Алишер Таксанов
Имитация

(Фантастическая повесть)

ПРОЛОГ

Марс, четвёртая планета Солнечной системы. Холодный, безжизненный, обдуваемый сухими ветрами мир, окружённый пылевой дымкой и охристо-красными равнинами. Его диаметр – около 6800 километров, почти в два раза меньше земного, а атмосфера состоит главным образом из углекислого газа. Средняя температура на поверхности – минус шестьдесят градусов по Цельсию, но днём под палящим, разреженным солнцем камни могут прогреваться до нуля. На полюсах лежат ледяные шапки из водяного и углекислого льда, а по равнинам тянутся следы древних русел, будто некогда здесь текли реки.

По красному песку, оставляя чёткие следы на вековой пыли, медленно движется марсоход «Кьюриосити» – одинокий исследователь, созданный руками землян. Его шесть алюминиевых колёс, с гравировкой, оставляющей на грунте азбуку Морзе с названием NASA, осторожно перекатываются через валуны и расщелины. Внутри корпуса размером с небольшой автомобиль работает плутониевый радиоизотопный термоэлектрический генератор: он превращает тепло распада в энергию, которой хватает, чтобы питать все системы – от электродвигателей до научных приборов. Полутонная машина не знает усталости: даже в разреженном, пыльном воздухе Марса, под ледяными бурями и подъемами на склоны кратеров, её моторы не останавливаются.

Его «глаза» – пара высокоточных камер MastCam – медленно вращаются, фиксируя каждый камень, каждый изгиб горизонта. Данные поступают в процессор, где алгоритмы сравнивают изображения с миллионами ранее полученных снимков. Но вдруг – нечто странное. В объективе проступают контуры строений: прямые линии, симметричные формы, словно выточенные не ветром, а разумом. Машина мгновенно анализирует данные и передаёт зашифрованное сообщение в Лабораторию реактивного движения (JPL) – центр NASA в Пасадене, где сотни инженеров и планетологов следят за каждым сигналом с Марса.

В белоснежном зале с рядами экранов загорается тревожный индикатор. Инженеры сбегаются к мониторам, кто-то опрокидывает чашку кофе, кто-то бледнеет, другой хватается за голову. На снимках, полученных с «Кьюриосити», виднеются огромные сооружения – арки, колонны, ступенчатые платформы, словно остатки древнего города. Такое не могла создать природа, не могла вырезать буря или застывшая лава.

Кто-то шепчет:

– Это невозможно…

Но снимки – подлинные. И по ту сторону Солнечной системы, на безмолвной красной планете, марсоход продолжает своё движение, будто сам стремится узнать, кто оставил эти следы. создать природа.

Руководитель – доктор Альберт Хансен, мужчина лет пятидесяти с поседевшими висками и уставшими серыми глазами, сидел, подперев лоб рукой. Его пальцы нервно теребили очки, а взгляд был прикован к экрану, где мерцали снимки с «Кьюриосити». Строгие линии построек, словно отполированные временем, казались вызовом всему, что он знал о науке. Он понимал: в его руках – открытие, способное перевернуть историю человечества, разрушить старые догмы, изменить саму картину мира. Но вместе с этим – хаос, паника, войны, религиозные истерии. Не все люди готовы узнать, что они, возможно, не первые разумные существа в Солнечной системе.

Позади него, у двери, сгрудились подчинённые. Воздух в кабинете дрожал от напряжения.

– Этого нельзя скрывать! – громко выкрикнул инженер Ричард Хадмонт, высокий, широкоплечий технарь с медной щетиной и красными от недосыпа глазами. Его пальцы дрожали, он сжимал планшет так, будто готов был метнуть его в стену. – Это открытие – достояние всего человечества, Альберт! Мы не имеем права прятать правду!

– Мы не можем молчать! – поддержала его Молли Понт, кибернетик с короткой чёрной стрижкой и серьёзным, почти детским лицом. Она выглядела так, словно не спала уже двое суток; на её куртке виднелись следы кофе, а голос дрожал от смеси страха и восторга. – Я видела алгоритм. Он не ошибается! Это не природные формы! Это – архитектура!

За их спинами загудели другие – операторы, программисты, аналитики. Кто-то требовал пресс-релиза, кто-то – связи с NASA Headquarters. Голоса накатывались, как волна, всё громче, всё ближе к истерике.

Доктор Хансен медленно поднял голову. В его взгляде появилась сталь.

– Достаточно. – Его голос прозвучал негромко, но все замолкли. – Вы все подписали соглашение о секретности, когда были приняты в проект «Кьюриосити». Поэтому этот протокол вступает в силу прямо сейчас. Никто – слышите? – никто не имеет права выносить эти данные за пределы нашей лаборатории.

Тишина стала вязкой, как пыльная буря. Люди переглядывались, лица побледнели, кто-то опустил голову, кто-то сжал губы. Раздался короткий звуковой сигнал – дверь открылась, и в кабинет вошли двое охранников в тёмной форме NASA Security, с рациями на плечах и внимательными, холодными глазами. Их присутствие не требовало слов: теперь всё под контролем.

Хансен тяжело вздохнул, снял очки и набрал номер. На экране всплыло лицо директора NASA, пухлого мужчины с безупречно завязанным галстуком и взглядом человека, привыкшего к чудесам, но не к таким.

– Это Хансен. Мы получили изображения с «Кьюриосити». Вам нужно это видеть, сэр.

Директор молчал несколько секунд, потом медленно, с усилием достал галстук из-под воротника и, будто не веря себе, начал его жевать – старый нервный тик, знакомый всем, кто его знал.

– Боже… – наконец выдохнул он. – Это… Это не может быть правдой.

– Я боюсь, что это правда, сэр.

– Ясно, – сказал директор, хрипло сглотнув. – Я звоню президенту США. Без его прямого распоряжения никто не смеет распространять информацию. Поняли?

– Да, конечно, – ответил Хансен, убирая телефон. Он откинулся в кресле, посмотрел в окно, где за туманом терялись огни Пасадены, и тихо произнёс:

– Добро пожаловать в новую эпоху.

Марсоход продолжил движение, неспешно перекатываясь через рыжие волны марсианской пыли. Его колёса, покрытые алюминиевыми грунтозацепами, мягко вгрызались в хрупкий реголит, оставляя за собой цепочку отпечатков, будто следы стального насекомого. «Кьюриосити» двигался осторожно, выверяя каждый поворот, обходя валуны, покрытые застывшими слоями окиси железа, и приближаясь к тем странным строениям, что темнели на горизонте. Казалось, это были не просто скалы – правильные линии, арки и тени складывались в нечто упорядоченное, неестественно гармоничное.

Его камеры делали снимок за снимком, фиксируя всё, что встречалось на пути. Стереообъективы передавали мельчайшие детали – текстуру песка, блеск кристаллов на камнях, странные углубления, напоминавшие письмена. Внутренний процессор анализировал изображения, метил координаты, создавал карту местности. Машина, созданная людьми, работала с безупречной точностью, словно понимала, что её миссия выходит за рамки обычных геологических исследований. Она обследовала каждый метр, сканировала поверхность лазерами, сверяла глубину слоёв и температурные колебания, будто искала нечто живое в мёртвой земле.

Тем временем Солнце медленно опускалось за зазубренную линию марсианских холмов. Небо, едва уловимо переходящее от тускло-оранжевого к багряному, постепенно меркло, уступая место холодной, хрустальной тьме. Наступила ночь Марса – бесшумная, безветренная, словно сама планета затаила дыхание. Небо вспыхнуло миллионами звёзд, и на чёрном бархате купола раскинулся ослепительный Млечный Путь – широкая серебристая полоса, изгибающаяся над горизонтом. Среди далеких галактик виднелась крошечная голубоватая точка – Земля, далёкая родина, которая в эту минуту даже не подозревала, что на её безжизненном соседе происходит нечто великое.

«Кьюриосити» замер на месте. Его внутренние системы перешли в ночной режим: электроника поддерживала минимальную температуру, чтобы микросхемы не замёрзли в ледяном воздухе, а реактор равномерно выделял тепло. Он стоял один среди песков, в свете звёзд, как часовой у врат древнего города, готовый к открытиям, способным переписать историю человечества.

Тем временем, в Овальном кабинете Белого дома, за тяжёлыми шторами, защищающими от ночного света Вашингтона, проходило закрытое совещание. Комната, обитая кремовой тканью и обрамлённая флагами, освещалась мягким светом ламп над овальным столом. На стене висел герб США, а за спиной президента – флаг, слегка колыхавшийся от кондиционера.

Президент – Уолтер Хейден, мужчина лет шестидесяти с властным лицом, серебристыми волосами и спокойным, холодным взглядом, листал свежий доклад. Его пальцы задерживались на фотографиях руин, присланных с Марса, и в глазах то и дело мелькали отблески недоверия и опасения. Рядом сидели директора NASA, ЦРУ, АНБ, министр обороны, генералы и советники по национальной безопасности. Воздух был тяжёл, как перед бурей.

– Итак, я ознакомился с докладом, – произнёс президент, подняв глаза. – Можно предположить, что на Марсе была цивилизация.

– Если она и была, – осторожно сказал доктор Эдвард Бёрнс, помощник по науке, худощавый человек с нервным лицом и вечно сползающими очками, – то погибла миллионы лет назад. Но остались артефакты. И если мы сможем расшифровать их или восстановить технологию – это даст Соединённым Штатам преимущество. Возможно, абсолютное.

Министр обороны и генералы закивали, переглядываясь. Их интересовали не философские вопросы, а конкретные выгоды – новые источники энергии, оружие, средства передвижения, технологии материалов. Для них древняя цивилизация была не чудом, а военным потенциалом.

– Но досягаемо ли это для нас? – спросил президент, сжав пальцы в замок.

Директор ЦРУ, Томас Грей, плотный, с бледным лицом и почти безэмоциональным голосом, чуть наклонился вперёд. Его глаза сверкнули стальным блеском.

– Досягаемо для русских, господин президент.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Хейден.

– У нас есть сведения, – продолжил Грей, – что Роскосмос завершает строительство корабля для пилотируемой миссии. Проходят тестовые проверки. По нашим данным, русские тоже что-то пронюхали о руинах на четвёртой планете. Возможно, они уже готовятся первыми высадиться в этом районе.

В зале воцарилась тяжёлая тишина. Президент медленно закрыл папку, посмотрел на собравшихся и произнёс негромко, но с металлической твердостью:

– Тогда у нас нет права отставать.

Он встал и подошёл к окну. Сквозь бронированное стекло Овального кабинета открывалась мягкая, почти идиллическая картина – зелёная лужайка перед Белым домом, умытая вечерним дождём, поблёскивала каплями на коротко подстриженной траве. По ней бегала Элизабет, его семилетняя внучка – тоненькая, весёлая девочка с русыми косичками и лицом, залитым смехом. На ней было жёлтое платье с белым воротничком и красные резиновые сапожки; она азартно бросала яркий резиновый мяч своему четвероногому спутнику – Марку, большому лабрадору цвета топлёного молока, которому, казалось, доставляло истинное наслаждение ловить мяч и возвращать его обратно, виляя хвостом, как пропеллером.

На скамейке неподалёку стоял Эрик Хейден, сын президента – высокий, подтянутый мужчина лет сорока, с коротко стриженными каштановыми волосами и внимательным взглядом врача, привыкшего оценивать людей не по словам, а по выражению лица. Он разговаривал с супругой – Анной, светловолосой женщиной с мягкими чертами и спокойной улыбкой. Семья ждала, когда Уолтер закончит свои дела, и тогда они вместе поднимутся на вертолёт «Marine One», что уже стоял на площадке неподалёку, готовый унести их в президентскую загородную резиденцию в Кэмп-Дэвид.

Президент вздохнул – коротко, с усталостью человека, на плечах которого не только страна, но и её будущее. Он вернулся к столу, где совещание продолжалось. Директор NASA что-то доказывал собравшимся, размахивая планшетом с графиками. Его голос звучал напряжённо: он объяснял, что радиационный фон, запылённость атмосферы и температурные перепады делают посадку на Марс крайне рискованной, а строительство пилотируемого корабля – делом десятилетий, если не прибегнуть к помощи частных компаний.

Министр обороны, тяжёлый, коротко стриженный генерал в отставке, наклонился вперёд, ударил ладонью по столу и сказал:

– Мы можем привлечь частные корпорации – «SpaceX», «Blue Origin», хоть дьявола самого. Нам нужно ускорить строительство межпланетных кораблей. Мы не должны отдавать инициативу русским. Марс – это наша территория!

– Марс ничейный, – спокойно, но твёрдо возразил генеральный прокурор, седой мужчина с орлиным носом и внимательными глазами юриста, привыкшего мыслить категориями международного права. – В соответствии с Договором о космосе 1967 года, небесные тела не подлежат национальному присвоению. Ни одно государство не может заявить суверенитет над планетой, спутником или астероидом. У русских, как и у китайцев, индусов, перуанцев и даже эритрийцев – у всех народов одинаковые права на Красную планету. Вопрос лишь в том, кто первым добудет информацию и технологии, способные стать достоянием Земли.

В зале вспыхнул спор. Юристы, военные и политики говорили о толковании международного космического права. Одни ссылались на статью II Договора о принципах деятельности государств в исследовании и использовании космического пространства, другие напоминали о Люксембургском и американском законах, разрешающих частным компаниям владеть добытыми ресурсами. В итоге сошлись на одном: национализировать артефакты марсианской цивилизации нельзя, но при этом данные, полученные NASA, могут быть отнесены к категории государственной тайны, если содержат сведения, важные для обороны США.

Министр обороны и директор ЦРУ упирали именно на это: речь идёт не о собственности, а о национальной безопасности. Если артефакты содержат технологии, способные изменить баланс сил, доступ к ним должен быть ограничен.

– Что вы скажете, мистер Браун? – обратился президент к директору NASA.

Тот выпрямился, поправил галстук и ответил:

– Мы продолжаем получать данные с «Кьюриосити». Все снимки проходят через шифрованный канал. Утечек информации нет. Но мы можем подключить дополнительные наблюдательные средства – орбитальные спутники «Mars Reconnaissance Orbiter» и «Mars Odyssey». Первый обеспечит детализированные снимки поверхности с разрешением до тридцати сантиметров, второй – спектральный анализ, позволяющий определить состав пород и возможные следы органики. Если потребуется, мы активируем и «MAVEN» – аппарат, следящий за атмосферой и радиацией. Эти три спутника вместе позволят нам отслеживать район находки в режиме почти реального времени.

В кабинете повисла тишина. Президент кивнул, сложив руки на столе, и сказал негромко:

– Хорошо. Пусть Марс останется ничейным… но пусть правда принадлежит нам.

Он снова встал и подошёл к окну. За стеклом вечерний Вашингтон постепенно утопал в золотистом свете уходящего солнца. Небо наливалось янтарём, облака растекались в алые полосы над куполом Капитолия, а на зелёных газонах Белого дома мягко лежали длинные тени. В отличие от Марса, где закат означал приход леденящей ночи, здесь вечер приносил свежесть, запах нагретой листвы и мокрого асфальта, шелест ветра, лёгкий аромат роз из президентского сада. Всё вокруг дышало жизнью, теплом, безопасностью – тем, чего не знал холодный красный мир за миллионы километров отсюда.

Президент стоял, опершись ладонью о подоконник, и снова смотрел на свою семью. Элизабет визжала от радости, когда Марк поймал мяч в прыжке и уронил его прямо к её ногам. Эрик, его сын, что-то рассказывал жене, указывая на небо, где уже зажигались первые звёзды. На мгновение Уолтеру Хейдену показалось, что всё это – обычный вечер, обычная жизнь. И вдруг в голову пришла мысль: возможно, именно она, его внучка, однажды станет одной из тех, кто вступит на поверхность Марса, кто увидит чужой рассвет собственными глазами. Он не знал, что ошибается. И что уже есть те, кто готовится к старту. Их корабль почти завершён, и через считанные месяцы они отправятся в полёт, который изменит всё.

– Мы ждём вашего решения, сэр, – напомнил помощник по науке, тихо, но настойчиво.

Президент обернулся. Его лицо стало суровым, сосредоточенным, как у человека, принявшего окончательное решение.

– Подготовьте указ, – произнёс он. – Мы должны опередить Москву. Первым к Марсу отправимся мы. Я выбью у Конгресса бюджет на строительство корабля.

В кабинете поднялся одобрительный шум. Министр обороны ударил кулаком по столу в знак согласия, директор NASA едва заметно кивнул, генерал Питерсон заулыбался, а помощник по науке нервно задвигал бумагами, будто уже составлял проект постановления. Несколько человек даже захлопали в ладони – не по этикету, но искренне, с возбуждением, с тем азартом, который охватывает людей в преддверии великого дела.

И только портрет Авраама Линкольна, висящий над камином, оставался неподвижен. Но тёплый свет заходящего солнца скользнул по его лицу так, что казалось – великий президент одобрительно улыбается, глядя на своих преемников, словно говоря: Америка снова готова сделать шаг в неизвестность – и снова первая.

ГЛАВА 1. ПРЕДЧУВСТВИЕ

Мы не считались астронавтами – формально и по существу. В реальный полёт нас никто не собирался отправлять, да и через программу подготовки экипажа марсианской экспедиции мы не проходили. В моей трудовой книжке аккуратно значилось: «Принят на должность испытателя имитационного полёта сроком на 150 дней». Скромная строка, но она означала, что моя персона, пусть и в тени настоящих героев, имела отношение к грандиозному проекту – подготовке первого полёта человека на Марс.

Настоящие астронавты – те, кто должен был отправиться на Красную планету – проходили суровую подготовку: трёх- и даже пятилетние циклы тренировок в условиях невесомости, перегрузок, изоляции, имитации аварийных ситуаций. Они учились управлять системами жизнеобеспечения, ремонтировать оборудование в скафандрах, выращивать растения в замкнутых экосистемах. Пока же они отрабатывали свои задачи, на подземных стапелях Новосибирского режима №7 – гигантского комплекса, скрытого под толщей бетона и гранита, – рос, словно стальное дерево, космический корабль «Радуга», класс «галеон» по Международной регистрационной книге, которую с 2019 года вела специальная Комиссия ООН по космонавтике.

Я видел его собственными глазами. Семидесятипятиметровый цилиндр диаметром около двадцати метров, весь в серебристо-серой броне, он напоминал смесь подводной лодки и небесного корабля из старых фантастических романов. Вокруг центрального корпуса вращалось огромное «колесо», окрашенное в цвета российского триколора – белый, синий, красный. Это вращение создавалo искусственную гравитацию: астронавты внутри чувствовали привычную тяжесть, могли ходить, работать, спать, пить кофе, не опасаясь, что кружка улетит к потолку. В этом вращающемся ободе размещались жилые и бытовые отсеки, командный пункт, научные лаборатории, а также оранжерея, где предполагалось выращивать растения – не только ради кислорода, но и как напоминание о Земле.

Главный корпус, или как его называли инженеры, «труба», хранил в себе всё, что обеспечивало жизнь и движение: атомный реактор, систему охлаждения и фильтрации, резервуары с водой, кислородом, топливом, контейнеры с продовольствием и модули с двигателями. Реактор – миниатюрный, но мощный, разработанный на основе технологий ледоколов – обеспечивал не только тягу, но и энергию для всех систем.

Внешняя обшивка корабля, толщиной от 35 до 56 миллиметров, представляла собой сложный композит из многослойной стали и углеволокна. Она могла выдержать не только удары микрометеоритов и температурные перепады, но и экстремальную радиацию. Под ней шёл внутренний корпус – более тонкий, из комбинации титана, кевлара, углепластика и мягких полимерных прослоек, которые поглощали вибрации и защищали от тепловых деформаций. Между слоями прокладывались тонкие магистрали охлаждения, чтобы корпус не перегревался при работе двигателя. Внутри всё было рассчитано до миллиметра – с той дотошной точностью, которую рождает страх ошибки.

На носу корабля разместили три шлюзовые камеры со стыковочными узлами для приёма грузовых модулей и аварийных капсул, а также взлётно-посадочный модуль «Перископ», предназначенный для спуска на поверхность Марса. Он выглядел как стрела, вонзённая в корпус «галеона», удлиняя его ещё на двадцать метров.

Двигатели – гордость проекта – создавались по гибридной схеме: плазменно-ядерные с импульсным режимом, способные развивать скорость до 80 километров в секунду. Их система охлаждения включала жидкий натрий и графитовые экраны, способные работать непрерывно сотни часов. Это была технология, о которой ещё двадцать лет назад можно было только мечтать.

Вся эта махина стоила двадцать пять миллиардов долларов – бюджет небольшого государства где-нибудь в Центральной Азии. Но за эти деньги человечество получало не просто корабль, а первый реальный шанс ступить на чужую планету. И потому ответственность конструкторов, инженеров, технологов и программистов была колоссальной. Они понимали: если «Радуга» взлетит, история разделится на до и после. Ошибки здесь не прощались. Каждый болт, каждый шов, каждая микросхема должны были работать идеально – ведь речь шла о самом совершенном аппарате, когда-либо созданном человеческим разумом.

150 дней – именно столько было заложено в миссию. Два месяца пути до Марса, с его тонкой атмосферой и оранжевыми пустынями, месяц на орбите, возможно, с двухнедельным спуском на поверхность, и затем ещё два месяца обратного пути. Всё это время «Радуга» должна была оставаться автономной, как космический город, способный обеспечивать жизнь восьми человек вдали от Земли. Учёных интересовало не только техническое достижение полёта, но и возможность долговременного существования человека вне Земли, зачатки будущих поселений, а возможно, и второй родины, куда человечеству предстояло уйти, если однажды родная планета перестанет быть безопасной. О тех угрозах глобального уровня, что нависли над человечеством, говорить в этой истории нет смысла, но именно они подталкивали землян к проектам подобного масштаба.

Настоящий экипаж состоял из восьми человек – не просто астронавтов, а элиты человеческого знания и воли. Среди них – навигаторы и пилоты, инженеры систем жизнеобеспечения, биологи, врачи, геологи, специалисты по управлению автоматикой и реакторами. Все они прошли многолетние, изнуряющие испытания, где проверялась не только физическая выносливость, но и психическая устойчивость, умение сохранять хладнокровие в условиях полной изоляции и постоянной угрозы. Они умели чинить реактор, если тот заглохнет, и спасать товарища, если разгерметизация разорвёт отсек. Не зря их называли суперменами – не по эффектным заголовкам газет, а по сути: они должны были выдержать то, чего не выдержал бы ни один человек на Земле.

Но, как водится, даже в проекте, претендующем на общечеловеческое значение, не обошлось без политики. Среди экипажа оказались люди, чьи имена фигурировали в верхах государственной власти: родственники, приближённые, представители крупных корпораций и научно-промышленных кланов. Право первым ступить на Марс стало привилегией элиты – именитых, влиятельных, богатых. Да, это противоречило принципам социальной справедливости, но таков был дух эпохи – начала XXI века, когда Россия ещё искала себя после долгих десятилетий потрясений.

Мир уже был другим. Всё изменилось после августа 1991 года, когда ГКЧП потерпел поражение, и великая страна – Советский Союз – развалилась, будто треснувшая глыба льда. В течение нескольких месяцев исчезла некогда единая система, на месте которой появились пятнадцать новых государств, спешно ищущих собственный путь.

Прибалтийские республики – Латвия, Литва, Эстония – почти сразу повернулись лицом к Западной Европе, стремительно внедряя демократию и рыночную экономику. Азербайджан сцепился с Арменией в ожесточённой борьбе за Нагорный Карабах, и эта война унесла тысячи жизней. В Молдове вспыхнуло Приднестровье – крошечный регион, но с амбициями независимости. Грузию сотрясали бесконечные перевороты, этнические конфликты, военные хунты, а в Таджикистане началась кровавая гражданская война, где столкнулись бывшие партийные элиты, исламские движения и вооружённые кланы. В кишлаках и горах сражались вчерашние соседи; города наполнились беженцами, а вся республика погрузилась в хаос, из которого выйдет лишь спустя годы.

Вслед за этим по всему постсоветскому пространству развернулись глобальные процессы трансформации. Люди хлынули в поисках лучшей доли – миграция приобрела масштабы стихийного бедствия. Капиталы перетекали туда, где можно было нажиться, – в банки, офшоры, новые частные компании. В страну хлынули иностранные инвестиции, открылись рынки сырья, оружия, продуктов и технологий, но вместе с тем в тени росли новые тенденции: организованная преступность, охватившая целые регионы, трафик людей и наркотиков, радикальные исламские течения, межнациональные столкновения и, главное, вездесущая коррупция, ставшая смазкой для всех государственных механизмов.

Постсоветская эпоха рождалась не в радости – а в муках, на обломках старой империи, и именно в этой новой, циничной, противоречивой России родилась идея о первом полёте к Марсу, как будто человечество искало искупление не на Земле, а где-то там, среди красных песков и холодных долин чужого мира.

Сейчас можно бесконечно рассуждать о социально-политической системе, сложившейся в России после распада Союза ССР. Одни называют её кланово-олигархической, другие – криминально-полицейской, с глубоко вживлёнными элементами авторитаризма, где власть и капитал переплелись в тугой узел, а чиновничья вертикаль превратилась в нечто вроде частного предприятия. Идеи коммунизма пришлось не просто отложить, а фактически похоронить – вместе с мечтами о будущем, где космос стал бы домом для обычных людей, рабочих, инженеров, учителей. Теперь о таких мечтах вспоминали с усмешкой: в эпоху рыночной целесообразности и показной успешности космос перестал быть романтикой, а стал элитной зоной, где всё измерялось деньгами, связями и политическим весом.

На смену энтузиазму пришли прагматизм и цинизм, порой настолько густые, что ими можно было мазать на хлеб. В обществе укоренились ханжество, показной патриотизм, национализм, и, конечно же, правовой нигилизм – в стране, где закон всегда был понятием гибким, а справедливость – роскошью. Даже астронавтика, некогда гордость страны, не избежала «реформ»: вместо школы энтузиазма и народной мечты она превратилась в закрытый клуб избранных. Если раньше в отряде космонавтов можно было встретить бывших слесарей, трактористов, школьных учителей, то теперь там царили владельцы корпораций, дети олигархов и приближённые к верхам чиновники. Космос стал дорогим билетом, который можно было купить, если имел достаточно связей и нулей на счету.

Что касается нас, то мы стояли на другом конце этой лестницы.

Я, Анвар Холматов, тридцатипятилетний программист из Ташкента, или, как нынче модно говорить, айтишник, человек скорее кабинетный, чем героический. Среднего роста, с вечной сутулостью от сидячей работы, в очках, с вечно взъерошенными волосами и привычкой говорить быстро, перескакивая с темы на тему. В моём багаже – диплом технического университета, пара десятков крупных проектов, бесконечные строки кода и острое чувство иронии к происходящему. Меня пригласили в программу не как специалиста по ракетам, а как программиста по моделированию поведения экипажа – то есть, говоря проще, следить, чтобы вся эта «симуляция» не зависла из-за сбоя в системе.

Рядом со мной в проект попал Сергей Ушаков – инженер космических систем, выпускник Московского государственного технического университета имени Н.Э. Баумана. Высокий, сухоплечий, с вечным выражением усталой рассудительности и аккуратно подстриженной бородкой. Типичный бауманец – рациональный до педантичности, с мозгами конструктора и сердцем скептика. В отличие от меня, Сергей действительно понимал, как работает большинство систем «галеона» и мог при случае не только рассчитать в уме траекторию, но и собственноручно собрать прототип. Его манера говорить короткими, точными фразами придавала ему ореол уверенности – но я знал, что внутри он тоже волнуется, просто скрывает это за инженерным спокойствием.

Марина Ульянова, наш врач, хирург из Института космических биолого-медицинских исследований, была единственной женщиной в группе. Стройная, с короткой каштановой стрижкой и холодным профессиональным взглядом, она больше напоминала офицера медицинской службы, чем «женщину-астронавта» из рекламных роликов. Её голос звучал тихо, но твёрдо; она умела одним взглядом заставить заткнуться даже самого язвительного из нас. Марина была не просто врачом – она участвовала в исследованиях по адаптации человеческого организма к длительной изоляции, и теперь мы, по сути, стали её подопытными, образцами для эксперимента, который должен был показать, как долго люди выдержат друг друга в замкнутом пространстве.

А замыкал наш «экипаж» Ашот Саркисов – пилот ВВС России, подполковник в отставке, человек, переживший не один боевой вылет и, как он любил шутить, «несколько падений без потерь». Крупный, с орлиным носом и густыми усами, он обладал тем редким типом военной харизмы, что рождает одновременно и доверие, и страх. Любил анекдоты, старую музыку, сигареты и дисциплину. Его назначили оператором бортовых систем управления, хотя сам он называл себя просто «водителем корабля». В каждом его слове слышалась ирония и опыт, а глаза, чуть прищуренные, словно постоянно измеряли всех на прочность.

Мы были обычными людьми, никакими не космонавтами, и уж точно не героями. Всего лишь четверо, запертых в макете корабля, который стоял в подземном ангаре за колючей проволокой где-то под Новосибирском. Нас официально именовали «испытателями имитационного полёта», но по сути – мы были подопытными кроликами в большом эксперименте. Наша задача – прожить вместе 150 дней, работать, спорить, дышать одним воздухом и не сойти с ума, пока психологи, медики и инженеры будут наблюдать, как человеческая психика справляется с космосом, даже если этот космос всего лишь сымитирован искусственными стенами и холодным светом ламп.

В отличие от настоящей «Радуги», наш макет-галеон оставался на Земле. Он был соединён кабелями с внешними компьютерами, через которые инженеры и учёные наблюдали за каждым нашим шагом и фиксировали все показатели. Но в остальном системы корабля были замкнутыми и независимыми от внешнего мира. Оборудование очищало воздух, фильтровало воду и возвращало её в оборот; отходы человека перерабатывались и шли на обогащение почвы в оранжереях, где выращивались зелёные культуры, овощи и фрукты. Мясные продукты, однако, оставались лишь в холодильниках: создать на макете полноценное мясное производство невозможно – нужно помещение, животные, ветеринарный контроль и постоянное поступление корма. Вся система была рассчитана на имитацию биологического цикла, чтобы настоящие астронавты, когда придёт время полёта, не столкнулись с непредвиденными трудностями.

Понятно, что для имитации не требовался полный экипаж. Отобрали всего четверых кандидатов, прошедших первичный отбор и психологическое тестирование. В то время я работал в одной из ИТ-компаний, обслуживающей государственные космические проекты. Однажды шеф сказал мне, что в «Роскосмосе» ищут испытателей для полёта на Марс. Предупредил честно: «Ты не астронавт, тебе не полагаются льготы и привилегии, но сможешь оставить свой след в истории отечественной космонавтики».

Моё тщеславие и самолюбие сработали безотказно. Почему бы и нет? Чем я хуже других? – подумал я и отправил резюме. Честно говоря, я почти не надеялся на положительный ответ: заявок было тысячи, и большинство кандидатов имели больше опыта и профильного образования. Но через месяц меня пригласили на собеседование. Я прошёл психологические и квалификационные тесты, меня «проверили» по ряду серьёзных инстанций, и через пять месяцев мне сообщили, что я принят в команду испытателей. Моя радость была безграничной – лёгкая дрожь по спине, улыбка до ушей, чувство, что я стал частью чего-то гораздо большего, чем сама работа, частью настоящей подготовки к освоению Марса.

Так я познакомился с тремя другими членами нашей группы, с которыми предстояло провести около пяти месяцев в замкнутом пространстве. Для создания нужной атмосферы и подготовки мы прошли краткие курсы использования скафандров и систем аварийного спасения.

Сергей Ушаков изучал все системы галеона: его задача заключалась в том, чтобы корабль функционировал без сбоев и чтобы он мог починить любой модуль в случае отказа. Он изучал электрические схемы, трубопроводы, системы жизнеобеспечения – буквально жил на стыке инженерного контроля и кризисного реагирования.

Марина Ульянова, наш врач, взяла на себя заботу о здоровье экипажа. Помимо профилактики, она была готова проводить хирургические операции прямо на борту макета – инструментов было достаточно, тренировки были суровые, и она строго соблюдала дисциплину.

Я же, в качестве системного администратора, контролировал всю компьютерную сеть и следил за работой программного обеспечения. Работа была не самой физически сложной, но крайне интересной: ни один механизм не мог даже завизжать шестерёнками без разрешения компьютерной системы, и я следил, чтобы весь этот цифровой порядок не нарушался.

Ашот Саркисов имитировал управление кораблём. На деле он, опытный пилот, выглядел несколько униженным, ведь реальный доступ к штурвалу «Радуги» был невозможен. Он скрежетал зубами, сжимал кулаки и тайно мечтал, что когда-нибудь всё-таки сможет коснуться настоящих органов управления. Мы все лишь имитировали полёт, и порой это раздражало: хотелось осязаемого движения, реального старта, ощутить гравитацию, вибрацию и шум двигателей. Эта имитация была жизненно необходимой, но в глубине души мы жаждали чего-то настоящего, настоящего космоса – того, что скрыто за пределами железного макета и кабелей контроля.

Но кто мог знать, что за этим, на первый взгляд, безобидным экспериментом скрывалось нечто гораздо более значительное, и что наша жизнь вот-вот может круто измениться, втянуть нас в бурную историю, полную опасностей, напряжения и приключений… Всё это должно было случиться позже.

А сейчас я сидел в кафе, держа в руках чашку с горячим кофе и наблюдая за дождём, который стекал по витринам тонкими струйками. Мир за стеклом казался размытым и нереальным: отражения фар автомобилей растекались как акварель, силуэты прохожих колыхались в воде, а пятна светофора превращались в размытые цветовые пятна, словно город скрылся за прозрачной вуалью. Внутри помещения тихо играла музыка, смешиваясь с негромкими разговорами посетителей, стуком чашек по столам и шепотом официантов. Атмосфера была спокойной, уютной – полный контраст тому, что ждало нас в подземных ангарах, среди металлических стен макета «Радуги».

Я держал лэптоп и набирал письмо родным в Ташкент. Ничего о своей «участии» в фейковой экспедиции я не упоминал. Просто написал, что исчезну на пару месяцев, так как отправляюсь в экспедицию. Некоторые друзья, вероятно, строили свои догадки и фантазии: кто-то думал, что я переехал в Германию или Штаты, кто-то считал, что я уехал в долгосрочную командировку. Я не стал их разубеждать, позволяя каждому плести свои истории – пусть фантазируют, как хотят, ведь это добавляло элемент тайны и личной свободы.

И всё же я чувствовал, что где-то счастлив, что мой след останется в истории страны. Пусть маленький, пусть скромный, но тем не менее – след настоящего участия в космическом проекте. Может быть, о нашей группе однажды напишут книги или защитят докторские диссертации, будут обсуждать эксперименты, наши ошибки и открытия. И тогда всё это время, проведённое в подземном галеоне, приобретёт смысл – не только для науки, но и для истории, в которой мы сами были частью великого, пусть пока ещё тихого и незаметного, события.

По встроенному в стену телевизору шли новости, и мир выглядел, как хаотичная мозаика конфликтов и тревог. На юге Африки очередная вспышка насилия: племена ссорились между собой, будто споря о том, кому достанется больше – носорогов, слонов или пастбищ, на которых они пасли свои стада. Каждое племя считало свои права священными, а споры перерастали в кровопролитные столкновения, местность превращалась в хаотичный лабиринт разрушенных хижин, дымящихся костров и кричащих людей.

На Филиппинах президент выступал с радикальными заявлениями, призывая расстреливать коррумпированных чиновников, как если бы правовой процесс не существовал. В Южной Корее посадили очередного бывшего президента за коррупцию, а на Украине разгоралась очередная «оранжевая революция», с баррикадами и протестующими на улицах Киева. В Парагвае отменили результаты выборов в парламент – выяснилось, что сторонники Альфредо Стресснера подменили бюллетени, а в Перу сдалась полиции очередная группа маоистского движения «Сендеро Луминосо».

В Мексике сцепились члены двух наркокартелей, превратив город Канкун в кровавое месиво: улицы были усеяны разбитой техникой, машины горели, а жители прятались по домам, дрожа от страха. Казалось, что насилие проникло в каждый закоулок города, превращая солнечный курорт в адскую арену.

«Я буду освобождён от всего этого в течение 150 дней», – подумал я, закрывая лэптоп. – Меня не будут волновать ни мировые события, ни новости из родного Ташкента.

Я встал, бросил на стол чаевые и вышел из кафе.

Москва встречала меня дождливой погодой: дождь лил густо, серыми потоками стекал по тротуарам и крышам, смешиваясь с каплями, отражавшими неоновые огни реклам и фонарей. Улица казалась влажной и живой одновременно – запах мокрого асфальта, сырой листвы и редкого дыма из печных труб создавал особую атмосферу.

Мимо меня мчался троллейбус, полный пассажиров: кто-то спешил на свидание, кто-то домой, кто-то по делам, все погружены в свои мысли. Нескончаемый поток машин плыл по улицам, гудки клаксонов смешивались с криками водителей, сирены полицейских и машин «скорой помощи» прорывались сквозь шум, создавая непрерывный городской фон, ритм мегаполиса, живого, шумного, полного тревог и мелких историй, каждая из которых оставалась незамеченной, словно капля в бурном потоке города.

У меня было предчувствие чего-то необычного. Словами его не описать, но казалось, что я мог дотянуться рукой до звёзд, и что весь мир – только часть огромной, величественной сцены, на которой разыгрывается нечто значительное.

Я поднял голову: уже было темно, и Луна всходила на небосклон, медленно поднимаясь над крышами Москвы. Её бледный свет отражался в мокром асфальте, заливая улицы серебристыми бликами. Редкие звёзды, словно рассыпанные алмазы, мерцали в бескрайней темноте. И где-то там, среди них, плавно выделялась таинственная красная планета – Марс, та самая, о которой ломали перья поэты и философы, о которой спорили учёные и мечтали романтики.

С древности Марс манил человеческое воображение. Гомер видел его как «красного бога войны», а Аристотель и Птолемей изучали его движение по небу. В Новое время Кеплер и Галилей пытались понять природу планеты через телескоп, а Гёте и Шелли обращались к нему в своих стихах как к символу страсти и одиночества. Гёте упоминал красный свет Марса в размышлениях о гармонии космоса, а Вальтер Скотт и Байрон включали его в свои романтические описания ночного неба. Философы XIX века, вроде Сен-Симона и Оскара Уайльда, видели в Марсе символ человеческих стремлений к неизведанному, идею других миров, где разум мог обрести свободу, а фантазия – реальные очертания.

И вот, стоя на мокром тротуаре, под шум дождя и далёких машин, я ощущал, что эта красная точка далеко в небе – одновременно мечта, вызов и обещание. И будто она знала обо мне что-то большее, чем я сам.

ГЛАВА 2. ИСПЫТАТЕЛЬНАЯ ГРУППА

Как нам сказал в первый же день руководитель марсианской программы генерал-лейтенант ВМФ Даниил Хамков, он же первый заместитель главы Государственной корпорации по освоению космического пространства «Роскосмос» (аналог американского НАСА), – имитация будет приближена к реальности чуть ли не на сто процентов.

Хамков был человеком внушительным: высокий, широкоплечий, с короткой военной стрижкой и лицом, словно высеченным из серого камня. В его взгляде не было ни тени сомнения – только холодная расчетливость и внутренняя дисциплина. Когда он говорил, голос звучал низко, металлически, будто отдавая команды на палубе боевого крейсера. На его груди поблескивали ордена и нагрудные знаки, а рука, лежавшая на столе, – крупная, жилистая – напоминала лапу хищника, привыкшего брать, ломать, управлять.

– Мы сделаем всё, чтобы вы ощущали то, что может произойти в космосе, – произнёс он, глядя на нас с лёгким неодобрением, как на кадетов, которых назначили наблюдать вместо того, чтобы сражаться. Видимо, испытателей он не воспринимал всерьёз – для него мы были не астронавтами, а, в лучшем случае, статистами большого эксперимента. Ну, действительно, кто переживает за «подопытных кроликов»?

Начало, мягко говоря, не вдохновляло, но я сдержался. Зачем ломать карьеру и приключение на взлёте? Всё только начиналось. И всё же…

– То есть? – спросил я, машинально потирая лоб. Хотелось ясности: имитация или всё-таки нечто большее? Наверное, из всей нашей четвёрки я был самым любопытным. Сергей и Ашот промолчали, Марина нахмурила брови, но виду не подала. Впрочем, для айтишника любопытство – профессиональная болезнь.

Мы находились под Новосибирском, в дублирующем здании «Роскосмоса», в одном из специальных кабинетов. Помещение выглядело строго, функционально, почти стерильно: белые стены, стеклянный стол, несколько кресел из чёрной кожи, огромный экран, на котором вращалась трёхмерная модель корабля «Радуга». В углу – российский флаг и герб. Несмотря на гражданский статус ведомства, атмосфера здесь была явно военная: по периметру стояла охрана в камуфляже, у каждого – автомат и невозмутимое лицо. На стенах – камеры наблюдения, на входах – рамки металлоискателей и проверка пропусков по сетчатке глаза. Даже воздух, казалось, пах секретностью и дисциплиной.

– Мы хотим выжать всё из того, что есть на макете, и внести необходимые изменения до реального полёта, – пояснил Хамков, глядя на меня с холодным превосходством. Говорили, он человек жёсткий, из тех, кто не знает слова «жалость». Способен принять любое, даже самое безжалостное решение, если того требует цель. Типичный представитель военной касты, где ценность человеческой жизни измеряется в процентах успеха операции.

Может быть, именно такие люди и должны были руководить космическими проектами, если верить старой формуле: «Цель оправдывает средства». Но меня это смущало. Ведь космос – не поле брани, а пространство открытий и жизни, а не смерти. Холодная война давно закончилась, и прежнего противостояния с Америкой не существовало. Так зачем эти стальные взгляды, эта военная суровость?

Впрочем, спорить было бессмысленно. Я сам вызвался на участие в программе, и теперь оставалось только идти до конца. В конце концов, мне ничто не угрожало – при желании всегда можно было «катапультироваться» обратно на Землю, то есть просто выйти из макета, хлопнуть дверью и сказать: «Хватит. До свидания».

– Вы почувствуете взлёт галеона, работу двигателей при смене курса или изменении орбиты. Мы будем отключать некоторые системы, создавая аварийные ситуации, и вам придётся приложить немало усилий, чтобы исправить обстановку, – невозмутимо продолжал шеф программы. Ни один мускул не дрогнул на его лице; складывалось впечатление, что с нами говорит не человек, а автоматизированный протокол. Его интонация была безжизненной, каждое слово – ровным, выверенным, без единого эмоционального колебания. Казалось, что перед нами стоит человек-машина, у которого в голове встроен блок рациональности и удалён весь эмоциональный софт.

Я где-то читал, что около четырёх процентов всех руководителей корпораций, министерств и крупных ведомств – психопаты, получающие истинное удовлетворение от власти. Такие люди не способны к состраданию, у них атрофированы механизмы эмпатии, а решения принимаются с той же холодной точностью, с какой хирург режет живую ткань, не задумываясь о боли пациента. Похоже, в «Роскосмосе» подобные личности занимали вершину иерархии. Это могла быть кадровая политика, целенаправленная селекция – система, где наверх всплывает не талант, а бесстрашие, умение приказывать, подавлять, заставлять. Или, может, просто случайная эволюция бюрократического монстра. Как бы то ни было, нам предстояло существовать под их присмотром, и оставалось одно – приспосабливаться, научиться сгибаться, не ломаясь.

– А что за аварийная обстановка? – подал голос Ушаков, нервно крутя карандаш между пальцами. Его движения выдавали повышенную возбудимость – пальцы подрагивали, взгляд метался, губы время от времени шевелились, будто он мысленно проговаривал слова наперёд. Сергей вообще был человеком эмоциональным, вспыльчивым, легко переходил от смеха к раздражению. Удивительно, как его вообще допустили до участия. Для группы, замкнутой на месяцы в одном пространстве, такой тип – как запал, и если с ним не ладить, может рвануть в любой момент. Но, возможно, именно это и нужно – громоотвод, человек, который примет на себя разряды напряжения, не давая остальным сойти с ума от тишины и рутины.

– Ну, к примеру, засорение очистительной системы, и вам, пардон, придётся самостоятельно прочищать трубы от вашего же дерьма, – произнёс Хамков с тем же мёртвым выражением лица. Ни намёка на иронию, ни капли сарказма – просто факт, констатация грязной необходимости.

Я шмыгнул носом, представив такую перспективу. Брр. А хотя… куда денешься? За тебя ведь никто не станет разгребать фекалии, даже если ты «испытатель марсианской программы».

– Или пробой обшивки метеоритом, – продолжал Хамков, – и вам придётся залатать дыру.

Он говорил спокойно, словно читал меню в ресторане. Рядом сидящие чиновники молча кивали – с видом людей, которые давно перестали воспринимать происходящее как нечто человеческое.

– Короче, у вас будет немало подобных ситуаций, – подвёл итог Хамков. – И счастье вам, если сумеете их разрулить.

– А если нет? – осторожно спросил я, скорее с любопытства, чем со страха. Вопрос был невинный – подразумевал: «будут ли премиальные?» Но ответ превзошёл ожидания.

На настенном телевизоре в этот момент шла новостная передача: президент России встречался с высшим генералитетом и обсуждал итоги испытания новой межконтинентальной баллистической ракеты «Скорпион». На экране – просторный зал Кремля, длинный стол, где сидели генералы в парадной форме. Один из них, в орденах и погонах, докладывал о «точности попадания в условную цель», другой говорил о «высоком уровне технологической надёжности». Президент кивал, сдержанно улыбаясь. Операторы показывали пуск ракеты: вспышка, облако пыли, белый след уходит в небо. Комментатор вдохновенно говорил о «гарантированной защите национальных интересов».

– Тогда… сдохните, – произнёс Хамков.

Тишина. Мы переглянулись. Кто-то тихо выдохнул. Было трудно понять – он шутил или сказал это всерьёз. Но интонация не оставляла сомнений: генерал-лейтенант не шутил.

Я невольно вспомнил аварию «Аполлона-13», когда экипаж, оказавшись на грани гибели, боролся за жизнь с кислородной утечкой. Там за ними стояла вся страна. А если здесь – реально отключат воздух, чтобы «оценить поведение испытателей»? Если имитация перестанет быть игрой?

Мысль холодком прошла по позвоночнику. «Хорошо, что между нами корпус корабля-макета, – мелькнуло в голове, – и что от него можно уйти в любой момент». Но тех, кто в подчинении у Хамкова, я жалел искренне: он, наверное, ни во что не ставил людей. Его фраза прозвучала как приговор: если не справитесь – вы просто не нужны.

Имитация, говорите? Что ж, похоже, нас ждала самая буквальная симуляция космоса – с настоящей опасностью, страхом, и, возможно, с ощущением, что отныне смерть – не гипотетическая, а вполне реальная категория.

А страховка? Ну, скорее всего, есть. Только, пожалуй, не на те суммы, которые выплачивают настоящим астронавтам.

– Вы подписались на 150-суточный полёт, – услышали мы следующее из уст руководителя «Роскосмоса». – Это означает, что никакого отказа не будет приниматься. Если кому-то станет плохо, тоскливо, надоест и захочется домой – мы вас не выпустим из этой «консервной банки». Вы там проведёте ровно столько, сколько подписано. От команды, что будет вести наблюдение за вами, – не ждите жалости; если кто-то проявит слабость и потребует выхода – я лично это пресеку!

И, как подтверждение слов, Даниил Дмитриевич хлопнул по боку, будто у него там была кобура; рефлекс военного человека. Встал ударный холодок – в сталинские времена он бы, наверное, «пристрелил» кого-нибудь из нас без колебаний.

– А если кто-то начнёт умирать или потребуется помощь врача? —, облизнув пересохшие губы, спросил Сергей, и в этом простом вопросе звучала и страх, и надежда.

– Как я сказал: умрёте там же, – холодно ответил Хамков. – Если, конечно, ваш врач не сумеет вас спасти.

Он стрелял глазами в сторону Ульяновой; Марина мгновенно побледнела – ответственность ложилась на неё очевидно тяжёлая.

– Повторяю: имитация будет приближена к реальности на сто процентов. Спустя некоторое время «полёта» вы почувствуете задержку радиосигналов – вплоть до двадцати минут на «подходе» к Марсу. Мы делаем это намеренно, чтобы отработать управление экипажем на удалении, посмотреть, как вы взаимодействуете в изоляции, как координируются решения и кто на что способен.

В кабинете повисла напряжённая, вязкая тишина: стены казались ближе, воздух – плотнее, а каждый вдох отдавался странным звоном в ушах. Люди опустили глаза, кто-то перебирав бумаги, кто-то сжал ручку до побелевших суставов – все ощутили это давление немедленной реальности. Казалось, что даже свет в лампах стал холоднее.

– Но реальный экипаж может реагировать иначе, они же профессионалы, а мы – всего лишь «любители», – попытался возразить Ушаков, нервно крутя карандаш. Его голос дрожал, и это не понравилось руководителю программы.

– Все люди одинаковы, – процедил Хамков сквозь сжатые зубы, – но реагируют по-разному.

Он сделал паузу и, словно подводя итог, добавил: – «Радуга» – почти автоматизированный корабль: она способна функционировать без человека. Но мы не отправим дорогостоящий галеон в одиночестве. Наша миссия – освоение Марса, и полёт должен состояться прежде, чем американцы, совместно с ЕС или в одиночку, запустят свою экспедицию.

Он заговорил о позициях конкурентов сухо и по-деловому: ещё в начале XX века (нет, немного иначе – в начале нулевых) в США был озвучен амбициозный план пилотируемых миссий на Луну и Марс; тогда зародилась программа «Созвездие», идея корабля «Орион». Позже приоритеты менялись, но споры и проекты не умирали. Теперь в США строился большой корабль «Пэтриот» класса «каравелла» – ещё на испытаниях, а в ЕС работали над «Юнион» класса фрегат. У нас же – преимущество: галеон «Радуга» почти готов. Деньги не жалели: цели того стоили.

Его слова звучали как приговор и как мотивация одновременно – сигнал: либо вы становитесь частью игры по-крупному, либо остаётесь в стороне. В воздухе оставалась тяжесть выбора: согласиться с правилами чужой жестокости или искать пути обхода – и это решение уже рисовало будущее каждого из нас.

Я думал об этом и одновременно слушал Даниила Дмитриевича, чей голос, казалось, был соткан из металла и уверенности:

– Лунную гонку наша страна проиграла много десятилетий назад, – произнёс он, делая паузу после каждого слова, будто забивая гвозди в сознание слушателей, – но марсианскую мы не уступим никому. Даже китайцам, которые тоже готовятся к пилотируемому полёту. Ваше участие – это испытание на себе всех функциональных систем, поэтому особенно не беспокойтесь, как правильно выполнить манёвр, разогнаться до нужной скорости или выдерживать курс. Всё это заложено в компьютеры. Если будет авария – мы подскажем, как починить… а может случиться так, что чинить придётся вам самим. Для этого на борту мы оставляем схемы.

Он сказал это спокойно, почти ласково, но в его интонации проскальзывало нечто тревожное, будто за этими схемами скрывалась не просто инструкция, а проверка на выживание.

Затем Хамков вдруг придвинулся к нам – тяжело, с металлическим скрипом кресла, словно его тело было бронёй. Он почти лёг грудью на стол, и глаза его метали короткие, острые молнии.

– Помните, – сказал он, – ваш ареал обитания – это жилые и рабочие отсеки. В трубу, где находятся атомный реактор, ускорители, топливо, вода и прочее – вам вход воспрещён. Там всё будет опечатано.

– Даже если мы и влезем – вам-то какая угроза? – удивился Ашот. Он всегда был немногословен, и я нередко думал, что это следствие какой-то старой контузии. Скорее всего, как настоящий военный, он просто не любил словесной пены – предпочитал действовать. – Ведь мы в макете, а не на «Радуге». Всё равно же там неработающая аппаратура.

Хамков прищурился, глаза его блеснули, и вдруг – совершенно неожиданно – он захохотал. Смех был не человеческий, а какой-то механический, рваный, как звук старого генератора. Его подхватили чиновники, сидевшие в помещении: кто-то нервно, кто-то угодливо, кто-то просто из чувства инстинктивной самозащиты. Смех этот не имел ничего общего с весельем – он был ритуалом подчинения, когда все смеются не потому, что смешно, а потому, что так надо.

В телевизоре, словно по заказу, тоже смеялись: президент встречался с журналистами, и его широкий, немного усталый смех совпал по ритму с этим корпоративным хоралом. В общем, ситуация была почти гротескной – все вокруг хохотали, а я думал, что мы, может, уже часть какой-то постановки, в которой давно расписаны роли.

– Ха-ха, вы правы, – выдохнул наконец Даниил Дмитриевич, моментально посерьёзнев. – Вы будете всего лишь в макете. Однако там дорогостоящая аппаратура наблюдения за вами и контроля функционирования основных систем галеона. Любое столкновение с обслуживающим персоналом – лишит эксперимент своей чистоты. Мы моделируем абсолютную изоляцию, полное отрывание от Земли.

Он посмотрел на нас долгим, оценивающим взглядом, словно примеряя, кто из нас первым «сломается».

– Да, ещё: ваш полёт проходит под номером МЭ-000и – «Марсианская экспедиция, ноль-ноль-ноль-испытательный». Это значит, что вы официально признаны как группа имитационного полёта. Ваши оклады составят двадцать процентов от ставок реальных астронавтов. И уверяю вас – это немало.

Мы знали, конечно, на что шли, и подписывая контракт, уже были ознакомлены с цифрами. Зарплата была впечатляющей, даже слишком – как будто нас подкупали за что-то большее, чем простой эксперимент. Теперь, услышав, сколько получает тот, кто действительно полетит на Марс, я понял масштаб ставок. Настоящий астронавт фактически становился миллионером. Но стоило ли оно того? Ведь оттуда можно и не вернуться – или вернуться больным, сломленным, бесполезным. Деньги не лечат радиацию, не возвращают память, не вымывают из крови страх.

И всё же – именно деньги сегодня были мотором астронавтики. Без них нельзя было построить ни «Радугу», ни «Пэтриот», ни «Юнион». Без них человек так и не доберётся до Марса, потому что даже мечты ныне финансируются по смете.

Много лет Государственная корпорация «Роскосмос», переживавшая постоянные реорганизации, смену директоров, логотипов, уставов и даже смыслов своего существования, оставалась в народе синонимом «чёрной дыры». Деньги – гигантские суммы, исчисляемые миллиардами рублей, – исчезали в ней без следа. Грандиозные федеральные программы по освоению Луны, Марса и даже по созданию новой ракеты-носителя растворялись в бездонных сметах и теневых схемах. Ни Счётная палата, ни прокуратура, ни Минфин, ни Минэкономики не могли отыскать концы, словно внутри корпорации действовали не чиновники, а мастера чёрной магии, способные превращать золото в воздух.

Коррупция, некомпетентность, покровительство «своим людям» – всё это стало реальной гравитацией, удерживавшей отечественную космонавтику в болоте. В офшорах оседали бюджеты, в швейцарских банках росли счета новых «патриотов», а в России оставались ржавеющие ангарные каркасы, недостроенные космодромы, сорванные сроки, вечное «переносим на следующий квартал». На заводах – задержки зарплат, жалкие премии и горечь утраченной гордости. В цехах пахло не керосином и озоном – а безысходностью. Конструкторы писали заявления «по собственному», инженеры уходили в торговлю или в IT, где, как шутили, зарплата на порядок выше, а рисков – меньше.

Это была первая беда. Вторая – технологическое отставание и стремительная утрата кадрового потенциала. К началу XXI века Россия, некогда первая в космосе, пришла к мировому рынку как страна с отстающей промышленной базой и выдыхающимся научным корпусом. Орбитальные станции и спутниковая сеть – всё это были призраки советского величия, следы ушедшей эпохи, когда инженеры работали за идею, а не за грант. На смену пришло поколение менеджеров, способных лишь оптимизировать убытки и делать презентации в PowerPoint.

И вот тогда на обломках, где ещё пахло керосином и пылью чертёжных досок, появился Даниил Дмитриевич Хамков – фигура противоречивая, но мощная. Бывший военный моряк, циник, человек стального характера и без тени сомнений, он вошёл в «Роскосмос» как в осаждённую крепость. Говорили, что первые месяцы его руководства сопровождались десятками увольнений и арестов: он «выкрутил в бараний рог» старую коррупционную элиту, вытравил воров, как тараканов, и выстроил новую вертикаль – холодную, дисциплинированную, жестокую.

Зато результат не заставил себя ждать. Хамков дал простор талантливым инженерам, открыл путь частным инвестициям – но не бесплатно: бизнес мог участвовать в программе освоения космоса только в обмен на реальное участие в полётах, на долю в славе и риске. Так появился компромисс власти и капитала – марсианская программа, личное детище Хамкова. Он не позволил утечь ни одному рублю: каждый контракт, каждая закупка имела конкретный результат – деталь, модуль, отсек.

И теперь этот суровый, бескомпромиссный стиль управления породил космодром «Сибирь», тренировочно-исследовательский центр (ТИЦ) и два корабля-галеона, один из которых был макетом для наземных испытаний. Именно на этом макете предстояло жить и работать мне и ещё троим коллегам.

Хамков, как всегда, не стал терять времени:

– Итак, господа, – хлопнув ладонью по столу, произнёс он, отчего в воздухе будто прозвенела команда «смирно». – У вас сегодня свободный день. Можете провести его в городе. Только, естественно, – под наблюдением наших кураторов.

Он кивнул в сторону мрачных мужчин у выхода – массивных, коротко стриженных, с одинаковыми серыми куртками и пустыми взглядами. Спорить было бессмысленно: все понимали, что это люди спецслужб, и «Роскосмос», хоть и числился гражданской организацией, наполовину состоял из таких вот «наблюдателей».

С первых же минут, как мы вошли в здание испытательного центра под Новосибирском, мы оказались под колпаком. Камеры, микрофоны, дежурные с планшетами – каждый шаг под контролем. Даже свободу нам выдавали, как наряд по расписанию.

– Отдыхайте, веселитесь, – добавил Даниил Дмитриевич, его тон был лишён малейшей иронии. – А завтра вечером – имитационный старт. С этого момента – никаких контактов с внешним миром. Вы будете одиноки… в вашем полёте.

Он помолчал, и тишина зазвенела, как перед выстрелом. Мы переглянулись. Впервые слово «одинокими» прозвучало не как метафора, а как приговор.

Он встал, коротко кивнул – не столько нам, сколько воздуху, – и вышел. За ним, словно по команде, поднялись и прочие чиновники: костюмы, портфели, одинаковые выражения лиц, в которых отражалась смесь почтения и внутренней пустоты. Они ни разу не вмешались в разговор, не задали ни одного вопроса, не произнесли ни слова – просто присутствовали, создавая видимость коллегиальности, будто статуи, расставленные вокруг трона. Я понимал: их роль чисто декоративная, оформлять «фон» коллегии, изображать демократию в решении судьбы программы. На деле же всё решал один человек – Хамков. Он был и Верховный Суд, и Прокурор, и Бог этого ведомства. Его слова становились документами, его решения – законами, его паузы – приговорами. Все остальное – имитация, декорации на фоне его воли.

Когда дверь за ним закрылась, воздух словно немного сдулся – стало тише, свободнее, но и пустее. Остались мы – четверо испытателей, и охрана, равнодушная и неподвижная, будто часть бетонных стен. Эти люди охраняли не нас, а здание и власть, и в их глазах было что-то вроде скуки, знакомой тем, кто давно привык стоять рядом с великими и никогда не участвовать в их делах.

К нам подошёл Геннадий Масляков – человек, который всегда входил в комнату не как начальник, а как добрый сосед, зашедший узнать, всё ли у тебя в порядке. Глава имитационного полёта, директор Тестово-испытательного центра, или попросту – ТИЦ. Он выглядел как живое напоминание о времени, когда в науке ещё оставались романтики. Худощавый, высокий, подвижный, с острой бородкой и седыми, чуть взъерошенными волосами, словно его только что вытащили из лаборатории, где он с кем-то спорил о формулах. На переносице – старомодные очки-пенсне, хотя я был уверен: это не просто стекляшки, а какие-то миниатюрные ИТ-устройства с доступом к сетям, базам данных и телеметрии. Глаза – ясные, внимательные, почти добрые, с лёгкой усталостью человека, который слишком много знает, чтобы верить в простые ответы.

Он был из тех руководителей, что не приказывают – убеждают. Мы познакомились с ним ещё в первый день, и тогда, среди жестких, холодных лиц функционеров и технократов, он казался единственным, кого человечность не покинула.

– Ну что же, друзья, – сказал он, обведя нас взглядом и улыбнувшись. – Пройдемте ко мне, а потом поедем в город. Я заказал для нас столик в одном хорошем ресторане. Музыка, танцы, вкусные блюда – это последнее, что вы «испытаете». Потом – никакого алкоголя, жареного, и уж точно никакой дискотеки.

– Ха-ха-ха, – раздалось в ответ. Смех вышел немного натянутым, но каждый смеялся по-своему. Я – потому что радовался: Хамкова не будет на этой пирушке, и можно хотя бы вечер провести без его ледяного взгляда и приказного тона. Остальные, вероятно, потому что им просто хотелось расслабиться – выдохнуть перед стартом, почувствовать себя живыми людьми, а не лабораторными подопытными. В воздухе витала лёгкая, почти детская эйфория, перемешанная с тревогой: завтра всё начнётся.

Хамков, как оказалось, не обманул – наблюдатели действительно следовали за нами. Трое мрачных, одинаково коротко стриженных мужчин, в тёмных куртках без опознавательных знаков, с лицами, словно вырубленными из гранита. В их взглядах не было ни любопытства, ни злобы – только безупречная, машинная сосредоточенность. Один – коренастый, с короткой шеей и квадратными плечами, второй – высокий, жилистый, с лицом, как у хищной птицы, третий – почти невидимка, тот, кто всегда держится на шаг позади, но успевает первым. Не сомневаюсь, они знали о нас всё: медицинские данные, психотип, биографию, любовные истории и, возможно, даже содержание снов.

Честно говоря, я не понимал, зачем они нужны. Сбегать никто не собирался – за колючим забором начиналась тайга, а город был закрытым, попасть сюда можно было только по спецпропуску. Шпионить? Для кого? Все, кто мог бы продать секреты, уже давно уехали или сидели. Но система требует наблюдения – значит, наблюдение будет.

Впрочем, нас это не сильно волновало. Они не вмешивались, сидели в стороне, словно тени.

Мы устроились в небольшом баре: полутемная, уютная обстановка, приглушённый свет, мягкий гул кондиционеров. Из колонок лениво текла музыка – что-то джазовое, старомодное, с медными оттенками. Несколько мужиков у бильярдных столов сосредоточенно гоняли шары, в углу бармен мыл стаканы и разливал алкоголь, иногда бросая на нас оценивающий взгляд. Народу немного – то ли потому, что вечер пятницы в закрытом городе не повод для гулянок, то ли потому, что все знали, кто мы.

Мы заказали лёгкие закуски, и ждали, пока принесут. Масляков задержался в ТИЦе, обещал подъехать позже. Мы пили пиво, говорили о пустяках – о погоде, о новостях, кто-то вспоминал старые проекты, кто-то шутил про «полёт на макете». А за нашими спинами, неподвижные, словно фигуры на шахматной доске, сидели трое наблюдателей – и, кажется, даже дышали синхронно.

Я тянул «Куба либре» – мой любимый коктейль, простой и честный, как вечер перед стартом. В высоком хайболле плавал лёд, в нём мерцали тёмные полосы колы, а сверху тонкой долькой лежала кисленькая лаймовая цедра; туда же – хороший золотистый ром, немного сока лайма и пара оборотов ложки. Пахнуло карамелью и ацетоном рома, а вкус был одновременно сладким и острым – именно то, что надо, чтобы немного расслабиться и остаться трезвым в мыслях.

Ашот говорил тихо, ровно, глотая слова между глотками апельсинового сока с водкой. Его стоило описать: мускулистый, невысокого роста, с седыми висками и крупным, мясистым носом – черта, присущая его происхождению, – с тяжёлым, командным голосом, в котором слышался и опыт, и усталость. Я знал, что он был военным летчиком, что видел бои в Сирии и был ранен при огне с земли; после возвращения в Россию ушёл в отставку и стал работать гражданским инспектором в Министерстве транспорта. В нём не было напускной суровости: это – человек серьёзный, твёрдый, уравновешенный, со стержнем, который внушает доверие. Он держался с достоинством – такого в авиации не теряют.

– Я очень хотел полететь на Марс, – сказал он, крутя в руках стакан. Его армянский акцент, хоть и приглушённый годами жизни в России, вносил особый колорит в фразы; это звучало совсем не мешающе, скорее тепло и лично. – Меня отсеяли на комиссии, сказали, что квалификации не хватает. Словно в полёт берут сразу, без нормальной подготовки. Астронавты-то учатся годы – два, три, и я не знаю, в чём настоящая причина. Кто-то шепнул, что у меня нет «блата» в соответствующих кабинетах, а участие в сирийской кампании, наоборот, лишило шансов…

– Почему? Ты же герой, – недоумённо воскликнул я. Люди, которые не замечали очевидного участия в событиях на Ближнем Востоке, могли и не знать деталей, но для меня всё было ясно: подвиг не всегда оценивают как заслугу, иногда – как причину для подозрений.

Ашот только усмехнулся:

– Герои не теряют самолёты, – спокойно сказал он. – А мой штурмовик подбили. Это им не простили. Но меня допустили хотя бы к имитации, и я этому рад. Я вызубрил всё, что касается управления: навигацию, инерциальные системы, ручное ведение в критических ситуациях, работу двигателей, системы жизнеобеспечения, алгоритмы аварийного переключения. Пусть я и не полечу на настоящей «Радуге», но если понадобится – я смогу взять штурвал в руки и не растеряться.

Я выпил глоток «Кубы либре», прислушался к его голосу и подумал о том, как разные дороги ведут людей в одну и ту же точку: одних – звёзды, других – долг, третьих – случай. В Ашоте была простая, железная решимость – качество, которое в этой сумбурной истории вдруг казалось ценнее всех титулов и обещаний.

– Ты рад? – спросил меня Сергей, развалившись на диване и с ленивым удовольствием наблюдая за публикой. Он приметил одну даму – блондинку лет тридцати, в узком серебристом платье, с оголёнными плечами и высоким разрезом, в котором то и дело мелькала безупречно ухоженная нога. Её губы, ярко-красные и чуть влажные, будто нарочно тянулись к бокалу шампанского, а глаза искали новые жертвы – то ли для короткой страсти, то ли для длинного чека. Она бросала на нас, особенно на Сергея, кокетливые взгляды из-за спины своего фужера, при этом делала вид, что вовсе не заинтересована. Ушаков поджал губы и задумался – не нарушит ли «устав имитатора», если проведёт ночь в компании этой профессиональной сирены.

Конечно, Сергей не был Аполлоном: жилистый, высокий, с рыжей шевелюрой, короткой бородкой и большими, оттопыренными ушами – типичный русский парень, скорее забавный, чем красивый. Но для этой дамы, чья профессия строилась на коммерческой теплоте, это не имело никакого значения; она видела только кошелёк и уверенность. Ушаков, хоть и не бедствовал – бортинженерам платили хорошо, – всё же остался сидеть на месте, обводя бар взглядом. То ли собственная неуверенность, то ли боязнь прослыть донжуаном перед коллегами удержала его от шага, который для других стал бы обычным приключением. Даже в нашем коллективе имитаторов существовал негласный Кодекс морали, в котором честь экипажа и психологическая чистота ставились выше плотских порывов.

– Рад, – признался я, сделав глоток. – С детства мечтал о космосе, хотя понимал, что эту профессию не осилю. Там нужны такие качества, что вырабатываются годами, а я, если честно, лентяй. Мне и по треку пробежаться – подвиг, только под принуждением, – хе-хе. Так что участие в имитационном полёте – уже достижение. Для меня – потолок. Ведь потом, может быть, в учебниках истории напишут, что Анвар Холматов, выходец из Узбекистана, участвовал в марсианской экспедиции, был предшественником реального полёта. Ты не представляешь, как будут гордиться мои родственники! Газеты, телевидение, интервью, да ещё и родной язык – всё пронизано восторгом. – Я пошевелил пальцами, словно разминал невидимый мячик славы.

Я представил, как в Ташкенте выходит номер газеты «Халқ сўзи» с моей фотографией на первой полосе: «Наш соотечественник готовится к марсианской миссии!» В телестудиях ведущие с мягким акцентом говорят о «нашем герое Анваре Холматове, представляющем Узбекистан в великом проекте человечества». Где-то министр науки делает заявление, родственники собираются за столом и поднимают чайные пиалы за моё здоровье. Вся страна – от Карши до Нукуса – обсуждает успех земляка, будто я уже стою на марсианской равнине с флагом в руках.

Послышался тихий, но выразительный хмык – это Марина, задумчивая, почти отсутствующая, вдруг ожила и вмешалась:

– А ты человек тщеславный, – сказала она, скривив губы. – Слава – страшная вещь. Она рождает высокомерие, чванство, пренебрежение к другим. Можно легко скатиться к низменным инстинктам, мой коллега.

Сказано было прямо, но не совсем к месту. Марина, выросшая в другой культурной среде, ничего не знала о восточной традиции, где успех одного – это гордость для всех. В её сдержанном, рациональном взгляде сквозила западная логика индивидуализма, и в этом она проигрывала в общении.

Я повернулся к ней и мягко ответил:

– Нет, Марина, у тебя неверное представление о нас, азиатах. На Востоке честь рода – не пустой звук. Если кто-то добился успеха, это не тщеславие, а путь к возможностям для всех его близких. Имя человека – это лицо семьи. Если в Ташкенте, Бухаре или Самарканде узнают, что их родственник участвовал в марсианской программе, для семьи это честь, капитал и уважение. А вот если кто-то запятнает имя рода – всем придётся расплачиваться. Это палка о двух концах. Так что слава не сделает меня заносчивым, – я улыбнулся, – меня воспитали иначе.

– М-да, Восток – дело тонкое… и тёмное для меня, – призналась Марина и впервые за вечер улыбнулась – не холодно, а как-то по-человечески, даже немного смущённо.

Она сидела, откинувшись в кресле, и медленно тянула свой коктейль – «Пина Колада», лёгкий, как тропический бриз. В бокале поблёскивала густая смесь белого рома, ананасового сока и сливок кокоса, сверху – снежная шапка взбитого льда и вишенка на шпажке. Аромат напоминал о море, песке и солнце – всём том, чего нам вскоре будет недоставать в металлическом чреве имитационного галеона.

Бар светился мягким жёлтым светом, на заднем плане звучал саксофон, и мне вдруг показалось, что эта вечерняя беседа – последнее человеческое тепло перед длинной, холодной изоляцией.

– С первых лет астронавтики всего лишь один этнический узбек¹ и один выходец из Узбекистана² участвовали в пилотируемых полётах, согласитесь, это немного, – добавил я, чуть повысив голос, будто оправдывая своё место среди избранных. – Так что я буду, типа, третьим…

Моё пояснение, однако, вызвало лёгкое недоумение у Саркисяна.

– Не понял, – нахмурился он, поставив стакан на стол. – Ведь экспедиция не международная, а национальная. Почему иностранца включили в состав имитационного полёта, особенно если мы все подписали документы о секретности?

– А я россиянин, друг мой, – ответил я с лёгким оттенком гордости, почти с тем тоном, каким в армии объясняют младшему по званию очевидное. – Это мои родственники живут в Узбекистане, Таджикистане и Казахстане. А в России моя семья – жена, две дочери, все граждане Российской Федерации. Так что не стоит искать шпиона в нашем коллективе.

Мои слова, кажется, подействовали. Бывший военный лётчик смутился, хрипло пробормотал извинение и отвёл взгляд. Я махнул рукой: мол, ладно, не парься, не бери в голову, всё нормально. Но внутри осадок остался. Мы ведь ещё даже не начали «полет», а напряжение уже нарастало. Никто из нас пока не обмолвился ни словом о семье, ни о своих настоящих делах за пределами Центра подготовки. Может, всё ещё впереди? Ведь «лететь» нам сто пятьдесят дней внутри макета – огромной металлической капсулы без окон и неба. Там, в этом искусственном космосе, где каждый день похож на вчерашний, рано или поздно сорвутся все маски. Мы узнаем, кто есть кто – кто способен держаться, а кто рухнет под собственным грузом.

– Ну, друг мой, если исходить из твоего понимания, – пробурчал Сергей, возвращаясь к разговору, – то девяносто девять целых девять десятых процентов человечества никогда не поднималось выше двадцати километров от Земли. А ныне астронавтика – это удел либо очень богатых людей – туристов, либо сверхпрофессионалов – удачников, прошедших все тесты, либо, – он усмехнулся, – тех, у кого связи с Олимпом власти. Например, как те двое.

Он кивнул в сторону отдельной кабинки. Мы разом повернули головы.

За полупрозрачной перегородкой сидела пара. Женщина лет тридцати, белокурая, с холодным, почти скандинавским типом красоты. Волосы – гладкие, блестящие, уложенные в аккуратную волну, глаза – голубые, но не наивные, а внимательные, умеющие смотреть и оценивать. Лицо правильное, но отстранённое, будто она жила в мире, где всё уже решено за неё. На ней было облегающее алое платье из плотного шёлка, открывающее плечи, подчёркивающее тонкую талию и неуловимое изящество осанки. На шее – крошечный кулон с рубином, а запястье украшали часы с бриллиантовым ободком. Я бы прикинул цену её наряда в две, может, три тысячи долларов – и не ошибся бы.

Мужчина напротив неё казался её полной противоположностью: квадратная челюсть, коротко остриженные волосы, бычья шея и руки, словно вырезанные из дуба. Лицо с бронзовым оттенком кожи и маленькими глазами, в которых угадывалась военная выправка и привычка приказывать. На нём был тёмно-синий костюм, натянутый на широкие плечи так, что ткань угрожающе трещала. С таким телосложением ему больше подошло бы кимоно дзюдоиста или армейская форма, чем этот цивильный наряд. На столе перед ними – фрукты, шоколад, бутылка французского коньяка; слабый свет бра мягко скользил по бокалам, создавая ощущение уединённости и тайного согласия. Между ними, даже с расстояния, чувствовалась не просто близость – невидимое электрическое поле, как между людьми, которые давно привыкли быть вместе, но не признаются в этом публично.

– Ну… муж и жена, – насмешливо произнесла Марина, чуть приподняв бровь. – Или… любовники! И что?

Ушаков оторвался от своего стакана, обалдело уставился на неё:

– О чём ты, Марина! Это же Игнат Громов и Елена Малая! – прошептал он, почти благоговейно. – Я буду обескуражен, если услышу твое признание, что ты не знаешь эти имена.

Я хмыкнул. Для широкой общественности эти имена действительно ничего не значили, но те, кто имел хоть малейшее отношение к марсианской программе, слышали о них не только в кулуарах, но и видели фамилии в некоторых документах, подшитых под грифом «совершенно секретно». Игнат Громов – военный лётчик, полковник, как и Ашот Саркисян, по слухам, внук знаменитого маршала авиации, человека, чьё имя носит один из аэродромов под Рязанью. А Елена Малая – биолог, доктор наук, дочь вице-президента России. Оба – кандидаты в члены экипажа «Радуги», то есть будущие реальные астронавты. Удивительно, но за несколько месяцев, что мы провели в ТИЦе в рамках марсианской программы, никто из нас так и не встретился с предполагаемым составом корабля. Говорю «предполагаемым», потому что до сих пор Правительственная комиссия не утвердила окончательный список. Нас даже не сочли нужным познакомить, словно боялись, что кто-то из них случайно поймёт: комфорт их будущего полёта будет обеспечен потом, потом и потом нас, испытателей, тех, кто на Земле переживёт все тяготы и невзгоды за них.

Хотя, разумеется, астронавты не могли не знать о нашем существовании – просто им не было до нас дела. Мало ли кто участвует в программе: инженеры, лаборанты, монтажники, уборщики – не со всеми же дружить. Впрочем, мы не видели и других покорителей орбиты – тех, кто летал на «Мир», «Салют» или МКС. Они сюда не приезжали. Единственным исключением оказался тайконавт – китайский покоритель космоса, с которым я познакомился на выставке высоких технологий в Пекине, задолго до подачи заявки на имитационный полёт. Он провёл три месяца на низкоорбитальной станции «Небесный дворец-2», и я тогда долго рассматривал его руки – в них была сила, будто он держал за шкирку само Небо.

– Ну-ка, ну-ка, – оживился Ашот, подаваясь вперёд. – Может, познакомимся?

– Не стоит, – хмуро бросил Сергей, откинувшись на спинку кресла. Он отпил из бокала с «Козлом», точнее слизнул густую пену, оставшуюся на краях.

– Почему? – удивился я. – Мне будет приятно пообщаться с членами экипажа «Радуги». Ведь это и для нас какой-то почёт…

– Почёт? – фыркнул Ушаков, покосившись на меня, как на наивного студента. – О чём ты, Анвар? Малая – богатейшая женщина, хотя и не афиширует своё состояние. Но вот оппозиционеры за рубежом накопали: мадам имеет активы в швейцарских и прочих банках на три миллиарда долларов. А её родственники – не менее пятнадцати миллиардов в офшорах. Все эти деньги когда-то незаконно вывели из России. Так что это вовсе не бедная Золушка!

– Оп-ля! – вырвалось у меня, и я едва не поперхнулся остатком рома с колой. Внутри что-то сжалось: удивление, смешанное с раздражением и завистью. Казалось, будто нас, простых смертных, заставляют репетировать космос, чтобы потом туда отправили тех, кто купил себе звёзды оптом.

– Это же «золотая элита», – продолжал Ушаков, спокойно, почти с научной холодностью. – Причём я говорю дословно. Они не переживали ни разруху, ни голод. Учились в престижных вузах, отдыхают на Канарах, обитают за границей. А вот Громов – владелец сорока двух процентов акций корпорации «Российские двигатели». Та самая, что создаёт установки для космических аппаратов и баллистических ракет. Что касается его «военного опыта» – обычный лётчик, в боевых вылетах не участвовал ни разу. Звезду Героя получил за кабинетные бои. В основном просиживал штаны в Генштабе, ну или в кресле замдиректора. Иначе говоря, свою медаль он просто купил. Миллиардерам это не сложно.

У Ашота лицо закаменело. Он медленно опустился обратно в кресло, глядя куда-то мимо нас, будто в пустоту. Его губы сжались в тонкую линию, глаза потемнели. Это было то молчание, в котором накапливается горечь всех фронтовых ран – и физических, и моральных. Он привык, что медали достаются потом, кровью, запахом керосина, гулом двигателя и ревом зенитки. А теперь – вот оно: в одну секунду чужие миллиарды перечёркивали всё, что он прожил, всё, за что рисковал жизнью. Он отвёл взгляд, будто стыдясь не своих чувств, а самой эпохи, в которой правда стоит дешевле лакированного значка на пиджаке.

– Они общаются только с персонами своего круга, аристократы хреновы… – протянул Ушаков, не скрывая презрения. Его взгляд, полный усталого цинизма, скользнул по кабинке, где сидели Громов и Малая. В словах Сергея чувствовалась неприязнь не просто к ним – к целому сословию, замкнутому, самодовольному, уверовавшему, что Земля создана исключительно для их удобства. Несомненно, он был человеком левых убеждений, возможно даже старомодным коммунистом, но утверждать этого я не мог: в ТИЦе политические взгляды не обсуждали. Мы жили по негласному правилу – чем меньше знаешь о соседе, тем крепче сон. – И такие люди, – продолжал он, покачивая головой, – предпочитают быть в тени, не светиться, не афишировать ни себя, ни свои миллиарды. Для них мы – туман, статисты. Связей с «низами» они не держат.

Но меня, видимо, тянуло к огню. Решимость, то ли вызванная ромом, то ли остаточным чувством профессионального любопытства, подтолкнула встать. Я сделал несколько шагов в сторону их кабинки. Но за два метра до цели дорогу мне перегородил мужчина, чей вид не оставлял сомнений в его профессии. Лицо – словно вырезанное из камня, неподвижное, лишь под левым глазом ходила мышца; короткая стрижка, уши прижаты, взгляд цепкий, оценивающий. Пиджак сидел идеально, под ним угадывалась кобура. Он держался спокойно, но вся фигура источала напряжение человека, который привык останавливать не только любопытных, но и пули.

– Вам нельзя, – произнёс он глухо, по-военному чётко, кладя руку на пояс. Там что-то блеснуло под складкой ткани. Всё стало предельно ясно: спорить бесполезно. Сидевшие в кабинке астронавты даже не подняли головы. Громов смотрел куда-то поверх бокала, задумчиво, будто решал уравнение о траектории собственного тщеславия, а Малая что-то тихо ему говорила, улыбаясь – усталой, светской, натренированной улыбкой человека, который слишком часто притворяется заинтересованным.

– Я член имитационного экипажа, – попытался объяснить я, – хотел бы просто…

– Вам сказано: нельзя, – его голос стал жёстким, будто лезвие. Взгляд, холодный и тяжёлый, словно пронзил меня насквозь, как рентген. – Если вы не уйдёте, я вызову группу, – добавил он, почти не двигая губами, прикладывая палец к микрофону, замаскированному под воротником. Мне даже почудилось, что в зале на секунду стало тише, как перед бурей. Я живо представил, как сюда врывается пара крепких ребят из ГРУ, выворачивает мне руки и выносит из бара, как пустую бутылку.

Понимая бесполезность дальнейшего сопротивления, я молча кивнул и развернулся. За спиной ещё секунду звенело напряжение, но потом растворилось в шуме разговоров и стуке бокалов. Возвращаясь к своим, я почувствовал, как взгляд охранника жжёт затылок – ровный, безэмоциональный, как лазер прицела.

Коллеги встретили меня молчанием. Даже Ашот не произнёс ни слова – лишь качнул головой. Громов и Малая по-прежнему не проявили ни малейшего интереса: он лениво откинулся на спинку дивана, держа бокал коньяка, она поправила прядь волос и что-то шепнула ему, слегка коснувшись его руки. Всё это выглядело почти театрально, но, черт побери, какой силой веяло от их уверенности в собственной недосягаемости.

Тем временем один из наших охранников – один из тех мрачных, что «пасли» нас с самого утра, – подошёл к тому, кто меня остановил. Они обменялись короткой фразой, почти не двигая губами. Тот кивнул, сухо, по-армейски. Всё ясно: контакт между имитационным и реальным экипажем запрещён. Мы, как всегда, на вспомогательной орбите.

– Ну что, получил по зубам? – усмехнулся Ушаков. Его сарказм буквально сверкнул в полутьме бара, как металлический блеск ножа. Он откинулся, скрестив руки на груди, и смотрел на меня с притворной жалостью, за которой угадывалась ехидная радость: мол, сам полез – сам и выныривай.

Я пожал плечами. В груди копошилась обида, но остывал я быстро. Минут через пять, когда принесли закуски, раздражение растворилось в шуме музыки и запахе лимона.

Марина, слегка наклонив голову, взглянула на меня с мягкой улыбкой:

– Не огорчайся, Анвар. Мы просто на разных полюсах – вот и всё.

– Хорошо, – сказал я, откинувшись на спинку дивана. – А что же тебя потянуло сюда? Тебя ведь не интересует слава, почёт… Или деньги?

Она немного помолчала, словно собираясь силами, и наконец тихо произнесла:

– Карьера…

– Ага, карьеристка, – поднял брови Ушаков, как испуганная сова. – Вроде бы не самое почётное качество для космонавта.

Глаза Марины метнули молнии.

– Не тебе судить, Сергей, – сказала она негромко, но с такой внутренней силой, что даже музыка на миг словно стихла. – Ты не проходил того, что прошла я. Моих предков репрессировали в тридцать девятом. Они прошли всё – этапы, лагеря, голод. Отец, учёный, в девяностые сгорел, вытаскивая нас из нищеты, в которую рухнула вся страна. После третьего инфаркта умер, а его бизнес прибрали «партнёры». Мама торговала у кавказцев на рынке – её обманывали, унижали, даже своя милиция вносила лепту. Мы голодали. В школе я носила чужие обноски, в университете сидела в углу, чтобы никто не видел моей старомодной одежды. Училась сама, взяток не давала. Работала в районной больнице, где вместо скальпеля – кухонный нож. Кандидатскую защитила без поддержки. А докторскую уже не смогла – не было толкача. Марсианская программа – мой единственный шанс пробиться туда, куда мне закрывали двери всю жизнь.

Она говорила тихо, без пафоса, но каждое слово было пропитано горечью прожитого. В её голосе не было жалости к себе – только холодная, выстраданная решимость. Казалось, будто где-то внутри неё горел крошечный, но упрямый факел: если уж не прорвусь на Земле – прорвусь к звёздам.

– Гм, я бы сказал, что ты тоже тщеславная, но у тебя иные причины, – произнёс я, чувствуя лёгкую неловкость. – Ты боец, если добивалась всего сама. Я тоже такой – Москва, как ни крути, не слишком дружелюбна к иностранцам, особенно из южного «подбрюшья». Меня тоже терзали первые годы: косо смотрели, обходили стороной, подозревали, что я чужак. Но постепенно я притерся, нашёл единомышленников, коллег, устроился в неплохую фирму, получил российское гражданство. В профессии состоялся – звезд с неба, конечно, не хватал, но жаловаться грех, особенно когда смотришь на соотечественников, которые пашут гастарбайтерами на рынках, стройках и в ЖЭКах.

Я мысленно вернулся к первым годам жизни в России: холодные зимы, бесконечные очереди в универмаг, когда на прилавках были редкие фрукты; учёба и работа одновременно, постоянное ощущение чуждости и необходимости доказывать свою состоятельность. Каждый успех давался потом, усилиями и терпением, каждое знакомство – маленькой победой. Помню, как впервые получил зарплату и смог сам оплатить коммуналку, как чувствовал гордость за каждую пройденную проверку, каждую завершённую задачу, когда Москва переставала казаться чужой. Всё это формировало меня, закаляло характер, как стальной сплав, в котором смешались терпение, гордость и настойчивость.

Улыбка Марины была тихой, почти незаметной, но в ней чувствовалась искра понимания, лёгкий отклик на мои слова. Казалось, между нами установилась невидимая, хрупкая, но ощутимая связь, пока что тонкая, как паутинка, но достаточно прочная, чтобы удерживать внимание друг на друге. Её глаза слегка заискрились, уголки губ дернулись, и я понял: она приняла мои слова не как похвалу, а как признание сходного пути, пройденного труда и преодоления.

И тут Сергей внезапно задал вопрос, который повис в воздухе:

– А вообще, зачем лететь на Марс? Я всё время об этом размышляю и прихожу к следующему выводу против пилотируемого полета: во-первых, эти деньги лучше потратить на решение земных проблем. В самой России столько ветхого жилья, негазифицированные поселки, канализация в ужасном состоянии. Во-вторых, научные задачи, которые могла бы выполнить человеческая экспедиция, по сути, можно поручить автоматам и беспилотникам. Это будет медленнее, но в разы дешевле.

– Посмотрите, отправка робота «Кьюриосити» обошлась Америке в 2,5 миллиарда долларов, – продолжал он, – а только «Радуга» стоит свыше двадцати миллиардов. В-третьих, сегодня нет политических условий, оправдывающих экспедицию, целью которой является установка флага космической державы на Марсе. России нет смысла начинать новую гонку с такими странами, как Китай, США, Европейский союз.

– В-четвертых, люди, прилетевшие на Марс, привезут триллионы микроорганизмов, которые полностью подпортят вопрос «Есть ли жизнь на Марсе?». Невозможно будет определить, марсианские ли корни у найденных организмов. А к тому же, вирусы и бактерии, привезённые с Марса, могут представлять угрозу для жизни на Земле. И, наконец, в-пятых, на Марсе нет ресурсов, ценность которых оправдала бы их транспортировку сюда.

Его слова висели в воздухе, как тяжёлые металлические гири, заставляя задуматься: а действительно ли человеческий полёт на Марс – это больше героизм и амбиции, чем рациональность и безопасность?

Речь коллеги вызвала у нас недоумение – мы переглянулись. Хотя, если честно, в словах Ушакова была доля правды. Возможно, он говорил это с оттенком горечи: в настоящий полет его-то и не брали, а имитационный для него тоже был своего рода утешением. Его лицо слегка помрачнело, руки сжались в кулаки, и он почти машинально проверял, не оставил ли где-то чего-то недоделанного – привычка военного, привыкшего держать всё под контролем.

Но у Марины нашлось, что возразить, и она без колебаний выдвинула свои контраргументы:

– Знаешь, не ты один такой пессимист с реалистскими чертами, который ставит прагматичные вопросы: «Зачем вообще лететь на Марс?» В конце концов, это дорого, астронавты подвергнутся огромному риску, да и что им делать на этой мёртвой и далёкой планете? Первая и главная причина: мы не знаем, насколько эта мёртвая планета мертва. И если она лишена жизни сейчас, было бы неплохо узнать, как обстояли дела в далёком прошлом – это помогло бы многое понять о жизни, как на Земле, так и вообще, где кончается мертвая материя и начинается живая.

Роботы ограничены в своих возможностях и не дадут окончательного ответа – нужно, чтобы человек посмотрел на Марс своими глазами. Все автоматы, посланные на Красную планету, так и не смогли дать четких выводов. Вторая причина – политическая. Как тут не крути: нельзя позволить Китаю или США опередить Россию в освоении космоса, ведь мы в последние годы уже теряли свои позиции и отставали во многом.

Вздохнув, она продолжила:

– Даже Индия отправила пару автоматических станций на Марс, Сатурн, Япония – на Меркурий и Каллисто, а мы даже на Юпитер не проектируем полёты. Третья причина – фантастическая: выживание вида. Нам надо освоить как можно больше мест обитания. Как сказал один умный человек по имени Стивен Хокинг, не стоит класть все яйца в одну корзину. Иначе говоря, всегда нужна вторая планета для спасения человечества. Так что терраформировать Марс нам всё равно придётся.

Я видел, как внимательно слушает Марину наш бортинженер: его лицо вытянулось, глаза расширились, брови приподнялись. Он явно не ожидал такой обоснованной позиции от женщины – видимо, считая, что её аргументы будут поверхностными. Действительно, Ульянова была умна и уверена в себе.

Марина же продолжала, не обращая внимания на наши изумлённые взгляды:

– Четвёртая причина – социально-психологическая. Невозможно полностью представить, как активизирует общество полёт человека на Марс. Это будет вершина научно-технического прогресса – трудно оценить, какие новые технологии потребуются для этого, и как они облегчат нам жизнь. И, конечно, это будет подвиг, способный вдохновить целые поколения.

– И мы тоже вдохновим эти поколения? – ехидно спросил Сергей, с лёгкой усмешкой на губах, приподняв бровь и чуть прищурив глаза, словно испытывая собеседников на прочность. Его тон был одновременно насмешливым и провокационным, как будто он не столько интересовался ответом, сколько хотел подсмотреть реакцию Мариины.

– Да, конечно, даже если ты будешь протирать штаны на борту корабля, который никогда не покинет земную поверхность, – невозмутимо ответила Марина. Она встала, расправив спину, и направилась к барной стойке, чтобы заказать себе напиток, движения её были точными, уверенными и грациозными.

В этот момент к нам подошел какой-то подвыпивший парень. Кожаная куртка с потертостями, джинсы, кроссовки; щетина местами редела, оставляя шрамы на коже. На левой щеке тянулся заметный шрам, а глаза были узкие и холодные, с недобрым блеском, в котором угадывалась агрессия и попытка самоутвердиться. Его движения были слегка неустойчивы, запах дешевого алкоголя давал о себе знать. Мы с Сергеем и Мариной вопросительно уставились на него, пытаясь понять, что от нас требуется.

– Эй, ты! – грубо обратился он к Марине. – Пошли со мной!

– Куда? – приподнялся я, чувствуя, как внутренняя тревога нарастает. Мне этот мужчина не понравился сразу: слишком настойчив, слишком дерзок, и в его поведении ощущалась угроза. Странно, что охрана исчезла – возможно, в туалете или просто держалась в стороне. Любой конфликт нужно было гасить сразу, а этот тип явно нарывался на скандал, на проверку границ.

– Парень, тебя это не касается! – рявкнул он мне, одновременно схватил Марину за руку и потянул к себе, пытаясь впиться губами. В ту же секунду Марина мгновенно среагировала: ногой мощно ударила его в пах. Он согнулся, издавая протяжный стон, а глаза закатились.

Но Марина не остановилась. Она схватила его за шкирку, прокрутилась на правой ноге и совершила бросок через плечо, словно опытная борчиха. Парень с грохотом шмякнулся на пол, опрокинув соседний столик с бокалами и закусками. Марина выкрутила ему руку за спину, и болевой прием оказался настолько эффектным, что мужчина застонал, хрипя, сжимая зубы, одновременно прося отпустить его. Его плечо изогнулось под неудобным углом, мышцы кричали от боли, а дыхание стало прерывистым. Мы с Сергеем и Ушаковым замерли, пораженные скоростью и точностью действий Марины – она буквально за секунды превратила угрозу в полную капитуляцию противника.

Итак, вечер перестал быть скучным: даже астронавты оторвались друг от друга и с любопытством наблюдали за событиями у нашего стола, не делая ни малейшей попытки вмешаться или остановить происходящее. В этот момент к нам подскочили ещё двое – высокий худощавый парень с длинными тёмными волосами и усами, в рваной джинсовой куртке, с глазами, сверкавшими агрессией и азартом, и коренастый лысый мужчина в спортивной куртке, с мускулистыми руками и напряжённым взглядом, словно готовый к любому столкновению. Видимо, они были друзьями нападавшего и хотели принять участие в заварушке или отомстить за унижение своего товарища – это уже потом установит милиция.

Ашот мгновенно понял их намерения и первым ударил в лицо усачу. Я услышал хруст ломавшихся зубов – да, летчики, оказывается, мужики настоящие. Этого оказалось достаточно, чтобы второстепенная атака со стороны его друга потеряла смысл.

Второго нападавшего – лысого в спортивной куртке – взял на себя я: пригнувшись, отразил пинок, затем схватил его за туфлю и потянул наверх. Он потерял равновесие и рухнул головой на уже перевернутый стол. Боль была очевидна по крику, который мгновенно привлёк внимание трёх сотрудников спецслужбы, дежуривших в баре. Нашу драку они прозевали и появились лишь тогда, когда всё закончилось. Несмотря на это, они тут же схватили троих парней за руки и выволокли наружу, поминутно поддавая каждому поддых, чтобы ускорить движение. На улице их передали милицейскому патрулю, который был вызван по сотовой связи.

– Да, они оплатят и за поврежденную мебель! – крикнул вдогонку Ушаков, который тоже хотел помочь в драке, но не успел. Всё произошло в считанные полминуты. Один из наших охранявших махнул рукой, как бы говоря: дальше это уже не ваша забота, здесь начинается наша сфера деятельности.

На полу остались кровяные пятна, которые вскоре придется смывать уборщице – последствия драки оставили после себя неприятный след. Я подумал, что нас, наверное, сразу же выведут в городское отделение внутренних дел, но вернувшийся сотрудник спецслужбы заявил, что милиционеры просто снимут информацию с видеокамер, фиксировавших всё в баре, после чего составят протокол. Если мы понадобимся, нас вызовут, а парней продержат 15 суток за решёткой – таковы нормы Кодекса об административных правонарушений.

– Это только вряд ли, – хмыкнул Сергей. Он был прав. Завтра вечером мы уже будем в «полёте», и «вернёмся» лишь спустя пять месяцев. Так что следователям РУВД придётся подождать. С другой стороны, охранники видели всё своими глазами и сами могут засвидетельствовать происходившее. В этом был хоть какой-то прок – пусть хотя бы доказательства в надёжных руках.

– Ты здорово дерёшься, – с удивлением обратился Ушаков к Марине.

Та недовольно скривила губы:

– Жила в неблагополучной среде, вся улица кишела хулиганами. Пришлось заниматься самбо… Мастер спорта. В жизни пригодилось.

Я мысленно отметил, что с таким человеком можно без опасений отправляться в реальный космический полёт. Марина была словно выкована из стали – каждая черта лица, каждая мышца рук и спины излучали уверенность и силу; в её взгляде читалась готовность к любым трудностям и сопротивлению.

Наши разговоры прервал Масляков, появившийся в строгом костюме с галстуком, аккуратно отглаженной рубашкой и подтянутыми брюками. На его лице читалось тревожное беспокойство:

– Что здесь произошло?

– Да, небольшая потасовка, – лениво ответил Ушаков. – Враги получили достойный отпор.

– Я это и вижу, – с неодобрением произнёс Масляков, наблюдая, как официанты выносят сломанный стол и убирают разбитый графин с пола. Потом он заметил двух астронавтов, продолжавших общение между собой, и взволновался:

– Ах, этого ещё не доставало!

– А что? – не поняла Марина.

– Не нужно, чтобы астронавты видели, как испытатели ведут себя вне служебного пространства, подумают, что мы в команду набираем драчунов и хулиганов!

– Ха, но это хулиганы начали драку, а мы всего лишь защищались! – возмутился Ушаков. – А астронавты даже пальцем не пошевелили, чтобы нам помочь… И охранники, что вы прицепили к нам, не успели…

Саркисов лишь молча кивнул и спрятал свои могучие кулаки за спиной.

– А зачем? Мы и сами справились, – усмехнулся я. – Им, астронавтам, тоже пальчики ломать нельзя – в служебном листке будет отметка о правонарушении… А сотрудникам спецслужб – это укор, они должны нас охранять, а не лясы точить в углу. Хамкову пожалуемся!

Лицо Геннадия Андреевича побледнело и стало слегка зеленоватым; в глазах читалась смесь ужаса и раздражения. Он волновался:

– Ладно, хорошо, что всё закончилось без членовредительства… Нет, я не про хулиганов, а про вас. Нельзя в имитационный полёт допускать людей с травмами. Вы чуть всю программу в унитаз не спустили… И хорошо, если рапорт об инциденте не достигнет Хамкова…

При упоминании этой фамилии лицо Марины вытянулось, губы сжались, и в взгляде пробежала едва заметная тень раздражения – было ясно, что Хамкову она не симпатизирует, и упоминание его имени вызывало у неё внутреннее сопротивление и раздражение.

– А что будет тогда? – во мне проснулось любопытство.

Геннадий Андреевич с неодобрением посмотрел на меня:

– Вы слышали историю о трёх астронавтах из первого советского отряда?

Ашот мрачно кивнул, но остальные были не в курсе, и тогда Маслякову пришлось пояснить:

– 17 апреля 1963 года три астронавта – Иван Аникеев, Григорий Нелюбов и Валентин Филатьев – были отчислены из отряда за стычку с военным патрулём у железнодорожной платформы. Тогда они были пьяны и решили подерзить представителям военной комендатуры. Рапорт ушёл наверх, и приказом генерал-полковника ВВС СССР Николая Каманина, руководителя подготовки астронавтов, эти трое были уволены, потеряв всякую возможность отправиться в космос. Я бы не хотел, чтобы и вы перед самым стартом оказались за бортом эксперимента. Вы – лучшие, но у вас тоже есть дублёры…

Эти слова отрезвили нас, и мы замолчали. Поразило и другое: о том, что нас могут заменить, нам никто заранее не говорил. Мы вдруг осознали, что «вес за бортом» может прийти незамеченным и в самый неподходящий момент, словно невидимая тень эксперимента. Эта мысль придавала каждому движению особую осторожность – вдруг одна неосторожная шутка, недооценённая ссора или лишнее слово станут причиной исключения.

– Так, так, – продолжил Масляков, – во избежание иных проблем давайте вернёмся в служебные корпуса Тестово-испытательного центра «Роскосмоса». Завтра вам предстоит начать новую жизнь, поэтому лучше выспаться.

Мы не возражали, и через пять минут уже сидели в минивэне «Фольксваген Туран» – аккуратный серебристый автомобиль, просторный, с мягкими кожаными сиденьями и приглушённым светом салона. Его сопровождал второй автомобиль с охраной. Мы ехали по осенней дороге к закрытому объекту: вдоль трассы тянулись редкие деревья с золотыми и багряными листьями, прохладный воздух проникал через слегка приоткрытое окно. Астронавты в своих машинах не повернулись к нам – знакомство так и не состоялось. «А нужно ли оно было?» – мелькнула мысль. Возможно, независимость друг от друга была частью гарантии чистоты эксперимента, элементом психологического замысла.

Пока мы ехали, я спросил у Маслякова:

– Значит, мы первые, кто участвует в имитационном полёте на Марс?

Начальник удивлённо посмотрел на меня:

– Анвар, я уж думал, что вы в курсе, успели, если не «погуглить» в Интернете, то хотя бы спросить у наших сотрудников…

Я покраснел и виновато развел руками.

– Вы не первые, друг мой, – сказал Геннадий Андреевич. – В 1960-х годах по указанию Сергея Павловича Королёва готовилась марсианская программа: создание ракеты-носителя Н-1, марсианского транспортно-пассажирского корабля, тестовые испытания экипажа. В 1967–68 годах состоялся первый эксперимент «Марс-365», в рамках которого трое советских испытателей прожили в замкнутом пространстве, очень небольшом. Всё происходило под грифом «секретно». За год многое случилось с участниками, однако испытания завершились положительно: да, люди смогут выдержать годичный полёт в космосе, если будут заняты работой и не станут отвлекаться на грустные мысли. Хотя это было больше психофизиологическое испытание: условия невесомости никто не моделировал, а это был самый главный и сложный барьер экспедиции. Читал отчёты – там встречались галлюцинации, приступы депрессии, порой даже желание совершить суицид…

Все слушали молча. Я был уверен, что кто-то неплохо знаком с историей подобных испытаний, наверняка Марина Ульянова, ведь именно ей предстоит проводить медико-биологические исследования на нашем корабле-макете.

Машина мчалась по шоссе, останавливаясь лишь на контрольно-пропускных пунктах, где военные лишь всматривались в нас и махали рукой: «Езжайте дальше». Мелькали деревья, освещённые серебристым светом Луны: их голые ветви казались длинными, почти призрачными пальцами, а между ними проглядывали туманные силуэты полей и опустевших дачных участков. Лунный свет придавал осеннему пейзажу странную нереальность – казалось, что дорога уходит в бесконечность.

– Второй эксперимент прошёл в 2010–2011 годах и назывался «Марс-500». Оказалось, что при тех технологиях корабль сможет достичь Марса и вернуться домой за пятьсот дней. Экипаж был интернациональный. Помещения, в которых жили испытатели, не были полностью приближены к реальным, хотя весь процесс обитания, включая обеспечение продуктами, кислородом и прочее, был замкнутым и воспроизводимым. У людей было больше пространства, имелся неплохой досуг, выход в Интернет, возможность заниматься спортом, и всё же срывы имелись. Один из испытателей – гражданин Китая – отказался от участия и покинул команду. И в этот раз руководство интересовали вопросы выживаемости и психологического состояния экипажа. Через 500 дней эксперимент завершился, и также был сделан положительный вывод: человек сумеет добраться до Красной планеты. Вопросы психического состояния были в основном решены… Насколько нам известно, подобные эксперименты ставились и в Китае, и в США, и даже в Индии.

– Тогда к чему наша имитация? – спросил Ушаков. – Если все вопросы как бы устранены?

И он получил честный ответ:

– А ваша – это проверка техники, возможности всех систем галеона, обеспечение не только полёта до Марса и возвращения на Землю, но и безопасности экипажа, его выживаемости. Вы в большей степени испытатели бортового оборудования. Поэтому мы, повторюсь, моделируем всё для вас: и старт, и полёт, и даже метеоритную атаку, и поломку агрегатов, и многое другое. Вы должны будете воспринимать всё как реальность – таково требование чистоты эксперимента. Даже если на борту произойдёт что-то катастрофическое, опасное, вы обязаны решать всё самостоятельно – вплоть до того, что Анвару, к примеру, придётся вырезать аппендицит Ашоту, а Марине менять фильтры в очистительной камере, там, где фекалии. К вам не придёт на помощь ни один сотрудник центра – мы не имеем права до завершения эксперимента вступать на борт макета корабля, даже если нас разделяет всего пятисантиметровая сталь обшивки. С другой стороны, ваше участие минимально, ведь на борту всё автоматизировано, системы дублируются, есть даже «защита от дурака»… Но непредвиденные ситуации возможны, и мы их вам будем создавать – по мере развития нашей фантазии и, скажем прямо, садистской изощрённости.

Масляков улыбнулся – коротко, без тени веселья. В этой кривой усмешке чувствовалась внутренняя тяжесть: он явно не испытывал удовольствия от того, что фактически отправляет нас в психологическую мясорубку. Под глазами у него залегли тени, словно он сам уже не раз проходил через подобные эксперименты и знал, чем они заканчиваются. Его рука машинально потёрла подбородок, а взгляд на миг потускнел – будто он хотел что-то добавить, но передумал.

Тут Саркисов подал голос:

– Имитация посадки будет? А то я учился управлять взлётно-посадочным модулем… на тренажёре, естественно.

Вопрос, похоже, застал шефа врасплох: он заметно побледнел, глаза забегали, и он стал тереть переносицу, будто желая унять внутреннюю дрожь. Потом тяжело вздохнул:

– Нет, на Марс реальные астронавты высадятся без вашей предварительной имитации. Мы не можем моделировать процесс вхождения в атмосферу, нахождения на планете, старта и прочего, с чем столкнутся члены экипажа «Радуги». Зато у нас большой опыт полётов в открытый космос – этот процесс для нас стандартный, приемлемый. Вы просто полетаете на Земле, как в космосе. А ваше желание, Ашот, я понимаю – любой лётчик мечтает испытать марсианский аппарат. Но в вашей программе этого нет, увы…

При тусклом свете плафона в салоне я заметил, как помрачнел Саркисов. Его крупное лицо, обычно спокойное, словно высеченное из гранита, вытянулось; он глядел в окно, где проскальзывали редкие фонари, и пальцы его, с узловатыми суставами пилота, машинально сжимали подлокотник. Было видно: ему хотелось настоящего полёта, не этой театральной имитации. Его самолюбие, вымуштрованное годами в авиации, страдало от осознания того, что ему доверяют лишь роль статиста.

Неожиданно Масляков вздохнул и, будто чтобы разрядить атмосферу, сказал:

– А Марс… Знаете, там есть много чего интересного, то, ради чего стоит тратить двадцать пять миллиардов долларов и терпеть все тяготы… – потом резко осёкся, словно осознал, что сболтнул лишнее. – Ладно, забудем. Вам это не грозит.

– Что не грозит? – Сергей нарочито глупо прищурился, растягивая губы в полуулыбке.

– Не грозит знать то, чего не полагается!

Разговор оборвался, как ножом. В салоне повисла неловкая тишина, звенящая, как натянутая струна. Только двигатель глухо урчал, а фары выхватывали из темноты полосы мокрого асфальта и стволы берёз, поблёскивающих лунным светом.

Я решил сгладить напряжение и спросил, стараясь звучать беззлобно:

– Геннадий Андреевич, а почему в нашей команде только четверо, а не восемь, как в экипаже «Радуги»? Ведь это было бы ближе к реальности.

Лицо Маслякова передёрнулось. Он коротко кашлянул, будто давая себе время собраться, и ответил:

– Нет нужды в восьми испытателях. Четыре – это оптимальный вариант. Если участников меньше, начинаются сложности эмоционального порядка. Двое – через месяц-другой окажутся на грани суицида или межличностного конфликта. Три – значит, двое сдружатся против одного, что разрушает атмосферу. А четверо – это устойчивый психологический квадрат. И вы подобраны не случайно: каждый из вас имеет качества, которые удержат баланс. Помните, что на каждого в день полагается десять килограммов воды и продуктов, не говоря уже о запасах топлива для полёта туда и обратно. Так что вы не потолстеете – но и не похудеете.

Последняя фраза вызвала у нас слабую улыбку. Никто из нас не был склонен к перееданию – наоборот, все в той форме, какую требует космос: сухая мышца, жёсткая дисциплина, нерв как стальной трос. Мы переглянулись: впереди – испытание не желудка, а человеческого духа.

– Но это ведь нужно для экипажа «Радуги», – хмыкнул Ушаков. – Мы-то остаёмся на Земле…

Мы продолжали мчаться в ночной тишине. За окнами скользили стволы деревьев, обсыпанные снегом, как седые старики, выстроившиеся вдоль дороги. Луна висела над лесом тусклым блюдцем, отливая холодным металлом, и казалось, что её свет исходит не с неба, а от самой земли, заледеневшей, мёртвой. Фары резали темноту, выхватывая из неё колдобины, ухабы, обледенелые кочки – дорога шла зигзагами, уводя то вверх, то в ложбину. Машину подбрасывало и покачивало, будто мы ехали не по асфальту, а по старому, забытому трактору времени, ведущему неизвестно куда.

– Да… вы остаетесь на Земле, – произнёс наш руководитель коротко, почти глухо, словно каждое слово ему приходилось выталкивать усилием. – Но надежды на вас возлагаются самые большие. Для полёта нужны четыре профессионала: пилот, который поведёт корабль, будет ориентироваться в космосе и сажать модуль на Марс; бортинженер, который знает все технические процессы и способен починить любой агрегат, даже если от него осталась одна деталь; компьютерщик-айтишник – человек, отвечающий за функционирование всей электроники и программ, ведь без них не работает ничего, даже кислородный клапан; и, наконец, врач – специалист, владеющий терапией, хирургией и психотерапией. Известно, как отрицательно действует космос на мышцы, кости и психику.

Он говорил спокойно, без нажима, но голос его имел ту особую сухость, которая появляется у людей, привыкших принимать решения, от которых зависят жизни. Слова звучали убедительно, и всё же вопросов у нас меньше не становилось.

– Геннадий Андреевич, – подал голос Сергей, чуть растягивая слоги, – почему наша команда не состоит либо только из мужчин, либо только из женщин? Почему среди нас только одна женщина? – и он сделал акцент на слове «женщина», с тем самым оттенком мужского любопытства, который бывает у людей, привыкших скрывать интерес шуткой.

Шеф не уловил интонации или сделал вид, что не уловил, и ответил деловито:

– Да, Ушаков, вопрос не праздный. Мы тоже его рассматривали. По нашим данным, наиболее психологически устойчивым является именно смешанный экипаж. Если говорить о будущем, о колониях на Марсе, то там неизбежно будут и мужчины, и женщины, а затем – дети. И это не вопрос морали, а биологии.

Он повернулся к нам, словно читая лекцию, и продолжил:

– Исходя из расчётов Института космической антропологии, для устойчивого формирования колонии требуется не менее сорока человек – двадцать мужчин и двадцать женщин, при этом половина должна быть репродуктивного возраста от двадцати пяти до тридцати пяти лет. Такое распределение обеспечивает не только биологическую выживаемость, но и социальную стабильность. Моногендерные группы на длительном изолированном цикле начинают проявлять поведенческие отклонения уже через три-четыре месяца.

Сергей хмыкнул, удовлетворённый. Видимо, ему понравилось, что даже на Марсе всё сведётся к вечной земной теме – мужчине и женщине.

Масляков кивнул, продолжая в том же тоне:

– Мы не хотели, чтобы во время имитации проявились социальные патологии, присущие изолированным однополым коллективам – как в тюрьмах, казармах, подводных лодках. Сексуальная инверсия, агрессия, подмена ролей, доминирование – всё это рушит атмосферу. Поэтому смешанный экипаж – гарантия психологической разрядки и равновесия. В реальном полёте гендерная политика будет соблюдена, но в вашем случае, увы, только одна женщина. Просто не удалось подобрать других кандидатов с нужными параметрами. Не было пилота, бортинженера и программиста женского пола, способных соответствовать вашим уровням. Зато врач Ульянова ничуть не уступает мужчинам – ни по знаниям, ни по выдержке. Хотя, по плану, всё должно было быть 50 на 50… – он развёл руками и пожал плечами.

Марина сидела прямо, как статуя, глядя вперёд невидящими глазами. Свет фар ложился на её лицо скользящими бликами, то выхватывая из тьмы холодную линию скул, то бросая в тень губы, плотно сжатые, будто из металла. В ней было что-то от лётчика и хирурга одновременно – собранность, выученная до автоматизма, и усталое презрение к ненужным эмоциям. Она слушала, не выражая ни согласия, ни раздражения, и в этом молчании чувствовалось больше силы, чем в любом ответе.

Машину снова тряхнуло – колесо угодило в выбоину. Я, глядя в мутное окно, почему-то вспомнил слова Сергея: «Лучше бы эти миллиарды вложили в дороги, хотя бы такие, как эта, по которой мы едем в ТИЦ». И действительно – под колёсами глухо гудела разбитая трасса, и казалось, что именно она, а не Марс, была нашей настоящей планетой-испытанием.

Геннадий Андреевич, словно почувствовав, что разговор зашел на опасную территорию, слегка усмехнулся и перевел дыхание, а затем неторопливо сказал:

– Что касается космической техники и систем управления, то они должны быть эффективны и надёжны, чтобы гарантировать бесперебойную работу всех механизмов и систем корабля на всех этапах длительного полёта. Однако, – он сделал короткую паузу, – запуски космических аппаратов до сегодняшнего дня всё ещё осуществлялись при помощи тех же двигателей, что и 4 октября 1957 года вывели на орбиту первый искусственный спутник Земли.

Он говорил без патетики, но в голосе звучала такая уверенность, будто за каждым словом стояла не просто статистика, а его личный опыт, прожитый и выстраданный.

– Эксперты давно считали, – продолжал он, – что полёт на Марс возможен только при помощи мощных ракет нового поколения. Тогда уже говорили: человечеству нужен качественный скачок в технологиях. Ведь при межпланетных полётах расстояния до Земли будут столь велики, что радиосвязь станет запаздывать на десятки минут, а управление с Земли – попросту невозможным. Следовательно, корабль должен стать сам себе Землёй – уметь решать проблемы без подсказки, без оператора, без «земного дяди». И вот государственная корпорация «Роскосмос» наконец сделала большой рывок в этом направлении. Корабль «Радуга» – это и есть тот ключ, который способен открыть двери на все планеты Солнечной системы. – Он посмотрел в окно, где уже мелькали бетонные плиты и вышки освещения. – Ладно, господа, мы уже приехали. Все беседы – потом, когда эксперимент начнётся.

Машина, мягко урча, въезжала в периметр закрытого городка. Воздух стал плотнее, будто вокруг нас опустилась невидимая сетка. За шлагбаумом поднимались серые модули контрольно-пропускных пунктов, а по обе стороны дороги выстроились глухие заборы, перекрытые рядами колючей проволоки, похожей на застывшую молнию. Когда мы проехали через последние ворота, за нами медленно опустился массивный экран – щит толщиной в метр, облицованный свинцово-графитными панелями. Говорили, что он способен отражать любые радиоволны и глушить сигналы спутниковой разведки, создавая для внешнего мира тишину, в которой глохло всё – и радио, и GPS, и даже мобильники. Казалось, этот щит отрезает не только от космоса, но и от самой Земли.

Солдаты в белых маскхалатах, стоящие у контрольно-пропускного пункта, махнули рукой, показывая направление. Лица у них были неподвижные, будто маски, и даже глаза не следили за нами – пустые, натренированные не замечать тех, кого пропускают. Водитель, не дожидаясь жеста, уверенно свернул направо: дорогу он, очевидно, знал до сантиметра.

И вскоре перед нами, за поворотом, вырос корпус Тестово-испытательного центра – колоссальное сооружение из стекла и бетона, часть которого уходила под землю, как айсберг под воду. Сверху всё выглядело почти обманчиво просто: несколько ангаров, купол из титановых пластин, башня связи и площадка с антеннами. Но под поверхностью простиралась настоящая подземная страна – десять уровней, соединённых лифтами и шахтами, тысячи помещений, лабораторий, складов, технических отсеков, собственная атомная миниэлектростанция, транспортные тоннели и коммуникации. Система связи здесь была автономна и изолирована от внешнего мира: сигналы поступали по оптоволоконным линиям, уходящим на сотни километров под землю.

И всё же главным чудом комплекса был гигантский купол – сердце ТИЦ. Под ним, на специальных ложементах, покоился макет корабля «Радуга» – точная копия оригинала, до последнего винта. Огромное, серебристое тело судна лежало в полумраке, будто заснувший кит, укрытый полотном звёздного света. Лишь редкие огни датчиков мерцали на его корпусе, как живые глаза.

Я не знал, сколько миллиардов рублей было вбухано в этот комплекс, но, глядя на всё это великолепие бетона, титана и стали, я был уверен: на эти деньги можно было построить небольшой город – с домами, школами, парками и больницей. Но государство выбрало другое – вложиться в мечту, в полёт, в имитацию будущего, которое, возможно, никогда не наступит. И всё же, именно благодаря этому выбору я оказался здесь, на пороге тайны, частью программы, в которой смешались наука, амбиция и безумие.

И пока я смотрел на блестящие обводы «Радуги», мне вдруг показалось, что мы уже находимся не на Земле, а где-то там, в преддверии чужой планеты, под куполом, заменившим небо.

ГЛАВА 3. НАЧАЛО ИМИТАЦИИ

На следующий день вставать пришлось в шесть утра. Резкий, пронзительный сигнал будильника, спрятанного где-то в панели стены, напомнил, что теперь наши дни подчинены не солнечному ритму, а строгому расписанию. Воздух в комнате был чуть прохладным – вентиляционная система уже включилась, очищая и наполняя помещение сухим кислородом с едва уловимым запахом металла. За бронированным окном серело раннее утро: тусклое зимнее небо над заснеженным полигоном ТИЦ, где даже птицы, казалось, не решались пролететь.

Умывшись ледяной водой из умывальника, я почувствовал, как сон окончательно ушёл. В коридоре уже слышались шаги – глухие, решительные, в них было что-то военное. Когда мы вышли из своих комнат, то были уже полностью экипированы – готовые к любому испытанию, к имитации полёта, к чему угодно.

На нас были полётные комбинезоны – плотные, удобные, с герметичными застёжками и нашивками. Мой – фиолетового цвета, глубокого, как марсианская ночь; у Ашота – коричневый, словно цвет каменистой равнины; у Сергея – ярко-красный, что вызывало улыбку: «Будет самым заметным на Марсе»; у Марины – зелёный, насыщенный, почти изумрудный, как символ жизни посреди мёртвой планеты. Каждый выбирал цвет заранее, по личным предпочтениям, но в целом мы выглядели, как разноцветный экипаж из фантастического фильма шестидесятых. На груди у каждого – шевроны: «Испытатель такой-то», эмблема «Роскосмоса», стилизованное изображение Марса и девиз программы – Per aspera ad astra.

Перед тем как приступить к утреннему циклу, мы прошли все стандартные процедуры: короткую гимнастику – десять минут растяжки, вращения суставов, дыхательные упражнения по методике центра; затем плавание в небольшом тренировочном бассейне, где вода поддерживалась на уровне 23 градусов – достаточно прохладно, чтобы тонизировать тело, и не слишком холодно, чтобы вызвать дрожь. После этого – завтрак: овсянка с сухофруктами, омлет на пару и капсула с витаминами. Диета строго контролировалась – никакого кофе, соли и сахара по минимуму, никакого жира.

Медицинские тесты проходили в соседнем блоке, где стены сияли стерильной белизной, а приборы тихо гудели, словно дышали. Нам сняли кардиограмму, проверили давление, пульс, насыщение крови кислородом, сделали экспресс-анализ крови, измерили зрение, реакцию зрачков, дыхательный объём лёгких, уровень стресса по колебаниям температуры кожи и даже провели короткий психотест: на экране мелькали картинки, а мы должны были нажимать кнопки по заданному алгоритму. Машина, анализируя результаты, выдавала график эмоциональной стабильности – цифры, от которых зависело допуск к дальнейшему этапу.

Когда все проверки завершились, нам выдали пломбы-допуски, и, облачившись окончательно в комбинезоны, мы направились… в небольшой кинотеатр.

– Это ещё что? – спросил я, растерянно оглядываясь. Зал оказался уютным, с мягкими креслами бордового цвета и бархатными стенами. Пахло новой техникой и лёгким ароматом кофе, который, кажется, всё-таки разрешался сотрудникам, но не нам.

– Покажут фильм, – ответил Сергей, явно зная больше меня и уже устраиваясь в кресле поудобнее.

– Фильм? Мы ведь все учебно-практические уже просмотрели… Или это обращение президента? – попытался я съехидничать, скорее чтобы разрядить внутреннее напряжение, чем из желания блеснуть остроумием.

В ответ из проёма двери раздался знакомый голос Геннадия Андреевича:

– Согласно старой советской, а теперь и российской традиции, вы посмотрите художественный фильм «Белое солнце пустыни».

Он вошёл в зал – не в строгом сером костюме, как накануне, а в униформе сотрудника ТИЦ: тёмно-синей, с погонами, эмблемой на рукаве и множеством значков, говорящих о званиях и выслуге. На груди – бейдж с надписью «Масляков Г. А. – руководитель программы». За ним, как тени, следовали несколько подчинённых с планшетами и папками, шептали что-то, суя документы, но он лишь раздражённо махнул рукой:

– Потом, всё потом! Сейчас – кино.

Свет погас, и на экране появилось старое знакомое зернистое изображение: пески, солнце, верблюды, безмолвная пустыня, сквозь которую пробивается музыка Хачатуряна, переходящая в мотив Шварца. Я улыбнулся – фильм был мне знаком с детства. Восток, чайники, патроны, босоногие басмачи – всё это родное, из узбекской земли, где я когда-то бегал мальчишкой по таким же пескам. Для меня в этом фильме не было ничего нового, но, возможно, для моих коллег он открывал иной мир – пыльный, яркий, абсурдно прекрасный.

– Анвар, – сказал Масляков, уловив моё выражение, – эта традиция идёт с полёта «Союза-12». Перед стартом астронавты смотрели именно этот фильм. Предыдущий полёт, «Союз-11», закончился трагедией – трое космонавтов погибли. С тех пор «Белое солнце пустыни» стало для нас талисманом. Его смотрят все – и наши, и иностранцы. Так что для вас это не просто фильм, а своего рода амулет, символ удачи.

Он сказал это с тем особым оттенком серьёзности, который не позволял смеяться. И в зале, где мерцал свет песков и звенели аккорды старой гитары, вдруг стало тихо, по-настоящему тихо. Каждый понимал, что впереди – дорога без права на отступление, и пусть пока она ведёт не к Марсу, а лишь в его имитацию, но от того она не становится менее реальной.

– А-а-а, ясно, – пробормотал я и уселся поудобнее. Традиции нарушать нельзя. Раз так заведено задолго до меня, значит, это нужно воспринимать не просто как формальность, а как часть культуры, как особый ритуал – культуру образа жизни астронавтов, которые перед полётом словно проходят обряд очищения через экран.

Фильм продолжался, и я слышал знакомые с детства диалоги, будто отголоски другой эпохи:

«Восток – дело тонкое!..»

«Сухов, ты же стоишь одного взвода, а то и роты!..»

«Зухра, Лейла, Гульчитай… Гульчитай! Советская власть освободила вас!»

«Саид, что ты здесь делаешь?» – «Стреляли!»

«Теперь у каждой из вас будет по одному мужу…»

«Гульчитай, открой личико!..»

«Павлины, говоришь? Хэ!»

«Ваше благородие, госпожа чужбина, крепко обнимала ты, да только не любила…»

«Знаешь, Абдулла, я мзду не беру. Мне за державу обидно…»

Эти фразы, перескакивая из сцены в сцену, словно оживали в памяти, а вместе с ними – запах пыли, жар пустыни, медленный плеск волны на берегу Каспия, лицо Сухова – выжженное солнцем, усталое, но спокойное. Всё это не просто кино – это была живая легенда, сплав героизма и тоски, юмора и философии. Советский вестерн, снятый по законам приключенческого жанра, но наполненный внутренней тишиной и одиночеством человека, который несёт службу вдали от дома.

Моим друзьям фильм тоже пришёлся по душе: Ашот тихо хмыкал в моменты, где Сухов философствовал с Абдуллой, Сергей хохотал в сцене с петухом и верблюдом, а Марина внимательно следила за женскими персонажами – за тем, как молчали Зухра и Лейла, как в их глазах мелькало нечто большее, чем просто восточная покорность. Классика советского вестерна – ироничная, доблестная, меланхоличная. Всё как надо, чтобы напомнить: дорога туда, куда мы собирались, – это тоже пустыня, только холодная, красная, марсианская.

Когда фильм закончился, свет в зале медленно вернулся, словно рассвет после долгой ночи. Мы поднялись, не говоря ни слова, и направились вслед за Масляковым по коридору, где пахло металлом, маслом и озоном. Через несколько минут мы вошли в главный полигонный зал Тестово-испытательного центра.

Под гигантским куполом, который уходил так высоко, что терялся в полумраке, стоял он – корабль-макет. Безымянный гигант, гордый и молчаливый, как зверь перед пробуждением. Полная копия «Радуги» – корабля, которому предстояло первым в истории человечества доставить людей на Марс. Металлический корпус поблёскивал тускло, не полированным глянцем, а живым, рабочим блеском – следы клёпок, гермошвов, термоизоляция, узлы креплений, кабели и переходные модули. На боках – символика программы: герб Роскосмоса, эмблема в виде луча, пересекающего красную планету, и надпись «Проект „Радуга“» крупными, уверенными буквами.

Настоящий корабль, как я знал, находился примерно в ста километрах отсюда, на стартовом комплексе, известном под кодовым названием «Сибирь». Завод-космодром. Туда уже неделями доставляли модули, двигательные секции, стабилизаторы, топливные блоки. Я однажды видел, как туда уходили железнодорожные составы под усиленной охраной: на платформах – гигантские цилиндры, закрытые бронепанелями, а сверху медленно кружили вертолёты, следя за маршрутом. Никто не знал, что именно они везут – даже у нас доступ был строго ограничен.

Макет же здесь был нужен для испытаний всех систем – систем связи, маневрирования, изоляции и жизнеобеспечения. Это был корабль-призрак, точный до болта, и в то же время лишь тень настоящего, но именно ему предстояло стать нашим домом на ближайшие пять месяцев.

Я помнил, как однажды Масляков обмолвился, что технология создания «Радуги» оказалась сложнее, чем строительство атомных подводных крейсеров стратегического назначения. И я верил: глядя на этот корпус, чувствовал, сколько умов, рук и жизней вложено в этот металл.

По слухам, семь раз пытались проникнуть в систему – китайцы, французы, американцы. Хотели украсть хотя бы крупицу информации. Но ФСБ и военная контрразведка сработали безупречно. Одного агента взяли прямо у ограждения – тот оказал сопротивление и был застрелен. Остальных вывезли в наручниках. Об этом не писали в новостях, но мы знали – из тех коротких намёков, что проходили в кулуарных разговорах.

Секретность была тотальной. Наши семьи знали только одно: мы убыли на 150 дней в командировку, без связи, без права выхода в интернет, без звонков, без писем. Даже нам не сказали, в какой точке России мы находимся – лишь код объекта. Мы подписали документы, по которым любое разглашение информации считалось государственной изменой.

И, что самое удивительное, никто не возражал. Ни один из нас не попытался спорить, требовать или оправдываться перед родными. Мы понимали – всё это ради дела, ради прорыва, ради того, чтобы когда-нибудь кто-то на красной планете сказал: «Здесь были люди».

Вначале нас представили команде, которая будет обеспечивать наш полёт. В огромном конференц-зале, где воздух пах металлом, озоном и кофе из автоматов, собралась почти сотня человек – инженеры, биомедики, программисты, психологи, специалисты по радиосвязи, врачи, техники, электрики, операторские группы. На экранах за их спинами горели схемы, индикаторы, таблицы, словно вся Земля с её сложной машинерией сосредоточилась в этом одном месте. Каждый из них отвечал за свой участок – кто-то за телеметрию, кто-то за энергосистему, кто-то за поведение биометрических датчиков, а кто-то за анализ вашего настроения по тембру голоса.

Особое внимание уделили десятке человек, с которыми мы должны были быть на постоянной связи. Их называли просто – «диспетчеры прямого канала». Они сидели в отдельном зале управления, с круговой панелью экранов, на которых отображались все параметры – давление в шлюзах, температура в жилом модуле, уровень радиации, пульс и дыхание каждого из нас. Среди них были командир смены – подполковник Гордеев, врач-консультант доктор Хромова, инженер по системам связи Клюев, айтишник Орлов, специалист по биосфере корабля – женщина по фамилии Калинина, и ещё несколько человек, которые не отходили от пультов ни на минуту. Эти люди должны были стать нашими земными тенями, голосами из эфира – наставниками, психологами и, если повезёт, ангелами-хранителями.

Мы переглядывались – почти как перед полётом на орбиту. Серьёзные лица, короткие рукопожатия, дежурные улыбки. И всё же чувствовалось: за всем этим официозом – нервная дрожь, осознание, что даже имитация полёта может преподнести реальную опасность.

Пока мы пожимали руки членам группы, Масляков неожиданно подошёл ко мне сбоку и тихо, почти шепотом, сказал, наклонившись к уху:

– Может… ты получишь сообщение… можешь открыть без страха.

Я обернулся. В его голосе было что-то странное, будто тень тревоги. Глаза бегали – от пола к потолку, к экрану, к кому-то в толпе. Он избегал моего взгляда, говорил как человек, которому неловко, но который считает нужным предупредить.

– Что за сообщение? – спросил я, насторожившись.

Он отвёл глаза, щурясь, будто от яркого света.

– Ну… я просто сказал. Может, и не будет никакого сообщения, – произнёс он с натянутой улыбкой и сделал приглашающий жест рукой – входить под купол.

Я хотел было расспросить, но он уже шагнул вперёд, и вокруг нас зашумела техника, загудели подъемники, а гул голосов словно растворился в этом машинном дыхании.

В четыре часа дня мы вступили на борт макета. Ступень металлической лестницы отозвалась под ногой гулко, как под трапом настоящего корабля. Теоретически различий с оригиналом не было ни в одном миллиметре – всё до винтика соответствовало реальному галеону, который ждал своего часа на стартовой площадке «Сибири». Даже стоял он на настоящем стартовом блоке, уходящем в бетонный массив основания.

Согласно техническому описанию, «Радугу» должны были разгонять не привычные химические двигатели, а система электромагнитных ускорителей, вмонтированных в гигантскую рельсовую рампу, изгибающуюся вверх под углом 75 градусов. Когда корабль достигает трёх километров над землёй, включаются подъёмные плазменные двигатели – их мягкое, равномерное тяговое усилие позволяет поднять десять тысяч тонн металла, пластика и живой плоти на высоту в сто двадцать километров. Там, в верхних слоях атмосферы, вступают в работу маршевые ядерные газофазные реакторы, работающие на обогащённом уране-235 и гелии-3. Они выводят корабль на околоземную орбиту, а потом – на траекторию к Марсу.

Эта система исключала многие традиционные риски. Обшивка не перегревалась при старте, не разрушались стыки и гермозоны от вибраций и трения воздуха, экипаж не испытывал перегрузок. Всё было рассчитано на «мягкий космос» – длительный, размеренный, научный. Потери топлива были больше, зато обеспечивались безопасность и комфорт. Энергоресурсов в системе хватало на весь полёт туда и обратно, включая аварийные резервы.

Когда я проходил по коридору макета, чувствуя лёгкую вибрацию от работающих симуляторов, меня не отпускала мысль о странной фразе Маслякова. Что за сообщение? Почему он не смог сказать это прямо, почему так избегал моего взгляда? Может, просто хотел напугать – для проверки реакции? А может, и правда знал что-то, о чём нам было не положено знать…

Тем временем нам давали пояснения по старту. Всё происходило в огромном зале под куполом, где воздух звенел от напряжения, а на стенах вспыхивали лазерные указатели, вычерчивая в воздухе траектории и формулы. Голос инструктора отдавался эхом, будто говорил он не нам, а целому поколению будущих покорителей Марса.

– Горизонтальный взлёт – это идея не новая, – говорил он, глядя на нас поверх очков. – Её корни уходят во времена Второй мировой войны, когда австрийский инженер Ойген Зенгер создавал для Третьего Рейха проект суборбитального гиперзвукового самолёта-бомбардировщика под названием Silbervogel – «Серебряная птица».

Он щёлкнул пультом, и на экране возникли старые чертежи – тонкие, изящные линии, напоминавшие скорее мечту, чем боевую машину. По замыслу Зенгера, самолёт должен был стартовать с катапультной установки длиной три километра. Сам аппарат располагался на специальной стартовой тележке – «салазках», оснащённых собственными ракетными двигателями. В течение десяти секунд эта тележка разгоняла бомбардировщик до скорости около пятисот метров в секунду – полкилометра в секунду! – после чего срабатывали пироболты, и «Серебряная птица» отделялась, уходя в резкий набор высоты. Через тридцать шесть секунд включался её ракетный ускоритель, который работал до полного выгорания топлива.

– Теоретическая максимальная высота полёта, – продолжал инструктор, указывая лазером на диаграмму, – составляла двести шестьдесят километров. Фактически это уже ближний космос. Скорость – шесть тысяч четыреста метров в секунду. То есть пилот поднимался выше, чем кто-либо до Гагарина, и становился, пусть на короткое время, настоящим астронавтом.

Мы слушали молча. Я смотрел на эти чертежи и невольно ощущал лёгкий холодок – смесь восхищения и тревоги. Было что-то зловещее в том, как из военных разработок рождаются мирные технологии. Проект Зенгера, к счастью, так и остался на бумаге, не дойдя до стадии сборки. Но сам принцип старта – горизонтальный разгон с электромагнитной катапульты – оказался настолько рациональным, что именно его Роскосмос взял за основу для «Радуги».

Так должен был взлететь первый тяжёлый марсианский корабль – не вертикально, как прежние ракеты, а по взлётной рельсовой рампе, изгибающейся вверх под семидесятипятиградусным углом, – мягко, без рывков и катастрофических перегрузок, с точным расчётом до сотой доли секунды.

Когда я впервые увидел эту схему, то в голове вдруг мелькнула картина – будто мы уже сидим в кабине, чувствуем, как сжимает грудь от ускорения, а корабль отрывается от рельс и летит вверх, к звёздам, к Марсу, к безмолвной пыльной планете. Я поймал себя на этом и невольно усмехнулся: мечтать, конечно, не вредно… но лучше не сейчас.

Мы входили в шлюзовую камеру по очереди – первою шагнула Марина, следом я, за мной Сергей, и замыкал колонну Ашот, наш командир, высокий, уверенный, с каким-то ледяным спокойствием во взгляде. У входа толпились десятки сотрудников центра – инженеры, медики, операторы, техники, биологи, психологи, даже уборщицы и военные. Все махали нам руками, будто провожали не в подземный отсек, а в настоящий космос. В глазах у многих читалось напряжение, у кого-то – зависть, у кого-то – гордость. Над головами гудели громкоговорители, время от времени раздавались сухие команды, и воздух будто дрожал от чувства значительности происходящего.

Конечно, мы были не первыми, кто имитировал полёт на Марс. Ночью, не удержавшись, я действительно «погуглил», как сказал Масляков, и выяснил, что за последние шестьдесят лет в СССР, а потом и в России, Европе и США проводилось не меньше двадцати подобных экспериментов. Одни длились по нескольку месяцев, другие – почти по два года. В советские времена люди выходили из капсул с воспалёнными глазами, дрожащими руками и ссорами, едва сдерживаемыми у психологов. У кого-то начинались галлюцинации, один экипаж даже пришлось эвакуировать раньше срока – двое участников чуть не убили друг друга. В Европе эксперимент закончился разводом двух участников, а в НАСА одна из женщин-астронавтов подала рапорт об уходе, заявив, что «Марс – это не место для людей, пока они не научатся быть людьми».

Результаты были противоречивы, порой пугающие. Поэтому наш проект должен был стать не просто «очередной симуляцией», а финальной проверкой – последним фильтром перед реальным стартом.

От нас зависел успех всей программы. Если мы не выдержим – сломаемся, сдадимся, не протестируем бортовую систему как следует, – то экипаж настоящей «Радуги» столкнётся с тем, чего можно было избежать. И это означало не просто неудачу – а гибель людей, позор нации, поражение в новой космической гонке. Россия должна была выиграть её любой ценой.

На последней встрече Хамков, заместитель генерального директора корпорации, произнёс это открыто, с присущей ему металлической холодностью:

– Либо мы первыми сажаем человека на Марс, либо нас вычёркивают из истории.

После этих слов по залу пробежал ток – никто не осмелился даже кашлянуть.

Очутившись внутри галеона, мы двинулись по короткому коридору, освещённому мягким белым светом. Воздух был прохладным, с лёгким запахом озона и металла. Плавные линии стен, панели с бесконечными кнопками и сенсорными экранами – всё выглядело идеально, стерильно, будто мы вошли в живой организм, где каждая микросхема имеет своё сердце.

Мы прошли в центральный пост управления – сердце корабля. Люк за нами герметично закрылся с тяжёлым металлическим вздохом, и в тот миг пространство стало другим – замкнутым, безмолвным, отделённым от внешнего мира пятисантиметровой сталью. В отсеке стояли восемь кресел, расположенных полукругом перед огромным обзорным экраном. Четыре из них были сложены и закрыты прозрачными колпаками – места «призраков», членов экипажа, которых у нас не было. На каждом кресле – индивидуальная система фиксации, ремни, подлокотники с клавиатурой, встроенный интерфейс шлема и датчики состояния организма.

Пульты управления занимали всю переднюю стену: десятки мониторов, экранов, ламп, индикаторов и рычагов. Визуально это напоминало кабину «Боинга-747», только в десять раз сложнее и плотнее. Всё было продублировано: два автономных блока связи, три контура электропитания, четыре независимых навигационных процессора. Между ними тянулись жгуты кабелей, аккуратно уложенные в прозрачные каналы, а над нашими головами шелестели вентиляционные решётки, прогоняя прохладный воздух.

Я провёл ладонью по алюминиевой панели и ощутил лёгкую вибрацию – будто галеон уже жил своей жизнью, тихо дышал, ждал сигнала к пробуждению. Сердце забилось чаще. Мы вошли в корабль, но ощущалось – будто корабль вошёл в нас.

В любом случае, увиденное не могло не впечатлить тех, кто впервые вступал на борт этого корабля. Всё здесь дышало масштабом и силой человеческого разума – каждая панель, каждый экран, каждая гладкая металлическая линия словно говорила: ты внутри машины, которая может дотронуться до другой планеты. С этой минуты нас считали самостоятельной космической единицей – экипажем автономного судна, отделённого от Земли не только физически, но и психологически. Все внешние контакты теперь шли через диспетчерский центр, а любое действие, вплоть до движения руки, должно было быть зарегистрировано, подтверждено и выполнено по уставу.

Предстояло выполнить предстартовую операцию – целый ритуал, который больше напоминал не техническую процедуру, а старинное богослужение в храме машин. Мы должны были запустить всю бортовую систему, проверить готовность каждого механизма, протестировать герметичность отсеков, вентиляцию, состояние энергоцепей, а затем загрузить программы взлёта, выхода на орбиту и полёта к Красной планете. Сам старт был запланирован на 19:15 по местному времени, и до него оставалось всего три часа.

Главное отличие заключалось в самом принципе взлёта. Ни «Байконур», ни «Восточный», ни «Плесецк», ни «Капустин Яр» и даже «Морской старт» не имели ничего подобного. Там ракеты уходили в небо вертикально, дрожа от пламени и ревущего огня, а у нас предстоял разгон по рельсам, постепенный, мощный, почти бесшумный. Электромагнитная рельсовая рампа должна была поднять корабль под углом в семьдесят пять градусов, при этом его обшивка, массивная, с тысячами антенн, швов и выступов, не должна была испытывать разрушительного трения.

Эта схема позволяла сохранить конструкцию целой – именно потому стартовые площадки были построены по особому проекту, под «Радугу», под её сложную аэродинамику и неуклюжую, но гордую красоту.

Наша задача в тот день состояла в том, чтобы сымитировать этот разгон, от начала до отделения от «салазок». Я, конечно, подозревал, что воссоздать ощущение настоящего старта в стенах подземного полигона почти невозможно, и всё же нам обещали максимальную реальность: вибрацию корпуса, световые эффекты, акустические колебания, даже искусственное давление, имитирующее перегрузки.

Мы сидели в Центральном посту, или, как его официально называли, в командном отсеке. Здесь всё было предельно функционально и в то же время уютно – мягкий матовый свет, слегка приглушённый шум систем жизнеобеспечения, едва уловимый запах озона и нагретого пластика. Мы расположились перед своими пультами, закреплёнными в ряд, как на капитанском мостике океанского лайнера. В отличие от кораблей вертикального взлёта – «Союза», «Восхода», «Аполлона», где космонавты лежат полусидя, прижимаемые к спинкам кресел тягой ускорителя, – здесь мы сидели как люди, прямо, лицом к приборам. Это и была первая особенность «Радуги»: горизонтальный старт требовал горизонтального положения экипажа.

На МКС и старых станциях «Салют» не существовало ни потолка, ни пола, ни стен – в невесомости всё теряло смысл, и космонавт мог повернуться как угодно. Но на «Радуге» всё было иначе. Искусственная гравитация создавалась за счёт вращения центрального блока и уравновешивающих гироскопов, благодаря чему внутри царило привычное ощущение веса. Мы могли ходить, стоять, садиться, держать кружку с кофе, не опасаясь, что жидкость улетит в потолок.

Это придавало кораблю особое, почти земное чувство обитаемости. Всё было рассчитано на жизнь, а не на выживание: ровные стены, мягкие панели, удобные кресла, лёгкая вибрация пола, которую я ощущал подошвами ботинок. Основные мониторы располагались перед нами и по бокам, на консольных пультах. Каждое устройство имело собственную подсветку, мягкую, янтарно-зелёную, словно свет от свечей. На экранах побежали первые строки кода, мигающие символы, графики диагностики систем.

Тем временем диспетчеры в Центре следили за каждым нашим движением. Их голоса звучали в наушниках спокойно и отстранённо, но за этой внешней холодностью чувствовалось напряжение сотен людей. В отдельном зале, за стеклом, операторы контролировали синхронность наших действий, сверяли данные с телеметрией. Каждый нажатый мной переключатель фиксировался в журнале, каждый ответ дублировался в звуковом канале и текстовом лог-файле.

Корабль и Тестово-испытательный центр работали сейчас как единое тело – две половины одного мозга, соединённые сетью кабелей, датчиков и радиоволн. Мы были живыми нейронами этой машины, и любое несогласованное движение могло привести к сбою.

Секунды шли, экраны светились ровно, без помех. Я поймал себя на мысли, что впервые в жизни чувствую не тревогу, а какое-то странное, почти религиозное спокойствие. Впереди было три часа до старта – и вся Вселенная, затаившая дыхание, будто ждала, что мы нажмём первую кнопку.

– Давление в баках с горючим – в норме… Кислород – в норме… Электропитание – в норме… Атомный реактор – стабильный… Двигатели взлёта – в норме… Маршевые двигатели – в норме… Напряжение в конструкции – в норме… Герметизация – в норме… – один за другим выдавали мы отчёты, снимая показатели с приборов и сверяя их с данными компьютеров. Голоса звучали спокойно, даже чуть механически, но за каждым словом стояла точность, доведённая до автоматизма. Каждая строчка подтверждения уходила сразу в Центр – там сидели диспетчеры, которые получали эти же данные напрямую через свои кибернетические схемы, но требовали от нас дублирования – таков был регламент.

Это не просто ритуал; это способ проверить, человек ли ещё в контуре, способен ли он контролировать, а не полагаться слепо на автоматику. Все системы должны были пройти через живое слово.

В отсеке стояла сухая тишина, нарушаемая только щелчками переключателей и ритмичным гудением вентиляторов. Мы говорили по очереди, почти без эмоций – будто хор из четырёх голосов, механический, но удивительно слаженный. За каждым из нас закреплён собственный сектор контроля, и всё, что не укладывалось в «норму», сразу превращалось в потенциальную угрозу.

Я чувствовал, как по позвоночнику ползло лёгкое напряжение – не от страха, а от ответственности. За каждым прибором стояла чья-то жизнь, чья-то инженерная идея, десятки лет труда, миллионы рублей, и всё это теперь зависело от того, насколько правильно я произнесу одну короткую фразу.

Уверен, что видеокамеры стояли повсюду – не только в центральном посту, не только в жилых отсеках, но и, прости Господи, даже в туалетах. Мы это знали, хотя официально нам об этом никто не говорил. Легче было сделать вид, что не замечаешь. Камеры встроены в панели, под светильники, в вентиляционные решётки. Они фиксировали всё – движение, голос, мимику, ритм дыхания.

Для меня это было неприятно. Я не люблю, когда за мной подглядывают, даже если это во имя науки. Человеку нужно хотя бы крошечное пространство, где он может остаться сам с собой – но, видимо, не в имитации. Здесь всё было под контролем: шаг, слово, взгляд. Утешением служило лишь одно – наблюдать за нашей жизнью будет узкий круг специалистов, людей, привыкших видеть человека не как личность, а как объект исследования.

Сама по себе работа была изматывающей. Учитывая размеры корабля и плотность информационного потока, мы буквально утопали в цифрах, графиках и кодах. На каждом мониторе – отдельная система: термоконтроль, энергия, радиация, связь, гидравлика, жизнеобеспечение. Десятки окон, каждое со своей шкалой и своим риском. Глаза болели от постоянного чтения строк, от мелькания индикаторов, и всё равно нельзя было оторваться – один пропущенный параметр мог привести к сбою, а сбой – к катастрофе.

В кабине стояло лёгкое жужжание – звук живого, работающего организма. На стенах сверкали ряды лампочек, переливались графики, тихо шелестели принтеры, выплёвывая тонкие полоски с отчётами. На больших экранах – обзорные камеры, подключённые к внешним и внутренним секторам. Мы видели всё: коридоры жилого модуля, технические отсеки, центральный шлюз, резервные баки, а также окружающее пространство полигона.

Да, иллюминаторы у нас были, но ими никто не пользовался – их просто заварили. Таковы были указания. Один из инженеров как-то объяснил:

– Смотреть на вращающееся небо – дело рискованное. Человеческий мозг не приспособлен к тому, чтобы видеть звёзды, летающие кругами. Это вызывает тошноту, головокружение и потерю ориентации. Психологи настоятельно рекомендовали исключить любые подвижные визуальные раздражители. Вам дадут статичную картинку на мониторах – и не переживайте, она ничем не хуже настоящего космоса.

Он говорил с улыбкой, но я видел, что в его словах нет иронии. И действительно, на экранах перед нами уже светились электронные изображения – чёрное небо, неподвижные звёзды, контуры Марса, словно нарисованные рукой художника. Всё это выглядело убедительно, даже красиво, но я понимал: мы смотрим не в космос, а в систему имитации. Безопасно, стерильно и психологически правильно.

И всё же инженер был прав и в другом. Стекло иллюминаторов, каким бы прочным оно ни было, не могло гарантировать защиту от солнечного ветра – потока частиц, несущих энергию от 10 до 100 МэВ, достаточную, чтобы разрушить ДНК. Да, сплав корпуса «Радуги» был рассчитан на чудовищные нагрузки и радиационные бури, но проверить это в действии могли только настоящие астронавты, не мы.

Иногда я думал с лёгким злорадством: пусть уж им достанется эта честь – лететь сквозь солнечный ад. После истории в баре моё отношение к их «настоящему экипажу» было не то чтобы враждебным, но уж точно – не благоговейным.

С другой стороны, без иллюминаторов мы не видели бы, что всё это лишь декорация, полигон, бетонные стены, прожекторы. И, может быть, это было к лучшему. Пусть мозг верит, что мы действительно в космосе. Земля – пусть подождёт.

На экране Геннадий Андреевич появился с выражением напряжённого волнения: глаза слегка расширены, брови приподняты, губы сжаты в тонкую линию, руки сжаты в кулаки, а лёгкая дрожь в плечах выдавала внутреннее волнение. Он пытался скрыть это профессиональной серьёзностью, но даже через экран ощущалась сдерживаемая тревога – словно он одновременно радовался и боялся за нас.

– Предупреждаю, мы запустим вам на мониторы имитацию старта. Вы испытаете перегрузку, а для этого раскрутим «колесо», но не беспокойтесь, всё в рамках предусмотренного…

– Хе, только не переусердствуйте в реалистичности, пожалуйста, – хмыкнул Ушаков. – А то в штаны наложим!

– Сергей! – возмущённо вскрикнула Марина, слегка стукнув его по спине. Она сидела сбоку и сзади него, за пультом медицинского контроля. В наши комбинезоны были встроены датчики: отслеживались частота сердечных сокращений, давление, насыщение крови кислородом, мышечная активность, электрическая проводимость кожи, температура тела и даже микровибрации дыхания. Я был уверен, что моё учащённое сердцебиение и лёгкое дрожание рук она видела на экране, потому что сказала:

– Анвар, дыши спокойно, потребляешь много кислорода…

– Есть, могу вообще не дышать, – буркнул я, стараясь скрыть лёгкое волнение. Ей ли объяснять, что испытывает человек, которому предстоит совершить имитационный старт?

К семи часам все процедуры были завершены. Готовность была стопроцентная. Осталось последнее. Пока было немного времени, я быстро сбегал в туалет и спустил содержимое мочевого пузыря в специальный песьюар – моча, как я знал, потом будет переработана в питьевую воду и подана нам снова. Вернувшись в центральный пост, я сел в своё кресло и пристегнулся ремнями безопасности. На табло отсчитывалось время: 19.13.

Получив итоговые результаты, Хамков, который наблюдал за происходящим со своего монитора, находясь в Москве, дал команду:

– Внимание…

– Есть внимание! – одновременно ответили Саркисов и дежурный оператор Тестово-испытательного центра. В воздухе витало напряжение: слышались лёгкое дребезжание кабелей, приглушённый гул приборов, мелькание индикаторов, сжатые руки на пультах, дыхание участников – все одновременно готовились к имитации старта.

– Ключ на старт!

Мягко загудели моторы. По обшивке прошла лёгкая дрожь, но стабилизаторы в креслах гасили колебания. Индикаторы на пультах мигали как светомузыкальные установки в ритм клапанам моторов. С мониторов подавались обзорные картины корабля-макета: загружались системы стабилизации, электропитания, термоконтроля, проверялись датчики давления, включались насосы и сервоприводы. Компьютеры поочерёдно активировали программы взлета, симуляции курса на орбиту, управления маршевыми и взлетными двигателями, проверяли связь с центральной системой управления. Каждое движение механизмов выглядело почти живым, создавая ощущение реального запуска.

– Есть!

– Продувка!

Гул усилился. На экране мы наблюдали, как раскрылись купола над макетом, и яркое солнце осветило Тестово-испытательный центр. За дюзами электрореактивных двигателей вспыхнул яркий синий свет – иссине-яркий факел, свидетельствующий о прогреве и готовности моторов к имитации разгона. Свет отражался от металла корпуса, переливался на панелях, словно оживляя каждый сантиметр корабля. Все движения, шумы и световые эффекты создавали почти осязаемую реальность старта – настолько, что на мгновение казалось: мы уже в космосе.

– Есть!

– Протяжка один!

– Есть!

– Протяжка два!

– Включается рельсотрон! – раздался голос диспетчера ТИЦа. Этот механизм должен был разогнать корабль по рельсам и выбросить его в стратосферу, а там уже включались бы маршевые двигатели на подъемном режиме.

Я наблюдал, как цифры на индикаторах подтверждали готовность рельсотрона. Галеон, покоившийся на нем, должен был «пройти» пятикилометровый путь вверх – теоретически. На практике корабль оставался на месте: рельсотрон, гидравлические амортизаторы, вибраторы и кинематические платформы создавали иллюзию ускорения, колебаний и подъема. Каждое дрожание, скрип и мягкая вибрация под креслами имитировали реальные перегрузки, создавая стопроцентную иллюзию взлета. Даже воздух в кабине слегка напрягался, словно подстраиваясь под «ускорение».

– Пять… четыре… три… два… – начал отсчет диспетчер. С экранов на нас смотрели взволнованные лица сотен сотрудников Тестово-испытательного центра. Они так увлеклись имитацией, что казалось: перед нами настоящий старт. Я невольно отметил, как тщательно каждый следил за пульсами, показаниями датчиков, движениями рычагов.

Хмурым оставался лишь Хамков. Улыбки я его не видел ни разу: скользкий, хитрый, жестокий и наглый – впечатление от Даниила Дмитриевича меня не покидало. Масляков переживал искренне, и это ощущалось, словно он держал нас под защитой, несмотря на всю сложность имитации.

– Один… Старт!

Загудели моторы, и я почувствовал, как мягкая, почти невидимая рука будто вталкивает меня в кресло – эффект ускорения, созданный гидравликой и виброустановками. Макет оставался на месте, но вся кабина вибрировала и дрожала с такой точностью, что мозг принимал это за реальное ускорение. Мониторы показывали «взлет»: горизонт менялся, облака проплывали мимо, приборы мигали в ритме подъема.

На нас сработали противоперегрузочные костюмы: плотные матерчатые брюки с встроенными резиновыми трубчатыми камерами, обхватывающими живот, бедра и голени. Камеры автоматически наполнялись воздухом при перегрузках, обжимая тело и препятствуя притоку крови к голове, предотвращая потерю сознания. На головы были надеты специальные шлемы, поддерживающие давление вокруг шеи и черепа при продольных отрицательных перегрузках.

Кресла, в которых мы сидели, были сконструированы с учётом анатомии: спинки повторяли изгибы позвоночника, подушки поддерживали таз и плечи, распределяя давление на максимально возможную площадь. Кабина располагалась под определённым углом, чтобы нагрузка приходилась в направлении, наиболее безопасном для человеческого организма.

Помимо костюмов и кресел, мы полагались на собственную физическую форму: регулярные тренировки и развитая мышечная масса помогали выдерживать нагрузки, мышцы удерживали тело, сосуды не позволяли крови застаиваться, а дыхание оставалось стабильным. Каждый вдох и выдох, каждое движение рук и ног тщательно контролировалось как нашими внутренними ощущениями, так и мониторингом системы, обеспечивая полное погружение в имитацию настоящего старта.

На мониторе мелькали изображения нашего разбега по рельсам. Виртуальная перспектива показывала, как галеон покидает пределы купола, а под нами чернела тёмная, почти бескрайняя Сибирь. Лесные массивы и реки сливались в тёмные пятна, едва различимые в свете иллюминаторов. В вышине горела Луна, крупная и яркая, с серебристым сиянием, отбрасывающим блики на кабину. Звёзды сверкали холодным светом, чистым и острым, будто указывая путь вдаль, ещё не затронутые пеленой облаков и ночной дымкой, скрывающей Землю.

Рельсотрон ускорял нас, и сила давила на спины, грудь и ноги, создавая ощущение, что каждый мускул и внутренний орган участвует в этом движении. Я вспоминал уроки в ТИЦе: продольные перегрузки от ног к голове смещают внутренние органы, создавая риск затруднения работы сердца и лёгких, а обратное направление прижимает органы к диафрагме. Поперечные и боковые перегрузки переносились легче, но всё равно ощущались: грудь сжималась, плечи прижимались к креслу. Взлет требовал точной позы – так, чтобы на нас действовали преимущественно поперечные перегрузки, минимизируя вред организму. Странно, что эти знания оказались полезными даже для имитации, но ощущение было почти реальным.

Индикаторы стремительно меняли цифры: 100… 300… 500… 700… 1000… 1200 километров в час… И вдруг галеон слегка вздрогнул – рельсотрон остановился, а мы продолжили «взлет» по инерции. Двигатели включились автоматически, и экраны показали облачный покров под нами: высота превысила десять километров.

Луна ярко светила нам в глаза, её холодный свет контрастировал с жаром, исходившим от приборов и кресел. Образ освещённых лесов и рек казался почти фантастическим, но эффект был усиливающим ощущение подъёма. От работы двигателей нас сильнее прижало к креслам, грудь и плечи слились с упругими подушками, а ноги упирались в мягкие подставки. Я видел, как кровь слегка оттекла от лиц моих товарищей – бледные щеки и напряжённые глаза отражали и волнение, и восторг.

Хотя ощущение ускорения было ощутимым и местами драматичным, каких-либо экстремальных неприятностей, как на вертикально стартующих ракетах, мы не испытывали. Ни тошноты, ни боли, ни резкой потери ориентации – всё было дозировано, тщательно продумано. Подобное «давление» скорее вызывало адреналин, чем страх: тело ощущало перегрузку, но разум понимал её искусственность. И всё же чувство полета, полное погружение в имитацию, заставляло сердце биться быстрее, создавая впечатление, что мы действительно покидаем Землю.

Галеон сотрясался, проходя через атмосферу, и каждая вибрация чувствовалась в креслах, подрессоренных под перегрузки. Металлический корпус слегка прогибался под воздействием аэродинамических сил, но не разрушался: стойкая сталь и многослойная обшивка поглощали ударные колебания, а компенсаторы вибрации гасяще передавали силу на каркас. Кабина слегка подпрыгивала на упругих амортизаторах, воздух внутри казался плотнее, почти как в горячем куполе. Лёгкий гул турбулентных потоков доходил сквозь обшивку, а датчики вибрации фиксировали микросмещения панелей и соединений – всё это выглядело крайне реалистично, хотя мы оставались на месте.

Мы продолжали снимать показания с датчиков, фиксируя давление, температуру, токи и напряжения. Ашот держал рычаги, готовый в любой момент перейти на ручное управление – хотя вероятность отказа автоматики считалась минимальной. Даже представить себе пилотирование такой махины на этих скоростях было сложно: масса корабля, инерция, силы сопротивления – всё это при ручном управлении требовало бы мгновенных решений и точности. Только командир имел допуск к этой операции, и, к сожалению, ему не придётся применять свои навыки в реальности – всё происходило в безопасной имитации.

– Точка невозвращения пройдена, – произнёс Саркисов, внимательно следя за приборами.

– Вас понял! Продолжайте взлет! – откликнулся диспетчер.

Под нами тянулся темный фон поверхности Земли, местами прерываемый огоньками городов, поселков и движущихся автомобилей. Они словно образовывали светлячковый хоровод, мерцающий и извивающийся среди ночной тьмы. Показания приборов и мониторов создавали ощущение реального продвижения по пространству, а команда «продолжать взлет» была чисто условной: остановка возможна была только при экстренной ситуации и только с переходом на ручное управление.

Перегрузка достигала 2g – ощутимо, но терпимо. Ушаков комментировал:

– Температура обшивки: триста градусов… триста пятьдесят… Конструкция устойчива, нагрузка на несущие стержни в пределах нормы…

Кресла продолжали трясти, создавая неприятное, но знакомое ощущение турбулентности, как в салоне пассажирского лайнера при штормовом воздухе. На самом деле, наш Центральный пост был не только командным пунктом, но и камерой спасения: в случае угрозы можно было отстрельнуть отсек от корабля и безопасно спуститься на поверхность с помощью пяти встроенных парашютов. Человеческого вмешательства в этих случаях не требовалось – компьютер просчитывал угрозы быстрее любого экипажа, автоматически принимая решения и управляя системами в рамках программы. Система была надежна, но ощущение силы и контроля, которое возникало, делало имитацию почти реальной, создавая полное погружение в полёт.

Другое дело – синдром Кесслера, когда космический мусор образует цепную реакцию столкновений, создавая лавину обломков, которые невозможно предугадать. В реальном полете это представляло бы смертельную опасность, ведь даже маленькая металлическая осколка на скорости нескольких километров в секунду способна пробить корпус. Меня же успокаивала мысль, что в имитационном полете нет смысла моделировать возможность столкновения с каким-либо фрагментом обвалившегося космического зонда. Эту угрозу предстоит учитывать только экипажу «Радуги», хотя я был уверен, что в «Роскосмосе» уже разработаны алгоритмы обхода и маневрирования, позволяющие минимизировать риск столкновений, включая автоматические корректировки траектории и защитные экраны.

Мы находились на высоте ста километров, и панорама Земли раскрылась в своей величественной красоте. Воздух почти исчезал, оставляя лишь тонкий голубой слой атмосферы, за которым простирались сине-зеленые материки с коричневыми участками суши, озёра и реки, сверкающие как драгоценные камни под солнечными лучами. Слева на небе горела Луна – неяркая, как мы привыкли видеть её с Земли, а ослепительно белая, почти металлическая, отражавшая свет солнца, будто подвешенная над бездонной чернотой космоса. Каждый кратер и горная цепь её поверхности были видны четко, а из-за отсутствия воздушной дымки она сияла удивительно, заставляя сердце замирать.

Я аж задохнулся от восхищения. 3D-мониторы создавали полное ощущение присутствия в космосе: казалось, протяни руку – и можно дотронуться до облаков или солнечных бликов на горизонте. Я огляделся и заметил, что Сергей и Марина реагировали точно так же: они махали руками, пытаясь «трогать» голограмму планеты, и их восторг был настолько искренним, что вызвал у меня легкий смех – всё казалось одновременно и нереальным, и абсолютно живым.

Круглая Земля – в это трудно поверить, оставаясь на поверхности. В средние века люди утверждали, что она плоская; возможно, это было не столько заблуждение, сколько ограничение мышления. Уже в 330 году до н.э. Аристотель приводил доказательства сферичности, а в I веке нашей эры Плиний Старший называл это общепринятой истиной. На самом деле планета не является идеальным шаром: она слегка приплюснута на полюсах из-за вращения, а материки и океаны располагаются неровно из-за приливных деформаций.

Из-за этого понимание высот и размеров становится относительным. Например, Эверест – самая высокая гора, если отсчет вести от уровня моря, но если от подножья, то Мауна-Кеа (свыше 10,2 км), большая часть которой скрыта под водой; а если от центра Земли, тогда самой высокой следует считать Чимборасо, вершина которого благодаря экваториальному «выпячиванию» планеты находится дальше всех от центра. Вот такие познания порой дает подготовка к имитационному полету: мельчайшие детали, неожиданные факты о Земле, её формах и масштабах – всё это заставляет воспринимать планету иначе, словно впервые видишь её с высоты.

Тем временем диспетчер сообщил:

– Первый этап завершен. Вы достигли низкой орбиты!

На этой высоте мы ощущали легкое сотрясение атмосферы, едва уловимые вибрации и колебания конструкции, словно корабль пробивался сквозь невидимые волны. По обшивке проходили электрические разряды, имитирующие ионизацию верхних слоев воздуха, создавая ощущение реального сопротивления. Угроза заключалась в том, что при неверной работе двигателей мы могли быстро потерять скорость и сорваться вниз, в плотные слои атмосферы, где перегрузки и трение буквально разнесли бы корабль на части. Всё это выглядело и ощущалось крайне реалистично, хотя на самом деле мы оставались на месте, а все эффекты создавались симулятором.

Под нами раскинулся Атлантический океан – темно-синий, почти черный, со сверкающими вспышками солнечных бликов. Мы двигались по направлению вращения планеты, и огромное пространство воды вызывало у меня ассоциации с его обитателями: косяками плавали рыбы в моей памяти, всплывали образы китов и дельфинов, вспоминались картины морских путешествий, пиратских сражений, штормов и открытий, связанных с мореплаванием. Эти воспоминания накатывали сами собой, как если бы океан под нами оживал, демонстрируя историю человечества и природы одновременно.

Водная поверхность отражала солнечные лучи, превращаясь в гигантское зеркало, которое рассыпало свет на тысячи ярких бликов. Вдали виднелись заснеженные хребты, золотистые пятна пустынь и густые зеленые массивы лесов и джунглей, где природа бурлила и развивалась. Было бы у меня краски, я бы попытался запечатлеть эти контрасты: холодные снежные вершины, жаркое солнце пустынь и сочные оттенки растительности – всё это наполняло чувство захватывающей гармонии.

Между тем, нам предстояло перейти ко второму этапу – подъему на более высокую орбиту. Это необходимо для выхода на траекторию межпланетного полета, чтобы ускорение было достаточным для дальнейшего разгона и выхода на маршрут к Марсу, а также для проверки работы всех систем в условиях низкой и высокой орбиты.

– Перевести режим двигателей на фазу «два», – приказал диспетчер.

Выполнял этот приказ бортовой компьютер, а мы лишь фиксировали действия системы. Ашот продолжал сжимать рычаги, демонстрируя готовность перейти на ручное управление в случае отказа автоматики. Я наблюдал за функциональной работой компьютеров, Сергей следил за агрегатами и приборами, а Марина контролировала наше самочувствие через датчики, встроенные в комбинезоны. На ее дисплее отображались показатели: учащенное дыхание, повышенный пульс, интенсивное потоотделение. Уверен, она видела, что мы взволнованы, и каждая клетка нашего тела реагировала на имитацию старта, почти как если бы это был реальный полет.

Спустя несколько секунд заработали двигатели – громче, мощнее, с вибрацией, которая прошла по корпусу, будто внутри пробудился живой зверь. Металлические панели под ногами дрожали, воздух заполнился низким, давящим гулом. Вибрации усиливались, и нас снова вдавило в кресла – ровно, но ощутимо, так что я чувствовал, как ремни чуть впиваются в грудь и плечи. Кабина будто запульсировала от энергии, от натиска мощнейшей тяги.

На мониторах перед глазами замелькали линии траекторий – разноцветные дуги, пересечения орбит, координатные сетки. Камеры, установленные «вовне», показывали наш галеон с разных ракурсов – будто он действительно летит, отсоединяясь от голубой планеты. Казалось, ещё немного – и мы преодолеем притяжение, оставим Землю позади. Конечно, по-настоящему курс отслеживали не спутники и не станции «Роскосмоса», а компьютеры Тестово-испытательного центра, но их реализм поражал. Всё выглядело до невозможности правдоподобно: даже колебания освещения, мелькание отблесков на панелях, слабое гудение – всё напоминало настоящий полёт.

Центральный пост был залит светом. Индикаторы и лампы переливались зелёным, янтарным, синим; дисплеи мигали координатами и параметрами; тени на наших лицах менялись от бликов приборов, отчего казалось, будто мы сидим внутри самой радуги.

Макет-галеон «поднялся» на высоту пятьсот километров над Землёй. Двигатели стихли, вибрация прекратилась. Наступила тишина – чистая, плотная, словно из вакуума. Даже привычный гул вентиляторов будто исчез. Воздух в кабине казался неподвижным, время – остановившимся. Это было странное ощущение – будто корабль завис в вечности.

Мы переглянулись. У Сергея – бледное, но ликующее лицо; у Марины – улыбка облегчения; даже невозмутимый Ашот позволил себе короткий смешок. Начало было великолепным. Эксперимент шел идеально. Но вставать с кресел нельзя – по программе следовал разворот корабля на траекторию полета к Марсу, затем включение механизмов внутренней гравитации.

Я взглянул на пульт – и обомлел. Оставленная там авторучка… плавно поднялась в воздух. Сначала медленно, как будто кто-то невидимый осторожно толкнул её снизу, потом зависла между мной и панелью, покачиваясь. Я ошарашенно смотрел, не веря глазам. Невесомость? Как? Это невозможно! Мы ведь на Земле, в ангаре! Мозг отказывался принимать происходящее.

Я закрыл глаза, решив, что это просто усталость, галлюцинация от переизбытка впечатлений. Но стоило открыть их вновь – ручка всё ещё парила, блестя в мягком свете экранов.

И тут раздался спокойный голос диспетчера:

– Внимание, включается искусственная гравитация!

Из глубины корпуса донеслось жужжание моторов – ровное, нарастающее. Это приводились в движение имитаторы вращения, «колесо» должно было закрутиться, создавая иллюзию центробежной силы. При определённой скорости – около тридцати оборотов в минуту – человек ощущал бы привычное притяжение. У меня на мгновение закружилась голова, но это быстро прошло: моторы работали вхолостую, гравитация на Земле не нуждалась в подмене.

Когда я вновь открыл глаза, авторучка уже валялась на полу, как ни в чём не бывало. Получив разрешение отстегнуться, я вскочил, наклонился и поднял её, чувствуя, как холодный металл приятно ложится в ладонь. Никому не сказал о том, что видел. Списал всё на усталость, хотя глубоко внутри осталась дрожь – как от прикосновения к чему-то необъяснимому.

В этот момент в наушниках раздался ликующий голос Маслякова:

– Дорогие друзья! Поздравляю! Вы на околоземной орбите! Наши локаторы и станции слежения держат вас под наблюдением! Все параметры кругового движения соответствуют расчётным! Отклонения минимальны! Теоретически вы – в космосе!

По стандартам НАСА космосом считалась высота в сто километров – именно эта граница, называемая линией Кармана, определяла переход из атмосферы в безвоздушное пространство. ВВС США, более щедрые к своим астронавтам, признавали космос уже с восьмидесяти километров, а вот «Роскосмос» установил планку выше – сто двадцать километров над уровнем моря. Именно там, где воздух окончательно теряет плотность и звук замирает в вакууме, начиналась граница мира, разделяющая Землю и тьму.

Но наш галеон, каким бы совершенным он ни был, на деле оставался в Тестово-испытательном центре, среди бетонных стен и приборов, а мы – астронавтами только условно. Я вздохнул, когда эта мысль пришла в голову. И всё же – пусть даже имитация, пусть бутафория, но мы были частью большой программы, важной для страны, частью истории, пусть и в прологе к настоящему космосу.

Я поймал себя на мысли: как бы я хотел взглянуть с высоты сотни километров на Великую китайскую стену. Говорят, её видно из космоса – извивающуюся каменную ленту, пересекающую горы и равнины, как шрам древней империи. Представил её – тонкую, почти светящуюся жилку, проходящую по телу Земли. Но Ашот, услышав мой восторженный шепот, хмыкнул и пояснил, что это миф.

– Стена хоть и огромная по длине, но слишком узкая – всего девять метров. К тому же цветом сливается с землёй, – сказал он, не отрывая взгляда от приборов. – Не разглядишь. Даже пирамиды в Мексике или Египте не увидишь – слишком малы, хотя человеку на поверхности кажутся гигантами. Космос – он всё ставит на место.

Я кивнул, хотя в душе не хотелось верить в такую прозаичность. Ведь хотелось, чтобы чудеса всё-таки оставались чудесами.

– Спасибо, – сказали мы почти хором, когда Масляков поздравил нас. И только теперь, когда тишина после «старта» наполнилась ровным дыханием приборов, я осознал, что чувствую.

Это было похоже на эйфорию, перемешанную с гордостью и тихим страхом. На нас смотрели сотни, если не тысячи людей – инженеры, конструкторы, врачи, программисты, рабочие. За нами стояла вся Госкорпорация, вся страна, весь тот труд, который вкладывали десятилетиями, мечтая вернуть России былую космическую славу.

И я, Анвар, человек, выросший под узбекским солнцем, сидел здесь, среди приборов, и знал: это не просто имитация. Это – начало пути, в котором и моя кровь, и мой народ теперь участвовали. Я хотел доказать наблюдающим за нами, что не подведу. Что оправдаю доверие, что имя узбекского парня, пусть и не летевшего в космос, но участвовавшего в подготовке, войдёт в историю. В конце концов, ведь кто-то должен стать первым из нас, кто увидит Марс своими глазами.

Я даже представил, как где-нибудь в Ташкенте, в новостях или в учебниках, появится короткая строка: «Анвар Холматов – участник первого имитационного старта корабля „Радуга“, будущего миссии к Марсу». И что, может быть, сам президент, улыбаясь, отметит мой вклад.

Тем временем на главном мониторе вновь появилось лицо Даниила Дмитриевича Хамкова – нашего куратора, человека из самого центра Москвы. Он сидел в своём кабинете на улице Новый Арбат, в небоскрёбе из стекла и стали, с видом на серое небо столицы. Хмыкнул, посмотрел на нас с привычной надменной холодностью, ничего не сказал – и отключился. Видимо, его роль в этом спектакле завершилась.

Теперь ответственность переходила к Маслякову и его команде. Он внимательно наблюдал за каждым нашим движением, но я уловил в его глазах грусть – как будто то, что радовало нас, его, наоборот, тяготило. Наверное, он знал, насколько труден будет настоящий полёт, каково это – выйти за пределы земного притяжения, без страховочных ремней и гарантий. Но ведь кто-то должен идти первым. Мы сейчас, пусть и условно, протаптывали дорогу туда, где однажды вспыхнет след «Радуги».

– С вами всё в порядке, Геннадий Андреевич? – спросил я, шагая по кабине, ощущая под ногами лёгкую дрожь пола, словно корабль ещё дышал после старта.

Тот встрепенулся – экран четко показал, как Масляков выпрямился в кресле, будто его внезапно поймали на чем-то постыдном, и торопливо, с нервной улыбкой, ответил, стараясь придать голосу бодрость:

– О, Анвар, конечно, всё хорошо! Просто, понимаешь… – он кашлянул, поправил микрофон, – …мы теперь должны работать так, чтобы ваши тесты прошли безупречно. Все показатели, все параметры должны быть идеальными. Ведь от вашей имитации зависит, состоится ли настоящий полёт «Радуги». Если да – то Россия, да и всё человечество сделает шаг к Марсу! – И, видимо, почувствовав, что сказал чересчур пафосно, он поспешно добавил, уже сухим тоном: – А теперь я отвлекусь. Вам дается полдня для отдыха и проверки всех бортовых систем. Помните, что в сектора от «L» до «S» вход строго запрещён: там минусовая температура и минимальное давление – атмосферы почти нет, кислорода тоже. Это необходимо для корректной работы внешних агрегатов и охлаждающих контуров корабля.

– В 01:30 мы произведём включение маршевых двигателей для разгона, – вставил диспетчер ровным, немного механическим голосом. – С этого момента вы считаетесь летящими к Марсу.

Имени его я так и не знал, хотя голос запомнился – в нём звучала какая-то странная смесь усталости и скрытого любопытства, будто он сам не верил, что сидит не за монитором, а за симуляцией. Впрочем, познакомимся позже. Как я понял, он был лишь одним из дежурных координаторов.

Теперь мы были свободны. Центральный пост перестал напоминать нервный центр вселенной – только мерцание индикаторов и слабое гудение системы жизнеобеспечения. Ашот, как всегда собранный, раздал краткие указания:

– Проверка всех бортовых систем – через два часа. Не опаздывать.

Я взглянул на главный экран. Там медленно вращалась Земля – огромная, живущая, дышащая. Её облачные слои струились, словно белые реки, впадающие в океаны. На тёмной стороне мерцали огоньки городов, будто кто-то рассыпал по континентам россыпь алмазной пыли. А Луна висела рядом – близко, почти осязаемо. Я видел каждый кратер, каждую трещину на её серебристо-серой поверхности, причудливые тени гор и глубокие чаши метеоритных воронок. Снизу она казалась холодной и мёртвой, но теперь, вблизи, выглядела скорее древней и печальной, как лицо старого бога, наблюдающего за потомками.

Да, картинка была удивительно чёткой и объёмной – технологии Тестово-испытательного центра действительно творили чудеса. Экраны, работающие в режиме 3D-голографии, создавали эффект почти полного присутствия. Казалось, стоит только протянуть руку – и почувствуешь ледяную пыль лунных равнин, ощутишь на пальцах вакуум.

Астрономические приборы галеона сканировали небо, считывая координаты звёзд, пульсары, спектры света от планет и астероидов. Каждый сигнал, каждая звезда имела свой уникальный отпечаток – и по этим «звёздным отпечаткам» компьютер вычислял точное положение корабля, после чего пересчитывал параметры на траекторию к Марсу. Конечно, всё это было лишь имитацией, но какой тонкой, какой продуманной! Даже погрешности приборов моделировались – чтобы мы ощущали реальность космоса не как идеальный симулятор, а как живую, непредсказуемую среду.

Я потянулся, размял плечи и с усмешкой сказал:

– Эх, по мне бы лучше невесомость. Ходить не надо, вещи летают, красота.

Марина, сидевшая у медицинского пульта, подняла глаза и удивлённо посмотрела на меня поверх очков:

– Невесомость – первый враг астронавта. Ты разве не знал?

– А что враг? В невесомости всё легко даётся, – недоумённо ответил я. Мне это всегда казалось чем-то вроде детской забавы: летишь, вращаешься, делаешь сальто в воздухе – романтика же!

Она нахмурилась, её тон стал почти лекционным – строгим, как у профессора перед нерадивым студентом:

– Тогда позволь просветить тебя в медицинских вопросах. Невесомость – это не весёлые картинки из фильмов. Прежде всего, это рост человека и деформация его органов. – Она выдержала паузу и добавила: – Я не шучу, Анвар. В микрогравитации позвоночник распрямляется, ведь он больше не испытывает притяжение. Рост увеличивается на шесть, а то и семь сантиметров. Казалось бы, здорово? Но на деле – боль в спине, растяжение связок, ущемление нервов.

Я уже открыл рот для возражения, но она не дала вставить слова:

– Органы смещаются вверх по телу, – продолжала Марина, – из-за чего талия сужается, а грудная клетка и шея будто распухают. Сердце, лёгкие, сосуды – всё работает в изменённых условиях. Перераспределение крови идёт от ног к голове. Отсюда – отёки лица, повышенное давление, головные боли, тошнота. Американцы даже придумали термин: chicken legs syndrome, «куриные ножки».

Перед глазами тут же возникли эти «ножки» – худые, костлявые, с отвисшими мышцами, словно нарисованные в комиксе. А выше – раздутый торс, огромная шея, красноватое лицо с опухшими щеками и сонными глазами. Я не удержался и фыркнул от абсурдности образа.

– Вот именно, – сказала Марина, заметив мою реакцию. – Космос делает из человека мультяшного героя. Только в отличие от мультфильмов, последствия реальные – ломота, слабость, дезориентация. Синдром космической адаптации – не шутка.

Я кивнул, иронически взглянув на свои ноги:

– Ну что ж… тогда, пожалуй, земная гравитация мне ближе. Хоть фигура останется человеческой.

Марина улыбнулась уголками губ:

– Вот и правильно. Ты нам ещё понадобишься – в здравом уме и нормальной форме.

– Мдя… – протянул Ушаков, который до этого слушал молча, с задумчивым выражением на лице. Он почесал затылок, будто пытаясь прикинуть, как выглядел бы сам, если бы вдруг вырос на семь сантиметров, обзавёлся «куриными ножками» и опухшим лицом. Видимо, воображение у него сработало на славу: он нахмурился, скривил губы и тихо пробормотал что-то вроде «да ну его к чёрту». Видение явно не вдохновляло. Впрочем, и я почувствовал, как внутри зародилось странное чувство – будто бы мы все в этом симуляторе готовимся стать не героями, а жертвами какого-то шутливого эксперимента над человеческим телом.

– Кроме того, – продолжила Марина с невозмутимым врачебным спокойствием, – в условиях невесомости мозг перестаёт нормально воспринимать окружающий мир. Ведь мы всё оцениваем через силу притяжения – положение предметов, падение, подъём, даже равновесие тела. Без гравитации мозг теряет привычные ориентиры, путается, не понимает, где «верх» и где «низ». В результате развивается космическая болезнь, по симптомам очень похожая на морскую: от лёгкой тошноты и дезориентации до приступов рвоты, головокружения и даже галлюцинаций.

Я поморщился: одной мысли о бесконечной тошноте хватило, чтобы желудок неприятно скрутило.

– Астронавты, конечно, используют препараты от укачивания, – продолжала она, – но помогают они не всем и не всегда. Кстати, есть такой термин – Шкала Гарна. Не слышал?

Я развёл руками:

– Нет… просвети меня.

На лице Ульянова, который до этого внимательно слушал, появилась ехидная ухмылка. Он как-то уж слишком живо отреагировал, и я понял – сейчас последует что-то, что непременно заденет меня лично.

Марина усмехнулась:

– Это имя американского астронавта Джейка Гарна, который позже стал сенатором. Так вот, этот человек вошёл в историю не своими достижениями, а… полной, скажем так, неспособностью адаптироваться к космосу. Когда он впервые полетел на шаттле «Дискавери» в 1985 году, у него началась тяжелейшая космическая болезнь. Его так мутило, что он не мог ни работать, ни говорить, ни даже толком двигаться. Говорят, он провёл почти весь полёт, лежа, страдая и мечтая о возвращении на Землю.

Ушаков прыснул, прикрыв рот рукой.

– С тех пор, – невозмутимо продолжала Марина, – среди астронавтов появилось шутливое измерение: один Гарн – это максимум космической некомпетентности, когда человек полностью выведен из строя. Соответственно, половина Гарна – это когда ты уже почти не можешь работать, но хотя бы дышишь самостоятельно.

Я почувствовал, как щеки заливает жар.

– Но я не настолько некомпетентен, – пробормотал я, чувствуя себя школьником, которого застали за двойкой.

Сергей прыснул в кулак, сдерживая смех, но глаза его блестели предательски. Марина, будто ничего не заметив, спокойно добавила:

– Надеюсь, Анвар, ты не перейдёшь по этой шкале больше чем на 0,1 Гарна.

– Ха-ха-ха! – расхохотался Саркисов, хлопнув меня по спине так, что я едва не врезался в пульт.

– Осторожнее, Ашот, – процедил я, сжимая зубы.

Он, поняв, что перегнул палку, поспешно отвернулся к панели и стал старательно разглядывать показания приборов. Но по тому, как покраснели его уши, я понял – слушает он нас всеми своими командирскими локаторами.

Марина тем временем, словно лектор в университете, продолжала:

– В невесомости человек постепенно перестаёт ощущать собственные конечности, у него нарушается восприятие тела. Кажется, будто ты всё время вверх ногами, даже если это не так. А когда астронавты возвращаются на Землю, мозгу нужно время, чтобы «переучиться» жить под гравитацией. Некоторые по привычке пытаются отпустить предмет в воздухе – например, чашку или ручку, – искренне ожидая, что она зависнет. Но, увы, чашка падает. И это всегда шок.

Она сделала паузу, подняла палец, будто собиралась подытожить:

– А теперь о сне. Спать в невесомости – отдельное искусство. Нужно обязательно пристегнуться ремнями к стене или к спальному мешку, чтобы тебя не унесло куда-нибудь в сторону, где можно врезаться в оборудование. Несколько человек реально ломали приборы, а один – чуть не свернул себе шею. Так что безопасность прежде всего.

– Звучит романтично, – буркнул я.

– Есть, впрочем, и положительные стороны, – сказала Марина, на секунду позволив себе улыбнуться. – В невесомости человек не храпит. И риск апноэ во сне минимален.

– Ну, хоть что-то хорошее, – вздохнул я, глядя на Ушакова, который уже начал мысленно примерять к себе спальный мешок и ремни безопасности. Вид у него был такой, будто он вот-вот решит: «лучше на Земле, да в казарме».

– Хм, – протянул Саркисов и снова уткнулся в приборы, делая вид, что сосредоточен на графиках и показателях, но мы-то знали его. Это «хм» прозвучало не просто так – многозначительно, с тем самым кавказским оттенком, когда и слова не нужны. Все переглянулись, и я понял, что каждый из нас подумал одно и то же: Ашоту, пожалуй, действительно лучше жить в условиях невесомости. Там хоть звуки храпа разлетались бы по кабине и не доставали никого лично. Хотя, надо признаться, за все время мы его храпа так и не слышали – может, просто не успевал заснуть. Впрочем, радовало уже то, что каюты в галеоне были полностью звукоизолированы, а значит, каждый мог позволить себе уединение. Конструкторы постарались: стены толстые, двери герметичные, система вентиляции не передаёт ни звука, ни запаха. Каждая каюта – как маленький космический монастырь: собственная капсула покоя, где можно хоть читать, хоть говорить самому с собой, не мешая соседям. Право на личное «я» было соблюдено с инженерной щепетильностью, и в этом заключалась одна из самых человечных сторон технического прогресса.

– Гигиена – важнейший аспект жизни астронавтов, особенно когда они месяцами заперты в тесном пространстве, – начала Марина своим спокойным, уверенным голосом. – Нам, конечно, повезло: в нашем макете используется техническая вода, которая проходит замкнутый цикл фильтрации – очищается, возвращается в систему и может использоваться снова. Мы даже можем стирать одежду, пусть и в ограниченном режиме. А вот в реальных орбитальных условиях всё куда сложнее.

Она подняла палец, как преподаватель в медицинском университете:

– На «Мире», на МКС, да и раньше, астронавтам приходилось каждые три дня менять одежду и выбрасывать старую. Стирать было невозможно – вода ведь на вес золота. Более того, даже обычное мытьё превращалось в инженерный квест. Душ там не работает в привычном смысле: вода не стекает вниз, а превращается в капли и прилипает к телу. Или, что хуже, летает по модулю, пока кто-нибудь не поймает её полотенцем.

– Представляю, – хмыкнул Ушаков. – Плаваешь среди пузырей, как в аквариуме.

Марина усмехнулась:

– Почти. Поэтому вместо душа используют влажные губки, а волосы моют специальным шампунем без ополаскивания. Бритвы – с вакуумными насадками, чтобы волоски не улетали в воздух и не попадали в глаза, рот или аппаратуру. Один неправильно побритый астронавт может обесточить полмодуля. Даже зубная паста – проблема: её нельзя выплёвывать, иначе капли будут летать по отсекам. Поэтому её… глотают.

– Мдя-я… – протянул Ушаков второй раз, и теперь это «мдя» звучало особенно тоскливо. – Не весело.

– Конечно, не весело, – подтвердила Марина. – Особенно если вспомнить, какие были первые туалеты. Самые первые просто втягивали всё внутрь и складировали отходы в специальные пакеты, которые потом либо возвращали на Землю, либо выбрасывали в открытый космос через шлюз. Представь себе: летишь мимо Земли, а рядом с иллюминатором проплывает чей-то завтрак из прошлого дня.

– Романтика, – буркнул я.

– Сейчас всё цивилизованнее, – продолжала она. – Современные туалеты оснащены системами ферментации и обезвоживания, превращая отходы в сухое вещество, пригодное как удобрение для оранжерей. Это часть экосистемы корабля. А мочу фильтруют и подают обратно в питьевую систему.

Меня передёрнуло.

– То есть… уринотерапия в действии?

Марина рассмеялась:

– Можно сказать и так. Но без этого не обойтись: замкнутый цикл воды – это залог выживания в длительных миссиях.

– У нас, между прочим, тридцать тонн дистиллированной воды, – вмешался Сергей. – На «Салюте» вообще была сауна! Воду, конечно, экономили, но всё равно – могли позволить себе немного роскоши.

Мы рассмеялись, представив, как советские космонавты парятся в невесомости. Только Ашот не участвовал – сидел у приборов, будто отгораживаясь от всей этой бытовой темы. Видимо, командир решил, что разговоры о гигиене – ниже достоинства человека, ведущего корабль к Марсу.

Но я прекрасно знал, что нас слушают. Все переговоры, все разговоры – даже личные – фиксировались Тестово-испытательным центром. Не потому, что кто-то хотел подслушать, а просто таков был порядок: всё записывалось, анализировалось, изучалось – и технические показатели, и психологические реакции экипажа. Где-то там, за сотнями мониторов, инженеры, психиатры и операторы сейчас слушали, как мы обсуждаем унитазы и мыльные пузыри. Забавно, конечно, но это тоже часть науки.

– Однако, – продолжала Марина, – если использовать воду без возврата, её просто не хватит даже на полпути к Марсу. А нас здесь четверо, тогда как в реальной экспедиции экипаж будет из восьми человек. Поэтому многое зависит от фильтров – они очищают и воду, и воздух. Последний особенно важен, ведь даже самые современные туалеты не могут полностью устранить запах.

Она поморщилась.

– Для этого созданы вентиляторы и химические фильтры, которые нейтрализуют метан и неприятные ароматы. Без них на борту можно было бы сойти с ума.

– А я-то думал, – протянул Ушаков, – что главное в космосе – астероиды и радиация. А оказывается, враг номер один – туалет и запахи.

Мы дружно рассмеялись. Даже Саркисов, глядя в свои приборы, не удержался – уголки его губ заметно дрогнули.

– Поэтому метан опасен…

– Метан? – не понял я. – О чем ты, Марина?

Ульянова вздохнула и театрально развела руками, словно актриса, играющая трагикомическую роль в постановке «Человек и космос». В её жесте было что-то одновременно усталое и снисходительное – как у человека, объясняющего прописные истины тем, кто вчера впервые открыл для себя закон Архимеда. На лице мелькнула тень иронии: уголки губ изогнулись, глаза прищурились, и она с видом лектора, привыкшего к невнимательным слушателям, произнесла:

– Метеоризм – это частое и, увы, опасное явление в космосе…

Я моргнул, не сразу осознав смысл.

– Ты имеешь в виду метеоритные атаки? – переспросил я, искренне не понимая, к чему она клонит. – Но астероиды угрожают кораблю не меньше…

Марина поморщилась, как человек, который внезапно понял, что его собеседник списал с Википедии не ту статью:

– Ты меня не понял, Анвар. Метеоризм – это термин медицинский, а не астрономический, – она подчеркнула слово «медицинский», – означает испускание газов из кишечника. Метан и водород из человеческого организма – взрывоопасные газы. А в условиях замкнутого пространства это может привести к пожару, который в микрогравитации потушить не так-то просто.

Я невольно представил, как в лабораторном отсеке вспыхивает от искры метановое облачко, и где-то в углу отрабатывают тревогу автоматы пожаротушения. Картинка получилась комичная и жутковатая одновременно.

– Поэтому аппаратура очищает воздух от естественных продуктов жизнедеятельности, – продолжала Марина, как будто читая лекцию по гигиене на орбитальной станции. – Всё рассчитано так, чтобы снизить уровень угроз и повысить комфорт проживания. Даже питание подобрано соответствующее – минимальное газообразование. Исключены бобовые, молочные изделия, капуста…

– Я-то смотрю, нет у нас йогуртов, – протянул Ушаков, лениво почесав шею.

– Космос порождает и запоры, – добавила Марина сухо. – Поэтому слабительные средства входят в обязательный рацион.

– Мдя, – в третий раз выдавил из себя Сергей, видимо, представляя последствия этого разговора в замкнутом отсеке.

– Ещё одна проблема – микроорганизмы, – сказала Марина, уже полностью переходя в роль инструктора. – Грибки, плесень, бактерии – всё это способно мутировать и вести себя иначе в условиях микрогравитации. Из-за смены температур – когда станции то входят в солнечный свет, то оказываются в тени – появляется конденсат. А во влаге прекрасно чувствуют себя микробы, способные разъедать даже нержавейку, вызывать короткие замыкания, выводить из строя электронику и становиться источниками болезней.

– Значит, и на нашем корабле-макете они есть? – уточнил я, с подозрением посмотрев на вентиляционные решётки.

– Конечно, – кивнула она. – Но, к счастью, мы не в космосе, а против земных бактерий есть антибиотики. И всё же я обязана делать вакцинацию каждые три недели. Таковы требования Роскосмоса. Мы испытаем на себе всё, что разработано российскими фармакологами для будущих космонавтов.

– Ещё чем опасна микрогравитация? – спросил я, решив не останавливаться.

Марина улыбнулась уголком губ – взгляд стал мягче, почти учительским.

– Многим, Анвар. Но главное – не тем, что снаружи, а тем, что внутри тебя. – Она слегка постучала ногтем по груди, над сердцем. – Космос выворачивает человека наизнанку – и физически, и психологически.

Я чувствовал себя в тот момент первоклассником, которому впервые объясняют, что мир не плоский, а круглый – и что воздух, которым он дышит, может когда-нибудь взорваться.

– Поскольку нет чередования дня и ночи, то ведет к дисфункции сна, головным болям, тошнотам, потере ориентации. Последнее, что я хочу сказать об особенностях невесомости, это недостоток физической нагрузки. Из-за отсутствия гравитации атрофируются мышцы, со временем ослабевают даже позвоночник и кости, потому что им не нужно поддерживать вес; они становятся тонкими, хрупкими; теряются кальций и калий в костях таза, ребра, рук³. Астронавты, вернувшиеся на Землю, испытывали жуткие боли, не способны были встать, их кости ломались… Да, при длительном полёте потерять до 25% от своей первоначальной массы. Даже обязательные для космоса трехчасовые в день физические упражнения не всегда выручали.

– Значит, с созданием искусственной гравитации все проблемы человеческого здоровья разрешены, так? Ведь на «Радуге» с первого момента выхода за атмосферу Земли включаются моторы, которые раскручивают «колесо» до уровня земного притяжения, и больше ничего не угрожает людям, – подвел я итог нашей беседы, но получил отрицательный ответ:

– Нет, друг мой, это еще не все. Ты услышал лишь небольшую часть проблем.

– А что еще?

Над нами тихо жужжали моторы, словно шептались между собой невидимые духи техники. Их ровное гудение смешивалось с мерным шипением систем жизнеобеспечения, создавая ощущение странного, почти органического дыхания – будто сам галеон жил и чувствовал. В панели мягко мигали зеленые индикаторы, как спокойные глаза, следящие за нашим состоянием. Где-то в глубине корпуса перекликались реле, стучали насосы, прокачивая воздух и воду, и от этого создавалось впечатление, что корабль – не просто макет, а живое существо, гигантский металлический кит, плывущий в чернильной бездне. В отсеке пахло озоном, пластиком и чем-то ещё – едва уловимым, напомнившим мне больницу и лабораторию одновременно: стерильность с примесью человеческого присутствия. Свет был ровный, белёсый, без теней – здесь они попросту не нужны. Всё подчинено контролю, расчёту, режиму.

Мы сидели в креслах, пристёгнутые ремнями, но уже забыв об этом, слушали Ульянову. Она не просто говорила – читала лекцию с тем жаром, который бывает у людей, фанатично влюблённых в своё дело. Её голос был ровен, спокоен, но в нём слышалась энергия человека, привыкшего быть услышанным.

– Радиация, – продолжила она, глядя куда-то мимо нас, словно видела не стены тренажёрного отсека, а звёзды за иллюминатором. – Весь космос пронизан излучениями разного диапазона, и все они опасны для человека. Можно получить смертельную дозу, если бы не защита корабля и специальная электромагнитная оболочка, подобная земному магнитному полю. Ведь Вселенная – это фактически микроволновая печь низкой интенсивности. Чем дольше человек проводит время в космосе, тем больше его тело впитывает радиацию, а это ведёт к разрушению клеток, мутациям, нарушению обмена веществ. Считается, что такие дозы могут даже ускорить развитие болезни Альцгеймера.

Я что-то промычал в ответ, не зная, что сказать. На секунду представил, как миллиарды микроскопических частиц пронизывают плоть, как тонкий слой защиты держит натиск Вселенной, будто кожа против мороза.

– Второе, – продолжила Марина, – это психологическая совместимость. В космосе нельзя просто выйти и проветриться. Нельзя хлопнуть дверью, уйти погулять или побыть одному. Поэтому астронавты проходят длительные тесты, чтобы выявить возможные конфликты.

Она подняла глаза, посмотрела на нас по очереди.

– Даже «Радуга» – корабль огромный, с коридорами, лабораториями, каютами, но всё равно плотность населения здесь выше, чем в Китае. Мы сейчас вчетвером чувствуем себя свободно, а в настоящем марсианском полёте экипаж будет в два раза больше. Стресс, нервозность, депрессия, клаустрофобия, а иногда и срывы – это не редкость. Зафиксированы случаи алкоголизма, истерий, даже попыток самоубийства.

Она говорила спокойно, без пафоса, но от её слов веяло чем-то тревожным, ледяным. Казалось, что за каждым термином стоит чей-то сорванный голос, чей-то взгляд, застывший в иллюминаторе.

Я поймал себя на мысли, что космос, каким бы прекрасным он ни казался, не предназначен для человека. Мы вторгаемся туда как гости, которых никто не ждал – и которым, возможно, никто не рад.

– Лишь бы не сойти с ума, – медленно произнёс я, наблюдая, как на стенах центрального поста блики индикаторов плавно перекатываются, словно дыхание живого организма. – А алкоголизм… Так на борту нет алкоголя… Здесь нет бара или пивнушки.

Марина, чуть отстранившись от консоли, усмехнулась уголком губ, её глаза на миг блеснули мягким светом из-под монитора:

– Есть спирт для медицинских целей. Всё-таки на борту имеется отсек для операций и исследований. Там полно медикаментов и реактивов.

– Есть ещё биохимическая лаборатория, где синтезировать алкоголь несложно, – добавил Ушаков, не отрывая взгляда от пульта. – Так что наш бортврач права. Только я вот что думаю… мы все российские граждане, но этнически разные. Ашот – армянин, Анвар – узбек, я и ты, Марина, – русские…

– Я украинка, – спокойно поправила Ульянова. – Родилась в Киеве.

– Ага, ясно… В любом случае, мы интернациональный экипаж, – протянул Сергей. – Но всё равно у каждого своя культура, традиции, ментальность. Как бы не пересориться из-за непонимания образа жизни и поведения другого… Алкоголь вряд ли здесь хороший советчик.

Я кивнул, собираясь с мыслями, чтобы высказать то, что крутилось на языке:

– Я думаю, что мы – группа испытателей, – начал я медленно, будто проверяя каждое слово на прочность, – перед которыми стоят сложные задачи. И поэтому наша миссия выше всяких раздоров и личных недоразумений. Мы должны действовать по уставу и режиму, который принят в астронавтике, и тогда ни у кого не возникнет соблазна злоупотребления своим статусом, проявления шовинизма и чванства. Субординация и партнёрство, понимание и толерантность – вот наш рецепт от возможных конфликтов. На борту космического корабля это смертельно опасно. Нужно уметь держать себя в руках и концентрироваться лишь на задании. И не забывать, что настоящие астронавты должны иметь готовые формулы поведения, разработанные на нашем опыте, чтобы во время их реального полёта не произошёл бунт, самоубийство или какая-нибудь резня.

Пока я говорил, экраны продолжали жить своей жизнью. На одном вращалась голубовато-зелёная сфера Земли, медленно уходящая в темноту космоса; на другом серебристая Луна блистала кратерами, будто шрамами древней памяти. Цифры на датчиках беззвучно менялись, как дыхание электронного разума: давление, температура, уровни кислорода, импульсы связи. Весь галеон дышал ровно, уверенно, словно гигантская стальная грудь. Где-то в глубине корпуса тихо гудели насосы и вентиляторы – этот низкий гул был нашим фоном, нашей музыкой, напоминанием, что мы внутри машины, имитирующей вечность.

– Экипаж на «Радуге» тоже интернационален, – напомнил Ашот, перекладывая планшет с колен на стол. – Так что Анвар говорит верно. Я с ним согласен.

– Согласен, – кивнул бортинженер, коротко, но утвердительно. Марина тоже чуть улыбнулась и знаком показала, что моё предложение ею принимается.

Правда, никто из нас в тот момент не мог предположить, что всё равно конфликты возникнут – ведь для их проявления достаточно сотни мелочей. Особенно когда живёшь в замкнутом металлическом чреве, отрезанном от всего мира, где даже воздух вырабатывается машиной. Но я уже тогда мысленно расставил психологические «вехи» – отметил черты коллег, темпераменты, слабости и особенности. Разработал про себя схему общения с каждым, чтобы избежать ненужного трения и извлечь максимум пользы: опыта, знаний о корабле и, главное, уверенности, что даже в безвоздушной тишине человек остаётся человеком.

Итак, Ашот Саркисов – это человек уравновешанный, выточенный из стального спокойствия, каким обычно бывают военные. Он не спешит с речью, каждое слово взвешивает, не позволяет эмоциям захлестнуть себя. Бесстрашен и силён – не столько телом, сколько духом: такой человек-стержень, которого не согнешь ни силой, ни ложью, ни страхом. Его надёжность ощущается на интуитивном уровне: знаешь, что за ним можно спрятаться, что за его спиной крепкая поддержка, словно стоишь за каменной стеной. Саркисов верен своему слову, и если он что-то пообещал – не свернёт, не подведёт. Он умеет чувствовать правду в людях и готов поддержать того, чья правда видна ему ясно. У него нет привычки действовать импульсивно; решения принимаются только после вдумчивого анализа, а бездумных поступков вы от него не дождётесь. Для нас, как для команды испытателей, это огромный плюс: руководить группой, где каждый ответственен и находится в напряжении имитационного полета, способен лишь человек с железной выдержкой и внутренним стержнем. Думаю, руководство Тестово-испытательного центра приняло абсолютно верное решение, доверив Саркисову управление нашей командой: он не просто лидер по должности, а тот, кто действительно способен держать всех в равновесии и вести к цели.

Сергей Ушаков – полный контраст. Он умен, проницателен, обладает богатой наблюдательностью, однако легко выходит из себя и сам же провоцирует свой гнев. Он импульсивен, реагирует на малейшие раздражители, иногда выплескивая эмоции там, где можно было бы обойтись молчанием. Его энергия постоянно требует выхода, и он пытается закрепить за собой статус неформального лидера, проявляя инициативу в ситуациях, где руководство не просит его вмешательства. Мы с Мариной и Ашотом обычно игнорируем эти попытки, чем сильнее раздражаем Ушакова, хотя сами не ставим перед собой цель кого-то раздражать – просто не позволяем ему взять на себя чужую ответственность. В его поведении ощущается детский комплекс неполноценности: возможно, в детстве его ущемляли, задвигали на второй план, и теперь он старается доказать всем, что он «важен», что он нужен, что он имеет значение. С другой стороны, я стараюсь находить с ним точки соприкосновения, потому что мы в одной команде, и несмотря на его вспыльчивость и амбиции, от его ума, инициативы и смелости есть ощутимая польза. Его легко распознать по энергии: каждое его движение, взгляд или реплика звучат как тест на прочность, попытка понять, кто есть кто.

Марина Ульянова – человек сильный, крепкий, внимательный. Её сила близка к Саркисовой, но проявляется иначе: она чутка, заботлива, всегда держит внимание на деталях. Она любит контролировать, направлять, иногда – воспитывать, и это качество явно передалось ей от матери-учительницы. Она умеет видеть ошибки и недостатки раньше, чем мы сами их осознаём, и требует их исправления. Если мы ворчим или сопротивляемся, Марина может нахмуриться, поднять голос, простимулировать хлопком по спине или резким замечанием – всё во благо миссии. Она храбрая, может дать отпор, если ситуация выходит за рамки допустимого, и это мы убедились во время небольшой потасовки в баре. В то же время она весёлая, любит анекдоты, музыку и танцы, умеет разрядить атмосферу, когда напряжение становится слишком высоким. Её внимание к нам и умение составлять психологические портреты коллег делают её незаменимой в команде: она не только следит за здоровьем и безопасностью, но и помогает каждому понять самого себя и взаимодействовать с другими. Марина сочетает строгий контроль с тёплым человеческим подходом, и это делает её одновременно надёжной и притягательной.

Спустя неделю нашего имитационного полета я, заметив её одну в медотсеке, подошел ближе. Медотсек был оборудован словно миниатюрная лаборатория: высокие шкафы с пробирками и флаконами, прозрачные контейнеры с различными растворами, стенки увешаны панелями с датчиками жизнедеятельности экипажа, на полках аккуратно размещены приборы для анализа крови, слюны, дыхания и других биологических показателей. Свет мягко отражался от блестящей нержавейки оборудования, создавая ощущение стерильной аккуратности. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь тихим жужжанием вентиляторов, поддерживающих нужный температурно-влажностный режим. На одном из столов стояли микроскопы, рядом – портативные устройства для биохимического анализа, а в углу мерцал экран с графиками, отображающими показатели каждого из нас.

Я осторожно спросил:

– Слушай, тебе не кажется странным, что в состав нашей команды взяли Ушакова? Он же постоянный раздражитель, мы можем сорваться, психануть, если он начнет лезть в бочку, выставлять нам какие-то неприемлемые требования. Просто интересно, чем же руководствовались психологи ТИЦа?

Марина отложила бумаги, которые держала в руках, и, серьезно посмотрев мне в глаза, ответила:

– Думаю, это сделано намеренно. Ведь люди неодинаковы, мы не инкубаторские. Нужно проверить не только реакцию «непохожего» на нас, но и наши реакции на такую личность. Мы должны разработать механизмы, как гасить возможные конфликты с такими персонами, учиться работать с ними, ибо от этого зависит исход реального полета. Второе – и это мое предположение! – в состав астронавтов включили человека, у которого психологические характеристики близки к Ушакову.

– Да? – поразился я. Трудно было представить, чтобы госкомиссия при «Роскосмосе» могла пойти на такое. С другой стороны, откуда мне знать «тайны мадридского двора»? То, что делается в Госкорпорации, может быть мне просто недоступно.

– Скорее всего, – кивнула Марина. – Ведь первый полет на Марс – это не столько торжество российской науки и высоких технологий, сколько самоудовлетворение элиты в своей значимости и возможностях. Не скрою, большую часть затрат на строительство «Радуги» и наш тестовый полет компенсировали олигархи, и они, сам понимаешь, «оплатив музыку, танцуют девушку». В числе экипажа будет «золотая элита», хотя в профессиональном смысле они обязаны быть не хуже квалифицированных астронавтов. Только их никто не воспитывает, на них не давят. С другой стороны, «Роскосмос» не хочет создавать опасной ситуации во время полета из-за психологического срыва кого-то из астронавтов, поэтому мы обязаны отработать все сценарии поведения. И здесь Сергей сыграет свою роль… роль «подопытного кролика».

В этот момент в пробирках что-то забулькало, но мы не обратили на это внимания. Марина лишь нажала на кнопку на щитке, и испускание пузырьков в стеклянной емкости прекратилось, жидкость стала ровно синей. Интересно, над чем тут колдовала наш бортврач?

– Но он не из элитарной среды, – возразил я. – Не капризный, не высокомерный. То есть его нельзя отнести к аристократам или высокородным, надменным сынкам олигархов и магнатов, правителей человеческих судеб.

– Он, как ты сказал, «раздражитель», а это означает многое, – улыбнулась Марина. – Ладно, не я комплектовала команду испытателей, я просто объясняю причину включения Ушакова в имитационный полет. Хочу сказать, что все происходящее на борту, включая наши разговоры и поведение каждого, я фиксирую и передаю туда, – и она пальцем ткнула куда-то в неопределенность, но я понял, что речь шла о ТИЦе. – Это не шпионаж, а обычная практика по психологии в экстремальной ситуации. Пардон, если не нравится.

– А ты?

– Что я?

– Ты разве не «раздражитель»? Одна в мужском коллективе… – я говорил очевидные вещи. – Сама понимаешь, сто пятьдесят дней – это много времени для воздержания…

– Этот вопрос был проблемным во все космические экспедиции, – согласилась Марина. – И естественный, так как у мужчин в условиях невесомости бывают поллюции, непроизвольная эрекция. В условиях гравитации напряженность снимается, но желание остается. И чтобы его удовлетворить, есть несколько способов. Первый – медикаментозный…

Я сделал удивленное лицо, хотя сразу понял, о чем идет речь. В её спокойном тоне не было ни стеснения, ни смущения, она говорила как врач и профессионал, передавая сухие, но необходимые факты. В этот момент я ощутил смесь неловкости и любопытства, осознавая, что подобные вопросы в космосе решаются заранее, методично и без эмоций, чтобы минимизировать влияние физиологических потребностей на психологическую совместимость экипажа.

– Получаешь таблетки или укол – и сексуальное влечение подавлено. Хотя это ведет к апатии и потере интереса к экспедиции, эксперименту, человек становится равнодушным ко всему, не только к противоположному полу. Второй способ – это тот, что тебе дали в коробке.

– В какой коробке? – я растерялся, честно говоря.

– У тебя под кроватью есть синяя коробка, взгляни, – улыбнулась бортврач.

Я проверил. Действительно, там лежала синяя коробка. Открыв её, обнаружил диски с порнофильмами и ряд пластиковых изделий, имитирующих женские прелести; объяснять назначение этого набора не требовалось. «Прекрасно, – прошипел я, закрывая крышку и возвращая коробку под кровать. – Вот это действительно то, еть твою мать, чего мне не хватало!»

Впрочем, я был не единственным обладателем таких «инструментов», наверняка что-то подобное предназначалось и для Марины. От этой мысли у меня невольно возникла улыбка – не ехидная, а скорее с оттенком невесёлой иронии. Потом я поднял глаза к видеокамере и сказал тому, кто сейчас наблюдал за мной из Тестово-испытательного центра:

– Меня, онанирующим, вы не увидите! Не дам такого удовольствия, пошляки-вуайлеристы!

В первый день, как мы очутились на «орбите», мы разбрелись по своим жилым отсекам, чтобы привести в порядок вещи. Хотя вещи и так были аккуратно уложены, каждый из нас чувствовал необходимость записать свои наблюдения и переживания в личный дневник – обязательный атрибут всех участников испытательного полета. Естественно, про шариковую ручку, летавшую в невесомости, я не сделал ни строчки – зачем подтверждать, что испытатель с первых же минут подвергся галлюцинации? Нет, об этом писать не следовало.

Было о чём писать, и прежде всего – о нашем корабле-макете. Нам говорили, что это двойник реальной «Радуги», но никогда не полетит в космос и поэтому не имеет собственного имени, нумерации, а экипажи на нём – исключительно имитационные. Когда я спросил Геннадия Маслякова: «А почему бы не отправить этот макет следом за „Радугой“ на Марс? Ведь он такой же галеон, у него идентичное оборудование?» – он с лёгкой грустью ответил:

– Ты знаешь об американской космической программе „Спейс шаттл“?

– Да, – удивленно кивнул я. Программа «Спейс Шаттл» – это американская космическая программа многоразовых космических челноков, действовавшая с 1981 по 2011 год. Они выполняли орбитальные миссии, включая доставку грузов, спутников и астронавтов, а также работы на Международной космической станции. Программа была уникальна возможностью многоразового использования кораблей, но сопровождалась катастрофами: «Челленджер» в 1986 и «Колумбия» в 2003.

– Тогда знаешь, что было построено пять кораблей-челноков, но только четыре из них поднимались в космос. Самый первый – «Энтерпрайз» – предназначался для атмосферных испытаний, и хотя он был абсолютно идентичен «Колумбии», «Челленджеру», «Индоверу» и «Атлантису», никому не взбрело в голову запускать его, даже после того, как два шаттла с экипажами погибли в катастрофе. Так же и с нашим макетом. Его стоимость равна «Радуге», но это тестовый корабль – на нём мы отработаем процедуры первого полета, а затем и последующие. На базе таких испытаний будут вноситься новые конструктивные решения, технологии, научные разработки, что способствует совершенствованию других космических аппаратов. Мы не собираемся лишать себя такого испытательного галеона.

И в голосе Геннадия Андреевича проскользнула нотка сожаления, словно он сам расстроен, что нельзя отправить в космос корабль, на котором мы проводим имитационный полет. Это ведь 25 миллиардов долларов – словно пачки, прибитые к столу гвоздями, чтобы ни съесть, ни пустить в оборот, ни сжечь. Золото, металлы, технологии, схемы и материалы – каждый компонент выглядит как драгоценность, за которой охраняют с такой ревностью, что любое прикосновение кажется преступлением. Стоишь рядом – и ощущаешь всю эту тяжесть, не столько материальную, сколько символическую: здесь – сердце испытаний, научный и финансовый гигант, которого нельзя пустить в свободное плавание, но который живёт своим, почти сакральным, образом.

– Ясно, – мрачно ответил я, уже видевший себя в составе реального экипажа, который отправится на… ну, назовем его «Радугой-2» на Марс после возвращения первой экспедиции. Ответ Маслякова меня огорошил.

И все же я радовался тому, что участвую хотя бы в имитации. Макет-галеон изучался еще за месяц до наших испытаний, благо нам не просто разрешали это делать, но и подробно объясняли назначение всех агрегатов. Итак, марсианский корабль представлял собой «колесо» со «втулкой». В отличие от предыдущих космических кораблей и орбитальных станций, на «Радуге» была реализована идея искусственной гравитации через центробежную силу. Конструкция оснащена массивной центрифугой – крутящимся кольцом, которое, вращаясь, притягивает предметы к внутренней поверхности.

Подобные конструкции часто встречались в фантастических фильмах: в «Космической одиссее 2001 года» центрифуга создаёт ощущение гравитации для экипажа, в «Миссии на Марс» и «Марсианине» такие вращающиеся модули позволяли астронавтам передвигаться по внутренней стенке словно по полу. Эффект создается за счёт центробежной силы, которая имитирует привычное притяжение.

Астронавт способен ходить по внутренней поверхности стенок центрифуги, как по полу. В нашем же случае этого не было необходимо: земная гравитация имитировала ту искусственную, которая должна возникнуть на «Радуге» после выхода за атмосферу и достижения заатмосферного пространства. Масляков предупредил, что моторы, вращающие «колесо», будут работать вхолостую – это нужно было для проверки их работоспособности и оценки ресурса времени безотказной службы. С другой стороны, в случае необходимости мы должны были сделать ремонт механизма и заменить изношенные части.

И все же… странности ощущались: головокружение и лёгкое смещение тела влево. Марина объяснила, что это нормальная реакция организма на некоторые медикаменты, которые нам предстояло принимать в течение 150 дней. Препараты воздействуют на вестибулярный аппарат, поэтому у нас возникает иллюзия движения «влево». «Это прописано в инструкциях, – добавила Ульянова, – ничего опасного, со временем организм адаптируется, и вы перестанете обращать на это внимание».

И правда, вскоре мы привыкли: вращение и ускорение перестали ощущаться, головокружение прошло, и можно было спокойно заниматься изучением макета.

«Колесо» представляло собой замкнутую цилиндрическую конструкцию диаметром около десяти метров, разделённую на несколько функциональных отсеков, словно организм, где каждый орган имел своё назначение и ритм.

Первый и главный отсек – Центральный пост, или командный, с латинской литерой «A». Он напоминал нервный центр корабля. Здесь находились панели управления, экраны, сенсорные пульты, приборы навигации, связи и пилотирования. Вдоль стен – мягкие кресла с ремнями фиксации, перед ними – мониторы, мигающие тихими огоньками. С потолка свисали пучки кабелей, аккуратно убранные в прозрачные каналы. На передней панели – большой сферический экран, транслирующий условное изображение внешнего пространства. Это было место постоянного пребывания командира экипажа – именно отсюда он мог в любой момент отдать команду, скорректировать курс или передать сигнал на Землю. Вдобавок, отсек служил капсулой аварийного спасения: при запуске он мог отделиться от остального корпуса и мягко опуститься на парашютах, если симуляция моделировала катастрофу. Внутри всё было продумано до мелочей: даже запах – лёгкий, стерильно-металлический – создавал ощущение технологического уюта.

Следующий отсек – «B», бытовой. Он делился на три подсекции. В первой, «камбузе», всё напоминало кухню из будущего: встроенные панели для подогрева и рекомбинации пищи, ячейки с индивидуальными рацион-пакетами, ультразвуковая мойка посуды. Вторая подсекция – санитарная, включала туалет и душевые кабины с системой вакуумного отвода воды и ароматической фильтрацией воздуха. В третьей размещалась зона стирки и сушки белья: небольшие капсулы-автоматы, которые за десять минут превращали грязное бельё в свежее и тёплое, без капли влаги. Всё пространство было выполнено в тёплых оттенках металла и светло-серого пластика, чтобы у экипажа не возникало ощущения холодной лаборатории.

Третий отсек – «C», жилой. Он состоял из восьми комнат, каждая – персональный уголок астронавта. Небольшие, но уютные: встроенное кресло, стол-трансформер, кровать, экраны связи, лампа с регулируемым спектром света, несколько полок. Каждый оформлял свою каюту по вкусу. Моя, например, превратилась в миниатюрный террариум с голографическими динозаврами – их тени пробегали по стенам, меняясь в зависимости от освещения. На гибком видеопластике стен плыли пейзажи доисторических джунглей, откуда доносились мягкие шорохи и далекие рёвы тираннозавров. Это было забавно, немного детски, но помогало не сойти с ума от однообразия.

Четвёртый отсек – «D», спортивно-развлекательный. Здесь царило движение: тренажёры, эспандеры, беговые дорожки, силовые установки, музыкальные колонки, система голографического проецирования танцпола. В углу стояла компактная установка, имитирующая караоке. Здесь же экипаж отмечал праздники, дни рождения и юбилеи. Отсек имел широкий иллюминатор – сейчас задраенный, но даже за закрытой бронезаслонкой ощущалось присутствие космоса. Пространство не давило, потолок был высокий, а стены окрашены в светлые тона, и даже те, кто страдал клаустрофобией, чувствовали себя здесь спокойно.

Пятый отсек – «E», медицинский. Он напоминал небольшой, но безупречно чистый госпиталь. Изолятор, операционная с подвесными манипуляторами, аптека, холодильные камеры для хранения препаратов, лабораторный отсек, где проводились биохимические и генетические анализы. На стенах – панели со встроенными приборами, анализаторы крови, электронные микроскопы, капсулы-регенераторы. Это было царство Марины Ульяновой. Она здесь жила, работала, проводила эксперименты, иногда спала прямо в лабораторном кресле, если требовалось следить за пробами. Атмосфера там была особая – пахло антисептиком и чем-то сладким, напоминающим эвкалипт. И если остальные отсеки корабля дышали техникой, этот жил дыханием человека, который верил в медицину даже среди металла, вакуума и имитации звёзд.

Шестой отсек, с литерой «I», был особенным – мозг и одновременно панцирь нашего корабля. Его стены были утолщены и покрыты свинцовой изоляцией, а вход – защищён двойным шлюзом и кодовой системой доступа. Здесь царила полутьма, мягкий гул вентиляторов и равномерное потрескивание охлаждающих систем. Вдоль стен – ряды стоек, набитых модулями памяти, вычислительными блоками, процессорами, лазерными накопителями и серверами. Вся аппаратура дышала ровно, словно огромное сердце. Именно сюда стекались все данные с датчиков корабля: температура, давление, радиационный фон, положение в пространстве, состояние агрегатов, показатели экипажа. В глубине помещения, за прозрачной перегородкой, находились «чёрные ящики» – герметичные капсулы-самописцы, способные пережить любой пожар, удар, взрыв или радиационный всплеск. Они хранили всё: телеметрию, переговоры, даже уровень пульса членов экипажа. Входить в отсек разрешалось только в экстренных случаях – он считался «священной зоной», где человек мог нарушить гармонию машинного интеллекта.

Корабль был полностью автоматизирован. В теории, «Радуга» могла самостоятельно долететь до Марса, провести исследования, развернуть аппаратуру и вернуться на Землю – без малейшего участия человека. Но человек оставался целью, а не помехой. Именно ради человеческого присутствия и были задуманы наши испытания: проверить, как человек поведёт себя в этом мире алгоритмов, железа и радиации, сумеет ли он не просто выжить, а остаться собой.

Если бы «колесо» потеряло герметизацию, температура упала, а радиация выросла – для компьютеров это означало лишь коррекцию параметров, но для нас, живых существ, – мгновенную гибель. Поэтому отсек «I» был не только мозгом, но и потенциальным убежищем. В случае мощной солнечной вспышки экипаж мог спрятаться в нём, за толстыми свинцовыми стенами. Там не было ни иллюминаторов, ни кресел, ни даже звуков, кроме приглушённого гула вентиляторов. Воздух пах озоном и пластиком, свет исходил от узких зелёных ламп над стойками. Места едва хватало, чтобы разместиться впятером. Но в этом тесном, гулком бункере человек был в относительной безопасности – пусть даже окружённый не жизнью, а холодным интеллектом машин.

От «колеса» отходили четыре трубы, соединявшие его с «втулкой» – семидесятипятиметровым цилиндром, техническим телом корабля, где находились силовые, энергетические и жизнеобеспечивающие системы. Первая труба, «F», служила переходным блоком: ею экипаж перемещался во «втулку». Вдоль стен крепились скафандры – массивные, белые, похожие на застывших людей, и стоило взглянуть на них при тусклом освещении, как казалось, будто внутри кто-то есть. Здесь же находились аварийные ремни, герметизирующие панели и запасные баллоны с воздухом.

Вторая труба, «G», выполняла роль склада и мастерской. Металлические шкафы, контейнеры, ящики с инструментами, модули связи, панели запасных микросхем и блоков управления. Всё было пронумеровано, промаркировано и распределено с педантичной точностью. Там всегда пахло маслом, резиной и пылью новых деталей.

Третья труба, «H», – наша оранжерея. Это был единственный отсек, где чувствовалась жизнь: влажный воздух, мягкий свет, ряды пластиковых контейнеров с землёй, модули гидропоники, крошечные томаты, зелёный лук, салат и стебли фасоли, тянущиеся вверх. Шумел искусственный ручей – циркуляционная система воды. Здесь работали все без исключения: рыхлили грунт, подрезали листья, проверяли влажность, следили за освещением. Сергей называл это «агроповинностью», а я – дыханием Марса. Именно тут экипаж находил психологическую отдушину: среди зелени легче было забыть, что за стенкой – бесконечная пустота. Вдоль одной из стен был запасной люк во «втулку» – аварийный вход, рядом с которым стоял задраенный иллюминатор, как немой символ того, что туда, за стекло, лучше не смотреть.

Четвёртая труба, «K», была самой «нервной». В ней проходили силовые кабели, волоконно-оптические линии связи, радиопередатчики, локаторы и антенны. Здесь непрерывно гудело, щёлкали реле, мерцали огоньки индикаторов. Именно через этот узел поддерживался контакт с Землёй – наша пуповина, связывающая корабль с планетой.

А сама «втулка», цилиндр длиной в семьдесят пять метров, была выстроена из четырёх отсеков.

Первый – «L» – шлюзовой. В его центре стоял взлётно-посадочный модуль «Перископ» – серебристый, похожий на утолщённую пулю, с посадочными стойками и манипуляторами. Именно на нём астронавты должны были спуститься на поверхность Марса, провести там две недели, а затем возвратиться на орбиту. Всё внутри «Перископа» было герметично, словно в подводной лодке.

Второй отсек, «M», – резервуар хранения. Огромные баки с водой и жидким кислородом, холодильники с продовольствием, ряды серебристых контейнеров, промаркированных и закреплённых страховочными сетями. Здесь царил холод и лёгкий металлический запах – воздух фильтровался особым образом, чтобы ничего не испортилось.

Третий отсек – «N» – агрегатная переработки. Здесь шумели насосы, шипели трубы, вращались турбины, очищавшие воздух и воду. Всё, что человек выделял, превращалось в ресурс: углекислый газ – в кислород, моча и сточные воды – в питьевую жидкость. Это был замкнутый круг жизни, в котором не существовало понятия «отходов».

И наконец, четвёртый – «O» – сердце корабля, ядерная энергетическая установка. Массивный реактор, заключённый в слой из титана, графита и керамики, с несколькими контурами охлаждения. Отсюда исходил глухой низкий гул, будто биение гигантского сердца. Свет здесь был красноватым, мигающим, и воздух тёплым, сухим. Даже во сне я иногда слышал этот гул – ровный, уверенный, словно напоминание, что пока пульсирует реактор, жив и весь корабль, и мы на нём.

Я вспомнил, как на второй день «полёта» застал Сергея на центральном посту, сосредоточенно склонившегося над пультом. Он сидел неподвижно, сгорбившись, словно над шахматной доской, где каждая кнопка могла изменить исход партии. На мониторах перед ним плавали зеленоватые строки цифр, диаграммы, пульсирующие шкалы температуры, давления и излучения. Свет от экранов ложился на его лицо, придавая ему какой-то болезненный оттенок – смесь усталости и фанатичной сосредоточенности. Он что-то быстро записывал в журнал, сверял данные, потом снова вбивал команды в клавиатуру, делал пересчёты на калькуляторе. Отчётливо слышалось слабое гудение блоков охлаждения – низкое, ровное, словно дыхание огромного зверя.

Я подошёл ближе, глядя на пульсирующие столбцы на одном из экранов.

– Слушай, ты постоянно смотришь на индикаторы этого пульта, – спросил я, подсев к Ушакову. – Что именно беспокоит тебя?

Тот обернулся, нахмурился, будто я задал вопрос из учебника для детсада, потом понял, что перед ним не инженер-механик, а программист, и его взгляд потеплел.

– Это пульт управления и контроля за ЯЭУ, – сказал он спокойно.

– Чего? – переспросил я.

– ЯЭУ, – с легкой усмешкой повторил Сергей. – Ядерно-энергетическая установка. Реактор, который снабжает нас электроэнергией. Контроль обязателен, потому что на борту у нас, по сути, атомная бомба. Сам понимаешь – не игрушка!

– Да ты что! – изумился я.

– А ты что думал, нас солнечные батареи питать будут? – Он даже хмыкнул. – Таких источников недостаточно для марсианского полёта. Наша установка вырабатывает столько энергии, что её хватило бы для небольшого города – тысяч на пятьдесят человек, лет на десять. Потом, конечно, нужно менять топливные стержни.

Я присвистнул.

– Но зачем нам столько энергии? Мы же не прожигаем её просто так.

– Теоретически, – начал он с деланным терпением, как учитель, объясняющий ленивому ученику прописные истины, – энергия нужна не только для работы систем жизнеобеспечения, связи и навигации, но и для газофазных ядерных реактивных двигателей. Они обеспечивают разгон «Радуги» в космосе – до двухсот километров в секунду. Представь: реактор нагревает водород до состояния плазмы, которая выбрасывается через сопла, создавая тягу. Мощность колоссальная. И знаешь что? Девяносто процентов всей вырабатываемой энергии уходит именно туда – в двигатели. Всё остальное – ерунда по сравнению с этим прожорливым чудищем.

Он говорил с каким-то священным восторгом, словно не о машине, а о живом существе, которое понимал один он.

– Ну, это для реального полёта, – возразил я. – А сейчас-то мы на макете. Куда уходит вся эта энергия?

Сергей пожал плечами, не отрывая взгляда от пульта.

– Мы тестируем всё оборудование, в первую очередь реактор. Как мне сказали, вся энергия, что вырабатывается здесь, идёт в Тестово-испытательный центр, а частично – на оборонные объекты поблизости. Мы ведь под юрисдикцией Новосибирского гарнизона. Так что, если по-честному, наш галеон не только имитирует полёт, но и работает на оборону государства.

Он усмехнулся, глядя, как колеблется тонкая зелёная линия на экране.

– А для нас, испытателей, это просто обеспечение нужд полёта. Формально – космос, фактически – подстанция. По процедуре я должен снимать показания каждые полчаса и передавать их в центр. И знаешь, что забавно? – он посмотрел на меня и тихо добавил: – Даже если этот реактор когда-нибудь рванёт, на ТИЦе всё равно будут считать, что эксперимент прошёл успешно. Главное ведь – данные.

– А, ясно, – кивнул я. – Хотя они, сидящие по ту сторону корпуса, и так всё получают по проводам… Дублируешь, выходит.

– Ну, это и так ясно. Просто я выполняю процедуру, ведь мне за это и платят. В реальном полёте именно так и должно быть – не протянешь же провод от Земли до Марса, – с ехидцей в голосе сказал Сергей. – Ладно, не отвлекай!

Я отошёл, всё ещё покачивая головой. В его словах звучала усталость, привычная ирония и, может быть, едва заметное презрение – не ко мне, а к самой системе, к абсурдной бюрократической дисциплине, заставляющей нас делать лишнее, потому что «так положено». Но, наверное, именно эта педантичность и удерживала всё в целости. Я стоял у переборки и смотрел, как он вновь склонился к пульту, – маленький человек, окружённый холодным сиянием приборов, будто в храме, где богом был атом. Внутри у меня шевельнулось странное чувство – смесь уважения, тревоги и какого-то неясного предчувствия, будто в этом спокойствии скрыта угроза, будто под кожей корабля тихо урчит чудовище, ждущее приказа.

Ладно, отвлёкся. Так вот, за ЯЭУ находился склад «P» – просторный отсек, где хранились запасные части и инструменты для крупных агрегатов. Воздух там пах маслом и холодным металлом, словно в подземном депо. Дальше шёл отсек «R» с резервуарами топлива, а за ним – отсек «S», где располагались главные маршевые двигатели – газофазные ядерные реакторы, придававшие кораблю крейсерскую скорость. Их громада вызывала почти благоговейный трепет: десятки тонн конструкций, трубопроводов, радиационных экранов, всё это заключало в себе не просто силу – стихию, которую человек сумел подчинить. Кроме маршевых двигателей были ещё поворотные, маневровые – они уступали по мощности, но позволяли кораблю точно держать курс и изменять ориентацию в пространстве.

Я немного знал о конструкции этих чудовищ, но в лекциях ТИЦа инженеры говорили о них с особым блеском в глазах. Один из них, худощавый, с седыми висками и спокойным голосом, тогда объяснял: в критической сборке реактора находятся тепловыделяющие элементы, внутри которых плутоний существует в паровой, то есть газовой фазе – так называемой «урановой плазме». Разогретая до десятков тысяч градусов, она передаёт тепло теплоносителю – водороду или гелию – через лучистый теплообмен. Нагретый до ослепительных температур газ выбрасывается в сопла, образуя реактивную струю с фантастически высоким удельным импульсом.

Я помню, как он тогда стоял у схемы, подсвеченной голубыми лампами, и говорил с тем вдохновением, каким старые моряки рассказывали о ветрах и парусах:

«Преимущество этого двигателя, товарищи, в его мощности и эффективности. Удельный импульс – в десятки раз выше, чем у химических установок, а масса – в разы меньше. Мы говорим о тяге в десятки тысяч тонн. Понимаете, это уже не просто двигатель, это дверь. Возможность ускорять корабли до сотен, а в будущем – и до первых тысяч километров в секунду! Это путь к границам Солнечной системы, к поясу Койпера, к звёздным маршрутам. Газофазный ядерный двигатель даст нам возможность не только летать, но и жить – строить базы на Луне, колонии на Марсе, поселения дальше, где ещё не ступала нога человека».

И я тогда подумал: если человечество когда-нибудь действительно покинет Землю, то в этом будет заслуга таких вот людей – сухих, педантичных инженеров с измазанными чернилами руками и фанатическим блеском в глазах, для которых атом – это не оружие, а парус, наполненный ветром космоса.

Это всё было нами аккуратно законспектировано, и теоретически мы имели представление, что именно должно было двигать «Радугу» в сторону Красной планеты. Но одно дело – схемы и лекции, и совсем другое – стоять внутри этой стальной громады, где всё продумано до миллиметра, где каждый отсек дышит своей функцией, где металл кажется почти живым. Каждый отсек – фактически автономный мир, отрезанный от соседнего герметичными переборками. Принцип «подводной лодки» оказался здесь не метафорой, а строгим инженерным законом. Переходя из одного сектора в другой – от каюты в спортзал, из Центрального поста в медотсек – мы всегда открывали, а затем плотно закрывали за собой люки, следя, чтобы индикаторы на дверях мигнули зелёным.

Самое страшное, что может случиться – пожар или разгерметизация. Тогда всё пространство мгновенно превращается в лабиринт капсул, отрезанных друг от друга. Алгоритм прост и беспощаден: задраить все переходы, изолировать повреждённый отсек, не пытаться спасти находящегося там человека, если это ставит под угрозу остальных. Единственный шанс выжить у того, кто остался внутри, – самостоятельно потушить огонь с помощью подручных средств или заделать пробоину. Для этого в каждом отсеке висели красные шкафчики, опечатанные пломбами, в которых хранились термоустойчивые одеяла, герметизирующие пластины, баллоны с инертным газом и кислородные маски. Мы тренировались открывать их вслепую, по памяти, на случай, если система освещения выйдет из строя. Жестоко? Несомненно. Но в космосе нет места сантиментам – здесь жизнь измеряется не эмоциями, а количеством воздуха и целостностью корпуса.

Когда я глядел на корабль, по которому бродил, меня каждый раз охватывало чувство почти религиозного восхищения. Эта махина, собранная из километров проводов, тончайших трубок и безупречных сплавов, была настоящим чудом человеческого разума. Конструкторы сумели соединить холодную математику и поэзию движения, и, глядя на это творение, я понимал: такое могла построить только великая техническая цивилизация, страна, способная превратить невозможное в будничную норму. И я испытывал тихую, но упрямую гордость, что родился именно здесь, что говорю на том же языке, на котором создавались эти чертежи и приказы, что под флагом России можно не только защищать землю, но и штурмовать небо. Государственный флаг, развевавшийся над центральным постом, и эмблема «Радуги» рядом с ним казались не просто символами – они придавали смысл нашему присутствию здесь, поддерживали невидимую моральную ось экипажа, служили напоминанием, что за каждым болтом и кабелем стоит страна, ждущая своих героев.

Несмотря на то, что «Роскосмос» оставался полувоенной структурой, а Министерство обороны фактически курировало все крупные космические программы⁴, оружия на борту не имелось – ни торпед, ни ракет, ни пулемётов. Всё-таки «Радуга» – гражданское судно, созданное для исследования, а не для боя. Хотя, как нам объяснили, каждый экипаж имеет личное оружие – трёхствольный неавтоматический пистолет ТП-82, реликт советской инженерной мысли, предназначенный для защиты от диких зверей и непрошеных гостей после посадки на Землю. К нему прилагались боеприпасы трёх типов: охотничьи, сигнальные и дробовые. На Марсе, разумеется, ни тигров, ни бандитов не предвиделось, но традиция есть традиция – оружие должно быть на борту, запечатанное в металлическом ящике. Ключ от него имел только командир.

Я лично этих пистолетов не видел, но Саркисов уверял, что они есть и на нашем галеоне. Он сам принимал ящик и лично его опечатывал. В этом, как и во всём остальном, имитация была предельно приближена к реальности – до последней мелочи, до ощущения, что стоит лишь закрыть люк за спиной, и гул Земли останется далеко позади, а впереди – только бескрайний космос, и тишина, в которой слышно, как бьётся сердце машины.

Старт к Марсу мы произвели ночью – если, конечно, исходить из условного бортового времени. На самом деле никакой ночи не существовало, ведь за стенами «Радуги» не было ни тьмы, ни света – только равнодушная пустота. Но нам было необходимо сохранять ощущение привычного ритма, чтобы не сойти с ума. Мы заранее договорились делить сутки на утро, день, вечер и ночь, будто за иллюминатором продолжает вращаться Земля. Это было важно не только для расписания, но и для внутреннего равновесия. На Международной космической станции, как мы знали, астронавты видели рассвет и закат шестнадцать раз в сутки – и мозг отказывался воспринимать такую смену ритма. Люди теряли ориентацию во времени, нарушался сон, начинались сбои в эмоциональной сфере.

У нас же всё выглядело иначе. Мониторы и гибкая видеопластика на стенах отсеков создавали иллюзию земной жизни: за окнами сменялись небо, облака, заря; гасли лампы, включались мягкие отблески лунного света. Иногда казалось, что мы не в металлическом цилиндре, а в уютном доме где-нибудь под Москвой, где за стенами шелестят деревья и капает осенний дождь. Психологи Тестово-испытательного центра настояли на этой системе – и они были правы. Иллюзия обычной смены суток оказалась важнейшим элементом выживания, ведь нам предстояло провести восемь месяцев в замкнутом пространстве, где каждая секунда похожа на предыдущую, а любые изменения – только в цифрах приборов. В таких условиях даже звуки – скрип ремней, жужжание фильтров, тихий писк датчиков – начинают жить своей тревожной жизнью, становясь частью пульса корабля.

До сих пор самым длительным пребыванием человека в космосе считался полёт Валерия Полякова, проведшего на орбите 438 дней. Он доказал, что человеческая психика способна выдержать почти полтора года изоляции и невесомости, что человек может не только существовать, но и работать в абсолютной оторванности от планеты. Но подвиг Полякова имел и обратную сторону. После возвращения на Землю врачи и психологи отмечали перемены: он стал мрачнее, раздражительнее, замкнутей, словно в нём осталась инерция тишины орбиты, где ни один звук не приносит утешения. Долгое одиночество изменило структуру его эмоций – они будто окаменели, стали более функциональными, чем живыми.

Нас же спасало то, что мы не были в одиночестве. Четыре человека – это уже микромир, маленькая планета со своими законами, привычками и шутками. Мы знали, что под нашими ногами всё-таки Земля, пусть и спрятанная за километрами бетона Тестово-испытательного центра. Эта мысль действовала как страховка: стоило вспомнить, что за стеной люди, связь, воздух, – и клаустрофобия отступала.

В 01:20 по бортовому времени мы расселись по креслам центрального поста. На экранах замерли таблицы проверок, графики и кодовые строки, подтверждающие: всё готово. Атмосфера напоминала предгрозовую тишину, когда никто не смеет пошевелиться, боясь нарушить равновесие. Саркисов, сидевший справа от Маслякова, нервно сжимал подлокотники, будто пилот перед настоящим стартом. Его голос прозвучал неожиданно громко:

– Прошу разрешения на взятие курса на Марс!

Масляков медленно поднял взгляд. На его лице отражалось всё: ответственность, гордость, внутреннее волнение, которое он тщетно пытался скрыть. Мне показалось, он чувствовал себя как Королёв, отдающий приказ на старт – тот самый момент, когда слова становятся судьбой. Его рука слегка дрогнула, но голос прозвучал твёрдо:

– Разрешаю.

Он нажал клавишу подтверждения. На главном мониторе вспыхнули зелёные индикаторы, и внутри нас что-то сдвинулось, будто мы действительно покинули Землю. Никто не произнёс ни слова. Даже Ушаков, обычно не удерживавшийся от комментариев, молчал. Мы просто сидели, слушая, как в глубине корпуса тихо гудят системы, и ощущали, что эта ночь уже не просто часть эксперимента – это наш первый шаг в бездну, из которой нельзя выйти прежними.

По команде пилота включились двигатели в маршевом режиме. В тот миг всё пространство вокруг нас словно сжалось, и нас буквально вдавило в кресла. Сквозь мощный корпус ощущался глубокий, гулкий рокот – не просто звук, а вибрация, проходящая через грудную клетку, через все внутренности, будто сам корабль оживал и напрягал мускулы перед прыжком в бездну. Пол дрожал, панели слегка подрагивали, лампы мерцали едва заметным светом. Казалось, металл, из которого создан галеон, пел низким, звериным басом.

Я представил, какой ад творился бы, если бы всё это происходило на самом деле: из сопел вырывались бы языки огня температурой в три тысячи градусов, выжигая небо над Сибирью и превращая в прах Тестово-испытательный центр. Даже имитация их работы, переданная через мощные виброплатформы и акустические системы, внушала трепет. Это был не просто звук – это было ощущение мощи человеческой инженерной мысли, её готовности подчинить себе стихию. И, сидя в кресле, я поймал себя на мысли, что впервые по-настоящему поверил в реальность этого полёта.

На мониторах центрального поста один за другим сменялись кадры – Земля, медленно уплывающая за корму, Луна, вырастающая бледным диском, чернота пространства, пересечённая тонкой дугой орбит. Мы видели, как наша посудина будто бы срывается с орбиты и начинает разгоняться до семидесяти километров в секунду – скорость немыслимая, почти божественная. Крейсерская же скорость, как напомнил Масляков, достигала двухсот пятидесяти километров в секунду, но пока корабль «шел на малом ходу», разгоняясь осторожно, будто зверь, пробующий мощь своих лап.

Космос не знает прямых линий. Мы летели не «к» Марсу, а «навстречу» ему, по изогнутому, сложному пути, рассчитанному так, чтобы наши орбиты пересеклись в нужной точке. Всё вокруг было математикой, но под этой сухой логикой скрывалось странное поэзия движения – грациозное, точное, почти музыкальное.

Через два часа двигатели «остановились». Корабль перешёл в режим инерционного полёта, и ощущение давления исчезло. Мы откинулись в креслах, словно выплыли из глубины. Гул стих, и наступила тишина, такая плотная, что слышно было, как щёлкают реле и работает вентиляция. На главном экране цифры застынули в идеальных значениях – курс, скорость, ориентация. Мы всё сделали правильно.

Из динамика раздался голос диспетчера:

– Курс выверен. Отклонений нет. Движение стабильное. Поздравляем с успешным стартом.

Он говорил спокойно, почти буднично, но в его тоне чувствовалось что-то вроде восхищения. Потом он добавил:

– Вас начнут сопровождать станции слежения. Имейте в виду: скоро сигнал начнёт запаздывать. Работаем по схеме с задержкой, говорите блоками. Не требуйте немедленного ответа.

Слова звучали официально, но мы понимали смысл: нам предстояло «жить» в имитации не просто полёта, но и отрыва от Земли. В реальности сотрудники ТИЦ сидели всего в нескольких метрах от корпуса, могли бы кричать нам через стену, но правила требовали точного соблюдения процедуры – ведь именно на этом держится иллюзия. Теперь каждое слово должно было проходить через фильтр задержки, как будто миллионы километров действительно разделяют нас и тех, кто остался на планете.

Лететь до Марса нам предстояло два месяца – ничтожный срок для космоса, но вечность для человека, замкнутого в металлическом чреве. Мы знали, что путь на Красную планету сравним с путешествием первооткрывателей прошлых веков. В Средние века парусники тратили столько же времени, чтобы пересечь океан – от Лиссабона до Гаваны, от Севильи до берегов Индии. Только морякам помогали ветер, волны и звёзды, а мы плыли в безмолвии, где нет ни ветра, ни горизонта, ни даже ощущения движения.

Они могли увидеть остров, встретить бурю, выжить на обломках, упасть на колени перед родной землёй. Мы же, в случае беды, не имели бы ни малейшего шанса. В безжизненном пространстве нет спасателей, нет случайных встреч, нет берегов. Если корабль теряет герметизацию, если выходит из строя реактор – всё кончено. В аварийном отсеке можно продержаться несколько минут, не больше. Это знали все, и никто не говорил об этом вслух.

Я часто думал об этом и ловил себя на странных мыслях: а если бы Христофор Колумб проводил не реальное плавание, а имитацию? Если бы его «Санта-Мария» стояла в ангаре, а волны Атлантики были просто звуковым эффектом? Он бы никогда не открыл Америку. Но, возможно, я делал именно то, чего не смог бы сделать Колумб – я готовил путь для тех, кто однажды действительно отправится туда, к Марсу. Я был не мореплавателем, а чертёжником чужих открытий. И всё же где-то внутри шевелилась гордость: может, именно с этой имитации начнётся реальное путешествие – такое же опасное, безумное и великое, как все первые шаги человечества в неизведанное.

ГЛАВА 4. БОРТОВАЯ ЖИЗНЬ

Итак, мы в имитационном космосе. По расчетам навигационной программы мы покрывали около шести миллионов километров в день – цифра немыслимая, почти абсурдная, но в рамках моделирования всё выглядело правдоподобно. За пятьдесят семь земных суток мы должны были достичь орбиты Марса. Впрочем, сам полёт воспринимался не как движение вперёд, а как странная изоляция во времени: будто мы не перемещались в пространстве, а постепенно уходили вглубь какой-то искусственной вечности, созданной приборами, стенами и психикой.

Говорить, что жизнь на борту галеона напоминала земную, конечно, нельзя. В этом и заключался парадокс: мы находились на Земле, но при этом старались жить так, словно всё земное осталось где-то очень далеко, на голубом шаре, висящем в черноте. Каламбур, достойный философа: мы на Земле, но должны забыть, что она существует. У нас была создана замкнутая среда, особый мир, где даже воздух, хоть и насыщенный кислородом, казался неестественным, переработанным, как будто в нём отсутствовал запах травы, влажной земли или человеческого дыхания.

Тестово-испытательный центр обеспечил для нас идеальную изоляцию. Внешний мир не проникал сюда ни в каком виде – ни звуком, ни светом. В космосе ведь царит абсолютная тишина, и её, насколько возможно, воссоздали и здесь. Однако полной безмолвности не получилось: наш галеон жил – дышал, скрипел, гудел, урчал. Щёлканье реле, тонкий писк приборов, мерное жужжание вентиляции, треск электроклапанов – всё это создавало странную, механическую симфонию, от которой не укрыться ни в одной каюте. Даже ночью, когда освещение переходило в «режим сна», где-то в глубине корабля продолжала стучать невидимая жизнь – непрерывный ток электричества, бесконечное вращение насосов, гул систем регенерации воздуха.

Поначалу я почти сходил с ума. Эта механическая какофония, постоянная и навязчивая, действовала на нервы. Я спал в затычках, пил снотворное, раздражался на любой шорох. Но постепенно, как ни странно, звуки стали чем-то вроде фона, чем-то своим. Через две недели я перестал их замечать – наоборот, их отсутствие стало бы тревожным. Казалось, что тишина означала бы смерть корабля.

И с тех пор я стал спать спокойно. Более того, сны стали необычайно яркими – насыщенными цветом, движением, смыслом. Иногда я видел целые картины, сложные и динамичные, словно снятые оператором: лица, события, даже запахи. Я просыпался и мог подробно пересказать, что со мной происходило «там». Раньше такого не было. Ульянова объясняла это адаптацией мозга к сенсорной изоляции, но в глубине души я думал, что мы все постепенно начинаем жить в двух реальностях – в одной физической, а в другой, подсознательной, где сны становились продолжением эксперимента.

Однако вскоре я стал замечать странные вспышки. Ярко-зелёные и голубые блики, вспыхивавшие перед глазами даже тогда, когда я не смотрел на экраны. Они появлялись неожиданно – во время еды, чтения, просто разговора, – и казались фосфоресцирующими, как светящиеся медузы в темноте. Я решил не откладывать и отправился в медотсек.

Доктор Ульянова выслушала меня внимательно, молча проверила зрачки, осмотрела глаза через оптический прибор, потом долго рассматривала данные на экране и наконец сказала, немного растерянно:

– Это не свет. Это радиация. Мозг воспринимает её как вспышки. Вам нужно принимать антирадиационные препараты и носить затемнённые очки. Всем – без исключения.

– Радиация? – переспросил я, не веря. – Откуда радиация в Тестово-испытательном центре? Мы же на Земле!

– Возможно, – неуверенно ответила она, – они переправляют поток излучения от ядерно-энергетической установки на корпус корабля, чтобы проверить экранную защиту. Нужно же определить уровень безопасности для экипажа при межпланетном полёте…

Она говорила тихо, сбиваясь, словно сама не до конца понимала, во что нас втянули. Получалось, что в рамках «безопасной» имитации нас действительно подвергали облучению – пусть слабому, но настоящему, чтобы отследить дозы и реакцию организма. Нас обстреливали протонами, альфа-частицами, тяжёлыми ионами.

Я вышел из медотсека с неприятным ощущением – не тревоги даже, а странного недоумения. Имитировать можно многое – звук, движение, невесомость, даже одиночество. Но радиацию? Это уже не игра. Это физическая реальность, от которой не укроешься. Хотелось верить, что всё рассчитано, безопасно, под контролем. Но в глубине души я знал: стоит чему-то пойти не так – и наш галеон превратится в источник заражения, а ТИЦ – в радиоактивный саркофаг.

С этого дня я впервые ощутил, что эксперимент, в котором участвую, – не просто игра в космос, а что-то гораздо серьёзнее. И где-то там, за стенами центра, кто-то, возможно, уже наблюдал за нами не как за людьми, а как за объектами испытаний.

Чуть позднее Сергей, всегда спокойный и рассудительный, пояснил нам, что субатомные частицы действительно проникают сквозь корпус корабля – сквозь любой, даже самый прочный металл. Они не сталкиваются с препятствием в привычном смысле: просто проходят, оставляя после себя микроскопические каналы, подобные следам пуль, только на уровне атомов. Эти дыры настолько малы, что не вызывают разгерметизации, но сам факт их существования производил тревожное впечатление. Слушая его, я представлял, как бесчисленные частицы, рожденные где-то на поверхности Солнца или за пределами галактики, проходят сквозь стены, через приборы, через тела, как если бы мы были сделаны из стекла.

Сергей рассказывал, что космонавты программы «Аполлон» сталкивались с этим эффектом: алюминиевые модули, в которых они летели, давали слабую защиту от космических лучей. Во время сильных солнечных вспышек уровень излучения возрастал настолько, что даже кратковременное пребывание в открытом космосе могло оказаться смертельным. «Они тогда просто молились, чтобы Солнце не плеснуло на них вспышкой, – сказал он с мрачной усмешкой. – На “Радуге” таких проблем не будет. Наш корпус многослойный, с композитными экранами, между которыми расположены слои борного пластика и жидкостных прослоек. Он держит удар. По крайней мере, так заявлено».

– Такое было обозначено в документах, которые мы подписывали? – спросил я с подозрением, ощущая, как внутри всё холодеет. – Возможен ущерб нашему здоровью, получается?

Этот вопрос не давал мне покоя, и я снова пошёл к Марине Ульяновой. Она встретила меня у входа в медотсек, в усталой позе, с рукой, опущенной на металлический поручень. В её взгляде уже не было ни профессионального спокойствия, ни оптимизма.

– Напрямую там об этом не сказано, – произнесла она тихо, но с заметной горечью. – Но ведь мы все подписали согласие испытать на себе все «аспекты космического полёта». А радиация – постоянный спутник таких миссий. Никуда не денешься. Я знаю одно: часть повреждений от излучения необратима. Клеточные мутации, онкология, рак прямой кишки – это не страшилки, а реальные риски. Эксперты утверждают, что при полёте на Марс и обратно человек получит менее одного зиверта…

– Это много? – спросил я, чувствуя, как пересыхает горло.

– Это не смертельно, но и не сахар, Анвар, – резко ответила Марина.

Позже она связалась с диспетчером, чтобы уточнить – действительно ли необходимо обстреливать нас жёстким излучением. В трубке послышалось неловкое молчание. Потом голос ответил уклончиво: «Ваш вопрос будет передан Маслякову». Через час пришёл официальный ответ. Формулировка была выдержана в стиле военной бюрократии: «Опасений нет. Обстрел производится из специальных радиационных пушек Института ядерных исследований. Цель – проверить эффективность экранировки корпуса. Защита задерживает 96,7% излучения. Для экипажа угрозы нет. Просим не акцентировать внимание на технологических вопросах, это зона ответственности инженеров, не испытателей. Лучевая болезнь исключена».

Диспетчер добавил, что антирадиационные препараты принимать всё равно следует – «по протоколу эксперимента», а Марина, будучи врачом, обязана контролировать их воздействие на организм. Она слушала с каменным лицом, потом коротко кивнула, не проронив ни слова.

Мы приняли это как данность, потому что выбора не было. Но, честно говоря, мысль о том, что нас облучают ради эксперимента, не давала покоя. Ведь Тестово-испытательный центр – не пустыня и не полигон. Здесь, за стенами нашего галеона, работали десятки людей, инженеры, лаборанты, охрана. И если лучи действительно били по корпусу, то как быть с ними? С дозиметрами, с накоплением излучения на стенах, с вентиляцией, которая тянет воздух по всему зданию?

Я представил, как спустя годы это помещение, где мы сейчас живём и спим, начнёт светиться на дозиметрах, как в Чернобыле после аварии. Придут люди в белых костюмах, сварят двери, сверху отольют бетонный саркофаг и поставят табличку: «Опасно. Радиация». Абсурдная картина, но почему-то от неё пробежал холодок.

Я сказал Марине, немного нервно усмехаясь:

– Были ли у нас случаи, когда кого-то из-за болезни возвращали домой?

Она вздохнула, опустила глаза и ответила тихо:

– Да, но никогда не признавались, что причина была облучение. Всегда писали – «сердечно-сосудистые осложнения» или «истощение нервной системы»…

И тогда я понял: возможно, мы участвуем в куда более серьёзном эксперименте, чем сами себе представляем.

Однако Ульянова, немного помолчав, вдруг заговорила с неожиданной живостью, словно вспомнила нечто, давно засевшее в памяти:

– Были и другие случаи, связанные со здоровьем, – сказала она, откинувшись на спинку кресла. – В июле семьдесят шестого года пришлось вернуть со станции «Салют-5» двух астронавтов – Бориса Волынова и Виталия Жолобова. Они во время удаления контейнера с отходами отравились парами ядовитого гептила, представляешь? Это топливо, страшная гадость. У Жолобова начались невыносимые головные боли, давление прыгало, рвота. Центр понял – ещё немного, и человек просто умрёт на орбите. Тогда им и дали команду немедленно прекращать миссию и возвращаться. А ведь впереди у них было ещё полтора месяца работы.

Она помолчала, словно решая, стоит ли рассказывать дальше, и всё же добавила:

– Второй случай был уже в восемьдесят пятом, на «Салюте-7». Экипаж – Васютин, Савиных и Волков. Планировалось шесть месяцев, но через два у командира началось тяжёлое воспаление – урологическая инфекция, осложнения. В условиях невесомости это всё усугубляется: лекарства действуют иначе, организм перестраивается, иммунитет падает. Попробовали лечить – не помогло. Состояние ухудшалось буквально с каждым днём. Центр дал приказ: прерывать полёт. Вернулись через шестьдесят пять суток. Васютин потом так и не оправился, на орбиту больше не летал.

Я слушал, затаив дыхание. В голосе Марины чувствовалась не просто осведомлённость, а какая-то личная, почти интимная сопричастность – как у врача, который знает цену каждому случаю и каждой неудаче.

Я моргнул несколько раз, чтобы прогнать резь в глазах, и тихо сказал:

– Марина, я не жалуюсь. Но возвращать экипаж из-за моих вспышек в глазах… ну, это уж слишком. Я переживу, не беспокойся.

– Надеюсь, – ответила она сухо, но глаза её оставались тревожными. Она, казалось, пыталась удержать в себе множество противоречивых мыслей. – Пойми, я тоже не хочу, чтобы нас досрочно снимали. Мы все вложили в этот эксперимент слишком многое. И если его остановят – потеряем не только премию и статус участников имитационного полёта. Мы потеряем доверие. Всё, что нарабатывалось годами, пойдёт насмарку.

Она на секунду отвела взгляд, потом вернулась к деловому тону:

– Но по инструкции я обязана сообщить о твоём состоянии в Тестово-испытательный центр. Не могу скрывать данные. Это не обсуждается.

Я кивнул, пытаясь скрыть раздражение.

– Конечно, – буркнул я. – Правила есть правила.

Но внутри всё сжалось. Я знал, что теперь за каждым моим шагом будут наблюдать особенно пристально. Любое изменение пульса, усталости, сна – зафиксируют, обработают, выведут на экран. И если компьютер решит, что я «не в форме», – то эксперимент могут прервать.

Всё это внушало странное чувство: как будто тебя взяли под стеклянный колпак, поставили в лабораторию и ждут – выдержишь или треснешь. И где-то на другом конце провода, в тихом диспетчерском помещении, кто-то, может быть, уже сделал пометку в протоколе: «Испытуемый №4. Возможные признаки радиационного поражения сетчатки».

Я вышел из медотсека, чувствуя, как холод пробегает по спине. Коридор галеона казался бесконечным, гулкий, пропитанный запахом металла и озона. Шаги отдавались в стенах, как эхо в пустом колоколе. И я впервые подумал, что, может быть, этот полёт – не просто имитация. Может, кто-то решил проверить не только технику, но и границы человеческой выносливости.

А так жизнь протекала в обычном порядке, и скоро мы уже вошли в космический ритм, где все расписано с точностью до минуты: работа, отдых, спорт, приём пищи, медицинские осмотры. Каждый элемент нашего существования был подчинён расписанию – без него система рушилась бы, как плохо отлаженный механизм. Даже разговоры и свободное время были включены в график, словно эмоции тоже можно было отмерить секундомером.

Есть всем вместе не удавалось – один из нас неизменно дежурил на Центральном посту, следя за показаниями приборов, системами жизнеобеспечения и курсом «Радуги». Поэтому в камбузе, отсеке «В», собирались максимум трое, остальные ели потом, меняясь по расписанию. Камбуз был тесный, с низким потолком и звуком постоянного гудения фильтров – будто где-то рядом пчёлы строили свой ультрамодерновый улей.

Не стоит думать, будто пища астронавтов напоминает шедевры кулинарного искусства. Еда у нас была простая, утилитарная и – если называть вещи своими именами – сухая. Её главный плюс – компактность. Чтобы уменьшить массу, продукты замораживали и подвергали возгонке льда, удаляя влагу в вакууме. Этот процесс назывался сублимационной сушкой: до девяноста восьми процентов воды уходило в небытие, оставляя лёгкое, почти невесомое вещество, напоминающее комок пыли, пропитанный запахом оригинала. Перед употреблением его приходилось возвращать к жизни – залить водой, размешать, подогреть. На вкус, конечно, это был не тот борщ, каким его варит бабушка в Казани, но съедобно, даже сносно. Когда проголодаешься, организм перестаёт различать нюансы.

Зато процесс еды при нормальной гравитации доставлял удовольствие – редкое и почти забытое. Ведь даже при том, что мы были «на Земле», условия имитировали невесомость: здесь всё было адаптировано под полёт, словно мы уже парили в глубинах космоса. Любая крошка, капля, соринка, оторвавшись от стола, могла попасть в дыхательные пути и закончить жизнь астронавта самым нелепым образом. Поэтому посуда была особая – герметичная, с крышками, клапанами, ложками, напоминающими хирургические инструменты. Она не билась, не скользила и могла использоваться как при земном притяжении, так и в невесомости, где всё вокруг летает, будто потеряв ориентацию в пространстве. Даже суп мы ели не ложками, а через тюбики – втягивая его, как пасту из тюбика с зубной.

– Сегодня у нас плов, а на десерт – тортик, – сообщила Марина, листая меню, составленное медиками и диетологами. Она следила за нашим рационом с педантичностью аптекаря: всё должно быть по нормам, в нужной пропорции калорий, белков, углеводов и минералов.

Я усмехнулся. Плов – пусть и сублимированный – всё же звучал как нечто праздничное. NASA, как я знал, включало в стандартный рацион космонавтов любимые американские блюда: мясо с картофельным пюре, куриный пирог, оладьи, тыквенный десерт, да ещё и пакетики с печеньем, шоколадом и конфетами – словом, набор для выживания на Марсе и при этом без депрессии.

Наше меню выглядело строже, хотя и не без комфорта: первый завтрак – бисквит, чай с лимоном или кофе; второй – мясо и сок; обед – куриный бульон, чернослив с орехами, иногда молочный суп с овощами и мороженое; ужин – свинина с пюре, печенье, сыр, молоко. Всё это шло строго по графику, который высвечивался на мониторе. Извлечь еду произвольно никто не имел права. Не потому что нас держали в узде, а потому что организм человека в замкнутом пространстве – лабораторный образец: любое отклонение от нормы и результаты эксперимента становятся недействительными.

Меня, правда, радовало, что в рацион включили и азиатскую кухню – рис, лапшу, даже крошечные упаковки соевго соуса. Пусть это и был компромиссный вариант, но всё же нечто родное. Сергей, впрочем, кривился: предпочитал гречку и тушёнку, а ко всему «азиатскому» относился как к экзотике.

– Мы не в ресторане, а в имитационном полёте, – напомнил он однажды, когда я слишком воодушевлённо размешивал сублимированную лапшу. И был прав.

Ежедневно каждому из нас полагалось по 1,6 килограмма еды и обязательная физическая нагрузка: велотренажёр, эспандеры, резиновые петли, имитирующие сопротивление мышцам. Без них мы растолстели бы, несмотря на «космическое» питание.

– А пить что? Минералку или чай? – спросил я как-то, подыскивая кружку.

– На выбор, – пожала плечами Марина. – Только не забывайте: и то, и другое консервировано.

Про вкус она сказала верно. Вода, чтобы не цвела и не теряла свежести, обрабатывалась консервантами – главным образом ионным серебром. Один миллиграмм серебра на десять литров воды делал её пригодной для питья на долгие месяцы, почти полгода. Запах у такой воды был особенный – металлический, с едва уловимым привкусом стерильности, словно пьёшь не воду, а антисептик. Но зато безопасно. На складе у нас хранилась почти тонна этих добавок, аккуратно упакованных в герметичные контейнеры с маркировкой «Ag+».

Иногда, закрывая глаза и делая глоток этой стерильной влаги, я ловил себя на мысли, что где-то там, за стенами Тестово-испытательного центра, миллионы людей просто открывают кран и пьют воду – живую, прохладную, настоящую. А мы пили лабораторный аналог – дистиллированное отражение реальности. И всё же в этом был свой символизм: чтобы добраться до Марса, человечеству, видимо, придётся научиться любить даже вкус стерильности.

Торт и плов, естественно, пришлось «раздувать» водой. Мы залили содержимое пакетов кипятком, подождали, пока обезвоженные комки напитались влагой и обрели вид чего-то, напоминающего пищу. По вкусу это было близко к оригиналам, но, как говорится, лишь с закрытыми глазами. То, что лежало в тарелке, язык не поворачивался назвать привычными словами: плов – это не безликая каша, а музыка специй, жареной моркови, сладкого лука и масла; торт – это аромат ванили и мягкость крема, а не влажный, чуть сладковатый мякиш с привкусом пластика. Здесь же всё было будто прошедшее через фильтр лаборатории, стерильное, обескровленное. Вкус – словно отбелённый, без души. Я вздыхал, ковырял ложкой «плов», напоминавший скорее серовато-жёлтый пюреобразный состав, и думал, что именно такую жратву будут потом поглощать настоящие марсиане – те, кто полетит на Марс всерьёз. А я, после испытаний, первым делом пойду в ресторан восточной кухни на окраине города, где готовят выходцы из Узбекистана. Вот они – мастера. Их плов не просто блюдо, это событие: пар над казаном, треск масла, запах барбариса и зиры, и рис – прозрачный, блестящий, будто крупинки солнечного света.

Работа моя, в отличие от пищи, была однообразной, но не без пользы. Не думайте, что я лишь следил за приборами – хоть это и значительная часть обязанностей. Приходилось трудиться и в оранжерее, где под искусственным светом медленно росли помидоры, морковь, картошка и баклажаны. Всё по науке: питательная смесь, увлажнение по графику, и, что уж там скрывать, удобрение – из переработанных нашими системами фекалий, почти не издающих запах. Поначалу этот факт вызывал лёгкое отвращение, но потом я стал относиться к нему спокойно. В замкнутом пространстве всё должно быть частью цикла: то, что выходит из тебя, возвращается к тебе же в виде урожая.

Кроме того, нам часто приходилось осматривать «колесо» – конструкцию, имитирующую вращающиеся секции с искусственной гравитацией. Мы шли по нему с приборами, отмечая усталость металла, микротрещины, состояние швов между листами, выявляя слабые места, где в реальном полёте потребовалась бы сварка. Пока всё было в норме, и сварочные работы ни разу не понадобились. Но мы были готовы: для этого у нас имелась отдельная экипировка – плотные комбинезоны с многочисленными карманами, магнитными креплениями для инструментов, липучками, светоотражающими полосами. В таких костюмах человек чувствовал себя не исследователем, а механиком с межзвёздной верфи. Когда надевал сварочную маску и щёлкал зажигателем, в отсеке запахло не металлом, а чем-то ностальгически земным – трудом.

Повседневная одежда была другой – простая, но продуманная. Лёгкие майки, шорты, спортивные костюмы из ткани, впитывающей пот и не раздражающей кожу. Обувь – вроде кроссовок, но с твёрдым супинатором, чтобы поддерживать стопу при искусственном притяжении. И всегда – датчики. Маленькие, почти невесомые сенсоры на груди, запястьях, под ключицей. Они круглосуточно снимали показания давления, пульса, температуры, уровня кислорода в крови и передавали их на монитор Марины. Она сводила всё в отчёт, который отправлялся в ТИЦ. Мы, можно сказать, были под медицинским микроскопом: каждый наш вдох, каждый стресс или всплеск эмоций фиксировались с беспощадной точностью. Иногда хотелось сорвать с себя эти липкие пластинки, но в глубине души я понимал: без контроля не будет эксперимента.

Больше всех хлопот доставалось Сергею. У него каждый день что-то ломалось – то датчик, то блок питания, то механизм стыковочного люка. Он чертыхался, лез в нутро приборов, паял, подкручивал, стучал гаечным ключом по панели, и всё это – с тем выражением лица, которое бывает у людей, уверенных, что техника имеет собственный характер и вредничает нарочно. Когда поломки оказывались серьёзными, Сергей связывался с ТИЦом, объяснял, что именно пошло не так, и специалисты внизу фиксировали проблему, чтобы внести изменения в реальный проект «Радуги». Получалось, что мы, по сути, совершенствовали корабль, на котором полетят другие – более удачливые, более молодые, возможно, уже рожденные под звёздным небом.

Иногда я ловил себя на странной мысли: а получат ли они хоть слово благодарности? Или всё останется в отчётах, где будут сухие формулировки вроде «результаты моделирования подтвердили пригодность системы»? Нам хотелось верить, что те, кто полетит, будут помнить о нас. Но в глубине души я сомневался. История космоса редко запоминает имена тех, кто только репетировал полёт.

В свободное время я читал вести с Земли, которые официально высылал мне Тестово-испытательный центр. Информация приходила в виде тщательно составленных подборок – сводки, статьи, репортажи, всё будто прошедшее сквозь сито цензуры. Самостоятельно выйти в Интернет было невозможно: каналы связи проходили через спутники с установленными «фильтрами». Казалось бы, зачем такие предосторожности, если мы всего лишь имитировали полёт, находясь под куполом испытательного комплекса? Но в этом и был парадокс – чем ближе к звёздам, тем дальше от мира. Нам говорили, что ограничение доступа вводится ради психологической стабильности экипажа, чтобы не отвлекаться от миссии, но на деле это походило на мягкую изоляцию. Нам оставляли только то, что считали нужным.

Известия об Африке или Латинской Америке подавались в общих выражениях: «усиливается социальное напряжение», «растёт уровень безработицы», «продолжаются вооружённые столкновения». Мировые биржи – сухие цифры без контекста. Внутренняя политика России – благостные отчёты о прогрессе, строительстве, успехах науки и культуры. Ни интриг, ни скандалов, ни голосов протеста – будто планета целиком превратилась в декорацию. Это вызывало странное ощущение: как будто смотришь на Землю сквозь мутное стекло, где всё ровно, тихо и неправдоподобно спокойно. В какой-то момент я понял, что скучаю не столько по дому, сколько по шуму – по реальному, живому миру, где спорят, смеются, ошибаются и ищут правду.

Марина, устав от безликих официальных выпусков, мечтала о ток-шоу, где люди кричат, спорят, смеются. Ашот тосковал по армянским новостям и военным передачам. Сергей, как всегда, рвался к музыке – ему не хватало концертов, прямых эфиров, фестивалей. Я же хотел видеть политику без прикрас, анализ, слова, за которые цепляется мысль. Но всё, что нам предоставляли, было словно искусственно «обеззаражено» – как пища, прошедшая через сублимационную сушку.

Мы не протестовали открыто – не было смысла. Но каждый ощущал внутреннее раздражение, нарастающее с каждым днём. И вот однажды Марина, поймав момент, тихо сказала мне в коридоре:

– Анвар, найди способ обойти фильтры. Я хочу свободно войти в Интернет.

Я усмехнулся, покачал головой:

– Не так просто… В Тестово-испытательном центре стоят суперкомпьютеры, они блокируют любой несанкционированный трафик. А наши сигналы ещё и опаздывают, поэтому каждая команда проходит через десятки проверок. Это не Интернет, а вязкое болото.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Речь идет о астронавте Салижане Шарипове, выходце из г.Ош., Кыргызстан, гражданине России.

Вернуться

2

Владимир Джанибеков, астронавт, проживавший в детстве в г.Ташкент, Узбекистан.

Вернуться

3

Примерно после 8 месяцев пребывания в невесомости требуется от 2 лет и больше для восстановления на Земле, так как процесс разрушения костей некоторое время происходит и при земной силе тяготения.

Вернуться

4

История российской космонавтики знает случаи, когда вооружались космические аппараты, в частности, на орбитальной станции «Салют-3» была установлена зенитная пушка системы Нудельмана для уничтожения целей, угрожающих станции.

Вернуться