаза. В них плескался ужас. Не страх перед следователем. А животный, всепоглощающий ужас перед чем-то другим. Он верил. Каждому слову.

– Я… – он облизнул потрескавшиеся губы. – Я не могу… У меня жена, ребенок… Они убьют…

– Они и так убьют, – отрезал Суров. – Вопрос времени. Сегодня, завтра. Они просто ждут, когда я от тебя уеду. А если заговоришь, у тебя появится шанс. Я могу тебя спрятать. Тебя, жену, ребенка. Программа защиты свидетелей. Это не сказки, это работает. Но для этого ты должен мне все рассказать.

Ложь. Наполовину. Никакой реальной программы в 96-м году не было. Были конспиративные квартиры, липовые документы и призрачная надежда, что о тебе забудут. Но для такого, как Шлыков, эта ложь была спасательным кругом.

Механик колебался. На его лице шла борьба. Страх перед неизвестными убийцами боролся со страхом за семью.

– Я… я видел, – наконец выдавил он из себя шепотом. – Ночью. Перед самым отплытием. Я в гараже своем ковырялся, возвращался поздно. Через порт срезал путь. Видел, как к «Чайке» подъехала машина. Не наша, не портовая. «Вольво». Темная. И люди… не наши. Не блатные. Другие. В одинаковой одежде, темной. Двигались… тихо, быстро. Как солдаты. Они грузили ящики. Небольшие, тяжелые. Не тряпки это были, точно. Я спрятался за контейнерами.

Вот оно. Первое прямое свидетельство. Подтверждение слов Филина. «Новые».

– Ты узнал кого-нибудь? Номер машины запомнил?

Шлыков отрицательно помотал головой.

– Темно было. Да и не до того… я чуть не помер со страху. Уполз оттуда, как крыса. А утром узнал про Гришина и остальных… Понял, что если бы они меня тогда заметили…

– Что еще? Гришин искал оценщика. Ты знаешь, зачем?

Лицо Шлыкова исказилось. Теперь он боялся еще больше.

– Не знаю! Ничего не знаю! – он почти закричал шепотом. – Он просто спросил, где Митрича найти. Сказал, есть одно дельце… У него в руках был сверток маленький, из бархата. Как для побрякушек… Больше ничего не знаю!

– Хорошо, – Суров понял, что выжал из него максимум на сейчас. – Этого для начала хватит. Нам надо встретиться. Не здесь. Где-нибудь, где ты будешь чувствовать себя в безопасности. Где мы сможем спокойно, подробно все записать.

Шлыков лихорадочно соображал.

– Гараж, – сказал он. – Мой гараж. В кооперативе «Маяк». Ряд седьмой, номер сорок два. Там яма есть, подвал. Никто не найдет. Там и поговорим. Сегодня. Как стемнеет. Часов в восемь.

– Один придешь?

– Один, – кивнул Шлыков. – Клянусь.

– Договорились, – сказал Суров и, не прощаясь, пошел по коридору к выходу.

Он уже был на улице, вдыхал сырой, холодный воздух, когда Шлыков догнал его.

– Начальник…

Суров обернулся.

– Вы ведь… не обманете? Про защиту?

В его глазах была последняя, отчаянная надежда. Надежда маленького человека, случайно попавшего под колеса большой и страшной истории.

– Не обману, – сказал Суров. И в тот момент он действительно в это верил. Он сделает все, чтобы этот перепуганный мужик остался жив. Теперь это было делом чести.

Вечер опускался на город медленно, нехотя, словно грязное, мокрое одеяло. Суров приехал к гаражному кооперативу «Маяк» за час до назначенного времени. Он оставил машину за несколько кварталов и подошел пешком, двигаясь в тени заборов и редких, чахлых деревьев. «Маяк» был огромным, ржавым организмом, раскинувшимся на пустыре между железной дорогой и промзоной. Сотни одинаковых металлических боксов, выстроенных в унылые, бесконечные ряды. Ветер гулял в узких проездах, раскачивая одинокие лампочки и швыряя под ноги мусор. Место было идеальным. Для засады.

Он не пошел к седьмому ряду. Он занял позицию на крыше заброшенного склада напротив, откуда просматривался почти весь кооператив. Это была привычка, въевшаяся в кровь. Никогда не идти на встречу в лоб. Всегда проверять местность. Всегда искать пути отхода. Он достал старый армейский бинокль и стал ждать.

Время тянулось, как густой мазут. Сумерки сгущались, стирая очертания, превращая мир в театр теней. Вспыхивали и гасли огоньки сигарет у ворот, где-то вдалеке лаяла собака, с железной дороги доносился тоскливый перестук колес. Каждый звук, каждое движение в этом застывшем мире были для Сурова преувеличенно громкими, значимыми. Он был не следователем, ожидающим свидетеля. Он был снайпером в «лежке». И его тело помнило это состояние лучше, чем разум. Дыхание стало ровным, почти неслышным. Сердце замедлило свой бег. Все его существо превратилось в один напряженный нерв, в инструмент для наблюдения и ожидания.

Восемь часов. Никого.

Пять минут девятого. Пусто. Проезды между гаражами были безлюдны.

Суров почувствовал, как под кожей начинает шевелиться холод. Нехороший, знакомый холод. Так бывает перед боем. Когда тишина становится громче любого крика. Шлыков был слишком напуган, чтобы опоздать. Он должен был прибежать сюда за полчаса, дрожа от страха и нетерпения. Его отсутствие означало только одно.

Он спустился с крыши, двигаясь бесшумно, как тень. Пистолет в руке казался естественным продолжением ладони. Он не пошел по центральному проезду. Он двигался вдоль задних стенок гаражей, перепрыгивая через кучи строительного мусора и замерзшие лужи. Воздух стал плотнее, он пах ржавчиной, гнилью и тревогой.

Седьмой ряд. Он нашел его по тускло выведенной краской цифре на угловом боксе. Дальше – по номерам. Тридцать восемь, сорок… Сорок второй. Ворота были чуть-чуть приоткрыты. Узкая черная щель, из которой несло холодом и чем-то еще. Чем-то сладковатым, металлическим.

Запах.

Он снова ударил по нему, как тогда, на катере. Но на этот раз Суров был готов. Он не дал воспоминаниям вырваться наружу. Он загнал их вглубь, запечатал ледяной яростью.

Он толкнул створку ворот. Она поддалась с протяжным, мучительным скрипом, который показался ему оглушительным в мертвой тишине. Внутри было почти темно. Лишь узкая полоска света от далекого фонаря падала на бетонный пол. Суров замер у входа, давая глазам привыкнуть. Старый «Москвич» под брезентом. Верстак, заваленный инструментами. И запах. Он стал сильнее.

Шлыков лежал на полу, возле смотровой ямы. На спине. Руки раскинуты, глаза открыты и удивленно смотрят в прогнившие доски потолка. Он был одет в тот же растянутый свитер. Только теперь на груди, чуть левее сердца, расплывалось темное, влажное пятно. Никакой крови вокруг. Никакой борьбы. Один точный выстрел. Работа профессионала.

Суров медленно вошел внутрь. Он не смотрел на лицо мертвеца. Он смотрел по сторонам. Искал. И нашел.

На верстаке, среди гаечных ключей и замасленных тряпок, лежал маленький, блестящий предмет. Он был аккуратно поставлен на торец, так, чтобы его невозможно было не заметить. Латунная гильза. От патрона 7,62 мм, СП-4. Бесшумный, специальный. Такие использовали не бандиты. Такие использовали спецы. Гильза была теплой на ощупь. Убийца ушел совсем недавно. Он ждал. Возможно, он видел, как Суров сидит на крыше. Возможно, он намеренно дал ему время, чтобы тот нашел тело.

Это было послание.

Холодное, циничное и предельно ясное. Они не просто убрали свидетеля. Они разговаривали с ним, с Суровым. Они знали, кто он. Они знали, что он найдет эту гильзу и поймет, что она означает. На «Чайке» они не оставили ничего. Здесь – оставили. Специально. Это был не промах. Это был жест. Росчерк пера под смертным приговором. Они говорили: «Мы здесь. Мы видим тебя. Ты следующий в списке. И мы придем за тобой, когда захотим».

Суров выпрямился. Холод внутри него превратился в сталь. Ярость, которую он так долго сдерживал, начала кристаллизоваться, превращаясь в нечто иное. В холодную, расчетливую решимость. Он посмотрел на мертвого Шлыкова. На его открытые, ничего не понимающие глаза. Он обещал этому человеку защиту. И не сдержал слова. Он привел смерть в его дом, в его убогий, жалкий мир. Чувство вины было острым, как осколок стекла в горле.

Он вышел из гаража, не оглядываясь. Он не будет вызывать милицию. Не сейчас. Это ничего не даст. Они приедут, потопчутся, составят протокол и повесят еще один «глухарь». Это дело перестало быть просто расследованием. Оно стало войной. Его личной войной. И Филин был прав. Эти люди были как война. Они несли с собой только пепел и тишину.

Но Суров тоже был порождением войны. И он умел воевать. Он не знал их имен, не видел их лиц. Но теперь у него было кое-что получше. У него был их почерк. Их запах. И их вызов, брошенный ему в лицо в виде маленького кусочка латуни.

И он этот вызов принял.

Шагая по темным, гулким проездам ржавого кооператива, он чувствовал не страх. Он чувствовал, как внутри него просыпается тот, другой Суров. Тот, которого он много лет пытался похоронить под формой следователя и статьями уголовного кодекса. Офицер спецназа. Тот, кто умел не только ждать, но и охотиться. И теперь охота началась.

Призрак с греческим профилем

Латунная гильза в кармане плаща была тяжелее своего веса. Она не грела, а наоборот, вытягивала тепло, маленький ледяной якорь, тянущий Сурова на дно. Он вел машину не глядя на дорогу, подчиняясь мышечной памяти, пока в голове, в выжженной пустоте, оставшейся после находки в гараже, медленно прорастали ядовитые семена холодной, кристаллической ярости. Они не просто убили Шлыкова. Они оставили визитную карточку. Небрежно, как счет в ресторане. Этот маленький кусочек металла был не уликой. Он был насмешкой, плевком в лицо. Демонстрацией полного, абсолютного превосходства. Они не прятались. Они играли. И он, майор Суров, был в этой игре не охотником, а дичью, которую подгоняют флажками.

Он не поехал в прокуратуру. Что он скажет? Что нашел труп свидетеля, которого сам же и нашел, и спугнул? Что убийцы оставили ему сувенир – гильзу от спецпатрона, который не числится ни на одном складе МВД? Его либо примут за сумасшедшего, либо отстранят от дела, которое и так уже трещало по швам под давлением сверху. Начальство хотело тишины, а он принес им еще один труп и призрак спецслужб. Нет, путь в казенный дом был заказан. Стена недоверия, которую он всегда ощущал вокруг себя, теперь стала бетонной. Он был один. Как в том ущелье. Только враг был не за скалой, а растворен в самом воздухе этого города.

Ему снова нужен был Филин. Но вернуться в «Якорь» означало расписаться на лбу информатора неоновой вывеской: «Следующий». Убийцы Шлыкова были не из тех, кто оставляет случайности. Они наверняка уже знали о разговоре в портовой забегаловке. Они знали, что у него есть источник. И они будут его искать. А значит, Филин уже залег на дно. В самое глубокое, самое илистое дно, которое только мог найти. И чтобы вытащить его оттуда, нужно было думать, как он. Мыслить, как существо, для которого весь мир – это череда укрытий и угроз.

Суров развернул машину и снова поехал в порт. Не в парадную его часть, с высокими кранами и гудящими сухогрузами, а в его изнанку, в гнилое подбрюшье, туда, где умирали корабли и люди. Старое кладбище судов. Десятки ржавых, распоротых корпусов, лежащих на боку в мутной, маслянистой воде, похожие на скелеты гигантских морских чудовищ, выброшенных на берег после какой-то доисторической битвы. Здесь не было огней, не было охраны. Только скрип проржавевшего металла, стонущего под порывами ветра, да тихий плеск воды, слизывающей грязь с прогнивших бортов.

Он шел по хлипким, полусгнившим мосткам, и каждый шаг отдавался гулким, тревожным эхом. Воздух был густым, как бульон, сваренный из гнили, ржавчины и отчаяния. Он искал признаки жизни в этом царстве смерти. Свежий окурок, пустую бутылку, отпечаток ботинка в грязи. Филин должен был оставить след. Он был частью этого мира, он дышал с ним в унисон. Суров двигался медленно, сканируя пространство, как тогда, на тропе, когда каждый камень мог скрывать мину, а каждый куст – врага. Его чувства обострились до предела. Он слышал, как в трюме одного из кораблей скребется крыса. Он чуял едва уловимый запах дешевого табака, который ветер не успел унести.

Запах привел его к самому старому и разрушенному судну, бывшему рыболовецкому сейнеру с почти стершимся названием «Победа» на корме. Горькая ирония, ставшая здесь правилом. Суров бесшумно поднялся по трапу, который скрипел под его весом, как кости старика. На палубе, в укрытии за ржавой лебедкой, он увидел его. Филин сидел на корточках, вжавшись в груду старых, окаменевших от соли сетей, и смотрел на Сурова. В его глазах не было пьяного тумана. Только чистый, кристальный ужас. Он был похож на загнанного зверя, который понимает, что охотник нашел его последнее логово.

– Уходи, майор, – прохрипел он, и этот хрип был звуком ломающегося человека. – Уходи, пока и ты не принес мне смерть.

Суров молча подошел и сел рядом, на грязную палубу. Он не стал ничего говорить. Он просто достал из кармана гильзу и положил ее на доски между ними. Маленький латунный цилиндрик тускло блеснул в свете далекого портового прожектора.

Филин смотрел на гильзу долго, не мигая. Его лицо, и без того серое, стало пепельным. Он все понял.

– Шлыков… – выдохнул он.

– В его гараже, – ровным голосом подтвердил Суров. – Один выстрел. Без шума. Оставили это для меня.

Филин медленно поднял взгляд на Сурова. Ужас в его глазах начал бороться с чем-то другим. С пониманием. Он увидел перед собой не следователя, не представителя власти. Он увидел такого же, как он, смертника, только в дорогом плаще.

– Они знали, что ты к нему пойдешь, – прошептал Филин. – Они все знали. Они как боги, майор. Все видят, все слышат. А мы для них – букашки. Захотел – раздавил, захотел – прошел мимо.

– Они не боги, Филин. Они люди. И они ошибаются. Они оставили это, – Суров кивнул на гильзу, – потому что думали, что я испугаюсь. Что я заткнусь и отступлю. Они ошиблись.

– Они не ошиблись, – горько усмехнулся Филин. – Они просто показали тебе твое место. И мое. Место на кладбище. Я сказал тебе слишком много. И теперь за мной придут. Из-за тебя.

В его голосе зазвенела обида. Суров почувствовал укол вины, острый и холодный, как игла. Он обещал защиту Шлыкову. Он подверг опасности этого спившегося, сломленного старика.

– Поэтому ты мне расскажешь остальное, – сказал Суров. Его голос был тихим, но твердым, как сталь. – Потому что молчание тебя уже не спасет. Они не прощают тех, кто знает. Единственный твой шанс выжить – это если я доберусь до них раньше, чем они доберутся до тебя. Мне нужна вторая сторона. Ты говорил про «старых». Кто они? Имя. Мне нужно имя.

Филин долго молчал. Ветер выл в снастях мертвого корабля, исполняя реквием по ним обоим. Он поднял с палубы ржавый гвоздь и начал чертить на прогнивших досках бессмысленные узоры. Он думал. Он взвешивал на невидимых весах свою жалкую, никому не нужную жизнь.

– Ты не понимаешь, во что лезешь, – наконец сказал он, не поднимая головы. – Это не просто бандиты. Это империя. Старая, как этот порт. Ее строили десятилетиями. Ее фундамент – на костях, а стены пропитаны страхом.

– У империи есть император. Имя, Филин.

Старик вздохнул. Это был вздох человека, делающего последний шаг с обрыва.

– Его зовут Грек, – сказал он так тихо, что Сурову пришлось наклониться, чтобы расслышать. – Георгий Калиматис. Вор в законе. Из старой гвардии. Из тех, кого еще в Союзе «короновали». Он здесь царь и бог. Был.

Имя упало в тишину, как тяжелый камень в воду. Грек. Суров слышал эту кличку. Она витала в воздухе города, как легенда, как миф. Ее произносили шепотом в прокуренных кабинетах и дорогих ресторанах. Но никто не мог связать ее с конкретным человеком. Это был призрак. Призрак с греческим профилем, который держал в холеных руках все теневые нити города.

– Что он контролирует?

– Все, что блестит, – ответил Филин, и в его голосе появилось что-то вроде мрачного восхищения. – Грек – эстет. Он презирает грязную работу: наркоту, оружие, рэкет. Его сфера – красота. Золото из колымских приисков, которое не доходит до Москвы. Антиквариат из разоренных дворянских гнезд. Иконы из разграбленных церквей. И камни. В основном, камни.

– Алмазы?

Филин кивнул, его глаза в полумраке блеснули.

– Самые лучшие. Якутские. Необработанные. Их невозможно отследить. Он создал идеальный канал. Здесь, в порту, камни встречали, переправляли на Кипр, в Антверпен. Там их гранили, давали им родословную, и они расходились по миру. Чистые, как слеза младенца. А деньги возвращались сюда чемоданами. На эти деньги покупалось все: начальники милиции, судьи, таможенники. Весь город сидел у него на ладони. И «Пегас» Вольского… это был его личный экспресс. Самый надежный.

Картина начала обретать плоть и кровь. Стало ясно, почему Вольский так боялся. Одно дело – работать с бандитами. Другое – предать самого Грека.

– Что пошло не так?

– Пришли «новые», – Филин сплюнул в сторону. – Те, чью гильзу ты принес. Они пришли и сказали: «Двигайся, дед». А Грек не привык двигаться. Он не понял, с кем имеет дело. Он думал, это очередная шпана, которую можно купить или закопать. А они… они другие. Они не хотели долю. Они хотели все. Весь канал.

– И Вольский решил сыграть между ними.

– Решил, идиот, – подтвердил Филин. – Как раз в это время Грек готовил самую большую операцию за всю историю. Партия. Не просто партия – река. Целая река алмазов. Столько, что можно было купить маленькую страну. Он хотел переправить ее через «Чайку». Это должен был быть его триумф, его ответ «новым». Показать, кто в доме хозяин. А Вольский взял у него предоплату… и в то же время взял деньги у «новых» за их «железо». Думал, обманет обоих. Провезет камни, а потом скажет «новым», что рейс сорвался. Но они узнали.

– Откуда?

– У таких людей везде есть глаза, майор. Может, сам Вольский проболтался. Может, кто-то из экипажа. Неважно. Они просто пришли и взяли все. И камни, и жизни. И оставили Грека с носом. Унизили его. Растоптали. А для такого человека, как он, унижение страшнее смерти.

Суров поднял гильзу. Теперь он держал в руках не просто кусочек металла. Он держал ключ. Ключ к пониманию того, что произошло на борту «Чайки». Это была не просто бойня. Это была показательная порка. Смена власти. Жестокая, кровавая, бескомпромиссная.

Он встал.

– Где его найти? Грека.

Филин посмотрел на него, как на безумца.

– Его не ищут, майор. Это он находит, когда ему нужно. Он не сидит в малиновом пиджаке в казино. Он призрак. У него нет дома, нет офиса. Он есть везде и нигде. Но… – Филин замялся. – Говорят, он любит одно место. Старую греческую кофейню «Эллада» на набережной. Он не бывает там сам. Но люди, которые хотят донести до него весточку, оставляют ее там. У старого хозяина, Костаса. Это как почтовый ящик. Но я тебе этого не говорил.

– Не говорил, – подтвердил Суров.

Он повернулся, чтобы уйти.

– Майор! – окликнул его Филин.

Суров остановился.

– Ты идешь против него?

– Я иду против тех, кто убил Шлыкова. А Грек, похоже, стоит у них на пути.

– Враг моего врага, – просипел Филин. – Думаешь, он станет твоим другом? Ошибаешься. Для него ты такой же мусор, как и «новые». Просто другого сорта. Ты для него – законник, «красный». Он тебя использует и выбросит. Это война двух акул, майор. А ты – маленькая рыбка, которая попала между ними. Они тебя сожрут и не заметят.

– Посмотрим, – коротко бросил Суров.

Он уходил с кладбища кораблей, оставляя Филина одного среди ржавых скелетов и стонущего ветра. Старик был прав. Это была война гигантов. Но он забыл одну вещь. Маленькая, незаметная рыбка-прилипала иногда может пережить большую акулу. Особенно, если у этой рыбки есть память о простреленной груди товарища, пустые глаза механика в луже крови и ледяная гильза в кармане.

Теперь у него был след. Первая из двух теневых сил обрела имя и лицо, пусть и призрачное. Он вышел на след Грека. И это означало, что пора перестать быть дичью. Пора было самому начинать расставлять флажки. Даже если для этого придется заплыть в самые темные и кровавые воды, где охотятся чудовища. Он посмотрел на свои руки. Они не дрожали. Они были готовы к работе.

Человек без лица и совести

Утро началось с воя сирен. Не с привычного, ленивого завывания скорой или пожарной, а с рваного, истерического хора милицейских «канареек», захлебывающихся в собственном крике. Звук несся со стороны центра, отскакивал от стен домов и, смешиваясь с криками чаек, вливался в открытую форточку квартиры Сурова. Он стоял у окна, небритый, в одной майке, с чашкой остывшего кофе в руке, и слушал. Этот звук был предвестником. В мертвой тишине его расследования, где единственными событиями были его собственные шаги, кто-то другой начал действовать. Громко, нагло, не заботясь о конспирации.

Новость он поймал обрывком фразы по милицейской волне, которую его старенький приемник ловил с хрипом и помехами. «…налет на обменный пункт «Карат»… двое охранников, тяжелые… касса вскрыта… работали дерзко…». «Карат». Суров знал это место. Небольшой, почти легальный пункт обмена валюты и скупки золота, зажатый в арке на улице Советов. И еще он знал, что такие точки, как прыщи, выскакивают на теле города не сами по себе. У каждого такого прыща есть свой хозяин, который его кормит и защищает. И «Карат» уже много лет исправно платил дань в казну человека с греческим профилем.

Он приехал, когда оцепление уже выставили. Молодые милиционеры в серых бушлатах отгоняли зевак, а из разбитой витрины обменника тянуло сквозняком и запахом валерьянки, которой кто-то пытался отпоить перепуганную кассиршу. На асфальте, под грязным брезентом, лежало то, что еще час назад было двумя охранниками. Сурову не нужно было поднимать брезент, чтобы понять – смотреть там не на что. Он видел лужу, которая натекла из-под него. Темную, почти черную, густеющую на холодном ветру.

Петренко, которого Суров нашел у входа, выглядел растерянным. Его круглое лицо осунулось, под глазами залегли тени. Он уже не был тем самоуверенным капитаном с причала. Город начал жевать и его.

– Дурдом, Кирилл Андреич, – он кивнул в сторону брезента. – Как звери. Охранники даже пикнуть не успели. Кассирша говорит, все заняло секунд тридцать. Подъехал «жигуленок», четверка, без номеров. Выскочили четверо в масках. Двое – к охране. Двое – внутрь. Ни слова, ни крика. Просто два коротких хлопка, как будто петарды взорвали. Стекло высадили прикладом. Забрали все из кассы и сейфа. Сели в машину и уехали.

– Оружие у охраны было?

– Было. Два «ИЖа». Так и остались в кобурах. Они даже руки поднять не успели.

– Что кассирша говорит? Как выглядели? Во что одеты?

– Да ничего она не говорит, – махнул рукой Петренко. – В шоке. Твердит одно: «Черные. Все в черном. И двигались… не как люди».

Суров прошел за ленту оцепления. Эксперты уже работали, собирая осколки стекла и фотографируя тела. Он не мешал, просто смотрел. И то, что он видел, вызывало у него холодное, сосущее чувство под ложечкой. Чувство узнавания.

Это не было ограбление в том виде, в каком его понимала милиция. Это была операция. Он видел это по расположению тел. Охранники стояли по обе стороны от входа. Их не расстреляли в упор. Им стреляли с движения, почти одновременно, с разных углов. Две цели, два стрелка. Четкая координация. Каждый знал свой сектор, свою задачу. Ни одного лишнего выстрела. Ни одной потерянной секунды.

Он подошел к одному из экспертов, седому, уставшему старику.

– Гильзы есть?

Эксперт покачал головой.

– Чисто. Как вымели. Или с гильзоулавливателями работали, или просто не поленились собрать. Профи.

Суров кивнул. Конечно, собрали. Как и на «Чайке». Как и в гараже Шлыкова. Это был не просто почерк. Это была доктрина. Не оставлять следов. Не давать зацепок. Работать стерильно, как хирург. Только вместо скальпеля у них были стволы, а вместо опухоли – человеческие жизни.

Он вернулся к Петренко, который уже давал указания своим подчиненным.

– Сумма большая?

– По предварительным данным, около пятидесяти тысяч долларов и килограмма три золотом. Неплохой улов.

– Улов – это когда рыбачат, Петренко. А это была не рыбалка. Это была экзекуция.

Петренко посмотрел на него с недоумением.

– В смысле? Обычный налет, просто очень наглый.

– Нет, – Суров покачал головой. – В обычном налете кричат, угрожают, стреляют в потолок. Бьют морды. Нервничают. Оставляют после себя хаос и кучу улик. А здесь… здесь была тишина и порядок. Военный порядок. Они пришли, выполнили задачу и ушли. Как будто не кассу брали, а «языка» в тылу врага.

Он замолчал, глядя на разбитую витрину. В осколках стекла дрожало отражение серого неба. Оно было похоже на расколотую карту мира, в котором больше не было правил. «Двигались… не как люди». Кассирша, сама того не понимая, дала самое точное описание. Так двигаются те, кого годами учат убивать. Те, для кого человеческое тело – это просто набор уязвимых точек. Те, кто привык работать в команде, чувствуя друг друга без слов, на уровне инстинктов. Как стая волков. Или как отделение спецназа.

Весь оставшийся день город гудел, как растревоженный улей. Весть о налете на «Карат» разлетелась мгновенно, обрастая слухами и чудовищными подробностями. Говорили о десятке трупов, о гранатометах, о мифических чеченских боевиках. Правда была страшнее. Она была в той обыденной, деловитой жестокости, с которой были убиты два ни в чем не повинных охранника. Эта жестокость пугала больше, чем любой бандитский беспредел, потому что в ней не было эмоций. Не было злости, ненависти, куража. Только холодный, бездушный расчет. Человек без лица и совести.

К вечеру пришла еще одна новость. На перевале, на трассе, ведущей в сторону Геленджика, нашли сгоревший грузовик. КамАЗ. По документам, вез в Сочи партию макарон. Но когда пожарные залили догорающий остов пеной, в кузове обнаружились обугленные останки ящиков из-под водки «Кристалл». Той самой, «левой», которую гнали из Осетии и которая была еще одной статьей дохода в империи Грека. Водитель и экспедитор были найдены в кабине. Точнее, то, что от них осталось. Предварительная экспертиза показала, что сначала их застрелили, а потом машину подожгли. Опять. Ни свидетелей. Ни улик. Только выжженная земля и два обугленных трупа.

Суров сидел в своем кабинете в прокуратуре. На столе перед ним лежали два свежих рапорта – по «Карату» и по сгоревшему КамАЗу. Рядом с ними, как зловещий талисман, лежала та самая гильза из гаража Шлыкова. Три разных дела. Разные места, разные жертвы. Для всех остальных они были отдельными эпизодами криминальной хроники дикого города. Но для него они складывались в одну картину. Как фрагменты мозаики. Он видел связь. Она была не в пулях и не в деньгах. Она была в методе. В тактике.

Это была война. Невидимая, неслышимая. Война на уничтожение. Новая, голодная и безжалостная сила пришла в город и методично, как дровосек, рубила корни старого дерева. Они не пытались договориться с Греком. Они не отжимали его бизнес. Они его выпаливали. Уничтожали его кормовую базу, отсекали финансовые потоки, убивали его людей. Это была стратегия блицкрига, перенесенная на криминальную почву. Исполнители были идеальными солдатами этой войны. Быстрые, точные, безжалостные.

Он снова и снова прокручивал в голове слова Филина: «Они другие». Теперь он понимал, насколько тот был прав. Грек, со всей его подпольной империей, был порождением старого мира. Мира понятий, договоренностей, авторитетов. Он был хищником, но хищником предсказуемым. Его можно было понять, просчитать. Эти же были чем-то иным. Они пришли извне. Из какой-то другой реальности, где человеческая жизнь не имела никакой ценности, а единственным законом была эффективность.

Война. Слово пульсировало в висках. Он сам был ее порождением. И он узнавал ее повадки. Он видел эту тактику раньше. В учебниках в Рязанском училище. В горах Афганистана. На улицах Грозного. Зачистка объекта. Ликвидация охраны. Бесшумное проникновение. Выполнение задачи. Отход. Никаких следов, никакой импровизации. Только выверенные, отработанные до автоматизма действия.

Кто они? Бывшие военные, не нашедшие себя в мирной жизни? «Псы войны», которых нанял кто-то могущественный в Москве, чтобы зачистить для себя прибыльный южный порт? Или что-то еще хуже? Действующее спецподразделение одной из силовых структур, выполняющее «неофициальный» приказ? Последняя мысль была самой страшной. Потому что воевать с бандитами было его работой. А воевать с системой, частью которой он сам являлся, было самоубийством.

Он встал и подошел к сейфу. Достал табельный «Макаров». Выщелкнул магазин. Восемь патронов. Стандартный боекомплект. Против одного-двух уличных отморозков – достаточно. Против людей, которые за полминуты ликвидируют двух вооруженных охранников и вскрывают сейф, – это было все равно что плеваться из трубочки. Он чувствовал себя безоружным. Не потому, что у него был всего один пистолет. А потому, что он был один. В его мире, мире протоколов, ордеров и санкций прокурора, невозможно было противостоять силе, которая плевала на все законы, кроме закона автомата Калашникова.

Нужен был кто-то, кто мог подтвердить его догадку. Кто-то, кто разбирался в «особых» инструментах и «особых» методах. Не молодой эксперт, который видит только калибр и номер. А старый волк, который по царапинам на гильзе может прочитать биографию стрелка. Такой человек был. Один на всю городскую криминалистическую лабораторию. Зотóв. Вечно пьяный, циничный гений баллистики, которого держали на службе только потому, что заменить его было некем.

Лаборатория располагалась в подвале УВД. Здесь всегда пахло химикатами, формалином и безысходностью. Суров нашел Зотова в его каморке, заваленной ржавыми стволами, микроскопами и пустыми бутылками из-под кефира, в которых тот прятал спирт. Зотов, маленький, сморщенный старичок с ежиком седых волос и едкими, всевидящими глазками, паял что-то крошечное под огромной лупой. От него несло перегаром и канифолью.

– Чего тебе, майор? Принес очередную железку из водосточной трубы? – проскрипел он, не отрываясь от работы.

Суров молча положил на стол перед ним гильзу. Ту самую. Зотов оторвался от паяльника, лениво взял гильзу двумя пальцами, поднес к глазам. Его лицо не изменилось. Он повертел ее, посмотрел на донце, заглянул внутрь.

– СП-4. Семь шестьдесят два на сорок один. Бесшумный. Тяжелая пуля, дозвуковая скорость. С двухсот метров пробивает армейский бронежилет второго класса. С пятидесяти – рельс, – он говорил так, будто читал инструкцию к мясорубке.

– Я это знаю, – сказал Суров. – Мне нужно другое. Чье это?

Зотов положил гильзу на стол и посмотрел на Сурова. Его едкие глазки, казалось, заглядывали следователю прямо в душу.

– Это, Кирилл Андреич, ничье. Таких игрушек на вооружении в нашей доблестной милиции нет. И у урок тоже. У них свои забавы – ТТ, Стечкин, в лучшем случае – залетный «Узи». Это инструмент для тихой и грязной работы. Для призраков.

– Каких призраков? – Суров чувствовал, как внутри все холодеет.

– Разных, – усмехнулся Зотов безрадостно. – Альфа, Вымпел, спецназ ГРУ. У них у всех есть что-то подобное. Патроны без номеров, стволы без истории. Для задач, которых официально не существует. Для людей, которых потом тоже как бы и не было.

Он взял гильзу и снова поднес ее к лупе.

– Но есть тут одна мелочь. Видишь эту крошечную царапину у капсюля? Едва заметная. Это след от выбрасывателя. Очень характерный. Такой оставляет только одна машинка. Пистолет самозарядный специальный, ПСС «Вул». Игрушка специфическая. Разработана для КГБ в восьмидесятых. В войска почти не пошла. Осела в основном в спецподразделениях госбезопасности. И у их наследников.

Зотов отложил гильзу. В его каморке повисла тишина, нарушаемая только гудением старого трансформатора. Старик снял очки, протер их грязным носовым платком.

– Так что, майор, ты не просто в дерьмо влез. Ты влез в такое дерьмо, из которого живым не выходят. Это не бандиты. Бандиты оставляют следы, свидетелей, гильзы. Они хотят славы, денег, страха. А те, кто пользуется такими штуками, не хотят ничего. Они просто выполняют приказ. Убирают мусор. И, судя по тому, что ты принес мне это, а не сдал по протоколу, ты начинаешь догадываться, что в чьем-то очень высоком приказе мусором назначили не только тех, кого они убивают. Но и любого, кто сунет в это дело свой нос. Включая следователей прокуратуры.

Он протянул гильзу Сурову.

– Забери. И считай, что ты ко мне не приходил. И я тебе ничего не говорил. У меня внуки, я еще пожить хочу.

Суров молча взял гильзу. Она снова стала ледяной в его руке. Он вышел из душного подвала на улицу. Город жил своей вечерней жизнью. Сверкали витрины, гудели машины, смеялись люди. Но для Сурова все это было лишь декорацией. Он смотрел на город, но видел полигон. Территорию зачистки. И он понял, что Филин был неправ в одном. Это была не война двух акул.

Это была война акулы и боевого дельфина. Древнего, неповоротливого, но все еще сильного хищника, который привык править в этих водах. И нового, специально обученного, эффективного убийцы, которого выпустили в этот аквариум с одной-единственной целью – уничтожить старого короля.

И он, майор Суров, был не маленькой рыбкой между ними. Он был тем, кто случайно нашел на дне зуб этого дельфина. Зуб, которого там быть не должно. И теперь хозяин этого зуба знал, что кто-то подобрал его след. И он обязательно придет, чтобы этот след оборвать. Навсегда.

Красивая женщина в мутной воде

Он больше не искал людей. Он искал тени. После разговора с Зотовым мир вокруг Сурова изменил свою текстуру. Он стал тоньше, прозрачнее, и за привычным фасадом зданий, за лицами прохожих, за шумом машин теперь проступали невидимые контуры другой реальности. Той, где действовали беззвучные пистолеты и безымянные исполнители. Он шел по городу, а чувствовал себя на минном поле. Каждый встречный взгляд, каждая припаркованная у обочины машина без номеров, каждый хлопок закрывающейся двери теперь был потенциальным сигналом. Паранойя, его старая спутница с чеченских перевалов, вернулась, но теперь она была иной. Не рваной, припадочной, а холодной, системной. Она не мешала думать. Она заставляла думать иначе.

Его расследование зашло в глухой, бетонный тупик. Все нити – Шлыков, Гришин, команда «Чайки» – были обрезаны и сожжены. Грек залег на дно так глубоко, что даже портовые крысы потеряли его след. Вольский испарился, словно его никогда и не было. Суров остался один на один с призраком, у которого был армейский почерк и доступ к оружию госбезопасности. Идти напролом означало подписать себе приговор, который уже был вынесен и просто ждал исполнителя. Нужно было вернуться к началу. К источнику гнили. К жалкому офису с нелепым крылатым конем на стене.

Дверь кооператива «Пегас» была заперта. Он постучал. Сначала тихо, потом настойчивее. Гулкие удары тонули в тишине подъезда. Он уже собирался уходить, когда за дверью послышался шорох, неуверенный, испуганный. Замок щелкнул один раз, потом второй. Дверь приоткрылась на ширину ладони, ровно настолько, чтобы в щели показался один расширенный от страха глаз. Тот самый глаз, подведенный ядовито-голубыми тенями, который он видел в свой первый визит.

– Что вам нужно? – шепот был ломким, как сухая ветка. – Здесь никого нет. Кооператив закрыт.

– Откройте. Прокуратура, – сказал Суров ровно, без нажима.

Цепочка на двери звякнула. Он вошел.

В офисе было холодно и неуютно. Пахло пылью и застоявшимся страхом. Девушка-секретарша стояла посреди приемной, сжимая в руках какую-то папку, будто это был щит. Она была не просто напугана. Она была на грани. Ее яркий, вызывающий макияж диссонировал с мертвенной бледностью кожи. Руки мелко дрожали.

– Аркадий Петрович… он пропал, – сказала она, прежде чем Суров успел задать вопрос. – Он не отвечает на звонки. Дома его нет. Уже два дня.

– А вы что здесь делаете?

– Я… я пришла забрать свои вещи. Документы. Я увольняюсь. Я не хочу… я не хочу в этом участвовать.

Она была одета в строгое темное платье, которое только подчеркивало хрупкость ее фигуры. В тот, первый раз, Суров едва взглянул на нее, отметив лишь как деталь убогого интерьера. Сейчас он смотрел внимательнее. Она была молода, лет двадцати пяти-шести. И она была ослепительно красива. Не той кукольной, витринной красотой, которой щеголяли подруги «новых русских», а какой-то иной, породистой, тонкой. Правильные черты лица, высокий лоб, светлые волосы, собранные в тугой, элегантный узел. И глаза. Огромные, серые, сейчас полные ужаса. Она была похожа на дорогую орхидею, по ошибке выросшую на помойке.

– Как вас зовут? – спросил он, и его собственный голос показался ему слишком грубым для этого места.

– Елена. Елена Виноградова. Я… я была помощницей Аркадия Петровича.

– Давно работаете?

– Почти год.

Суров прошел в кабинет Вольского. Здесь царил разгром. Ящики стола были выдвинуты и перевернуты, бумаги разбросаны по полу. Сейф стоял открытый и пустой, его массивная дверца была раскурочена, словно консервная банка. Работали не спецы. Работали грубо, зло, с остервенением.

– Это вы сделали? – он обернулся к ней.

Она отрицательно замотала головой, ее зрачки стали еще больше.

– Нет… Я пришла, а здесь уже было так. Они что-то искали. Я уверена, это они. Те, кто ему угрожал.

Суров подошел к ней ближе. От нее едва уловимо пахло чем-то чистым, цветочным, совершенно чуждым этому прокуренному, лживому миру. Запах дождя и жасмина. Он заставил себя сосредоточиться.

– Кто ему угрожал, Елена?

Она вздрогнула оттого, что он назвал ее по имени. Она посмотрела на дверь, потом снова на него. Ее губы дрожали.

– Я не могу… Они меня убьют. Как тех, на катере.

– Меня тоже могут убить. Это не повод молчать. Сейчас молчание опаснее любого слова. Они убрали всех, кто мог что-то знать. Вы последняя.

Его слова ударили по ней. Она пошатнулась, оперлась рукой о стол, чтобы не упасть. Папка выпала из ее рук, и по полу разлетелись листы с таблицами и цифрами. Она смотрела на них, но не видела.

– Он влез… Аркадий Петрович… он был такой жадный и такой трусливый, – ее голос сорвался на шепот. – Он пытался работать на всех сразу. Были те, старые… ну, вы понимаете. А потом появились эти. Другие.

Ее слова были эхом того, что он уже знал. Но слышать их от нее, здесь, было чем-то иным. Картина обретала плоть.

– Кто эти «другие»?

– Я не знаю! – она почти вскрикнула. – Я их не видела. Ни разу. Все общение – через Вольского. Они никогда не звонили сюда. Он сам ездил на встречи. Куда-то за город. Возвращался всегда белый, потный. Говорил, что они страшные люди. Не бандиты. Что-то хуже. Сказал, что у них такая дисциплина… как в армии. И что они никого не боятся. Вообще никого.

Суров смотрел на нее, на ее испуганное, прекрасное лицо, и впервые за долгое время его профессиональный цинизм дал трещину. Он видел перед собой не потенциального свидетеля, не источник информации. Он видел жертву. Такую же пешку, как Шлыков, как те четверо на катере. Только живую. Пока еще живую. Что-то внутри него, какой-то давно заглохший и проржавевший механизм, отвечающий за сочувствие, со скрипом повернулся.

– Зачем вы здесь остались? Почему не сбежали сразу?

– Я ждала, – сказала она тихо. – Я думала, может, вы придете. Вы единственный… кто не выглядит как они. Ни как бандиты, ни как… те. Вы из милиции, да?

– Прокуратура, – поправил он.

– Это ведь почти одно и то же? Вы ищете правду?

Он усмехнулся про себя. Правда. Какое странное, забытое слово. Он уже давно искал не правду, а виновных. Это были разные вещи.

– Я ищу убийц. Рассказывайте все, что знаете. Любая мелочь. Любой обрывок разговора.

Она кивнула. Словно его слова придали ей сил. Она подошла к окну, посмотрела вниз, во двор.

– Он изменился где-то два месяца назад. Аркадий Петрович. Стал нервным, дерганым. Начал пить. А потом… потом он влез в какую-то аферу. Я слышала обрывок разговора по телефону. Он с кем-то ругался. Кричал, что его «кинули», что ему подсунули «куклу» вместо товара. И еще он упомянул фамилию… Кондратенко. Адмирал Кондратенко. Сказал, что старый хрыч решил, что ему все можно.

Суров напрягся. Новая фамилия. Новое направление.

– Кто такой Кондратенко?

– Отставной адмирал. Большая шишка раньше был, командовал чем-то на флоте. А сейчас вроде как на пенсии, но все говорят, что он держит руку на пульсе всего, что связано с военными поставками через порт. У него везде свои люди. Вольский говорил, что он пытался «отжать» у него канал. Хотел возить что-то свое. Запчасти для кораблей, кажется. А на самом деле… кто знает.

Это была первая реальная зацепка за все это время. Конкретное имя. Мотив. Конфликт двух хищников за прибыльный маршрут. Это выглядело логично. Слишком логично. Но это было лучше, чем воевать с тенями.

– Вы знаете, где его найти? Адмирала?

Елена покачала головой.

– Нет. Но… я знаю, где они встречались. Иногда. Есть такой ресторан, «Морской волк», на набережной. Там собираются все бывшие флотские. Аркадий Петрович ходил туда пару раз. Сказал, на «смотрины» к адмиралу.

Внезапно в коридоре за дверью послышались тяжелые шаги. Кто-то поднимался по лестнице. Медленно, не таясь. Елена замерла, ее лицо превратилось в белую маску. Она схватила Сурова за рукав, ее пальцы были ледяными.

– Это они, – прошептала она. – Они пришли за мной.

Суров вытащил пистолет. Движение было плавным, отработанным до автоматизма. Он отстранил ее, толкнул за массивный стол Вольского, жестом приказав лечь на пол. Сам встал у двери, прижавшись спиной к стене. Шаги приближались. Они остановились прямо у двери. Суров задержал дыхание. Он слышал, как гулко бьется его собственное сердце и как где-то за столом тонко, прерывисто дышит Елена.

Наступила тишина. Секунда, две, десять. Она давила на уши, становилась плотной, осязаемой. Потом шаги возобновились, удаляясь вверх по лестнице, на следующий этаж. Дверь соседней конторы хлопнула.

Суров не опускал пистолет еще с минуту. Он прислушивался к каждому шороху. Потом медленно выдохнул.

– Все в порядке. Это не за нами.

Он убрал оружие. Подошел к столу. Елена сидела на полу, обхватив колени руками. Ее трясло. Он протянул ей руку, чтобы помочь встать. Ее ладонь в его руке была холодной и безвольной, как у ребенка. Она поднялась, но продолжала держаться за его руку, словно боясь, что если отпустит, то упадет.

– Вам нельзя здесь оставаться, – сказал он. – И в городе тоже. Уезжайте. Прямо сейчас. К родственникам, к друзьям. Куда угодно, где вас не будут искать.

Она подняла на него свои огромные, полные слез глаза.

– У меня никого нет. Я здесь одна.

В этот момент что-то в нем окончательно сломалось. Вся его броня, весь цинизм, вся выжженная войной пустота внутри – все это отступило перед простой, беззащитной человеческой бедой. Он видел перед собой не просто женщину. Он видел живую душу, запутавшуюся в грязной, смертельной паутине, и у него, у Сурова, не было ни права, ни сил просто развернуться и уйти.

– Я вам помогу, – слова вырвались сами собой. Он сам не ожидал их от себя. – У меня есть… место. Безопасное. Пересидите там пару дней, пока я не разберусь с этим адмиралом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.