# Чувство такта

Джулианна Этенс

Кажется, графство Суррей сошло с ума. Причина – новый, неженатый и состоятельный, сосед.

Миссис Мертон видит в нём жениха для одной из своих дочерей. Леди Сеймур прочит ему в жены свою надменную племянницу Летицию Далримпл. Мистер Эшборн – желанная диковинка, ценный приз на брачном рынке. Но для кого-то он – человек из прошлого, которое нельзя вернуть.

Вы уже перечитали все романы Джейн Остин и жалеете, что продолжения не будет? Стиль, слог, характеры и нравы – мир великой писательницы воскрес в романах Джулианны Этенс. Здесь за безупречными манерами скрываются потаённые чувства, здесь взгляд красноречивее слов, а зазвучавший в гостиной романс может перевернуть всю жизнь. В своём новом романе «Чувство такта» автор с присущим ей изяществом доказывает: выбирая достоинство, обретаешь счастье.

По техническим причинам публикация новых глав оказалась невозможной. Поэтому продолжение романа публикуется обновлением основного файла.

## Глава 1

Глава I

Хоторн-Коттедж,

18 июня, 18–

Моя дорогая Арабелла,

Тысячу раз прости меня за столь долгое молчание. Знай, что мысли мои постоянно с тобою в шумном Лондоне, в то время как ты, я надеюсь, изредка вспоминаешь о наших тихих полях. Жизнь в Хоторн-Коттедже течёт с неизменным постоянством, что, впрочем, не лишено своих мелких прелестей и… беспокойств, об источнике коих ты можешь легко догадаться.

Да-да, твоя догадка верна. Это наша соседка, миссис Лидия Мертон. Её нервы, этакий барометр семейного благополучия, вновь подверглись суровому испытанию. А она, в свою очередь, подвергла суровому испытанию нервы моего добродушного отца. На сей раз причиной послужил…  внезапный мор, поразивший кусты её любимых роз, высаженных вдоль главной аллеи Проспект-Хауса. Буквально за одну ночь их листья покрылись пятнами, лепестки осыпались, бутоны поникли. По словам миссис Мертон, сейчас аллея представляет собой весьма жалкое зрелище. Она уверена, что это непременно навлечёт насмешки леди Сеймур, если та (о, ужас!) вздумает нанести им визит в ближайшую пятницу. Ведь розарий Равенсворт-Парка – предмет гордости его владелицы и неистовой зависти миссис Мертон.

О, если бы ты могла видеть розарий леди Сеймур именно сейчас, когда одновременно распустились все цветы этого великолепного сада! Как будто сама природа взяла на рояле ми-бемоль-мажорный аккорд и удерживает фермату в течение уже второй недели.

Вдоль дорожек растут старые галльские и дамасские розы, элегантные альбы обрамляют скамейки для уединённых бесед, а на самом видном, солнечном месте, высажены багряные чужестранцы. Китайские розы – модная новинка в наших краях. Усладу глаз сопровождает разлитый по парку головокружительный аромат.

Миссис Мертон уверена, что леди Сеймур непременно заметит опустошение в её саду и сочтет его признаком пренебрежения и неряшливости. Папа мой, терпеливо выслушав за обедом сию трагедию, лишь пробормотал что-то невнятное, что было расценено миссис Мертон как знак глубочайшей озабоченности пока не случившимся, но весьма вероятным конфузом.

В моём саду, который не может идти ни в какое сравнение с садом Мертонов, тоже зацвели розы. Их немного и выглядят мои кусты довольно скромно, но радуют взгляд и уносят мои мысли далеко-далеко в прошлое, когда мы любовались ими вместе с тобой.

Ты прекрасно знаешь, что после твоего отъезда моим утешением стали музыка и прогулки. В лесу воздух густой и прохладный, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, ложатся на землю золотыми монетами. Благоговейную тишину нарушает щебет птиц. Именно там, в лесу, я чувствую себя не миссис Хоторн, а всё той же Вероникой Блоссом, готовой бежать босиком по мху, как это делали мы с тобой в детстве.

Вчера после обеда я отважилась на длительную конную прогулку. Лира несла меня через поля к востоку от нашего поместья. Я летела, словно на крыльях, и обдувавший моё лицо лёгкий ветерок сметал из моих мыслей все тревоги. В это мгновение я чувствовала себя абсолютно свободной, в душе звучала прекрасная музыка, которую я решила записать сразу по приезду. На обратном пути начало смеркаться – я немного отклонилась от привычного маршрута и прогулка моя затянулась. Проезжая мимо Оквуд-Холла, я заметила нечто необычное.

В окнах горел свет! Нет, это не был отражённый свет заходящего солнца. Это был тёплый, прерывистый свет горящих в глубине комнат свечей. Прищурившись, я попыталась рассмотреть, что там происходит? Кажется, в одном из окон я увидела мужской силуэт. Трудно себе представить: после стольких лет запустения в Оквуд-Холле появилась жизнь! Конечно же, мне не терпится узнать, кто они, эти новые обитатели? Думаю, это выяснится очень скоро.

Папа шлёт тебе свои наилучшие пожелания. Напиши мне, пожалуйста, скорее и расскажи всё о балах, нарядах и лондонских сплетнях. Твои письма – искры праздничного фейерверка на фоне нашей упорядоченной жизни.

Преданная тебе всей душой,

Вероника Хоторн

P.S. Меня очень радуют успехи Эмили в живописи. Она обещала написать мой портрет, и если исполнит обещание, я обязательно отправлю его тебе, моя дорогая Арабелла!

Глава II

Утренний воздух был столь же свеж и приятен, сколь и общество мисс Эмили Мертон во время их прогулки по живописным окрестностям Хоторн-Коттеджа. Дружба между миссис Хоторн и младшей мисс Мертон, трудно объяснимая для постороннего наблюдателя, для них самих была столь же естественной, сколь и драгоценной. Поселившись вместе с отцом в Хотторн-Коттедже и сблизившись с семейством Мертон, Вероника увидела в лице пятнадцатилетней Эмили своё собственное отражение. Именно такой она и была в её годы – в меру задумчивой, в меру весёлой. Живой интерес к людям сочетался в Эмили с любовью к уединённым прогулкам и задушевным разговорам. Спустя несколько лет, после отъезда Арабеллы в Лондон, Эмили стала единственной подругой для Вероники. Дружбу укрепляли прочитанные книги и прогулки по лесу и полям. Обе леди, при всём различии их возраста и опыта, обладали редким даром – умением ценить тихие радости и непритязательную искренность.

Миссис Хоторн находила в своей юной подруге отраду для сердца, ещё не ожесточённого жизнью, тогда как Эмили видела в Веронике пример той самой силы духа и ясности ума, к коим, как она чувствовала, должна стремиться всякая разумная женщина. Их беседы, свободные от притворного жеманства, царившего в гостиной Проспект-Хауса, были источником истинного удовольствия для обеих.

– Утром Маргарет почитала нам лекцию о надлежащей систематизации гербария, – с улыбкой заметила Эмили, – но я была увлечена своим неоконченным пейзажем и пропустила её слова мимо ушей.

– Вот незадача! – воскликнула Вероника с притворной досадой. – Теперь мы не сможем довести до совершенства наши несуществующие гербарии!

Но главной темой их беседы на этот раз стала новость о таинственном силуэте, замеченном накануне Вероникой в окне Оквуд-Холла.

По возвращении в Проспект-Хаус их встретила сама миссис Мертон, чьё оживлённое лицо предвещало порцию очередных сногсшибательных новостей.

– Миссис Грант сообщила потрясающую новость. Запустению Оквуд-Холла настал конец! Имение куплено неким мистером Генри Эшборном. О нём практически ничего не известно, кроме того, что состояние своё он составил на службе в Ост-Индской компании. По возвращению в Англию решил обосноваться в здешних краях…

– Генри Эшборн? – с удивлением воскликнула Вероника. – Миссис Мертон, вы сказали, что его зовут Генри Эшборн? В юности я была знакома с одним из Эшборнов. Каков же возраст этого джентльмена?

– Миссис Грант сказала, что ему около сорока лет.

– Что ж, возможно, это именно он, – задумчиво сказала Вероника. – По соседству с поместьем моего отца Уэвертон-Холл в графстве Кент жила семья Эшборнов. Мы состояли в дружеских отношениях с молодым Генри Эшборном. Помню, как мы с ним музицировали в четыре руки. Обладая приятным баритоном, он часто пел, а я с удовольствием аккомпанировала ему. Неужели это тот самый человек?

Воспоминания юности резко прервал голос миссис Мертон:

– Семья Эшборнов? И они владели поместьем в Кенте? Это очень, очень интересно!

– Матушка, – перебила её Маргарет, не отрываясь лежавшей перед ней на столе книги. – Происхождение фамилии нашего соседа, как я полагаю, восходит к древнеанглийскому «æsc» – ясень, и «burna» – ручей. Стало быть, род их древний и почтенный.

– Ясень и ручей! – воскликнула миссис Мертон. – Звучит весьма… весьма… основательно. Дорогая Вероника, а каково было состояние этих Эшборнов? И… хорош ли собой был молодой Эшборн? Есть ли у него братья?

– Матушка! – с упрёком произнесла Маргарет. – Наружность есть преходящее и поверхностное качество. Гораздо существеннее состояние его библиотеки. Миссис Хоторн, не припоминаете ли вы, были ли в доме Эшборнов собрания философских трактатов?

Вероника едва сдержала улыбку, представляя, как мать и дочь уже мысленно расставляют мебель в доме, в котором ещё ни разу не были.

– В семье Эшборнов было трое сыновей и две дочери. Насколько мне известно, старший, Александр, унаследовал поместье. Средний, Эдвард, стал священником. А о младшем, Генри, я только что узнала от вас, что он служил в Ост-Индской компании. Что касается состояния Эшборнов, миссис Мертон, то мне трудно его оценить. Состояние у Эшборнов, безусловно, имелось, но вряд ли оно было выдающимся. Во всяком случае я не могу припомнить признаков роскоши в их доме. Библиотека, несомненно, там была, но мы с Генри были в возрасте интереса к поэзии и к романам о рыцарях круглого стола, нежели к философским трактатам.

– Но хорош ли собой этот Генри?

– Он был удивительно хорош собой. Высокий, пропорционально сложенный юноша с бледной кожей, тёмными волосами и глазами цвета нашего неба. С первого взгляда он производил впечатление немного замкнутого человека, но при ближайшем знакомстве оказывался наблюдательным, живым и отзывчивым собеседником. Но… прошло столько лет. Люди меняются.

Лицо миссис Мертон озарилось надеждой, столь же яркой, сколь и беспочвенной.

– Трое сыновей! – воскликнула миссис Мертон, чей взгляд затуманился от счастливых видений. – Стало быть, у мистера Генри Эшборна непременно должны быть племянницы! Прелестные девочки, которым потребуется добрая тетушка, чтобы выводить их в свет! Или, – голос ее дрогнул от волнения, – быть может, он и сам обзавелся семейством в тех диких краях? Привез к нам сюда смуглую жену в сари и десяток детей, которые станут бегать по нашему парку с попугаями на плечах!

– Матушка, – холодно заметила Маргарет, – обычай носить попугаев на плече распространен преимущественно среди пиратов Карибского моря, а не у служащих Ост-Индской компании. Хотя… нельзя исключать, что он мог привезти с собой, например, приручённую тигрицу. В «Естественной истории Бенгалии» упоминаются случаи…

– Тигрицу! – взвизгнула миссис Мертон, хватаясь за сердце. – О, не говори таких ужасных вещей, Маргарет! Тигрица будет бегать по нашему парку и может кого-нибудь съесть! Если он привёз с собой тигрицу, я вынуждена буду запереть дверь и никогда не переступать порог собственного дома! Миссис Хоторн, вы должны немедленно нанести ему визит. Как старой знакомой, вам это простительно. И разузнать всё – есть ли у него жена, дети, тигрица, попугаи… и каковы его годовые доходы!

– Дорогая миссис Мертон, – с мягкой улыбкой ответила Вероника, – даже если бы он привез алмаз величиной с Оквуд-Холл, я едва ли могу явиться к нему с визитом, не будучи представленной. Со времени наших совместных прогулок и музицирования прошло двадцать лет! Вряд ли помнит меня и наши совместные занятия.

– Вздор! – парировала миссис Мертон. – Мужчина никогда не забудет даму, которая аккомпанировала его пению… особенно если у нее были такие глаза, как у вас и такие локоны, как у вас… в юности! Миссис Хоторн, вы просто обязаны… случайно встретиться с ним на прогулке! В сопровождении Эмили, конечно же…

Вероника лишь покачала головой: да тот ли это Генри Эшборн?

Глава III

– Извините за вторжение, уважаемый мистер Блоссом! Я осмелился нанести визит в столь ранний час в надежде застать всё ваше семейство. Видимо, я выбрал неудачное время…

Мистер Блоссом, вырванный из объятий Морфея появлением незнакомца в собственной гостиной, вынужден был покинуть любимое кресло. Сделав несколько шагов навстречу, он растерянно пробормотал:

– Я чрезвычайно рад увидеть в вашем лице действительно неожиданный, но очень приятный сюрприз, мистер…

– Мистер Эшборн. Генри Эшборн, ваш новый сосед по имению.

– Спасибо, мистер Эшборн, что почтили наш скромный дом своим присутствием. Я очень рад знакомству с вами, а моя дочь… – мистер Блоссом растерянно огляделся. – Её сейчас нет. Вероника любит гулять по утрам.

– Очень жаль, что я не застал миссис Хоторн. Я надеялся напомнить ей и вам, что мы были знакомы прежде, когда наши семьи жили в графстве Кент.

– Не может быть! – воскликнул мистер Блоссом. – Генри Эшборн! Тот самый юноша, чей баритон сводил с ума наших дам!

Мистер Эшборн улыбнулся:

– Да, это я. Чрезвычайно рад застать вас в добром здравии. Надеюсь, что ваша дочь…

– Спасибо! Она тоже здорова.

– Я навсегда сохранил в своём сердце воспоминания детстве и юности, проведённых в Кенте! – воскликнул мистер Эшборн. – Помню миссис Хоторн совсем юной девушкой. Помню наши музыкальные упражнения, наши жаркие споры над прочитанными книгами и ту доброту и гостеприимство, которые всегда были свойственны Блоссомам.

– Благодарю вас. Думаю, что мой сын, полковник Фредерик Блоссом, тоже будет рад возобновить общение с вами и с вашим семейством, когда приедет погостить в наш дом.

– Буду рад повидаться с полковником Блоссомом. Надеюсь, вы ожидаете его приезда в самое ближайшее время?

– Не могу сказать точно, – заметил мистер Блоссом. – Сын планирует найти возможность посетить нас до конца этого года. Я рад, что дружеские связи с вами, по воле судьбы оборвавшиеся двадцать лет назад, могут быть возобновлены благодаря приятному соседству. Вы приехали с женой?

– Нет, я один, – спокойно заметил мистер Эшборн. – И чтобы моё одиночество не было столь тягостным, я хочу пригласить вас и вашу дочь нанести ответный визит в Оквуд-Холл. Я планирую дать званый ужин через две недели и буду рад видеть вас с миссис Хоторн в числе моих гостей.

Сопровождаемый до крыльца всё ещё несколько озадаченным мистером Блоссомом, мистер Эшборн удалился. Его прощальный взгляд был обращён не на хозяина, а на забытые на садовой скамейке ножницы и несколько побегов лаванды – брошенные на виду свидетельства недавнего присутствия хозяйки этого дома.

Утреннее время Вероника и Эмили решили уделить давно задуманному делу: Эмили планировала написать портрет Вероники. Для этого они выбрали в гостиной Проспект-Хауса самое освещённое место. Солнечные лучи, падающие на лицо миссис Хоторн, оживляли его, придавали её глазам влажный блеск, а щекам – лёгкий румянец.

Не успела Эмили наметить на холсте овал лица, как дверь в гостиную отворилась, и на пороге появилась горничная миссис Мертон.

– Мистер Эшборн, сударыня.

Следом за служанкой в комнату вошел и сам визитер. Миссис Мертон, сияя от гордости, сделала несколько шагов ему навстречу.

– Какая честь, мистер Эшборн, видеть вас в нашей гостиной! – воскликнула она. – Позвольте представить вам моих дочерей, Маргарет и Эмили. И нашу дорогую соседку, миссис Хоторн.

Вероника замерла. Её взгляд был прикован к посетителю. Эмили, едва не выронив из рук кусочек угля, мгновенно совладала с собой. Бросив быстрый взгляд на Веронику, она повернулась в сторону гостя.

Поклоны были исполнены со стороны джентльмена с безупречной учтивостью, а со стороны дам – со всей подобающей скромностью.

– Я чрезвычайно польщён, – произнес мистер Эшборн. Его голос был ровен и спокоен. – Буду рад познакомиться с вашим семейством как можно ближе и видеть вас в числе гостей Оквуд-Холла.

– Надеюсь, ваше приобретение оправдывает ваши ожидания? – осведомилась миссис Мертон. – Говорят, вид из южной гостиной совершенно очарователен.

– Вид и впрямь превосходный. Вы сможете в этом убедиться, когда лично посетите Оквуд.

– Планируете ли вы разбить новый сад в своём имении? – поинтересовалась миссис Мертон. – Садоводство – одно из немногих доступных здесь развлечений.

– Я хотел бы иметь свой сад. Но опасаюсь, что мои скромные познания в ботанике не позволят мне поддерживать его в надлежащем виде.

– Не беспокойтесь! Маргарет охотно поделится с вами своими знаниями. Ботаника входит в число её увлечений, наряду с философией и историей…

– Вы находите, сэр, что принципы зонирования регулярного сада, проповедуемые мистером Рептоном, применимы и к нашим, более скромным, владениям? – поинтересовалась Маргарет.

На мгновение замешкавшись с ответом, мистер Эшборн произнёс:

– К сожалению, я не знаком ни с мистером Рептоном, ни с его трудами. Но буду рад, если вы возьмете на себя роль моего проводника в вопросах садоводства.

– Говорят, вы несколько лет прожили в Индии? – поинтересовалась Маргарет. – Как же вы выдерживали этот ужасный индийский климат?

Мистер Эшборн учтиво склонил голову:

– Индийский климат действительно требует некоторого привыкания, мисс Мертон. Но тот, кто станет жаловаться на индийское солнце, вероятно, никогда не проводил зиму в Лондоне. По крайней мере, в Калькутте нам было даровано чудесное наслаждение в виде морского бриза.

– Надеюсь, ваше пребывание там не было утомительным, сэр. В «Записках о Востоке» утверждается, что индийский климат пагубен для европейской конституции. Справедливо ли это наблюдение?

– Я бы сказал, мисс Мертон, что пагубное влияние на европейскую конституцию оказывает не столько климат, сколько скука и сплин. К счастью в Индии они встречаются довольно редко.

– А что вы можете сказать о царящих там нравах?

– Мнения о нравах, мисс Мертон, – произнес он с лёгкой улыбкой, – часто определяются как здравыми суждениями, так и предрассудками. Индия в этом отношении не исключение. Возможно, обычаи, царящие в этой стране, европейцу могут показаться немного… шокирующими. Но за ними стоит вековая мудрость народа, выживающего под лучами палящего солнца. Должен признать, что в даже в доброй старой Англии я не встречал такого повсеместного почтения к учёности, как в индийских семьях. Их брахманы могли бы составить достойную компанию самым уважаемым оксфордским профессорам.

Пока мистер Эшборн обменивался с учтивыми фразами с семейством Мертон, Вероника имела возможность наблюдать за ним. Черты его лица, некогда мягкие, немного огрубели, а в глазах, прежде столь оживленных и восторженных, читались сдержанность и глубоко скрытая грусть. Тот ли это человек, вместе с которым они блуждали по коридорам таинственного «Замка Отранто», в нетерпении перелистывали страницы «Старого английского барона», смеялись над сценами из «Векфильдского священника»? Юный Генри мечтал быть похожим на сэра Чарльза Грандисона, Вероника видела себя Эвелиной, но мильтоновский «Потерянный рай» заставлял их, краснея, на время забывать о высоких материях. Воспоминания отразились задумчивой улыбкой на лице Вероники.

– …и потому я надеюсь, – обратился мистер Эшборн к присутствующим, – что вы окажете честь, посетив Оквуд через две недели. Я уже имел смелость пригласить мистера Блоссома и, разумеется, миссис Хоторн.

Заявление мистера Эшборна было искренне одобрено всеми членами семейства Мертон и Вероникой. Когда мистер Эшборн удалился – с тем же безупречным поклоном, с каким и вошел, – в гостиной на мгновение воцарилась тишина.

– Каковы манеры! – выдохнула миссис Мертон. – И какой прекрасный тон!

– Надеюсь, что познания мистера Эшборна в философии окажутся более глубокими, чем в ботанике, – заметила Маргарет. – А его утверждение, что английская скука пагубнее индийского климата, обнаруживает поразительное пренебрежение к трудам доктора Джонсона о нравах и обычаях разных народов. Очевидно, он считает субъективное впечатление более весомым, чем объективное наблюдение.

Вероника молчала. Мистер Эшборн не подал ни малейшего намёка, что узнал в ней ту самую девушку из Кента. И все же, когда его взгляд на мгновение задержался на ней, Веронике показалось, что в глубине его глаз мелькнул отблеск чего-то большего, чем простая учтивость. Но, возможно, это было лишь игрой света – и её собственного встревоженного воображения.

Глава IV

Хоторн-Коттедж,

26 июня, 18–

Моя дорогая Арабелла,

в предыдущем письме я жаловалась тебе на упорядоченность и серость нашей жизни. Видимо, когда я его писала, сама судьба стояла за моим плечом. Прочитав мои жалобы, она решила смилостивиться, и преподнесла нам сюрприз в виде нового владельца Оквуд-Холла. Им оказался мистер Генри Эшборн – респектабельный джентльмен в возрасте около сорока лет.

Мы были знакомы с мистером Эшборном в далёкой юности, когда моя семья проживала в Уэвертон-Холле. Мой брат Фредерик дружил со старшим сыном Эшборнов Александром, а я находила приятность в компании младшего Генри. Мы много музицировали, обменивались книгами и постоянно витали в мечтах. Нынешний мистер Эшборн мало напоминает того юношу, с которым я когда-то была знакома. Возможно, длительное пребывание в Индии наложило свой отпечаток на его характер: он стал более сдержан, задумчив, но его манеры воистину безупречны!

Мистер Эшборн нанёс визиты соседям и пригласил на званый ужин, который через неделю состоится в Оквуд-Холле. Мы все в предвкушении: предстоящий ужин обещает стать событием, достойным пера самой мисс Остен. Я с интересом наблюдаю, как наша маленькая вселенная к нему готовится. Конечно же, наибольшее волнение предстоящее посещение Оквуд-Холла вызывает у миссис Мертон. Она заказала три новых шали – для себя и для своих дочерей, – и уже перебрала гардероб в поисках подходящих нарядов. Маргарет Мертон усиленно штудирует научные фолианты и готовится подвергнуть мистера Эшборна допросу с пристрастием. И только любопытство моей милой Эмили носит более чем сдержанный характер.

Мы по-прежнему гуляем с Эмили по утрам, а во второй половине дня я выезжаю в поля на своей Лире. Два дня назад наше утреннее уединение было прервано… мистером Эшборном! Мы с Эмили шли по дороге по направлению от Проспект-Парка в сторону владений леди Сеймур, как вдали показался ехавший нам навстречу фаэтон, запряжённый двумя лошадьми. Им правил мистер Генри Эшборн собственной персоной. После вежливого приветствия он предложил нас подвезти, но мы отказались, поскольку целью нашей прогулки было не какое-то конкретное место, а время, проведённое в компании друг друга.

У леди Сеймур сейчас гостит её племянница мисс Летиция Далримпл. Конечно же, ты её помнишь! Высокая, прекрасно сложенная девица с ярко-голубыми глазами, нежнейшей кожей, которую она тщательно бережёт от нашего деревенского загара. К сожалению, я не могу назвать общество мисс Далримпл приятным, и, думаю, она имеет то же самое мнение в отношении меня, мисс Эмилии Мертон, остальных членов семейства Мертонов и всех окружающих её людей.

Вчера миссис Мертон попросила Эмили отнести леди Сеймур ботанический справочник, и я решила составить ей компанию. Мы шли по той же дороге, на которой встретили накануне мистера Эшборна. Но нам не удалось воспользоваться его изящным фаэтоном, потому что мистера Эшборна на этот раз мы не встретили. Пришлось преодолевать пешком несколько миль.

Мы застали леди Сеймур и мисс Далримпл в одной из беседок Равенсворт-Парка в компании доктора Харрисона. Кажется, я уже рассказывала тебе о нём. Доктор Харрисон закончил Эдинбургский университет. Он умён, добр и обладает великолепным чувством юмора. Именно присутствие доктора побудило нас с Эмилией продлить наш визит в Равенсворт-Парк немного больше, чем мы планировали изначально.

Восседая в тени беседки в высоком кресле, леди Сеймур поинтересовалась, не была ли наша прогулка к ней утомительной. Моя дорогая Эмили поспешила заверить её, что мы привыкли к таким прогулкам и получаем от них искреннее удовольствие. «Деревенские прогулки кажутся необременительными, – заметила мисс Далримпл. – Но на самом деле вреда от них больше, чем пользы. Обжигающее солнце и дорожная пыль ухудшают состояние кожи, а утомление, которое поначалу кажется приятным, может на следующее утро отозваться болью в мышцах. Вы согласны со мной, доктор Харрисон?». «Я всегда находил, – ответил доктор с добродушной улыбкой, – что пыль, солнце и мышечные боли – не столь уж большая цена за удовольствие любоваться великолепными пейзажами наших окрестностей». «Неужели наслаждение взора стоит утраченных здоровья и красоты?» – в ужасе воскликнула мисс Далримпл. «Я уверен, что негативные последствия необременительных прогулок для физического здоровья сильно преувеличены. А польза, которую приносит эстетическое удовольствие нашему душевному здоровью, – наоборот, сильно недооценивается». «Доктор, вы, как всегда, мыслите парадоксами, – сказала леди Сеймур. – А вы, миссис Хоторн, разделяете страсть к… деревенским просторам?». «Нахожу, что их созерцание способствует ясности мысли, – ответила я. – И даёт пищу для ума не менее обильную, чем самые оживленные городские гостиные». Леди Сеймур снисходительно улыбнулась, а мисс Далримпл одарила меня пронзительным взглядом. Она скзала: «Мнение миссис Хоторн было бы верным, если учесть отсутствие возможности получать пищу для ума из свежих журналов и утончённых бесед в лучших домах Лондона». Конечно же, я не могла с ней не согласиться! Дорогая Арабелла, расскажи мне, пожалуйста, о чём сейчас говорят в лондонских гостиных? Буду признательна также за свежие журналы, которые могли бы дать свежую пищу нашим деревенским умам.

Папа шлёт тебе свои наилучшие пожелания и просит передать, что перечитал твоё последнее письмо с особым удовольствием. Жду ответа с нетерпением.

Преданная тебе всей душой,

Вероника Хоторн

P.S. Эмили только что сообщила мне, – а ей сообщила её осведомлённая обо всём на свете матушка, – что мистер Эшборн, кажется, помолвлен с Летицией Далримпл. Они познакомились в Лондоне несколько месяцев назад, когда мистер Эшборн вернулся из Индии. Если это правда, то от всей души желаю мистеру Эшборну иметь достаточно сил, чтобы сохранять душевное равновесие до конца своих дней.

Глава V

Наконец-то настал день и час, которых все ждали. Мистер Эшборн встречал гостей в просторном зале Оквуд-Холла. Впервые переступая порог давно пустовавшего дома, Вероника ожидала встретить здесь следы запустения, с которыми новый хозяин не мог успеть справиться. Но её ожидания не оправдались.

Здесь не было ни показной роскоши, ни чопорной строгости. В доме мистера Эшборна царила удивительная гармония двух миров. Стены гостиной были оклеены обоями цвета охры. Высокий мраморный камин и резные дубовые панели напоминали о традициях старой Англии. Мебель – строгие классические диваны и кресла красного дерева – была расставлена с безупречным чувством пространства, создавая уютные уголки для беседы.

Детали, умело вплетённые в традиционный фон, приковывали взгляд и пробуждали фантазию. На полированной поверхности консольного стола стоял тяжёлый чеканный ларец из тёмного серебра с причудливыми восточными узорами. В нише у окна, на шёлковой подставке, высилась изящная статуэтка индуистского божества, чья поза одновременно выражала и грацию, и отрешённость.

Но самым ярким и поразительным акцентом стал роскошный индийский ковёр, которым был задрапирован один из столов. Тканый из шёлка и шерсти, этот ковёр переливался глубокими красками – цветом спелого граната, шафрана и индиго, а его замысловатый узор напоминал одновременно и кущи райского сада, и карту неведомых земель. В воздухе угадывался едва уловимый, пряный шлейф нездешних ароматов, словно дух далёкой экзотической страны навсегда обосновался в стенах старого английского дома.

Гости расселись в столовой за длинным столом, сияющим белизной скатерти и блеском серебра. По правую руку от хозяина дома восседала леди Сеймур, по левую – мисс Далримпл, чья осанка выражала уверенность в своём исключительном праве на это место. Веронике досталось место в середине, между доктором Харрисоном и преподобным Элредом Уэсткоттом, пожилым викарием, чьи взгляды были столь же неизменны, как и расписание воскресных служб.

Слуги внесли массивную супницу,  и по столовой разнёсся нежный весенний аромат крем-супа из спаржи – бархатистыого, цвета бледного изумруда, поданного с хрустящими. Вслед за супом последовало настоящее изобилие. Сам хозяин, с мастерством, приобретённым, должно быть, в годы управления своей индийской конторой, ловко нарезал жаркое из баранины – центральное блюдо этой трапезы. Джентльмены, следуя этикету, предлагали дамам и другие блюда: запечённую форель в лимонном соусе, пирог с дичью, бараньи котлеты в панировке. Воздух наполнился гулом приглушённого восхищения.

– Как давно я не ела настолько изумительно прожаренную оленину! – прошептала миссис Мертон на ухо своей соседке миссис Гренвиль, однако её голос услышали многие.

Вероника, встретившись взглядом с сидевшей напротив Эмили, с лёгкой, едва заметной улыбкой обратилась к служанке:

– Скажите, мисс, в этот соус случайно не добавляли кайенского перца?

Доктор Харрисон сдержанно рассмеялся, в то время как леди Сеймур, заметив иронию в словах Вероники, недоуменно приподняла бровь. Мистер Эшборн, кажется, услышал вопрос и сохранил невозмутимость, хотя Вероника готова была поклясться, что уголки его губ тронула едва заметная улыбка.

После мясных блюд на столе появились изящные заливные, паштеты и тарталетки. Сдержанным заключительным аккордом трапезы стали десерты – свежие ягоды в изящных хрустальных креманках, фруктовые желе, орехи и ванильное мороженое.

На протяжении ужина мистер Эшборн управлял беседой с искусством опытного дирижёра. Обсудив с леди Сеймур достоинства разных сортов сирени, он с глубочайшей почтительностью выслушал томные замечания мисс Далримпл о скудости деревенских развлечений.

– Скажите, сэр, – обратилась к мистеру Эшборну Маргарет Мертон, – проживая в Индии, вы находили возможным оправдывать и поддерживать кастовую систему? Разделение людей, противоречащее идеям Просвещения?

– Я не оправдывал кастовую систему, мисс Мертон, – спокойно ответил он. – Но я пытался её понять. Ибо тот, кто проводит жизнь среди чужих обычаев, теряет привычку судить о них с высоты своих. Он становится наблюдателем, а не судьёй.

Его взгляд на мгновение скользнул вперёд и встретился со взглядом миссис Хоторн. В этом взгляде не было вызова, но была глубина, которая заставила её сердце на мгновение замереть. Вероника помнила юного Генри, который когда-то спорил с ней о добре и зле. Но сейчас перед ней сидел совсем другой человек – его мировоззрение сформировалось в суровых условиях чужой страны, и она с трепетом поняла, что юный мистер Эшборн остался далеко в прошлом, а перед ней сидит незнакомец, чья душа представляет собой загадку.

– Мистер Эшборн, наверное, в Индии вам пришлось пережить немало приключений? – спросила она. – Расскажите, какое из них стало для вас самым ярким?

– Приключения… Это слишком громкое слово, миссис Хоторн. Скорее, уроки. Один из самых ярких… и горьких… был преподан мне не принцем, не генералом, а старым садху, святым отшельником, чья хижина стояла на окраине Калькутты. – Он сделал паузу, дав возможность слугам унести его тарелку. – Один из наших молодых клерков, мистер Грин, человек горячий и неопытный, желая продемонстрировать товарищам своё презрение «дикарским суевериям», вошёл во внутренний двор местного храма в полусапогах из телячьей кожи, грубых и пыльных. Для индуиста это глубочайшее кощунство, ведь корова в Индии почитается как священное животное.

– И что же? Толпа разгневанных дикарей порвала его на куски? – с неподдельным ужасом спросила миссис Мертон.

– Реакция оказалась совсем не той, что я ожидал, – продолжал мистер Эшборн. – Не было ни криков ярости, ни попыток применить силу. Сначала толпа индусов, наблюдавшая за этим святотатством, просто… застыла. Возникла полная, звенящая тишина, более пугающая, чем любой шум. Люди, стоявшие неподалёку от мистера Грина, отшатнулись от него – асучи, нечистого, – в священном ужасе. Толпа отступила от него на несколько шагов, словно от прокажённого. Индусы смотрели на него не с гневом, а с леденящим душу отвращением и презрением. Затем, не проронив ни слова, они просто развернулись и ушли. Ушли от своего храма, осквернённого его присутствием.

На следующее утро работы на окрестных плантациях и в наших конторах остановились. Индусы не бастовали, не бунтовали – они просто не пришли. Весь район замер в немом, абсолютном и тотальном неповиновении.

Но один человек всё-таки пришёл – прямо ко мне в контору. Тот самый садху  – святой аскет, много лет назад сознательно отказавшийся от всех благ, живший в крайней нищете в полуразвалившейся хижине. Его духовный авторитет был непререкаемым. Он сказал: «Если ты хочешь мира, вышли его назад. Немедленно. Отправь его домой, в Англию».

Мистер Эшборн сделал паузу, сделав глоток из своего бокала.

– Я был поражён. «Это всё? – спросил я. – Никакого другого наказания?». Старик посмотрел на меня с бездонной печалью и сказал: «Для него нет наказания страшнее. Он приехал сюда искать богатства и положения. Лишить его Индии – значит лишить его будущего, о котором он мечтал. Это справедливо».

Мистер Эшборн снова отхлебнул вина.

– Я так и поступил. Отправил полного амбиций мистера Грина обратно в Англию на первом же корабле. Уничтожив его карьеру и лишив возможности разбогатеть, я, наверное, спас ему жизнь. И предотвратил волнения и конфликты на подведомственной мне территории. Я до сих пор не уверен, был ли мой поступок милосердием или жестокостью. Но я усвоил урок: справедливость может выглядеть беспощадно.

Он умолк, и его взгляд вновь встретился со взглядом Вероники. В его глазах она увидела, а не угадала всю тяжесть этого решения, которую он пронёс через годы. Наверное, именно в тот момент, – после разговора со святым отшельником, юный Генри из Кента окончательно исчез, чтобы уступить место мистеру Эшборну.

Глава VI

После перехода из столовой в гостиную застольное оживление сменилось приятная истома.

– Дорогая Летиция, не угодно ли тебе будет доставить нам удовольствие своей безупречной игрой? – не столько спросила, сколько констатировала леди Сеймур.

Мисс Далримпл величаво приблизилась к роялю. Она выбрала для исполнения одну из новейших сонат немецкого композитора. «Вулканическая музыка», «пламенный поток в гранитном русле» – такими характеристиками наградили слушатели эту сонату.

Надо отдать должное терпеливым учителям мисс Далримпл и её собственному трудолюбию и упорству – после первых же аккордов стало понятно, что исполнение будет технически безукоризненным. И это оказалось действительно именно так! Пассажи были отточены до блеска, каждая нота звучала отчетливо, а чеканному метроритму позавидовал бы любой швейцарский хронометр. Игра мисс Далримпл была подобна прекрасной, но безжизненной мраморной статуе: безупречной в форме, но лишённой тепла и души. Звуки не складывались в музыку. Партитура требовала огня, а её пальцы высекали из инструмента холодные льдинки. Слушатели ждали извержения вулкана, но в исполнении мисс Далримпл оно так и не случилось.

Доктор Харрисон перехватил взгляд Вероники. В его глазах она прочла не столько насмешку, сколько сожаление о тщетности затрачиваемых мисс Далримпл усилий. Кажется, доктор Харрисон наблюдал, но не наслаждался.

Зато в отношении мистера Блоссома «вулканическая музыка» в совокупности с обильной трапезой чуть было не сыграли злую шутку. Попросту говоря, мистер Блоссом начал клевать носом, уютно устроившись в углу мягкого дивана. Дремотное состояние могло бы породить приводящие к конфузу естественные звуки, если бы не случайное прикосновение мистера Эшборна: проходя мимо, он задел своим локтем плечо мистера Блоссома.

– Прошу меня извинить, – только и сказал мистер Эшборн.

Случайным свидетелем этой сцены оказалась сидящая неподалёку Эмили. Именно она и рассказала об этом маленьком происшествии Веронике.

Последний «вулканический» аккорд сменили аплодисменты.

– Браво! Какая чудесная музыка и какое достойное исполнение! – воскликнула миссис Мертон. – А теперь, мистер Эшборн, вы просто обязаны что-нибудь спеть для нас.

Мисс Далримпл, ещё не покинувшая своего места за инструментом, со смиренной улыбкой предложила свои услуги аккомпаниатора.

С мягкой, но не допускающей возражений учтивостью, мистер Эшборн ответил:

– Благодарю вас от всей души, мисс Далримпл, но не смею злоупотреблять вашей безграничной добротой. Я готов слушать ваше исполнение хоть каждый день, но, как искренний почитатель вашего таланта и поклонник вашей красоты, считаю своим долгом дать вам возможность немного отдохнуть и восстановить силы. Думаю, что доктор Харрисон согласится с моими доводами…

– Вне всякого сомнения, – подтвердил доктор. – Отдавая дань виртуозности, мисс Далримпл, хочу предупредить вас об опасностях перенапряжения при постоянной нагрузке на кисти рук, которое может привести к неврологическим расстройствам. И хотя сегодня усталость не посмела наложить свой отпечаток на ваше прекрасное лицо, я не могу не признать, что столь виртуозное исполнение сложнейшей сонаты потребовало от вас не только физических, но и эмоциональных усилий. Согласитесь, ведь именно эмоциональная драматургия является наиболее затратной частью исполнительского мастерства! Конечно же, вам нужно отдохнуть.

Мистер Эшборн приблизился к Веронике.

– Уважаемая миссис Хоторн, я хочу попросить вас о помощи. Много лет назад у нас с вами сложился хороший творческий дуэт. Как величайшую драгоценность я сохранил воспоминания о наших совместных занятиях музыкой в Кенте. Прошлое нельзя вернуть, но можно воплотить в настоящем наши мечты. Когда я приобрёл Оквуд-Холл и узнал, что вы и ваш почтенный отец находитесь в числе моих соседей, я позволил себе помечтать. Помогите, пожалуйста, воплотить мою мечту в жизнь. Вместе с вами я хотел бы исполнить романс…

Начало обращённой к ней речи ввело Веронику в смущение, но она быстро овладела собой и подхватила оборванную фразу:

– Ни слова больше! Позвольте мне угадать, какой именно романс вы хотели бы исполнить?

– Отдаюсь вашей милости, – ответил мистер Эшборн с полуулыбкой.

Быстрым шагом Вероника подошла к роялю и взяла первые аккорды. По вспыхнувшему радостью взгляду мистера Эшборна она поняла, что угадала. Его голос, утративший лёгкость на высоких нотах, но обретший с годами глубину, напомнил об их совместных прогулках по меловым холмам Норт-Даунс. Слова о пурпурном вереске и горном чабреце казались волшебным заклинанием, ворвавшемся в гостиную Оквуд-Холла. Это была шотландская баллада «Wild Mountain Thyme».

Слушатели были приятно удивлены голосом владельца дома и его артистичным исполнением этой простой, на первый взгляд, музыки. Леди Сеймур выразила своё восхищение сдержанно, миссис Мертон захлебнулась словами восторга. Мисс Далримпл промолчала, но лицо её выражало вежливую учтивость несколько бледнее обычного.

– Миссис Хоторн, я был свидетелем ваших первых шагов в композиции. Продолжаете ли вы сочинять музыку? – спросил мистер Эшборн.

– Мне немного стыдно вспоминать свои наивные детские песенки, – с некоторым смущением ответила Вероника. – В Лондоне я брала уроки у мистера Крамера. Но, увы, мне не хватает усидчивости и трудолюбия, чтобы достичь каких-либо успехов. Время от времени я пытаюсь что-то сочинять…

– Могу ли я, набравшись смелости, попросить вас исполнить какое-нибудь из ваших сочинений? – глаза мистера Эшборна неотрывно смотрели на миссис Хоторн, словно он пытался прочесть ответ на её лице до того, как она произнесёт его вслух.

– После виртуозной игры мисс Далримпл, после проникновенного исполнения вами баллады, я чувствую неловкость и уверена, что вы, – и все присутствующие, – будете сильно разочарованы. Однако, чтобы не быть голословной и навсегда закрыть вопрос о моих скромных музыкальных способностях, я конечно, исполню вашу просьбу – в знак глубочайшего к вам уважения.

Склонившись над роялем, она взяла первый аккорд. Вероника исполняла балладу на стихи Ричарда Лоулейса. И хотя мелодия была простой и незатейливой, и хотя Вероника не могла похвастаться выдающимися вокальными данными, её исполнение было преисполнено проникновенной решимости, достоинства стойкости духа – в полном соответствии с текстом. «Железные решётки мне не клетка, и каменные стены – не тюрьма. Духовные узы сильнее железных оков, но наша воля – строить ли тюрьму в раю или создать рай в темнице».

Вероника замолкла, и на несколько секунд зал Оксвуд-Холла погрузился в тишину, а затем раздались аплодисменты. Доктор Харрисон был искренне тронут, мисс Далримпл выглядела озадаченной. Лицо Эмилии пылало восторгом и гордостью за подругу.

– Довольно смелый выбор стихов для леди… – произнесла леди Сеймур, обращаясь к миссис Мертон, таким голосом, чтобы её могли слышать все присутствующие. – И на редкость мрачный. Впрочем, для вдовы, пожалуй, простительно. В её положении мысли о темницах и решётках не кажутся столь уж неестественными.

– Текст Ловлейса демонстрирует стоицизм, достойный римского философа, – снисходительно заметила Маргарет Мертон. – Музыка же, хоть и простая, но она гармонично дополняет глубокий смысл слов.

– Этот замечательный текст нужно понимать как метафору смирения перед Божьей волей, какой бы суровой она ни казалась, – поддержал её преподобный Уэсткотт. – Да, несомненно, именно так.

И только мистер Эшборн поначалу не проронил ни слова. Он подошёл к Веронике, когда та уже отошла от рояля:

– Благодарю вас, миссис Хоторн, – произнёс он с безупречной учтивостью. Но в его взгляде читалось нечто большее: нескрываемое уважение и безмолвный вопрос. Их общее прошлое не просто воскресло в звуках старинной баллады – оно перешло в совершенно новое, тревожное и многообещающее настоящее, полное тишины, которую теперь предстояло наполнить смыслом.

Глава VII

Воспоминания о званом вечере в Оксвуд-Холле были ещё свежи, но уже успели стать драгоценностью, которую Вероника поместила в особую шкатулку свою памяти – в тот уголок, где она хранила сокровища прошлого, помогающие ей переживать серые будни настоящего. Она сидела за письменным столом, приводя в порядок бухгалтерские документы, когда из приоткрытого окна донеслись звуки приближающегося экипажа. Выглянув на улицу, Вероника увидела подъезжающий к крыльцу знакомый фаэтон, и радостная улыбка поневоле озарила её лицо.

Мистер Эшборн был принят в гостиной Хоторн-Коттеджа с той простой радушностью, которая только и была возможна в стенах этого дома. Желание лично поблагодарить его обитателей за оказанную честь и убедиться, что званый вечер не был слишком утомительным – такова была цель визита или, во всяком случае, так её озвучил сам хозяин Оксвуд-Холла. Мистер Блоссом заверил, что великолепно провёл время и чрезвычайно рад видеть соседа в своём доме. Он пригласил мистера Эшборна отобедать, и тот с радостью согласился.

Застольный разговор естественным образом обратился к участникам памятного вечера.

– Признаюсь, я всё ещё пребываю под сильным впечатлением от нашего маленького сообщества, – заметил мистер Эшборн. – Проведя столько лет вдали от Англии, начинаешь ценить тонкие оттенки здешних характеров. Мои новые соседи – настоящая энциклопедия английских нравов.

– Думаю, в этой энциклопедии вы нашли для себя занятные и познавательные статьи, – с улыбкой сказала Вероника.

– О, без сомнения! Например, я был совершенно очарован непоколебимой уверенностью леди Сеймур в том, что её мнение по любому вопросу – от прогноза урожая артишоков до последних новостей из парламента, – не может быть темой дискуссии. Это качество, должно быть, невероятно удобно в жизни – избавляет от мучительных сомнений.

– Хотел бы я услышать мнение леди Сеймур в отношении законопроекта об освещении лондонских улиц газовыми фонарями, – заметил мистер Блоссом.

– Я почти уверен, что она нашла бы эту идею в высшей степени вульгарной и опасной. «Мистер Эшборн, – сказала бы она, – вы только представьте, какие тени будут отбрасывать эти ужасные фонари на фасад Букингемского дворца!».

– Без сомнения! – рассмеялась Вероника. – А каков, как вы думаете, был бы её вердикт по поводу вошедшего в моду увлечения морскими купаниями в Брайтоне?

– Боюсь, она объявила бы это занятие не только пагубным для здоровья, но и социально разлагающим, ибо оно стирает необходимые границы между сословиями, представители которых погружаются в одни и те же волны.

– О да, – согласился мистер Блоссом, – она, несомненно, увидела бы в этом прямой путь к анархии.

– Гораздо безопаснее обсуждать с леди Сеймур виды на урожай артишоков. А каково ваше мнение о других участниках вечера? Например, о семействе Мертон? – поинтересовалась Вероника.

– Все представители этого семейства вызывают у меня глубокое уважение. Мистер Мертон – своей немногословностью. К счастью, я смог услышать его голос как минимум дважды: при приветствии и прощании. Мне вспоминается поговорка о том, что под тихой поверхностью воды может скрываться глубокое течение.

– Голос миссис Мертон звучит в этом семействе намного чаще и гораздо громче, – согласилась Вероника.

– Зато их дочери представляют собой золотую середину. Мисс Эмили молчалива – это качество досталось ей от отца, но всё-таки не настолько, чтобы я мог расстаться с надеждой время от времени беседовать с ней о живописи. Что же до мисс Маргарет, то живостью своих речей она пошла скорее в мать, зато глубина их содержания – без сомнения, отцовское наследство.

– А что вы можете сказать о мисс Далримпл? – не без волнения поинтересовалась Вероника.

– Что же касается мисс Далримпл, то, по всей видимости, моё непростительное решение лишить её удовольствия аккомпанировать мне нанесло её самолюбию рану, которая, я опасаюсь, не скоро заживёт.

– Не тревожьтесь. Вы сделали это с достаточной долей учтивости, чтобы нанесённая рана не причинила ей серьёзного ущерба. Однако я не уверена, что найдётся лекарство от скуки, которую она, по-видимому, испытывает в нашем обществе.

– Общество, – подхватил мистер Эшборн, – это любопытная штука. Оно состоит из людей, которые без устали жалуются на его удушающие рамки, но при этом не мыслят себя вне его.

– «Железные решётки мне не клетка, и каменные стены – не тюрьма», – напомнила Вероника. – Воля человека способна взрастить ростки свободы даже на почве строгих ограничений. Взять хотя бы доктора Харрисона. Его энергия, готовность служить людям, его современные, прогрессивные взгляды на медицину – настоящий свежий ветер, неожиданно прорвавшийся в наше консервативное сонное царство.

Вероника была рада удостовериться, что взгляды мистера Эшборна во многом совпадают с её собственными. Между ними возникла, точнее сказать, возрождалась, и с каждой минутой крепла та самая лёгкость общения, в основе которой лежит сходство умов, сердец, характеров.

По окончании трапезы Вероника предложила прогуляться по саду. Променад мистера Блоссома закончился в ближайшей беседке в уютном плетёном кресле под сенью плюща и плетистых роз. Ироничное оживлённое настроение покинуло мистера Эшборна на садовой дорожке. В задумчивости он шёл рядом с Вероникой, которая рассказывала ему о растениях, выращенных её заботливыми руками. Они приблизились к конюшне, и миссис Хоторн познакомила гостя со своей любимицей Лирой.

– Вы увлекаетесь верховой ездой? – удивился мистер Эшборн.

– Я не могу назвать себя искусной наездницей, – покачала головой Вероника. – Но для конных прогулок по полям и холмам большого искусства и не требуется.

– Помню, что в юности вы с опасением относились к лошадям.

– Да, это так. Я не могла совладать с вашим Громовержцем.

– О, да. Громовержец обладал капризным характером. Порой он отказывался слушаться даже меня.

– Что вы шептали ему на ухо прежде, чем сесть в седло?

– Я говорил: если будешь упрямиться, то никогда больше не получишь от меня ни кусочка сахара.

– Громовержец был упрям, но мой брат Фредерик его переупрямил, – заметила Вероника.

– Думаю, что он завоевал доверие, угощая сахарком втайне от всех.

В воздухе витал аромат роз и ностальгии по почти забытым, но внезапно ожившим временам. Беседа продолжалась, а в манере мистера Эшборна сквозило всё больше неуверенности. Он то смотрел прямо в лицо Вероники, то отводил взгляд, словно подыскивая слова для вопроса, который не давал ему покоя. Наконец он произнёс:

– Странная вещь – память. В Индии, в самый невыносимый зной, я вдруг до мельчайших подробностей вспоминал Кент и запах мокрой земли после летнего ливня. Или звук… звук рояля из открытого окна гостиной в Уэвертон-Холле.

– Вы были счастливы в Индии?

Этот простой вопрос заставил мистера Эшборна глубоко задуматься.

– И да, и нет, – ответил он спустя несколько секунд. – Временами я забывал обо всём на свете – и чувствовал себя счастливым. Были периоды, когда воспоминания об Англии накрывали меня, как волна накрывает шлюпку – и, как ни странно, в такие моменты я тоже был счастлив. Но бывали дни и ночи безвременья. Когда казалось, что прошлого ещё нет, а будущего уже не будет. И тогда я чувствовал себя на грани отчаяния.

– Жизнь редко складывается так, как мы мечтаем в юности, не так ли? – проговорила Вероника, глядя себе под ноги. – Но в любом положении можно найти свои… тихие радости.

Она подняла глаза, смело посмотрела в лицо мистера Эшборна и встретила его глубокий, проникающий взгляд.

Глава VIII

– Мистер Эшборн, меньше всего мне хотелось бы показаться навязчивой и вульгарной в ваших глазах, – сказала Вероника, – но мне кажется, с моей стороны будет гораздо тактичнее, отбросив условности, честно рассказать вам о том, как складывалась моя собственная жизнь в эти годы. Молчание и недомолвки порождают фантазии, а мне не хотелось бы, чтобы вы заполняли недостаток осведомлённости предположениями, которые неизбежно приведут к заблуждениям.

– Миссис Хоторн, я никогда не видел с вашей стороны ни малейшего проявления навязчивости или вульгарности. Совсем наоборот! Даже в юности вас отличало безупречное чувство такта.

– В таком случае, вы не против, если я расскажу вам свою историю?

– Я весь внимание! И, поверьте, что бы ни происходило в вашей жизни в прошедшие двадцать лет, вы не услышите от меня ни слова осуждения. Что-либо подобное даже представить невозможно в моих самых потаённых мыслях!

– Благодарю вас, – Вероника снова подняла взгляд, и в её глазах он увидел ясность и решимость. – Вы, наверное, помните обстоятельства нашего знакомства с мистером Хоторном. Выпускник Оксфорда, человек талантливый, со здоровыми амбициями, он только начинал свою карьеру барристера в Лондоне. Его ожидало блестящее будущее в Судебных иннах. Спустя три месяца после знакомства последовала помолвка, затем свадьба. Первые годы нашей совместной жизни были наполнены радостью и светом. И это были не только тихие прелести семейного очага, но и радость маленьких открытий, совместных прогулок, новых знакомств. Наш дом в Челси стал настоящим художественным салоном. Круг общения составляли молодые музыканты, художники, литераторы. Мы создали свой маленький мир искусства и творчества…

Она на мгновение замолчала, устремив взгляд вдаль – не пространства, а времени.

– Я была бесконечно счастлива. Казалось, что так будет всегда. Но… всему приходит конец. Часто это случается неожиданно, как будто злой рок срывает золотые занавеси иллюзий, обнажая неприглядную действительность. Но бывает и так, что счастье уходит постепенно, капля за каплей, словно вода просачивается в песок. С каждым днём его становится немного меньше, но мы не замечаем этих изменений до тех пор, пока взгляд, брошенный в начало пути, не замечает разительной перемены между «сейчас» и «тогда».

– Я совершенно согласен с вами, – тихо проговорил мистер Эшборн. – Вы даже представить себе не можете, как я вас понимаю и как глубоко разделяю ваше разочарование.

– Мистер Хоторн… был человеком чрезвычайно чувствительным. Слишком чувствительным, чтобы выносить тяготы этого мира без… какой-либо помощи. Малейшая неудача могла погрузить в его в бездну уныния. Конечно же, я старалась, насколько могла, поддержать его во всём. Но, видимо, моей поддержки ему было недостаточно. И я узнала другую сторону его натуры. Постепенно бутылка стала его единственным и самым верным собеседником. А я наконец-то заметила, что его доброта, остроумие, мягкость, которые пленили меня поначалу, уступили место чему-то тёмному и… неуправляемому.

– Надежда – удивительная вещь, миссис Хоторн, – заметил Эшбрн. – Она заставляет нас верить, что завтрашний день будет лучше нынешнего.

– Она заставляет верить, что нужно привнести в свою жизнь ещё больше терпения, понимания, милосердия – и всё вернётся на круги своя… Но вино сильнее надежды. Оно медленно стирает яркий облик любимого человека, оставляя лишь его шероховатую раздражённую тень. Наш дом, некогда полный музыки и споров об искусстве, наполнился совсем иными звуками… Наша жизнь превратилась в настоящий ад. Но я… Я продолжала любить мистера Хоторна. В болезни и в здравии. Смерти было угодно разлучить нас намного раньше, чем можно было представить. Мистер Хоторн… Мистер Хоторн ушёл из жизни при обстоятельствах, которые лондонские хроникёры сочли достойными короткой заметки. Его тело выловили в Темзе.

Вероника снова замолчала, глядя прямо перед собой.

– Однако вскоре я обнаружила, что вдовство, при всей, казалось бы, непреодолимой горечи, дарует одно неоспоримое преимущество – возможность распоряжаться собственной судьбой. Я покинула Лондон и вместе с отцом поселилась в унаследованном от мужа Хоторн-Коттедже. Кентское поместье приносит доход, достаточный для поддержания скромного существования. Здесь, в Хоторн-Коттедже, я нашла то, что, полагаю, и искала, – покой и свободу.

Мистер Эшборн слушал её с напряжённым вниманием. Наконец он поднял взгляд, и в его глазах она увидела не жалость, что было бы невыносимо, а глубокое, серьёзное уважение.

– Миссис Хоторн, ваше доверие… я не нахожу слов, чтобы выразить, сколь много оно для меня значит. Вы оказали мне честь, какой я не смел и ожидать. – Он замолк, подбирая слова с той же тщательностью, с какой это делала только что она сама. – Естественным порывом всякой благородной натуры было бы ответить вам той же монетой – столь же безоглядной откровенностью. И я чувствую себя обязанным это сделать. Но, к моему величайшему стыду, я обнаруживаю, что мне не хватает духу. Гораздо легче было бы облечь эти воспоминания в письменную форму. Мысли, которые не решаются слететь с языка, порой с лёгкостью стекают с кончика пера вместе с чернилами.

Вероника кивнула:

– Продолжайте, прошу вас!

– С момента возвращения на родину я вынашиваю план написать книгу – «Записки об Индии». И вот сейчас, мне кажется, настал самый подходящий момент претворить этот замысел в жизнь. Однако, – он посмотрел на неё с внезапной мольбой, – я, человек, привыкший к отчётам и деловым бумагам, страшусь впасть в сухость изложения или, того хуже, в непростительную сентиментальность. Мне требуется взгляд со стороны. Взгляд ясный, беспристрастный и… и бесконечно ценный. – Он сделал паузу. – Миссис Хоторн, не согласитесь ли вы оказать мне величайшую услугу? Я буду показывать вам главы моих записок, чтобы вы прочитали их и высказали свои замечания. Ваше суждение, ваше чувство стиля и такта, ваше понимание человеческой натуры были бы для меня бесценным компасом в этом литературном плавании.

Вероника почувствовала, как по её щекам разливается лёгкий румянец. Это предложение было не комплиментом – мистер Эшборн предлагал ей воспользоваться ключом к своему внутреннему миру.

– Мистер Эшборн, – ответила она с лёгкой улыбкой, – вы предлагаете мне роль, от которой ни одна женщина, претендующая на наличие интеллекта, не смогла бы отказаться. Быть первым читателем столь многообещающего труда – это большая честь. Я с радостью принимаю ваше предложение и обещаю быть самым пристрастным… то есть, прошу прощения, самым беспристрастным критиком.

– Благодарю вас, – он склонил голову, и в его взгляде читалось безмерное облегчение. – Теперь моё прошлое, каким бы оно ни было, ляжет перед вами на бумаге. И, возможно, это единственный способ рассказать его вам.

Глава IX

Хоторн-Коттедж,

Понедельник, 12 июля, 18–

Моя дорогая Арабелла,

Хотелось бы мне посмотреть, как ты удивишься, узнав, что наш тихий коттедж стал средоточием… нет, не светской, но творческой жизни. Мистер Эшборн, наш сосед, чьи визиты становятся для нас с отцом привычными, одержим идеей написать и издать «Записки об Индии» – труд, призванный, по его словам, «рассеять туман предрассудков, окутывающий сию страну в воображении соотечественников». Однако, как человек неискушённый в писательском деле, он испытывает невероятные затруднения от необходимости облечь свои впечатления в осязаемые литературные формы. И правда, как передать словами запах специй на базаре Калькутты или отблеск заката в водах Ганга? Я согласилась стать его помощником в этом нелёгком деле.

Как и следовало ожидать, наибольшее затруднение вызвало начало «Записок». В стремлении соблюсти хронологию, мистер Эшборн увязал в деталях. Я заметила, что начинать, быть может, следует не с отплытия из Англии, а какого-нибудь яркого запомнившегося случая, в коем, как в капле воды, отразилось бы своеобразие жизненного уклада далёкой страны. Пусть читатель увидит Индию не как географическую абстракцию, а через призму человеческих отношений. Мистер Эшборн последовал моему совету, и дело наконец-то сдвинулось с мёртвой точки.

Несколько раз в неделю он приносит в Хоторн-Коттедж свои новые записи, и мы разбираем их до последней буковки. Вместе с автором я уже мысленно побывала в самых разных уголках удивительной страны. Благодаря его описаниям, наполненных живыми деталями и личными впечатлениями, я бродила по шумным, пёстрым базарам Калькутты, где он вёл утомительные переговоры с поставщиками индиго, задыхалась от пыли в его долгих, изнурительных поездках по глухим деревням Бенгалии, где он инспектировал плантации и разбирал тяжбы между арендаторами, пытаясь быть справедливым судьёй в спорах, корнями уходившими в глубины местных обычаев, не до конца понятных европейцу.

Одно из самых ярких его воспоминаний, которое он описал с особой тщательностью, связано с его пребыванием в древнем городе Бенаресе. Движимый любопытством, он на рассвете отправился к священным гхатам на берегу Ганга и стал свидетелем обряда погребения. Эта картина, пугающая до глубины души и вместе с тем торжественная, произвела на него неизгладимое впечатление. Он писал не об ужасе или отвращении, а о странном чувстве причастности к чему-то древнему и необъятному, что заставило его острее почувствовать своё собственное одиночество и чужеродность.

В сезон дождей, когда влажность в Калькутте становилась невыносимой, он, как и многие служащие Ост-Индийской компании, удалялся на несколько месяцев к Спасительным холмам – в тихие, уединённые резиденции в предгорьях Гималаев. «Воздух там, – пишет он, – чист и прохладен, а тишину нарушает лишь отдалённый перезвон колокольчиков горного монастыря. В такие моменты я как будто становился одним из местных отшельников, ищущих уединения для познания истинной сути вещей, скрытой за суетой повседневности». В своих черновиках он описывает это время как странную смесь внешнего безделья и глубочайшей внутренней работы. Его дни были заполнены чтением книг (и, я подозреваю, перечитыванием старых писем из Англии), прогулками по горным террасам, поросшим чайными кустами, и попытками овладеть игрой на ситаре, подаренном ему одним из местных раджей.

Вдали от суеты факторий и давления общественных условностей маленькой английской колонии, он наблюдал за жизнью горной провинции. Он был зрителем на местных праздниках, слушал беседы мудрых старейшин и даже, как он с некоторым смущением признался, брал уроки санскрита у старого пандита, дабы понять строй мыслей местных жителей.

Именно там, в прозрачном воздухе предгорий, глядя на теряющиеся в облаках заснеженные пики, он, по его собственным словам, впервые осознал всю необъятность и, как он выразился, «чужеродность» Индии. Эта «чужеродность» не пугала и не раздражала его, но заставила усомниться в самом себе. Он писал, что чувствовал себя «песчинкой, затерянной у подножия вечности».

За строками о деловых неурядицах, о тщетных попытках понять местные нравы, я всё явственнее различаю контуры одинокого человека, вынужденного полагаться лишь на собственные силы и здравый смысл. И в этом есть какая-то глубокая, трагическая ирония: уехав искать богатства и положения, мистер Эшборн обрёл, кажется, груз знаний, который теперь так трудно изложить на бумаге.

Впрочем, не буду больше утомлять тебя рассказами об Индии и мистере Эшборне. Надеюсь, у него хватит терпения закончить свой труд, и ты сможешь когда-нибудь прочесть его целиком. Участие в литературных экзерсисах немного отодвинуло на второй план мои занятия музыкой, но я стараюсь находить время для импровизаций.

Прими вместе с этим письмом мой дар – плод многодневных трудов нашей милой Эмили. Да, наконец-то портрет завершён, и я спешу выполнить своё обещание, данное тебе три месяца назад. Надеюсь, мое изображение, застывшее под искусной кистью мисс Мертон, не слишком тебя разочарует. С этим портретом связана интересная история.

Моя милая Эмили с пониманием отнеслась к тому, что наши утренние прогулки, ранее бывшие почти ежедневными, сократились до одного-двух раз в неделю. Но всё равно мы виделись с ней достаточно часто, потому что послеобеденное время было посвящено написанию портрета. Работа продвигалась медленнее, чем мы ожидали. На мой взгляд, Эмили слишком критично относится к себе и своим полотнам. Она видит недостатки там, где их невозможно заметить даже вооружившись увеличительным стеклом моего отца. Стремление к совершенству похвально, но всему есть своя мера, и мера Эмили намного жёстче, чем у большинства поклонников её живописи.

На днях, когда портрет был почти закончен, в Проспект-Хаус пожаловал мистер Эшборн собственной персоной. Он принёс для Маргарет книгу какого-то индийского мудреца. Застав нас с Эмили за разглядыванием её работы, он был искренне восхищён и долго стоял перед холстом, рассматривая мазки краски, положенные на холст искусной рукой мисс Мертон. Затем, с непривычной для его сдержанной натуры горячностью, обратился к ней с мольбой. Он умолял – да, я не преувеличиваю, именно умолял – позволить ему приобрести этот портрет для своей библиотеки в Оквуд-Холле. Он сказал, что ни одно другое произведение искусства не сможет оживить его нынешнее уединение. «Взгляд миссис Хоторн будет укорять меня за то, что я недостаточно усердно работаю над «Записками об Индии». А может быть, наоборот, когда я почувствую неловкость собственных литературных попыток, этот взгляд поддержит и укрепит меня в решении довести дело до конца», – сказал он. «Портрет написан в подарок для моей драгоценной подруги миссис Хоторн, – ответила Эмили. – По окончании работы он поступит в её распоряжение, и она может делать с ним всё, что ей заблагорассудится». Тогда мистер Эшборн обратился ко мне с просьбой позволить ему приобрести картину на тех условиях, которые я сочту для себя выгодными и приемлемыми.

Признаюсь тебе, Арабелла, моё сердце не могло не отозваться на просьбу мистера Эшборна. Лесть – вещь опасная, но когда она исходит от человека столь незаурядного и, как я убедилась, столь искреннего, устоять против неё почти невозможно. На мгновение мне представилось, что мой портрет будет составлять компанию мистеру Эшборну в часы его трудов и размышлений, и эта мысль показалась мне до невозможности приятной. Но сколь бы ни льстило мне внимание мистера Эшборна, я не могла забыть данного тебе слова. Обещание, данное другу, должно быть свято, особенно когда речь идёт о друге столь близком, каким для меня являешься ты, дорогая Арабелла. Я вежливо, но твёрдо отказала мистеру Эшборну, сославшись на нашу с тобой договорённость. Несмотря на разочарование, лёгкой тенью тронувшее его лицо, мистер Эшборн согласился с моими доводами: «Ваша верность дружбе делает вам честь, миссис Хоторн. Жаль, что ни один, даже такой искусный портрет, как тот, что я вижу перед собой, не может передать в полной мере всех достоинств, которыми вы обладаете».

Таким образом, дорогая моя, этот холст не только запечатлел мой образ выразительной кистью милой Эмили, но и стал свидетелем моей собственной борьбы между чувством привязанности к тебе и… позволь мне назвать это мимолётной слабостью. Надеюсь, глядя на портрет, ты с улыбкой вспомнишь рассказанную мной историю.

Папа шлёт тебе свои наилучшие пожелания и спрашивает, не планируешь ли ты погостить у нас в ближайшее время? Он будет рад видеть тебя, мистера Фэрчайлда и ваших милых крошек. Я от всей души присоединяюсь к вопросу моего отца.

С надеждой на скорую встречу,

Вероника Хоторн

P.S. Эмили, ставшей свидетельницей спора, в котором решалась судьба её творения, пообещала мистеру Эшборну написать для него другую картину. Возможно, это будет пейзаж окрестностей Оквуд-Холла.

Глава X

Вероника задумчиво перебирала пальцами клавиши пианино. Восходящие арпеджио, спонтанно рождённые её руками, возносились куда-то высоко вверх, вместе с её мыслями, прочь от бухгалтерских книг и прочих хозяйственных хлопот в мир чистых, ничем не стеснённых мечтаний. Из блаженного состояния её вывел голос горничной.

– Миссис Хоторн, вам записка. Её только что доставил слуга из Оквуд-Холла.

Вероника отпустила последний аккорд в тишину комнаты.

– Благодарю вас, Мэри.

Взяв с подноса аккуратно сложенный листок, она провела пальцами по плотной бумаге с фамильной печатью. Развернув его, узнала твёрдый, размашистый почерк автора «Записок из Индии».

«Уважаемая миссис Хоторн, дабы Вы не сочли мое внезапное исчезновение проявлением забывчивости или неуважения, спешу сообщить вам, что некоторые обстоятельства требуют моего безотлагательного присутствия в Лондоне. Крайняя срочность не позволяет мне лично попрощаться с Вами и Вашим уважаемым отцом. Прошу Вас принять глубочайшие извинения за вынужденный перерыв в наших литературных занятиях, беседах и совместном музицировании, которые стали для меня источником величайшего удовольствия и отрады. Мысль, что я в течение неопределённого срока буду лишён всего этого, искренне огорчает меня. Однако я утешаю себя надеждой, что по окончании срочных дел мы сможем возобновить наши занятия к взаимному нашему удовольствию. В надежде на снисхождение, Ваш покорный слуга Генри Эшборн».

Она опустила руку с запиской. Слова «неопределённый срок» эхом отозвались в её душе. Подумать только! Ещё вчера они с мистером Эшборном обсуждали план новой главы его «Записок», а сейчас он, возможно, находится на полпути к столице. Слишком поспешный отъезд, слишком уклончивое объяснение. Не кроется ли за этими «скучными материями» нечто более серьёзное? И возобновятся ли когда-нибудь снова столь внезапно оборвавшиеся занятия? Может быть, столичные дела, которые вырвали мистера Эшборна из безмятежной деревенской жизни, навсегда нарушат хрупкое равновесие их зарождающегося доверия друг к другу?

Встречи с Эмили, утратившие с появлением мистера Эшборна прежнюю интенсивность, приобрели при этом большую глубину. Отзывчивая натура мисс Мертон чутко откликалась на все сомнения и надежды, которыми миссис Хоторн делилась с подругой. Вот и сейчас Вероника направилась в Проспект-Парк, чтобы обсудить с Эмили внезапный отъезд мистера Эшборна.

Однако разговору наедине помешало присутствие доктора Харрисона. Навестив мистера Мертона, чья подагра вновь потребовала внимания врача, он остался на чай. Разговор, как это часто бывает, коснулся обсуждения новостей, а доктор Харрисон, в силу своей профессии, всегда и во всём проявлял редкую осведомлённость. Без тени сентиментальности, но с присущим ему практичным милосердием, он рассказал о семье Кларков, арендующих участок земли по соседству.

– Мистер Кларк, к несчастью, более усерден в поисках утешения на дне бутылки, нежели в выращивании урожая, – сообщил доктор, – а миссис Кларк, женщина, должно быть, ранее крепкая и здоровая, теперь истощена заботами о семерых детях и постоянной борьбой с нищетой. Старшие мальчики, Том и Джеймс, двенадцати и одиннадцати лет, работают на ферме вместе с отцом, но их заработков не хватает даже на хлеб. Трое их сестёр помогают матери по хозяйству. Младшие дети – мальчик и девочка, – ещё слишком малы и сами требуют постоянного присмотра.

Слушая этот рассказ, Вероника испытывала острое чувство сострадания к незнакомой женщине, которая сражалась за самую возможность существовать.

– Чем можно помочь этой семье? – спросила Эмили.

– Им нужно не единовременное вспоможение, а регулярная поддержка, – ответил доктор, – провизия, дрова, тёплая одежда. Но самое главное не в этом. Мистер Кларк представляет собой угрозу не только благополучию, но и здоровью, а может быть, даже и жизни остальных членов семейства…

Вероника вздрогнула. Беда семейства Кларков острой болью отозвалась в её сердце.

– Неужели ничего нельзя сделать? – спросила она. – Что говорят об этом наши законы?

– К сожалению, закон не видит в мистере Кларке угрозу для домочадцев, – ответил доктор Харрисон. – Его власть над женой и детьми почти абсолютна. Он пропивает всё, до чего может дотянуться. Семья голодает, но закон – на его стороне. Руки правосудия связаны до тех пор, пока мистер Кларк не совершит уголовного преступления на глазах у добропорядочных свидетелей. Остаётся надеяться на его совесть, либо на то, что миссис Кларк найдет в себе силы обратиться в работный дом, но это означало бы для неё разлуку с детьми.

Вероника подняла на него ясный, решительный взгляд:

– Доктор Харрисон, будьте так добры, закажите у лавочника муку, крупу и солонину, чтобы семье Кларков хватило продуктов на две недели полноценного питания. Счёт пусть пришлют мне, я оплачу.

– А я пересмотрю свой гардероб и подберу что-то из старой одежды, – сказала Эмили.

– Мисс Эмили, миссис Хоторн, вы так добры, и я очень тронут вашей готовностью оказать помощь несчастному семейству! Мы поможем Кларкам сейчас, но, надеюсь, мы также сможем найти выход, чтобы миссис Кларк и её дети оказались в полной безопасности.

– У вас уже есть какие-то планы? – спросила Вероника.

– К сожалению, пока нет. Я не могу придумать ничего, что помогло бы кардинальному решению этой проблемы.

– Наверное, нужно посоветоваться с викарием, – заметила Эмили.

– Итогом моей беседы с преподобным мистером Уэсткоттом стало пожелание молиться о вразумлении мистера Кларка и о здоровье остальных членов семейства. В то же время он сказал, что планирует организовать в приходе благотворительный сбор.

– Я не сомневалась, что мистер Уэсткотт не сможет остаться в стороне от чужой беды! Несмотря на некоторую косность убеждений, его отношение к людям преисполнено искреннего милосердия! – воскликнула Эмили.

– Однако сборов, даже регулярных, может оказаться недостаточно, – заметила Вероника. – А что, если устраивать время от времени благотворительные ярмарки в их пользу? Продавать рукоделие, выпечку, варенье…

– Это не только пополнит фонд помощи, но и позволит прихожанам ощутить свою причастность к доброму делу и, что немаловажно, оживит нашу монотонную жизнь, – согласился доктор. – Думаю, что мы сможем провести первую такую ярмарку недели через две, если заняться организацией прямо сейчас. Полагаю, леди Сеймур сочтёт своим долгом возглавить благотворительный комитет. А миссис Мертон, без сомнения, внесёт неоценимый вклад, обеспечив мероприятие… энтузиазмом.

– О, матушка будет в полном восторге! – улыбнулась Эмили. – Правда, её энтузиазм может оказаться столь велик, что нам с Маргарет придётся выпекать пироги всю следующую неделю.

Глава XI

Дорога к ферме Кларков вилась меж полей. Маленький домик, окружённый ветхим забором, стоял на берегу копаного пруда. Доктор Харрисон постучал, и дверь им открыла сама хозяйка.

Миссис Марта Кларк, которая когда-то, должно быть, была статной и крепкой, теперь напоминала стебель сухой травы, торчащий зимой из-под снежного полога. Её лицо её, испещрённое преждевременными морщинами, хранило следы былой миловидности, безжалостно стёртой тяжкими заботами и непосильным трудом. Но её светлые глаза цвета весеннего неба были добры и по-детски наивны.

– Миссис Хоторн, мисс Мертон, сэр… – прошептала она, пугливо отступая в тень и судорожно поправляя свой вылинявший залатанный чепец.

Гости вошли в единственную жилую комнату, где их взорам предстала картина, от которой сжималось сердце. В углу, на соломенной подстилке, возились двое самых младших детей: Мэтью, мальчик лет трёх, с большими серьёзными глазами на исхудавшем личике, и его сестрёнка, годовалая Люси, чьи слабые ручки беспомощно тянулись к старшей сестре.

Девочка, которой на вид было около девяти или десяти лет, Генриэтта, пыталась накормить малышку размоченным в воде хлебом. Рядом с ней сидела Сара, девочка лет восьми. Воздух в хижине был спёртым и холодным, несмотря на знойный летний день.

Старшие мальчики, Том и Джеймс, встали при виде гостей. В их позах читалась не детская серьёзность, а груз преждевременной взрослой ответственности. Том, двенадцати лет, смотрел на доктора Харрисона с немым вопросом, в то время как Джеймс, на год младше, потупил взгляд, словно стыдясь своей заношенной рубахи и босых ног.

– Мы привезли кое-какие припасы, миссис Кларк, – сказала Вероника, давая знак слуге внести корзины с мукой, крупой и солониной. – И кое-что из одежды для детей.

Взгляд миссис Кларк скользнул по провизии, и на мгновение в её глазах вспыхнула искра – во взгляде читались надежда и облегчение.

– Вы слишком добры, сударыня… – сказала миссис Кларк. – Я не знаю, как вас благодарить… Прошу прощения за беспорядок…

– Не извиняйтесь, прошу вас, – твёрдо, но с безграничным состраданием в голосе сказала Эмили, в то время как доктор Харрисон, отложив свой цилиндр, уже раскрывал медицинский саквояж. – Позвольте доктору осмотреть детей. Они выглядят… очень бледными.

Пока доктор беседовал с Мартой Кларк, расспрашивая о недомоганиях детей, Вероника наблюдала за Генриэттой. Девочка, поймав её взгляд, робко улыбнулась, и в этой улыбке была такая трогательная, незащищённая нежность, что у Вероники слёзы подступили к глазам.

– Мы постараемся вам помочь, миссис Кларк, – решительно сказала Вероника.

На обратном пути они долго молчали. Только что увиденное составляло слишком резкий контраст на фоне дневного света и пасторальных пейзажей Суррея.

На следующий день Вероника, Эмили и доктор Харрисон нанесли визит леди Сеймур. Они застали её в голубой гостиной, где хозяйка Равенсворт-Парка, восседая в любимом кресле, принимала утренние реляции от домоуправителя.

Выслушав рассказ о бедственном положении Кларков, леди Сеймур испустила вздох, в котором сквозило более раздражение, нежели сострадание.

– Печально, чрезвычайно печально, – произнесла она, отодвигая от себя счетную книгу. – Но, уверяю вас, подобные истории – неизбежное следствие лени и порочности. Помогать таким людям – значит губить их. Привыкнув получать даром то, что другим даётся честным трудом, они совсем обленятся и, пальцем о палец не ударив, будут ждать очередных подачек.

Лицо доктора Харрисона, сохранявшее непроницаемое выражение, стало почтительно-озабоченным, и многие приняли бы это за чистую монету, если бы не лёгкая ирония, сверкнувшая в его взгляде.

– Ваша светлость, вы чрезвычайно проницательны, – сказал он. – Вы абсолютно правы: подаяние может развратить. Но, как мне кажется, если облечь его в такую форму, которая не будет восприниматься как ни к чему не обязывающая. Речь идёт создании Благотворительного комитета для оказания регулярной и, что важнее, наставляющей помощи. Комитета, который не только обеспечит семью провизией, но и явит собою пример христианского милосердия, общественной солидарности для всей округи.

Леди Сеймур медленно повела бровью, что означало высшую степень заинтересованности.

– Без мудрого руководства, без твёрдой руки, знакомой с управлением и порядком, такое начинание обречено на провал, – продолжал доктор. – Кто, как не вы, леди Сеймур, чей авторитет и организаторский талант неоспоримы, сможет возглавить этот комитет и придать ему необходимый вес и респектабельность? Боюсь, без вашего участия усилия остальных рискуют оказаться тщетными. Посудите сами, если этим процессом не управлять, им может попытаться руководить кто-то другой. И тогда… тогда мы рискуем получить ярмарку пирогов с сомнительной начинкой. Только ваше безупречное чувство стиля и такта способно провести прихожан между Сциллой равзвращающих подачек и Харибдой закабаляющих условностей. Если вы откажетесь, я вынужден буду обратиться к миссис Мертон или миссис Гренвилль, и тогда я не могу быть уверен в успехе общего дела.

Леди Сеймур замерла. Мысль о том, что миссис Мертон или миссис Гренвилль будет раздавать указания и принимать благодарности, пришлась ей не по вкусу.

– Вы рассуждаете здраво, доктор, – произнесла она. – Беспорядок в благотворительности столь же недопустим, сколь и в ведении хозяйства. Я принимаю на себя руководство благотворительным комитетом. А миссис Мертон и миссис Гренвилль, разумеется, смогут принять посильное участие в его работе.

– Ваше решение вселяет в нас надежду, леди Сеймур, – с поклоном сказала Вероника, сопровождаемая одобрительным взглядом Эмили, которая не могла сдержать улыбки. Битва за спасение семьи Кларков была выиграна в стенах самой элегантной гостиной Суррея.

Глава XII

Хоторн-Коттедж,

20 июля, 18–

Моя дорогая Арабелла,

Ты спрашиваешь, не скучаю ли я по нашим литературным занятием с мистером Эшборном? Категоричный отрицательный ответ был бы лукавством с моей стороны. В то же время я не могу сказать, что мысли о приятном и так неожиданно оборвавшемся времяпровождении сопровождают меня ежечасно. Однако время от времени я вспоминаю «Записки из Индии» и надеюсь, что настанет момент, когда я смогу прочесть их до конца.

Мистер Эшборн, по-видимому, все еще в Лондоне. Оквуд-Холл, мимо которого я время от времени проезжаю во время своих конных прогулок, стоит молчаливый и пустой – и эта пустота подобна пустоте места, на котором раньше стояла ваза с цветами, к ежедневному виду которой глаз уже успел привыкнуть.

Разумеется, я строю догадки о причинах столь продолжительного отсутствия хозяина этого дома. Мой отец, человек практичный, полагает, что задержка вызвана запутанными делами Ост-Индской компании или еще какими-либо финансовыми хлопотами. Эмили выражает осторожное предположение, что отсутствие продиктовано внезапной болезнью кого-либо из родственников. Что же до моих собственных предположений… я не имею на них ни малейшего права и ни единого факта, который мог бы направить мои размышления в верное русло. Это занятие столь же бесплодно, сколь и унизительно, но, увы, почти неизбежно. Я стараюсь предаваться ему как можно реже и нахожу утешение в активности. Но по вечерам, когда в доме воцаряется тишина, я все яснее понимаю, насколько присутствие мистера Эшборна – спокойное, ироничное, понимающее – успело стать драгоценной частью моего существования здесь.

Впрочем, на подобные размышления у меня остаётся не так много времени. Благотворительные хлопоты отнимают много сил, вытесняя из сознания всё лишнее. Жизнь нашего небольшого уютного мирка получила невероятное оживление благодаря активной позиции леди Сеймур, которая любезно согласилась возглавить благотворительный комитет. Никто и никогда не управлял благотворительностью с таким поистине воинственным рвением! Под её началом помощь несчастному семейству Кларков превратилась в столь же сложное и регламентированное предприятие, как и управление её собственным поместьем. Она с такой серьёзностью относится к собраниям комитета в гостиной Равенсворт-Парка, словно это обсуждение бюджетного билля в Палате общин. Составлены списки, распределены обязанности, и я уверена, что у благотворительного комитета скоро появятся свой устав и герб. Леди Сеймур с одинаковой суровостью отвергла и моё предложение о покупке простых шерстяных одеял («Миссис Хоторн, мы должны думать о воспитании вкуса!») и идею миссис Мертон устроить аукцион старой мебели («Равенсворт-Парк – не базарная площадь!»). Впрочем, нельзя не признать, что энергия и организаторский талант леди Сеймур уже принесли ощутимые плоды, и казна нашего маленького фонда растёт на удивление быстро.

Что же до мисс Далримпл, то она взяла на себя – и надо сказать, с большим изяществом и самоотверженностью, – роль главного критика наших усилий. Она не шьёт, не печёт, не вяжет, не предлагает никаких конкретных шагов, но с неподражаемым тактом указывает другим, как это следует делать правильно. Её замечания о неподходящем узоре для детского платья или о неуместных, по её мнению, сюжетах для афиш, стали неотъемлемой частью наших собраний. Вчера она учила Эмили смешивать краски для благотворительных открыток. Иногда мне кажется, что для мисс Далримпл нищета семейства Кларков и попытки прихожан облегчить участь его членов – это своеобразный экран, на который она может позволить себе спроецировать чувство собственной значимости.

Несмотря на забавные противоречия, дело движется, и это главное. Я всё чаще навещаю миссис Кларк и её детей, и вижу, как малейшее проявление заботы возвращает блеск их глазам. Эти визиты заставляют меня с особой остротой ценить нашу с тобой дружбу и все те преимущества, которые дарует нам наше положение.

Сейчас все усилия направлены на организацию благотворительного базара, который должен пройти в начале августа. Мы надеемся собрать средства, необходимые для того, чтобы семья Кларков достойно пережила будущую зиму.

Леди Сеймур категорически отвергла идею провести базар в саду при церкви и даровала нам право использовать лужайку перед Равенсворт-Парком. Я подозреваю, что это решение продиктовано не столько великодушием, сколько желанием наглядно продемонстрировать обществу, где находится истинный центр благотворительности – а заодно и светской жизни – в нашем приходе.

Миссис Мертон, чей энтузиазм поистине сравним с силой природной стихии, возглавила «продовольственный департамент». Её кухня напоминает кондитерский цех, где под её бдительным оком варится яблочный джем. Она то и дело заговаривает о «секретном семейном рецепте» рассыпчатых лимонных кексов, который, по её уверениям, должен обеспечить нам половину сбора. Маргарет, к моей великой радости, отвечает за «литературный стол» – она собирается продавать журналы.

Моя же задача, помимо сбора теплых вещей, – уговорить нашего почтенного викария, преподобного Уэсткотта, разрешить исполнить небольшую музыкальную программу. Он пока сомневается, не видя в этом «достаточной целесообразности», но я надеюсь на помощь доктора Харрисона, который обещал убедить викария, что планируемая к исполнению музыка – несколько духовных гимнов и скромных баллад о добродетели простой жизни – это не развлечение, но бальзам для души, способный умиротворить сердца и расположить их к милосердию куда вернее, чем самая пламенная проповедь. Я же, в свою очередь, намекнула, что тихая, возвышенная соната может стать достойным звуковым сопровождением для осмотра его преподобием наших скромных рукоделий, подчеркнув серьёзность наших намерений.

Как видишь, наш благотворительный базар грозит стать событием сезона, за которым будут следить не только с участием, но и с величайшим интересом ко всем перипетиям его подготовки. Иногда, глядя на всё это, я ловлю себя на мысли, что мы с Эмили и доктором Харрисоном, затеяв всё это, выпустили из бутылки могучего джинна. Но, с другой стороны, разве можно найти лучшее применение светским амбициям и тщеславию, чем помощь тем, кто в ней действительно нуждается?

Папа шлёт тебе свою любовь и просит передать, что его лилии в этом году достигли такого совершенства формы и чистоты, что даже розы леди Сеймур померкли в сравнении с ними. Жду твоего ответа с большим нетерпением.

С наилучшими пожеланиями,

Вероника Хоторн

Глава XIII

Однажды вечером к крыльцу Хоторн-Коттеджа подкатил просторный экипаж, из которого вышел полковник Блоссом собственной персоной, а вслед за ним на свет божий высыпали два юных джентльмена лет восьми и десяти. Затем с изящной грацией появилась леди Изабелла Блоссом, урождённая Чедворт. Замыкал шествие их спутник, человек лет сорока пяти с невозмутимым лицом и внимательным, насмешливым взглядом.

В одночасье тихий сад и скромный дом наполнили невообразимый шум и радостная суета.

– Сестра! Отец! – воскликнул полковник Фредерик. Его командный голос звучал подобно раскату грома. – Какое счастье застать вас обоих в добром здравии!

Мистер Блоссом позволил сыну заключить себя в крепкие объятия, однако его взгляд, сразу же переметнулся на внуков. Вероника бросилась навстречу брату.

– Фредерик! Какая неожиданная радость! Своим приездом ты сделал нам лучший подарок, какого только можно было пожелать!

Затем Вероника шагнула навстречу леди Изабелле. Её изящная фигура в дорожном платье, словно сошедшая с гравюр модного журнала, составляла контраст скромной обстановке Хоторн-Коттеджа. Однако улыбка леди Изабеллы была абсолютно искренней, а в живом взгляде читались ум и проницательность.

– Дорогая Вероника, я очень рада видеть вас снова! Мистер Блоссом, вы прекрасно выглядите. Деревенский воздух, без сомнения, творит чудеса.

Её внимание тут же переключилось на сыновей, которые с неукротимой энергией демонстрировали перед дедушкой бой на игрушечных саблях.

– Чарльз! Артур! – воскликнула леди Изабелла. – Un peu de tenue, mes anges! Вы в гостях у дедушки и тёти, а не на поле боя.

Взгляд Вероники на мгновение встретился с её взглядом, и в нём мелькнуло тёплое узнавание семейной атмосферы Блоссомов, которая позволяла в воспитании детей выдерживать равновесие между строгостью и любовью.

– Позвольте представить вам моего друга мистера Лоренса Стерлинга, – сказал полковник Блоссом. – Задержавшись в Лондоне по делам, он любезно согласился составить нам компанию, чтобы познакомиться с моими близкими и увидеть, наконец, знаменитые своей красотой окрестности Суррея.

Мистер Стерлинг шагнул вперёд.

– Весьма польщён, – сказал он с улыбкой. – Полковник столь красочно описывал мне очарование Хоторн-Коттеджа, гостеприимство и радушие отца, ум и живой характер сестры, что я не мог отказать себе в удовольствии познакомиться с вами лично.

– Добро пожаловать, сэр, – ответила Вероника. – Надеюсь, вы не будете разочарованы ни нашими пейзажами, ни нашим обществом.

Приезд семьи, особенно двух юных и шумных Блоссомов, внёс в тихий Хоторн-Коттедж долгожданное оживление. Уже на следующее утро, беседуя с леди Изабеллой за чашкой чая, Вероника с радостью обнаружила, что в её лице обрела не только родственницу и интересную собеседницу, но и союзницу в вопросах благотворительности.

Рассказав леди Изабелле о планах оказания помощи семейству Кларков, Вероника встретила полное понимание и одобрение предпринятых ею действий. Леди Изабелла выразила искреннее желание принять посильное участие в благородном деле. Узнав, что комитет возглавляет леди Сеймур, Изабелла искренне рассмеялась:

– О, я хорошо знакома с леди Сеймур и с её племянницей мисс Далримпл! – сказала она, и в её глазах вспыхнул весёлый огонёк. – Мы часто пересекаемся в Лондоне. Дорогая Вероника, вы даже представить себе не можете, сколько забавных воспоминаний у меня связано с этими достойными особами!

Вероника радостно кивнула:

– Надеюсь, вы не оставите меня в неведении? Обещаю, что всё рассказанное вами не покинет стен нашей гостиной!

Леди Изабелла сделала глоток чая, собираясь с мыслями.

– Леди Сеймур приобрела знаменитый рембрандтовский портрет и устроила торжественный вечер с демонстрацией своей покупки. Своих гостей, – в числе которых были и мы с полковником Блоссомом, – она подводила к этому портрету с таким видом, словно демонстрировала новорождённого наследника престола. Я стояла неподалёку и слышала, как она трижды повторила одному и тому же почтенному, но туговатому на ухо лорду Петертону, что «Рембрандт, знаете ли, умел передавать малейшие оттенки душевного состояния через игру света и теней». Бедняга в конце концов пробормотал: «О да, свет… Чудесная лампа у вас в библиотеке, леди Сеймур».

Вероника не могла сдержать улыбки.

– А мисс Далримпл? – спросила она.

– Ах, мисс Далримпл! – воскликнула леди Изабелла. – В тот вечер она была в белом платье с таким количеством кисеи, что напоминала облако, готовое вот-вот испариться от собственной возвышенности. Её главным занятием было томно жаловаться на духоту в зале, при этом она неизменно оказывалась в самом узком и людном месте, чтобы все могли оценить, как страдает её нежная конституция. А потом… потом случился инцидент у буфетного стола. Мисс Далримпл с величайшей осторожностью – дабы не запятнать свои перчатки – вкушала десерт, когда один из молодых офицеров, потянувшись за бокалом, неловко задел её локоть. В результате капелька лимонного щербета с кончика её ложечки упала прямиком на атлас её перчатки.

Леди Изабелла сделала паузу для драматического эффекта.

– Вы бы видели эту сцену, дорогая! Это был не испуг и не досада. Это был нравственный ужас, смешанный с безмолвным презрением, будто на её руку был пролит не безобидный десерт, а расплавленный сургуч печати самого дьявола. Мисс Далримпл смотрела на крошечное пятнышко так, словно оно навеки заклеймило её репутацию. Мне кажется, – добавила леди Изабелла с самым невинным видом, – она до сих пор хранит ту перчатку в особой шкатулке как напоминание о вмешательстве злого рока в чистейший промысел Божий и… о коварстве, которое таит в себе вкушение лимонного щербета.

– И тем не менее, – заметила Вероника, – именно эти две дамы сейчас определяют моду на милосердие в нашем приходе.

– Что лишь доказывает, дорогая моя, – с лёгким смешком ответила леди Изабелла, – что благотворительность, подобно хорошему вину, может происходить из самых неожиданных сосудов. И наша задача – не рассуждать о сосуде, а помочь вину достичь тех, кто в нём нуждается. Я с огромным удовольствием внесу свою скромную лепту в общее дело.

Глава XIV

Благотворительная ярмарка в Равенсворт-Парке стала, без преувеличения, главным событием летнего сезона для всего местного сообщества. Погода способствовала благим начинаниям: день проведения ярмарки выдался на редкость погожим – ни холодным, ни слишком жарким. Лёгкие облачка скрывая время от времени полуденное солнце, не давая присутствующим почувствовать на себе тяготы августовского зноя.

Ярмарка была назначена на двенадцать часов, и к полудню лужайка перед Равенсворт-Парком напоминала изящный и оживлённый полевой лагерь. Леди Сеймур потрудилась на славу, тщательно подготовив свой сад к прибытию гостей.

Под сенью древних дубов, на зелёном бархате газона были расставлены палатки и прилавки, украшенные гирляндами из полевых цветов и лентами цветов Суррея – зелёного и золотого. В центре возвышался небольшой помост для музыкантов.

Сама леди Сеймур восседала у одного из самых представительных прилавков, который ломился от изысканных безделушек, фарфора и гравюр, пожертвованных «из личных коллекций».

Неподалёку от него расположился хорошо укреплённый гастрономический форпост под командованием миссис Мертон. Запах свежей выпечки и яблочного джема сводили с ума. Миссис Мертон, раскрасневшаяся и сияющая, предлагала отведать своих знаменитых лимонных кексов. Чуть потдаль, у стола с журналами, в окружении выставки собственноручно сделанных гербариев, сидела Маргарет Мертон. Её беседы с покупателями представляли собой краткие лекциям о систематизации растений, представленных на её работах.

Эмили, Вероника и присоединившаяся к ним леди Изабелла Блоссом разместились у прилавка с рукоделием и более практичными товарами: тёплыми шерстяными платками, детскими платьицами и вязаными носками.

На лужайку прибыли представители всех сколь-нибудь значительных и менее значительных семейств. Струнный квартет наигрывал лёгкие мелодии, наполняя прекрасный ландшафт Равенсворт-Парка чарующими звуками.

Мисс Летиция Далримпл появилась на лужайке, одетая в муслиновое платье цвета утренней зари, с неизменным летним зонтиком, который был призван защитить её нежную кожу от деревенского загара. Мисс Далримпл переходила от прилавка к прилавку, выхватывая цепким взглядом все недочёты, о которых тут же сообщала окружающим. Остановившись на почтительном расстоянии перед прилавком миссис Мертон, она отметила: «Какой… типично деревенский аромат, миссис Мертон! Такой простой и… сытный. Вы, конечно, проследили, чтобы масло для кексов было самого свежего сорта? В Лондоне теперь все говорят о вреде прогорклых жиров для пищеварения». Затем, переместившись в уголок учёности, она взяла в руки один из гербариев. «Очень старательная работа, мисс Мертон, – сказала она. – Но не находите ли вы, что эти растения слишком… просты для того, чтобы быть достойными размещёнными в таком изящном оформлении? Подорожник, ромашка, зверобой, львиный зев… Они не отражают всей красоты и прелести флоры Суррея. Намного эффектнее смотрелись бы розы, дельфиниум и мальвы, не правда ли? И, если позволите маленькое замечание. Латынь в названиях растений выглядит… скучно. Подписи на французском языке выглядели бы… привлекательнее и романтичнее».

Окинув рассеянным взглядом столик с рукоделием, мисс Далримпл не удостоила его своим замечанием. Её внимание привлекла леди Изабелла, оживлённо беседовавшая с доктором Харрисоном.

– Дорогая миссис Блоссом, я никак не ожидала увидеть вас на нашем скромном деревенском мероприятии! – воскликнула она.

Леди Изабелла обернулась к мисс Далримпл с той самой утончённой и живой улыбкой, которая так шла её изящному облику.

– Дорогая мисс Далримпл, мне тоже чрезвычайно приятно вас видеть! – ответила она. – И я, конечно, ожидала этой встречи во владениях леди Сеймур! Вы, как одна из самых передовых и самых прекрасных представительниц светского общества, конечно же, не могли остаться в стороне от добрых дел. Вместе с вашей уважаемой тётушкой вы находитесь именно там, где вам и следует быть – в авангарде, на передовой благотворительных свершений. В Лондоне нас увлекает суета балов и торжественных приёмов, а здесь, – она обвела рукой цветущую лужайку, – появляется редкая возможность объединить усилия ради достойной и милосердной цели. Признайтесь, разве не прекрасно совмещать приятное общение с истинно полезным занятием?

Мисс Далримпл застыла в замешательстве, и леди Изабелла добавила:

– Доктор Харрисон только что рассказывал мне о поразительных лекарственных свойствах некоторых местных растений. Наша беседа оказалась настолько увлекательной, что я предложила ему написать статью на эту тему. Доктор, вы сдержите своё обещание?

– Приложу все силы к тому, чтобы такая статья появилась в одном из журналов, – серьёзно ответил доктор.

Возле стола леди Сеймур царило оживление. Гости рассматривали аккуратно разложенные фарфоровые статуэтки, вазочки, гравюры.

– Удивительно, как быстро даже самый ухоженный парк приобретает вид балагана, – прошептала мисс Далримпл. – Тётушка, вы не боитесь, что гости вытопчут ваш прекрасный газон?

Леди Сеймур не удостоила её ответом, потому что в этот самый момент миссис Гренвиль, указывая на гравюру с изображением озера, сказала:

– Очаровательная перспектива. И, должно быть, весьма поучительная для тех, кто не бывал в наших краях. Мне всегда казалось, что благотворительность – такое же озеро. Её поверхность, словно кувшинки на воде, украшает присутствие достойнейших членов общества, но под ней скрыта истинная глубина и ценность полезных дел.

– Вы, как всегда, проницательны, дорогая миссис Гренвиль, – с улыбкой ответила леди Сеймур. – Я полагаю, что привлекательность фасада способствует самой сути благочестивой деятельности, и как нельзя лучше готовит почву для прорастания ростков милосердия даже в самых окаменевших сердцах. Без изящной рамки добрые дела остаются незаметными.