Эдуард Сероусов
Портрет жены

Пролог: Портрет

В тусклом свете парижского вечера я стою перед портретом своей жены. Он висит на стене моего кабинета уже двадцать лет, но сегодня я смотрю на него иначе. Возможно, причина в особом освещении или в том, что время, наконец, прояснило мой взгляд. А может, всему виной то, что на следующей неделе Элен исполнится семьдесят, и эта круглая дата заставила меня переосмыслить прожитую жизнь.

Портрет написан Жюлем Лемером. Даже сейчас, в восемьдесят два года, он остается одним из самых известных современных французских художников. Но тогда, когда он писал Элен, Жюль был просто богемным приятелем из окружения ее отца, талантливым, но не признанным.

На полотне Элен сидит в кресле у окна. Свет падает на ее лицо таким образом, что одна половина освещена, другая остается в тени. В ее взгляде – смесь меланхолии и внутренней силы, которую я замечал у нее нечасто. Возможно, потому что редко смотрел по-настоящему.

Я протягиваю руку и осторожно касаюсь холста кончиками пальцев, ощущая фактуру масляных красок. Странное чувство: прикасаться к изображению человека, с которым прожил почти полвека, и понимать, что никогда не знал его по-настоящему.

Сорок лет. Почти пятнадцать тысяч дней бок о бок. Одна постель, один дом, один ребенок. И все же, стоя перед этим портретом, я чувствую, что Элен всегда оставалась для меня загадкой, книгой, которую я не удосужился прочитать, хотя она все время лежала открытой передо мной.

Теперь, когда время уже на исходе, я хочу наконец увидеть настоящую Элен. Ту, что скрывается за ролью моей жены, матери нашей дочери, хозяйки нашего дома. Ту, которую видел Жюль, когда писал этот портрет.

Мне шестьдесят восемь. Я недавно ушел в отставку после сорока лет адвокатской практики, и теперь у меня достаточно времени для того, что я откладывал всю жизнь, – для понимания женщины, которая была рядом.

Рассматривая портрет, я возвращаюсь мыслями в прошлое, к тому вечеру в январе 1975 года, когда я впервые встретил Элен Мартен в литературном салоне ее отца. Тогда мне казалось, что я вижу ее насквозь – хрупкую, образованную девушку из хорошей семьи, идеальную спутницу жизни для амбициозного молодого адвоката. Как же я ошибался…

Если бы сейчас мне предложили написать портрет своей жены словами, я не знал бы, с чего начать. Каждый штрих, который я могу сделать, кажется неточным, неполным. И все же я должен попытаться. Я должен восстановить историю нашей жизни, чтобы наконец увидеть контуры настоящей Элен, женщины за портретом.

Возможно, начав с нашей первой встречи и проследив долгий путь до сегодняшнего дня, я смогу понять, кем она была на самом деле и кем был я рядом с ней. Это будет мой собственный портрет Элен – не написанный красками на холсте, а составленный из воспоминаний, догадок и запоздалых откровений.

Часть I: Иллюзии (1975-1985)

Глава 1: Встреча

Париж, январь 1975 года. Ночь была холодной, но сухой, воздух пах приближающимся снегом и дымом из печных труб. Я помню, как вышел из такси на улице Сен-Жак, недалеко от Пантеона, и на мгновение остановился, любуясь величественным силуэтом Сорбонны, выделявшимся на фоне темного неба. Мне было двадцать восемь, я только начинал свой путь в адвокатской конторе Дюбуа и партнеры, специализируясь на наследственном праве состоятельных семей.

Мой наставник, Антуан Дюбуа, человек проницательный и циничный, часто говорил: «Филипп, в нашем деле важны не только юридические знания, но и правильные связи. Посещай салоны, выставки, концерты. Твои будущие клиенты должны видеть тебя в своем кругу».

Именно поэтому я оказался в тот вечер у дверей старинного особняка, принадлежавшего профессору Сорбонны Полю Мартену. Литературный вечер, посвященный современной поэзии, казался мне пустой тратой времени – я всегда предпочитал более конкретные материи романам и стихам. Но Дюбуа настоял: «Мартен – известная фигура в интеллектуальных кругах. На его вечерах бывает вся литературная и академическая элита. Это полезные знакомства, Филипп».

Я поправил галстук, одернул пальто и нажал кнопку звонка. Дверь открыла пожилая экономка, забравшая мое пальто, и направила в гостиную, где уже собралось около тридцати человек. Комната была просторной, с высокими потолками и книжными шкафами, занимавшими стены от пола до потолка. В воздухе висел легкий аромат трубочного табака и старых книг.

Среди гостей я узнал нескольких известных литературных критиков, двух профессоров из юридической школы, где я учился, и даже одного министра в отставке. Дюбуа был прав – здесь собралось влиятельное общество.

Сам хозяин дома, Поль Мартен, стоял у камина, беседуя с седовласым джентльменом, которого я признал как известного издателя. Мартен был высоким худощавым мужчиной лет шестидесяти с проницательными серыми глазами и аккуратно подстриженной бородкой. Классический образ профессора литературы: твидовый пиджак с кожаными заплатками на локтях, очки в тонкой оправе. Когда наши взгляды встретились, он слегка кивнул мне, хотя мы не были представлены.

Я взял бокал шампанского у проходившего мимо официанта и начал осматриваться, выбирая группу, к которой мог бы присоединиться, когда впервые увидел ее – Элен Мартен.

Она сидела в небольшой нише у окна, погруженная в разговор с молодым человеком богемного вида, с длинными волосами и в потертом бархатном пиджаке. Я не мог отвести от нее глаз. Не потому, что она была поразительно красива – хотя и привлекательна, безусловно, – а из-за какого-то внутреннего света, исходившего от нее. Она слушала своего собеседника с полным вниманием, слегка наклонив голову, и ее профиль на фоне окна с темно-синими шторами казался четко прорисованным, как на камее.

– Это дочь нашего хозяина, мадемуазель Элен, – прозвучал рядом со мной голос.

Я обернулся и увидел одного из юристов, с которым был шапочно знаком.

– Завидная партия, не так ли? – продолжил он с легкой улыбкой. – Единственная дочь Мартена, училась в Сорбонне, знает четыре языка. Говорят, у нее феноменальная память на стихи.

В его голосе слышалось легкое пренебрежение, которое меня почему-то задело. Словно он оценивал породистую лошадь или антикварную вещь.

– Не знал, что профессор Мартен женат, – произнес я, не отрывая глаз от девушки.

– Овдовел лет десять назад. Жена умерла от туберкулеза. С тех пор мадемуазель Элен ведет его дом.

В этот момент девушка, словно почувствовав на себе взгляд, повернулась в нашу сторону. Наши глаза встретились, и я ощутил странное волнение, будто мы были знакомы раньше. У нее были выразительные карие глаза, удивительно живые и глубокие.

Я решил, что должен быть представлен ей. Случай представился, когда начались литературные чтения. Гости рассаживались в креслах, расставленных полукругом, и я намеренно выбрал место рядом с Элен. Пока мы ждали начала, я наклонился к ней:

– Филипп Дюран, – представился я. – Адвокат по наследственным делам. К стыду своему, впервые на литературном вечере вашего отца.

Она обернулась, и я снова поразился выразительности ее глаз. В них читался острый ум, который не мог скрыть даже налет сдержанности.

– Элен Мартен, – ответила она тихим голосом, в котором, однако, не было ни робости, ни жеманства. – Вы интересуетесь современной поэзией, месье Дюран?

В ее вопросе я уловил легкую иронию, словно она сразу определила, что я здесь не ради стихов.

– Боюсь, что мои познания в этой области оставляют желать лучшего, – честно признался я. – Но мне говорили, что вечера вашего отца – прекрасная возможность расширить свой кругозор.

Она слегка улыбнулась, и эта улыбка преобразила ее лицо, сделав его еще более привлекательным.

– Что ж, надеюсь, сегодня вы не разочаруетесь. Рене Шар, чьи стихи будут читать, – один из величайших поэтов нашего времени.

Я хотел продолжить разговор, но в этот момент профессор Мартен вышел в центр комнаты, и все разговоры стихли. Он произнес краткую вступительную речь о значении поэзии Рене Шара, а затем пригласил молодого актера, который начал декламировать стихи.

Должен признаться, что почти не слушал. Все мое внимание было приковано к сидящей рядом Элен. Я наблюдал, как она слушает – с полным погружением, иногда едва заметно шевеля губами, словно повторяя строки вместе с чтецом. Временами на ее лице отражались эмоции, вызванные услышанным – то легкая грусть, то задумчивость, то внезапное просветление.

Когда чтение закончилось, раздались аплодисменты, и гости начали обсуждать услышанное. Элен повернулась ко мне:

– Что вы думаете, месье Дюран?

Я мог бы солгать, сказать что-то банальное о глубине или изысканности стихов, но что-то в ее взгляде – прямом и внимательном – удержало меня от неискренности.

– Боюсь, что это слишком сложно для моего восприятия. Я больше привык к юридическим текстам, где каждое слово имеет точное значение.

Она не выказала ни разочарования, ни снисходительности, что удивило меня. Вместо этого она задумчиво произнесла:

– Интересно, что вы говорите о точности. Рене Шар считал, что поэзия тоже требует предельной точности, только иного рода. Он писал: «Слово должно быть точным, как скальпель хирурга, и неожиданным, как атака пантеры».

В ее словах не было желания поразить эрудицией – скорее, искреннее стремление поделиться тем, что ей дорого. Это подкупало.

– Возможно, мне стоит перечитать эти стихи в тишине, чтобы лучше оценить их, – сказал я, и был вознагражден еще одной улыбкой.

– Если хотите, я могу порекомендовать вам несколько сборников. Для начинающих, – добавила она с легкой иронией, которая, однако, не была обидной.

После официальной части вечера гости разделились на небольшие группы. Я намеренно держался поближе к Элен, стараясь не упускать ее из виду, пока она переходила от одной группы к другой, обмениваясь замечаниями с гостями. Она делала это с непринужденной грацией человека, привыкшего быть хозяйкой дома, но без малейшего оттенка светскости или притворства.

Улучив момент, я снова приблизился к ней, когда она направлялась к столику с напитками.

– Позвольте предложить вам бокал шампанского, мадемуазель Мартен?

Она приняла бокал с благодарной улыбкой.

– Скажите, как адвокат по наследственным делам оказался на поэтическом вечере? – спросила она. – Или это профессиональный интерес? Выискиваете потенциальных клиентов среди литераторов?

В ее голосе звучало добродушное поддразнивание, которое располагало к такой же легкой манере общения.

– Раскрыли мои коварные планы, – в тон ей ответил я. – Хотя, боюсь, что у большинства поэтов наследовать нечего, кроме неоплаченных счетов за кофе в «Кафе де Флор».

Она рассмеялась – искренне, открыто – и этот смех был как внезапный солнечный луч посреди парижской зимы.

– А если серьезно, – продолжил я, – мой наставник, метр Дюбуа, настоял на том, чтобы я расширял круг общения. Он считает, что адвокату недостаточно знать законы – нужно также понимать людей и быть частью общества, в котором живешь.

– Мудрый человек, ваш наставник, – кивнула Элен. – Мой отец говорит примерно то же самое своим студентам: нельзя по-настоящему понять литературу, не понимая жизни.

– А вы, мадемуазель Мартен? Разделяете философию отца?

Ее взгляд на мгновение стал отстраненным, словно она смотрела куда-то вглубь себя.

– В целом да, но… – она сделала паузу, – иногда я думаю, что даже самая глубокая эрудиция и обширный жизненный опыт не гарантируют понимания. Некоторые вещи остаются непостижимыми, как бы мы ни старались их объяснить.

В этом замечании проскользнула глубина, которая меня поразила. Большинство девушек ее возраста – ей было не больше двадцати трех – говорили о модных платьях, популярных фильмах или, в лучшем случае, о книгах, которые читали в данный момент. Но Элен, казалось, привыкла мыслить категориями философскими, абстрактными.

Наш разговор прервало появление профессора Мартена, который подошел к нам с бокалом в руке.

– А, месье Дюран, вижу, вы уже познакомились с моей дочерью, – произнес он с вежливой улыбкой, в которой, однако, проскальзывала настороженность. – Как вам наш скромный вечер?

– Очень познавательно, профессор Мартен. И отличная возможность познакомиться с интересными людьми.

Он окинул меня оценивающим взглядом.

– Вы, если не ошибаюсь, работаете с Антуаном Дюбуа?

– Да, имею такую честь. Он мой наставник в юридической практике.

– Передавайте ему мой привет. Мы с Антуаном старые… знакомые.

Я уловил паузу перед словом «знакомые» и легкое напряжение, с которым оно было произнесено. Очевидно, между Мартеном и моим наставником существовала какая-то история, не слишком приятная.

– Папа, – мягко вмешалась Элен, – месье Дюран интересовался твоими рекомендациями для начинающего читателя современной поэзии.

Это была маленькая ложь во спасение, призванная разрядить атмосферу, и я был благодарен ей за это дипломатическое вмешательство.

– Неужели? – Мартен слегка приподнял бровь. – Что ж, всегда рад помочь расширить чьи-то литературные горизонты.

Следующие десять минут профессор излагал мне свою теорию постепенного погружения в поэзию, начиная с более доступных авторов и заканчивая сложными модернистами. Я внимательно слушал, периодически бросая взгляды на Элен, которая стояла рядом с легкой улыбкой, явно довольная тем, что разговор пошел в мирном русле.

Вечер продолжался, и я не упускал возможности еще несколько раз подойти к Элен, обменяться парой фраз или просто поймать ее взгляд через комнату. К концу вечера я был совершенно очарован ею – не только ее красотой, но и тем особым сочетанием интеллекта, скромности и внутренней силы, которое она излучала.

Когда гости начали расходиться, я решился на следующий шаг.

– Мадемуазель Мартен, – обратился я к ней, когда мы оказались у двери, где экономка помогала гостям с пальто, – было бы дерзостью с моей стороны пригласить вас на прогулку в Люксембургском саду? В воскресенье, если погода позволит?

Она посмотрела на меня своим прямым взглядом, словно оценивая не предложение, а меня самого. Затем легкая улыбка тронула ее губы.

– Не думаю, что в этом есть что-то дерзкое, месье Дюран. Я люблю Люксембургский сад в любую погоду.

Я ощутил неожиданную радость, как будто выиграл важное дело в суде.

– Чудесно! Могу я заехать за вами около двух часов дня?

– В два будет прекрасно, – кивнула она. – Доброй ночи, месье Дюран.

– Филипп, пожалуйста, – сказал я. – Если позволите.

– Доброй ночи, Филипп, – повторила она, и мое имя в ее устах прозвучало иначе, словно приобрело новое значение.

Выйдя на холодную улицу Сен-Жак, я остановился, глубоко вдохнув морозный воздух. Мои мысли были заняты Элен Мартен. Она была не похожа ни на одну из девушек, с которыми я встречался раньше, – ни на светских красавиц из семей моих клиентов, ни на амбициозных студенток юридического факультета. В ней была естественность, которую нельзя имитировать, и глубина, которую нельзя подделать.

Я чувствовал, что встретил кого-то особенного, и эта мысль наполняла меня необъяснимым волнением. По дороге домой я даже поймал себя на том, что насвистываю мелодию – что-то из Шарля Азнавура, кажется, «Богема». Смешно, но в тот момент я почувствовал себя немного богемным, хотя всегда был самым что ни на есть буржуазным парижанином.

Вспоминая тот вечер сейчас, спустя сорок лет, я понимаю, что уже тогда видел в Элен то, что хотел видеть: утонченную, образованную девушку, идеально подходящую на роль жены амбициозного адвоката. Я восхищался ее умом, но не пытался по-настоящему понять ее внутренний мир. Меня привлекала ее непохожесть на других, но я не задумывался о том, что эта непохожесть означает. Я видел в ней отражение своих желаний, а не самостоятельную личность со своими мечтами и стремлениями.

Так началось создание портрета, который существовал только в моем воображении.

Глава 2: Ухаживание

Воскресенье выдалось на удивление солнечным для январского Парижа. Легкий мороз сковал лужи, оставшиеся после недавних дождей, и под ногами похрустывал тонкий лед. Я прибыл к дому Мартенов ровно в два часа, с небольшим букетом фиалок – Элен не казалась девушкой, которую впечатлят пышные розы или экзотические орхидеи.

Дверь открыла та же экономка, что и в вечер поэтических чтений. Она провела меня в небольшую гостиную и попросила подождать. Оставшись один, я с интересом осмотрелся. Комната была меньше той, где проходил вечер, и явно предназначалась для повседневного использования. Стены, как и в большой гостиной, были заставлены книжными шкафами, но здесь книги выглядели так, будто их действительно читали – некоторые стояли не по порядку, другие лежали стопками на столах.

В углу комнаты стоял старый рояль с открытыми нотами. На стенах висели не парадные портреты или дорогие картины, а акварельные пейзажи в простых рамках и несколько черно-белых фотографий. Я подошел ближе к одной из них: молодая женщина с мягкой улыбкой держала на руках маленькую девочку. В чертах женщины угадывалась Элен – те же выразительные глаза, та же форма лица. Очевидно, это была ее мать, умершая от туберкулеза.

– Эту фотографию сделали за год до ее смерти, – прозвучал голос Элен за моей спиной.

Я обернулся. Она стояла в дверях, одетая в простое шерстяное платье цвета бургундского вина и темно-синее пальто. Волосы были собраны в скромную прическу, лишь несколько непослушных локонов обрамляли лицо.

– Прошу прощения, – сказал я, смутившись, что был пойман за разглядыванием личных фотографий. – Не хотел проявлять нескромность.

– Все в порядке, – мягко ответила она. – Фотографии для того и существуют, чтобы на них смотрели, не так ли? Это моя мама, Сесиль. Мне было тринадцать, когда она умерла.

В ее голосе не было надрыва, только тихая грусть, с которой смирились за прошедшие годы.

– У вас ее глаза, – заметил я.

Элен слегка улыбнулась.

– Спасибо за фиалки. Откуда вы узнали, что они мои любимые?

– Интуиция, – ответил я, протягивая ей букет. – Они показались мне подходящими для вас.

Она приняла цветы, бережно касаясь лепестков кончиками пальцев.

– Они прекрасны. Я поставлю их в воду, когда вернемся.

Мы вышли на улицу, и я предложил ей руку. После секундного колебания она легко оперлась на нее. Мы направились к Люксембургскому саду, который находился всего в нескольких кварталах от дома Мартенов.

– Вы часто бываете здесь? – спросил я, когда мы вошли в величественные ворота парка.

– Почти каждый день, – ответила она. – Это часть моего маршрута, когда я иду в библиотеку Сорбонны. Я люблю этот сад – он меняется с каждым сезоном, но всегда остается собой.

Люксембургский сад действительно был прекрасен даже зимой. Ровные аллеи, безупречно подстриженные деревья, статуи французских королев и знаменитых женщин, расставленные по периметру центрального бассейна, – все дышало классической гармонией.

Мы медленно шли по гравийным дорожкам, и я замечал, как внимательно Элен смотрит вокруг – не на что-то конкретное, а словно впитывая атмосферу, ощущения, детали, которые большинство людей просто не замечают.

– Смотрите, – вдруг сказала она, указывая на ветку платана. – Видите эту почку? Уже набухла, хотя до весны еще далеко. Природа всегда опережает календарь.

Я посмотрел на едва заметную почку на голой ветке. Признаться, я бы никогда не обратил на нее внимания.

– Вы очень наблюдательны, – заметил я.

– Просто люблю детали, – пожала она плечами. – В них часто скрывается самое интересное.

Мы прошли мимо центрального фонтана, где даже в январе сидели старики, играющие в шахматы, и свернули к беседке, увитой голыми лозами глицинии.

– Вы любите свою работу, Филипп? – неожиданно спросила Элен.

Вопрос застал меня врасплох – обычно девушки интересовались моим доходом или карьерными перспективами, но не отношением к профессии.

– Да, пожалуй, – ответил я после минутного размышления. – В наследственном праве есть своя элегантность. Это не просто о деньгах и имуществе, это о преемственности, традициях, о том, что остается после человека. И еще… мне нравится порядок, который привносит закон в хаос человеческих отношений.

Она внимательно слушала, слегка наклонив голову, что, как я уже заметил, было ее привычкой.

– А если бы вы не стали юристом, кем бы вы хотели быть?

Еще один неожиданный вопрос. Я честно задумался.

– Знаете, никогда об этом не думал. В нашей семье почти все мужчины были юристами или государственными служащими. Это считалось… естественным путем. А вы? – решил я перевести разговор. – Чем бы вы хотели заниматься?

В ее глазах мелькнуло что-то – не то грусть, не то задумчивость.

– Я изучаю искусствоведение в Сорбонне. Сейчас заканчиваю магистратуру.

– И после этого? – заинтересовался я. – Планируете работать в музее? Или, может быть, преподавать, как ваш отец?

Элен слегка пожала плечами.

– В идеале, конечно, исследовательская работа, кураторство выставок… Но это сложная сфера, особенно для женщины. Большинство моих однокурсниц в итоге становятся преподавателями рисования в лицеях или, в лучшем случае, экскурсоводами в музеях.

В ее словах не было горечи, только спокойная констатация факта, и это меня тронуло. Я подумал о том, как странно устроен мир: девушка с очевидными интеллектуальными способностями смиряется с тем, что ее карьерные перспективы ограничены, и воспринимает это как должное.

– А вы? – продолжил я. – Вы тоже готовы стать преподавателем рисования?

Элен задумчиво провела рукой по перилам беседки.

– Не знаю. Иногда мне кажется, что важнее не место работы, а возможность сохранить… внутреннюю свободу, понимаете? Возможность видеть красоту и смысл даже в повседневности.

Ее слова, простые и глубокие одновременно, произвели на меня сильное впечатление. В них был тот же свет, что я заметил в ней в первый вечер – способность видеть больше, чувствовать тоньше, чем большинство людей.

– Вы необычная, Элен, – сказал я тихо. – Не похожая на других девушек.

Она слегка покраснела, но не отвела взгляд.

– Это комплимент или наблюдение?

– Определенно комплимент, – улыбнулся я. – Хотя и наблюдение тоже.

После прогулки по саду мы зашли в маленькое кафе на углу рю Суфло, где я угостил Элен горячим шоколадом с круассанами. Разговор тек легко, перепрыгивая с темы на тему: от последних выставок в Париже до новых книг, от моего последнего дела до ее исследований в области современного искусства.

Когда солнце начало клониться к закату, я проводил ее домой. У дверей особняка Мартенов я решился задать вопрос, который вертелся на языке весь день:

– Могу я увидеть вас снова, Элен? Может быть, в театре? Дают новую постановку Мольера в "Комеди Франсез".

Она посмотрела на меня долгим взглядом, как будто принимая не просто решение о театре, а о чем-то более важном.

– Да, я бы с удовольствием пошла с вами в театр.

Я почувствовал, как что-то теплое разливается в груди – не просто удовлетворение от удачного "хода", но настоящая радость.

Следующие несколько месяцев слились для меня в калейдоскоп встреч с Элен. Театр, музеи, концерты, прогулки по набережным Сены, тихие ужины в маленьких ресторанчиках Латинского квартала. С каждой встречей я все больше убеждался, что нашел нечто редкое и драгоценное.

Элен была умна без желания это демонстрировать, образованна без педантичности, тонка в своих суждениях об искусстве, литературе, музыке. При этом она никогда не казалась снобом или интеллектуалкой, оторванной от реальной жизни. Напротив, она умела находить красоту и смысл в самых обыденных вещах – в отражении фонарей в лужах после дождя, в причудливых тенях, отбрасываемых старыми домами, в улыбке ребенка, кормящего голубей.

В апреле я пригласил ее в Оперу на "Кармен". Элен была в простом темно-синем вечернем платье, но выглядела изысканнее любой светской дамы в бриллиантах. В антракте, когда мы прогуливались по фойе, я случайно столкнулся с Антуаном Дюбуа, своим наставником. Он был в сопровождении очередной молодой любовницы – рыжеволосой красотки с чувственными губами.

– Филипп, какая приятная встреча! – воскликнул Дюбуа, крепко пожимая мне руку. – И кто эта очаровательная молодая леди?

Я представил Элен, и Дюбуа галантно поцеловал ей руку.

– Мадемуазель Мартен? Дочь профессора Поля Мартена? – уточнил он с внезапным интересом.

– Да, это мой отец, – спокойно подтвердила Элен.

– Передавайте ему мои наилучшие пожелания, – сказал Дюбуа с улыбкой, которая, однако, не коснулась его глаз. – Мы с профессором давние… знакомые.

Снова та же пауза перед словом "знакомые", которую я заметил в речи профессора Мартена. Определенно между ними была какая-то история.

Когда мы отошли, Элен задумчиво произнесла:

– Странно, папа никогда не упоминал метра Дюбуа в разговорах со мной.

– Мне кажется, между ними есть какая-то напряженность, – заметил я. – Вы не знаете, в чем дело?

Элен покачала головой.

– Нет, но иногда у папы бывает… сложное отношение к определенному типу людей. Особенно к тем, кто, по его мнению, ценит форму больше содержания.

Эта фраза заставила меня задуматься – не намекает ли Элен, что и ко мне у ее отца может быть подобное отношение? Но в тот момент прозвенел звонок, и мы вернулись в зал.

Во время второго акта я украдкой наблюдал за Элен. Ария Кармен "L'amour est un oiseau rebelle" явно произвела на нее сильное впечатление – ее глаза влажно блестели, а губы едва заметно шевелились, словно она беззвучно подпевала. В этот момент, глядя на ее трогательный профиль, освещенный мягким светом театральных ламп, я понял, что влюблен.

Это осознание не было внезапным ударом молнии – скорее, постепенным прояснением, как рассвет, медленно раскрашивающий серый пейзаж в яркие цвета. Я понял, что Элен стала необходимой частью моей жизни, что я думаю о ней даже в разгар рабочего дня, что каждая встреча с ней делает меня счастливее, а каждое расставание – немного грустнее.

После оперы, провожая ее домой по весенним улицам Парижа, я решился на признание.

– Элен, – начал я, когда мы остановились у фонтана Сен-Мишель, – эти месяцы с вами были самыми счастливыми в моей жизни. Вы… изменили меня, заставили увидеть мир иначе, шире. Я полюбил вас – ваш ум, вашу душу, ваш особый взгляд на вещи. Я не знаю, что вы чувствуете ко мне, но хочу, чтобы вы знали о моих чувствах.

Она смотрела на меня своими глубокими карими глазами, в которых отражались огни фонарей и проезжающих машин. Ее лицо было серьезным, но не холодным.

– Филипп, – тихо произнесла она, – я тоже чувствую к вам привязанность. Но…

Это "но" повисло между нами, как невидимая стена.

– Но? – переспросил я, чувствуя, как внутри все сжимается от неопределенности.

– Но я не уверена, что смогу быть такой женой, какую вы, вероятно, представляете. Я не создана для светских салонов и званых ужинов. Я не уверена, что сумею соответствовать тому образу, который необходим успешному адвокату.

Ее слова удивили меня – я ожидал любого ответа, но не этого.

– Элен, я не ищу "правильную" жену для своей карьеры. Я полюбил вас – именно такой, какая вы есть. Ваша непохожесть на других, ваш особенный взгляд на мир – это то, что делает вас… вами. И это то, что я ценю больше всего.

В ее глазах мелькнуло что-то – то ли облегчение, то ли сомнение.

– Вы говорите искренне, Филипп, я это чувствую. Но жизнь имеет свойство менять людей и их ожидания. Я боюсь, что однажды вы пожалеете о своем выборе.

Я взял ее руки в свои.

– Единственное, о чем я могу пожалеть – это если не попытаюсь сделать вас счастливой. Дайте мне этот шанс, Элен.

Она долго смотрела на меня, словно пытаясь прочитать будущее в моих глазах. Затем легкая улыбка тронула ее губы.

– Я тоже полюбила вас, Филипп. И да, я хочу попытаться – вместе с вами.

Я наклонился и поцеловал ее – впервые. Ее губы были мягкими и теплыми, с легким вкусом мятной карамели, которую она ела в антракте. Этот поцелуй был нежным, почти целомудренным, но в нем была глубина и искренность, которых я не находил в более страстных объятиях других женщин.

Когда мы разомкнули объятия, Элен выглядела немного смущенной, но счастливой. Мы продолжили путь к ее дому, держась за руки и изредка обмениваясь взглядами, полными новой близости и понимания.

На следующий день я попросил аудиенции у профессора Мартена. Он принял меня в своем кабинете – строгой комнате с высокими книжными шкафами и массивным письменным столом.

– Месье Мартен, – начал я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно, – я пришел просить руки вашей дочери. Я полюбил Элен и хочу сделать ее счастливой.

Профессор долго смотрел на меня через свои очки в тонкой оправе. В его взгляде не было враждебности, скорее, внимательное изучение.

– Месье Дюран, я не сомневаюсь в серьезности ваших намерений. Но брак – это не только чувства, это еще и совпадение ценностей, жизненной философии. Вы уверены, что вы и Элен смотрите в одном направлении?

Его вопрос был глубже, чем казалось на первый взгляд. Я задумался.

– Месье Мартен, я не буду утверждать, что мы во всем похожи с Элен. У нас разное образование, разные профессиональные интересы. Но я уверен, что мы дополняем друг друга. Ее чуткость к красоте и ее глубина восприятия открывают мне новый мир. А мой практический взгляд на вещи, возможно, поможет ей реализовать ее таланты в реальной жизни.

Профессор слегка улыбнулся – впервые за нашу беседу.

– Знаете, месье Дюран, я ценю вашу честность. Вы не пытаетесь убедить меня, что вы с Элен – родственные души, созданные друг для друга. Это освежает. Однако, – его взгляд стал серьезным, – моя дочь – исключительная женщина. Не только из-за своего интеллекта, но из-за особой чуткости к миру. Она похожа на свою мать – тонкая, ранимая, но при этом невероятно сильная внутренне. Я надеюсь, вы будете ценить и беречь эту редкость в ней.

– Я обещаю вам, месье Мартен, – искренне сказал я.

– Что ж, если Элен сделала свой выбор, я его уважаю, – кивнул профессор. – У вас есть мое благословение. Но помните о своем обещании, месье Дюран.

Я поблагодарил профессора и вышел из его кабинета с ощущением, что прошел важный, но не последний экзамен.

Через неделю я сделал предложение Элен – не на публике, а в тихой беседке Люксембургского сада, где мы впервые по-настоящему разговаривали. Кольцо было простым, но элегантным – старинное, из семейной коллекции Дюранов, с небольшим сапфиром.

Когда я опустился на одно колено и протянул ей открытую коробочку, в ее глазах стояли слезы.

– Вы уверены, Филипп? – спросила она дрожащим голосом.

– Я никогда ни в чем не был так уверен, Элен.

Она протянула руку, и я надел кольцо на ее палец.

– Да, – просто сказала она. – Я согласна.

Я поднялся и обнял ее, ощущая, как бьется ее сердце – быстро, но ровно, как крылья птицы. В этот момент я был абсолютно счастлив и уверен в будущем.

Как мало я знал тогда о том, что значит по-настоящему любить и понимать другого человека. Как мало я знал о самой Элен – и как мало стремился узнать за всеми своими признаниями и обещаниями. Я видел в ней идеал, отражение своих мечтаний, но не живую, сложную женщину с ее собственными желаниями и страхами.

Тогда, в беседке Люксембургского сада, в моей голове уже существовал портрет жены – и он лишь отдаленно напоминал настоящую Элен.

Глава 3: Свадьба

Весна 1976 года выдалась на редкость солнечной и теплой. Париж утопал в цветущих каштанах и сирени, воздух пьянил ароматами и обещаниями новой жизни. Наша с Элен свадьба была назначена на 15 мая – день, который в моем воображении должен был стать началом идеальной семейной жизни.

Подготовка к торжеству шла полным ходом. Моя мать, Женевьев Дюран, урожденная де Монбрен, с головой погрузилась в организационные вопросы. Воспитанная в традициях старой буржуазной семьи, она имела четкое представление о том, какой должна быть свадьба сына: безупречной с точки зрения вкуса, достаточно элегантной, чтобы произвести впечатление на гостей, но без излишней пышности, которую она считала вульгарной.

Мать настояла на венчании в церкви Сен-Сюльпис, где крестили меня и всех детей в нашей семье на протяжении трех поколений. Приглашения были отпечатаны на плотной бумаге цвета слоновой кости с тисненым семейным гербом – маленькая дань аристократическому прошлому семьи де Монбрен, о котором мать никогда не забывала упомянуть.

Элен принимала участие в подготовке со спокойным достоинством, которое я уже научился ценить в ней. Она не спорила с моей матерью по поводу цветочных композиций или рассадки гостей, но когда речь заходила о действительно важных для нее вещах – например, о музыке во время церемонии или о своем свадебном платье – она мягко, но твердо отстаивала свои предпочтения.

Я помню наш разговор за две недели до свадьбы, когда мы прогуливались по набережной Сены. Весенний вечер был теплым, и мы остановились у парапета, глядя на проплывающий мимо прогулочный катер с туристами.

– Твоя мама проделала огромную работу с подготовкой, – сказала Элен, легко опираясь на мою руку. – Я ценю ее усилия.

В ее голосе я уловил легкую напряженность, которую научился распознавать за месяцы нашего знакомства.

– Но? – спросил я, зная, что за этими словами скрывается нечто большее.

Элен вздохнула.

– Иногда у меня возникает ощущение, что я всего лишь фигурка на свадебном торте, а не живой человек со своими чувствами и желаниями. Все вокруг так сосредоточены на деталях церемонии, что забывают о самой сути.

Я обнял ее за плечи.

– И в чем же, по-твоему, заключается эта суть?

Она повернулась ко мне, ее глаза в сумерках казались почти черными.

– В начале нашего совместного пути. В обещании быть рядом, понимать и поддерживать друг друга. А не в том, идеально ли сидит фрак на твоем кузене Пьере или удачно ли сочетаются цвета скатертей с салфетками.

Я засмеялся, хотя в ее словах не было шутки.

– Моя прагматичная Элен. Не волнуйся, скоро все это закончится, и мы начнем нашу настоящую жизнь. Я уже договорился об аренде квартиры в 16-м округе – недалеко от Булонского леса, с видом на внутренний сад. Тебе понравится.

Элен слабо улыбнулась, но что-то в ее взгляде заставило меня задуматься – может быть, она ожидала другого ответа? Может быть, я должен был сказать, что понимаю ее чувства, разделяю ее взгляд на суть свадьбы? Но момент был упущен, и мы продолжили прогулку, говоря уже о других вещах.

Накануне свадьбы у нас была репетиция церемонии, после которой состоялся семейный ужин в ресторане "Chez Laurent" – роскошном заведении в неоклассическом особняке на Елисейских полях. Во время ужина я заметил напряжение между отцом Элен и Антуаном Дюбуа, который был приглашен как мой наставник и друг семьи.

Они сидели достаточно далеко друг от друга, но периодически обменивались взглядами, в которых явно читалась взаимная неприязнь. В какой-то момент, когда большинство гостей было занято десертом, я заметил, как Дюбуа подошел к профессору Мартену с бокалом шампанского.

– Поль, сколько лет, сколько зим, – сказал он с той особой улыбкой, которая никогда не затрагивала его глаза. – Кто бы мог подумать, что наши пути снова пересекутся вот так, на свадьбе наших…

– Антуан, – сухо прервал его профессор. – Давай не будем портить этот вечер неуместными воспоминаниями. Ради детей.

Дюбуа усмехнулся.

– Как скажешь, старина. Но должен заметить, твоя дочь – поразительно красивая женщина. Напоминает мне…

– Ни слова больше, – резко сказал Мартен, и на мгновение мне показалось, что он готов вылить свое шампанское на безупречно отглаженную рубашку Дюбуа. Но вместо этого он просто отвернулся и отошел к другой группе гостей.

Я был озадачен этим обменом репликами, но в суете предсвадебных хлопот не придал ему должного значения. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что этот короткий разговор был первым предупреждением, первой трещиной в идеальной картине, которую я создавал в своем воображении.

День свадьбы выдался солнечным и безветренным – идеальная погода для майской церемонии. Церковь Сен-Сюльпис была украшена белыми лилиями и розами, гости заполнили скамьи, создавая торжественную и в то же время радостную атмосферу.

Я стоял у алтаря, одетый в темно-синий фрак, пошитый специально для этого случая в ателье на рю Риволи. Рядом со мной был мой лучший друг и свидетель, Робер Лефевр – молодой, подающий надежды юрист из нашей конторы.

– Не нервничай так, – шепнул он мне, заметив, как я в третий раз поправляю галстук. – Она никуда не денется.

– Я не нервничаю, – соврал я. – Просто хочу, чтобы все было идеально.

Робер усмехнулся.

– Знаешь, что мой отец сказал мне перед своей второй свадьбой? "Суть брака не в безупречной церемонии, а в искусстве жить вместе каждый день после нее".

Его слова странно перекликались с тем, что говорила мне Элен на набережной Сены. Возможно, я действительно был слишком сосредоточен на внешней стороне происходящего.

Мои мысли прервались, когда заиграл орган и все головы повернулись ко входу в церковь. Элен шла по центральному проходу под руку с отцом. Ее свадебное платье было простым и элегантным, без излишних украшений и кружев, которые были в моде в тот сезон. Прозрачная фата едва прикрывала лицо, и сквозь нее я видел ее глаза – серьезные, глубокие, полные эмоций, которые я не мог полностью расшифровать.

Когда профессор Мартен подвел дочь к алтарю и вложил ее руку в мою, я заметил влагу в его глазах за стеклами очков. Он посмотрел на меня с выражением, в котором смешались надежда и предупреждение, затем коротко кивнул и отошел.

Элен подняла вуаль, и я увидел ее лицо – чуть бледнее обычного, но спокойное и красивое в своей сдержанной серьезности.

– Ты прекрасна, – прошептал я.

– И ты, – ответила она с легкой улыбкой.

Церемония прошла безупречно. Мы обменялись клятвами, и голос Элен, произносящей обещание любить и беречь меня "в богатстве и в бедности, в здравии и в болезни", звучал твердо и уверенно. Когда священник объявил нас мужем и женой, и мы обменялись первым поцелуем в новом статусе, я почувствовал странную смесь триумфа и трепета – как будто совершил нечто одновременно великое и пугающее.

Прием после церемонии проходил в саду элегантного особняка, принадлежавшего семье моей матери. Гости – около двухсот человек, включая партнеров юридической фирмы, коллег профессора Мартена из Сорбонны, друзей семьи и множество родственников с обеих сторон – наслаждались шампанским и изысканными закусками, пока официанты в белых перчатках сновали между группами гостей с подносами.

Я наблюдал, как Элен грациозно переходит от одной группы к другой, беседуя с гостями, принимая поздравления, улыбаясь с той особой теплотой, которая была ее отличительной чертой. Она выглядела органично в этой обстановке, словно всю жизнь была частью моего мира, хотя я знал, что это не так.

В какой-то момент я заметил, что она разговаривает с молодым человеком богемного вида – тем самым, с которым беседовала в нише у окна в вечер нашего знакомства. На этот раз он был одет гораздо приличнее – в черный костюм, хотя и не такой формальный, как у большинства мужчин на приеме. Элен что-то оживленно ему рассказывала, и ее лицо светилось особым воодушевлением, которое я редко видел.

Я подошел к ним, естественно вклиниваясь в разговор.

– Филипп, – Элен повернулась ко мне с улыбкой, – познакомься, это Жюль Лемер, мой старый друг и талантливый художник. Жюль, это Филипп, мой…

– Муж, – закончил я с улыбкой, протягивая руку. – Рад познакомиться.

Жюль пожал мою руку – его рукопожатие было крепким и уверенным, вопреки моим ожиданиям.

– Поздравляю, – сказал он. – Элен много рассказывала о вас.

– Правда? – я посмотрел на жену с легким удивлением. – Надеюсь, ничего слишком компрометирующего.

– Только самое лучшее, – ответил Жюль с легкой улыбкой, в которой мне почудился оттенок иронии. – Я как раз рассказывал Элен о своем новом проекте – серии портретов современных парижанок. Мне кажется, она была бы идеальной моделью.

Я почувствовал, как внутри что-то напряглось – не ревность, нет, скорее, инстинктивное желание защитить то, что теперь принадлежало мне.

– Интересная идея, – сказал я нейтральным тоном. – Но, боюсь, в ближайшем будущем у нас не будет времени для сеансов. После свадебного путешествия нас ждет обустройство новой квартиры, а Элен еще нужно закончить магистерскую работу.

Жюль слегка пожал плечами.

– Конечно, я понимаю. Просто предложил. В любом случае, – он повернулся к Элен, – если когда-нибудь захочешь позировать, ты знаешь, где меня найти.

– Спасибо, Жюль, – мягко ответила она. – Я подумаю над твоим предложением.

В этот момент нас прервал фотограф, желающий сделать еще несколько снимков для свадебного альбома, и Жюль деликатно отошел, растворившись в толпе гостей.

– Интересный человек, этот Жюль, – заметил я, когда мы остались вдвоем.

– Да, – просто ответила Элен. – Он дружил с моей матерью. Она позировала для нескольких его ранних работ.

– Твоя мать была моделью? – удивился я.

– Не профессиональной, конечно. Просто иногда позировала для друзей-художников. В те годы она была очень красива.

В ее голосе прозвучала легкая грусть, и я пожалел, что задал этот вопрос, пробудив печальные воспоминания в такой день.

Вечер продолжался, и постепенно напряжение, которое я ощущал весь день, начало отпускать. После ужина, танцев и традиционного разрезания торта мы с Элен поднялись в маленькую гостевую комнату, чтобы переодеться для отъезда – наш самолет в Венецию вылетал рано утром.

Когда мы остались одни, Элен подошла к окну и долго смотрела на сад, где продолжался прием. В лучах закатного солнца ее профиль казался особенно четким и красивым.

– О чем ты думаешь? – спросил я, подойдя к ней сзади и обняв за плечи.

Она легко откинулась на меня.

– О странности этого дня. О том, как за несколько часов вся жизнь может измениться, а ты при этом остаешься тем же человеком.

Я не был уверен, что понимаю, что она имеет в виду.

– Ты сожалеешь? – спросил я, внезапно ощутив укол беспокойства.

Она повернулась ко мне, обхватив мое лицо ладонями.

– Нет, Филипп. Я просто… осознаю величину перемен. И немного боюсь не оправдать твоих ожиданий.

– Каких ожиданий? – улыбнулся я. – Я просто хочу, чтобы ты была счастлива рядом со мной.

– А что делает тебя счастливым, Филипп? – спросила она неожиданно серьезно. – Что ты ждешь от нашей совместной жизни?

Я задумался на мгновение.

– Гармонию. Понимание. Дом, полный тепла и уюта, где я мог бы отдыхать душой после рабочего дня. Детей, со временем. И тебя – рядом со мной во всем этом.

Она улыбнулась, но ее глаза оставались серьезными, как будто она ждала чего-то еще. Потом легко поцеловала меня.

– Я буду стараться, Филипп. Обещаю.

В тот момент я не придал особого значения ее словам. Мне казалось, что моя картина счастья настолько очевидна и естественна, что не требует дополнительных объяснений или обсуждений. Я не задумался о том, что Элен могла иметь свое собственное представление о счастье, возможно, отличное от моего. И уж точно я не предполагал, что моя концепция "гармонии" может в какой-то момент вступить в противоречие с ее внутренней сущностью.

Мы спустились вниз, попрощались с гостями, сели в украшенный цветами автомобиль и уехали под дождем из рисовых зерен и лепестков – в нашу новую, совместную жизнь.

Медовый месяц в Венеции был прекрасен. Мы бродили по узким улочкам и мостам, катались на гондолах, посещали музеи и церкви, наслаждались итальянской кухней и, конечно, познавали друг друга как муж и жена. Элен оказалась нежной и страстной, хотя и несколько сдержанной поначалу. Но с каждым днем она все больше раскрывалась, и я был очарован этим новым, интимным измерением наших отношений.

Особенно запомнился один вечер, когда мы сидели на террасе маленького ресторана с видом на Гранд-канал. Солнце садилось, окрашивая воду и фасады палаццо в золотистый цвет. Элен была в легком белом платье, ее волосы, обычно аккуратно уложенные, свободно спадали на плечи. Она смотрела на воду, а я смотрел на нее – и думал о том, как мне повезло.

– Знаешь, – сказала она вдруг, не отрывая взгляда от канала, – я всегда мечтала увидеть Венецию. Мама рассказывала мне о ней, когда я была маленькой. Она была здесь однажды, до моего рождения, и всегда говорила, что это город, который нужно увидеть сердцем, а не только глазами.

– И что ты видишь своим сердцем? – спросил я, заинтригованный этой фразой.

Элен задумалась.

– Красоту, которая знает о своей обреченности, но не сдается. Искусство, ставшее жизнью. Страсть, превратившуюся в камень и воду.

Ее слова, поэтичные и неожиданные, затронули что-то во мне – какую-то струну, о существовании которой я не подозревал. В тот момент я понял, что Элен видит мир иначе, чем я, – глубже, тоньше, многограннее. И это не пугало меня, а восхищало.

Я наклонился к ней через стол и поцеловал ее пальцы.

– Я люблю тебя, – сказал я просто.

– И я тебя, – ответила она с той особенной улыбкой, которая всегда доходила до ее глаз, делая их похожими на теплые осенние озера.

В тот вечер, возвращаясь в отель по темным венецианским улочкам, я чувствовал себя самым счастливым человеком на Земле. Я не знал – не мог знать, – что это чувство полного единения с Элен было лишь моментом, вспышкой, а не постоянным состоянием нашего брака.

Возвращаясь в Париж после двух недель в Италии, мы были полны планов и надежд. Нас ждала новая квартира, новая жизнь, полная возможностей и обещаний. Я был уверен, что наш брак будет не таким, как у большинства пар из моего окружения, – не формальным союзом для продолжения рода и поддержания социального статуса, а настоящим партнерством двух любящих людей.

Как же я ошибался, полагая, что достаточно хорошо знаю женщину, на которой женился. Как мало я понимал тогда, что каждый человек – это целый мир, сложный и противоречивый, и что истинное познание другого требует не только любви, но и мудрости, терпения, готовности видеть не то, что хочешь видеть, а то, что есть на самом деле.

Глава 4: Начало совместной жизни

Париж встретил нас тёплым июньским дождём. Таксист, доставивший нас из аэропорта в 16-й округ, где находилась наша новая квартира, ворчал на погоду и пробки, но мы едва обращали на это внимание. Элен сидела рядом со мной на заднем сиденье, держа меня за руку и с интересом разглядывая улицы через запотевшее стекло – словно видела их впервые, хотя прожила в Париже всю жизнь.

– Вот и наш дом, – сказал я, когда такси остановилось перед элегантным пятиэтажным зданием в стиле Османа, с кованым балконом и высокими окнами. – Квартира на третьем этаже.

Элен посмотрела на фасад с легким волнением во взгляде. Я понимал её чувства – это был первый дом, где она будет жить отдельно от отца, первое пространство, которое станет полностью её собственным. Вернее, нашим общим.

Консьерж, мадам Лефевр, полная женщина с вечно настороженным взглядом, поприветствовала нас у входа и вручила ключи. Я настоял на том, чтобы внести Элен в квартиру на руках, следуя старой традиции. Она смеялась, когда я с трудом маневрировал в дверном проёме, стараясь не удариться о косяк.

– Добро пожаловать домой, мадам Дюран, – сказал я, аккуратно опуская её на пол в прихожей.

Элен огляделась, всё ещё улыбаясь, но с оттенком задумчивости в глазах.

– Мадам Дюран, – повторила она тихо. – Звучит странно, не правда ли? Как будто речь о ком-то другом.

– Ты привыкнешь, – улыбнулся я, снимая пальто и помогая ей с плащом. – Хочешь осмотреть квартиру?

Пока мы путешествовали, моя мать наняла декораторов для обустройства нашего нового дома. Я дал им общие указания, но предоставил свободу действий в деталях, желая, чтобы квартира стала сюрпризом для Элен.

Я провёл её через просторную прихожую в гостиную, выходившую окнами во внутренний сад. Комната была оформлена в светлых тонах, с элегантной мебелью в стиле Людовика XVI – диваны и кресла с тонкими ножками, столики из полированного дерева, небольшая хрустальная люстра.

Элен медленно обошла комнату, касаясь кончиками пальцев спинок кресел, занавесей, рам картин на стенах.

– Очень… элегантно, – сказала она наконец. – Твоя мать постаралась?

– Да, она наняла декораторов. Тебе не нравится? – спросил я с лёгким беспокойством.

– Нет, что ты, всё прекрасно, – быстро ответила Элен. – Просто… это не совсем то, что я представляла. Но я обязательно внесу какие-нибудь штрихи, чтобы сделать дом более уютным.

Я с облегчением обнял её.

– Конечно! Это наш дом, и ты можешь менять в нём всё, что захочешь.

Мы продолжили осмотр квартиры. Кабинет был оформлен в более тёмных, "мужских" тонах, с кожаным креслом, массивным письменным столом и книжными шкафами из тёмного дуба. Столовая соединялась с небольшой, но хорошо оборудованной кухней. Спальня выглядела элегантно и сдержанно, с большой кроватью под балдахином и туалетным столиком у окна.

– А это будет твоя комната, – сказал я, открывая дверь в небольшое помещение рядом со спальней. – Я подумал, тебе понадобится место для чтения и работы над твоей диссертацией.

Комната была светлой, с письменным столом у окна, небольшим диваном и пустыми книжными полками.

– Я не стал ничего ставить на полки, – пояснил я, – думал, ты сама решишь, какие книги перевезти из отцовской библиотеки.

Элен подошла к окну, за которым виднелись кроны деревьев внутреннего сада.

– Спасибо, Филипп, – сказала она тихо. – Это очень… внимательно с твоей стороны.

В её голосе я уловил нотку растроганности, и это наполнило меня гордостью. Я хотел, чтобы Элен чувствовала себя комфортно в нашем новом доме, чтобы у неё было собственное пространство, где она могла бы заниматься тем, что ей нравится.

В следующие несколько недель мы занимались обустройством квартиры. Элен действительно внесла множество изменений – небольших, но значительных. Она добавила книги, картины, керамические вазы ручной работы, которые нашла в маленьких лавках Латинского квартала. Купила мягкие подушки для диванов, поставила горшки с цветами на подоконниках.

Особенное внимание она уделила своей комнате, превратив её в уютное убежище, наполненное книгами по искусству, репродукциями любимых картин и маленькими сувенирами из нашего свадебного путешествия. На столе появилась старая пишущая машинка – подарок от её отца.

Я наблюдал за этими переменами с интересом и одобрением, хотя некоторые её решения казались мне странными. Например, она повесила в гостиной абстрактную картину – подарок от Жюля Лемера на нашу свадьбу. Мне она казалась просто хаотичным нагромождением цветов и линий, но Элен говорила, что видит в ней "движение жизни" и "столкновение противоположностей".

– Возможно, со временем ты тоже начнёшь видеть в ней смысл, – сказала она однажды, заметив мой скептический взгляд.

– Может быть, – ответил я без особой уверенности. – Хотя я предпочитаю искусство, где можно понять, что изображено.

– Искусство не всегда должно что-то изображать, Филипп, – мягко возразила Элен. – Иногда оно должно пробуждать чувства, заставлять думать, удивлять.

Я не стал спорить. В конце концов, это была всего лишь картина, и если она нравилась Элен, то могла висеть в нашей гостиной.

Постепенно мы привыкали к совместной жизни, устанавливая новые ритуалы и привычки. Я вставал рано, чтобы успеть в контору к началу рабочего дня. Элен просыпалась позже, завтракала в одиночестве и отправлялась либо в библиотеку для работы над диссертацией, либо в Сорбонну на консультации с научным руководителем.

Вечерами мы обычно ужинали вместе, рассказывая друг другу о прошедшем дне. Я говорил о своих делах в конторе, о клиентах, о юридических головоломках, которые приходилось решать. Элен рассказывала о своих исследованиях, о книгах, которые читала, о выставках, которые посещала.

Иногда мы принимали гостей – моих коллег по работе, друзей Элен из университета, изредка моих родителей или её отца. Элен оказалась прекрасной хозяйкой – внимательной, но ненавязчивой, умеющей поддержать интересную беседу и заставить гостей чувствовать себя комфортно.

Особенно мне нравилось, когда она организовывала ужины для моих деловых партнёров. Я с гордостью наблюдал, как она непринуждённо беседует о политике с судьёй Моро, обсуждает последние литературные новинки с женой банкира Клермона или дискутирует об импрессионистах с коллекционером Дюпре.

– Твоя жена – настоящее сокровище, – сказал мне однажды Антуан Дюбуа после одного из таких вечеров. – Образованная, но не педантичная, умная, но не высокомерная. И, что самое главное, умеет слушать. Редкое качество у женщины.

Я принял комплимент с улыбкой, хотя последнее замечание показалось мне немного снисходительным. Но Дюбуа был человеком старой школы, и от него трудно было ожидать иного отношения к женщинам.

Несмотря на эти светские успехи, я замечал, что Элен иногда выглядит утомлённой после приёмов. Однажды, когда последние гости ушли, и мы остались вдвоём в гостиной, я спросил её об этом.

– Тебя утомляют эти вечера? – спросил я, помогая ей собирать бокалы. – Мы можем устраивать их реже, если хочешь.

Элен покачала головой.

– Нет, всё в порядке. Просто иногда… трудно постоянно быть "на сцене", понимаешь? Поддерживать разговор, следить за реакциями, помнить, кто чем интересуется, кто с кем в каких отношениях.

Я обнял её за плечи.

– Ты делаешь это великолепно. Все в восторге от тебя.

– Правда? – она слабо улыбнулась. – Я рада, что могу быть полезной для твоей карьеры.

Что-то в этой фразе меня слегка задело.

– Дело не в карьере, Элен. Мне просто приятно, что моя жена производит хорошее впечатление на людей, которых я уважаю.

Она кивнула, но в её глазах мелькнула тень, значение которой я не смог тогда разгадать.

Наша интимная жизнь в тот первый год брака была нежной и гармоничной, хотя и не лишённой определённой сдержанности со стороны Элен. Она никогда не отказывала мне, но иногда я чувствовал, что часть её остаётся недоступной, закрытой даже в моменты наибольшей близости.

– Ты счастлива со мной? – спросил я однажды ночью, когда мы лежали в постели после близости.

Элен повернулась ко мне, её лицо в полумраке спальни казалось особенно хрупким и молодым.

– Конечно, Филипп. Почему ты спрашиваешь?

– Просто хочу знать, – сказал я, поглаживая её волосы. – Иногда мне кажется, что ты… где-то не здесь. Даже когда физически рядом со мной.

Она помолчала, затем тихо произнесла:

– Прости. Я не хотела, чтобы у тебя возникло такое чувство. Просто я всегда была… мечтательницей, так говорил папа. Иногда я действительно погружаюсь в свои мысли слишком глубоко.

– О чём ты мечтаешь? – спросил я с искренним интересом.

Элен снова помолчала, как будто подбирая слова.

– О разных вещах. О книгах, которые читаю. О картинах, которые вижу. О людях, которых встречаю. Иногда о прошлом – о маме, о детстве. Иногда о будущем – о том, что нас ждёт впереди.

– А что, по-твоему, нас ждёт?

Она легко поцеловала меня в щёку.

– Не знаю. Надеюсь, что-то хорошее. А теперь давай спать, завтра у тебя важный день.

Я не стал настаивать на продолжении разговора, хотя чувствовал, что Элен не до конца открылась мне. Что-то в её ответе показалось мне уклончивым, словно она не хотела делиться своими настоящими мыслями.

В октябре 1976 года Элен закончила свою магистерскую диссертацию по современному искусству. Я присутствовал на защите и был поражён тем, как уверенно и глубоко она отвечала на вопросы комиссии. Её научный руководитель особо отметил оригинальность её подхода и предложил продолжить исследования в рамках докторской программы.

После защиты мы отметили это событие ужином в ресторане "La Tour d'Argent" с видом на Нотр-Дам. Элен была оживлена и счастлива, её глаза сияли тем особым светом, который я так любил.

– Профессор Рено сказал, что моя работа достойна публикации, – рассказывала она, пока мы наслаждались знаменитой утиной грудкой. – Он предложил представить её в журнал "Arts contemporains".

– Это замечательно, – искренне обрадовался я. – Я горжусь тобой, Элен.

Она благодарно сжала мою руку.

– И ещё он предложил мне стать его ассистентом на курсе по послевоенному искусству. Это всего пару дней в неделю, но это был бы ценный опыт.

Я почувствовал лёгкое замешательство. Мы никогда серьёзно не обсуждали, будет ли Элен работать после окончания учёбы. В моём представлении жена должна была заниматься домом, поддерживать мужа в его карьере, а когда придёт время – детьми. Но Элен, очевидно, имела и собственные планы.

– Ты хочешь принять это предложение? – спросил я, стараясь, чтобы мой голос звучал нейтрально.

– Я думаю, это было бы интересно, – осторожно ответила она, внимательно наблюдая за моей реакцией. – Это не полный рабочий день, так что я по-прежнему смогу заниматься домом и всеми нашими делами.

Я отпил вина, обдумывая ситуацию. С одной стороны, мне не хотелось разочаровывать Элен, особенно в день её триумфа. С другой – мысль о работающей жене меня слегка тревожила. Что скажут коллеги? Что подумает Дюбуа? Не решат ли они, что я не могу обеспечить семью должным образом?

– Если это то, чего ты действительно хочешь… – начал я.

– Я не хочу делать ничего, что тебя расстроит, – быстро сказала Элен. – Если ты против, я откажусь.

Её готовность отступить тронула меня, и я почувствовал себя мелочным и эгоистичным.

– Нет, что ты. Если тебе это интересно – пожалуйста, – сказал я с улыбкой. – В конце концов, это всего пара дней в неделю. И мне приятно, что твои таланты ценят.

Лицо Элен просветлело.

– Правда? Ты не будешь возражать?

– Конечно, нет, – заверил я её. – Только пообещай, что не позволишь этому занять всё твоё время. Мне бы не хотелось возвращаться домой к замученной работой жене.

– Обещаю, – серьёзно сказала она. – И спасибо, Филипп. Это важно для меня.

Мы закончили ужин в приподнятом настроении, а дома Элен выразила свою благодарность самым чувственным и нежным образом, каким только может женщина благодарить мужа.

Так начался новый этап нашей жизни. Элен работала ассистентом профессора Рено два дня в неделю, помогая с подготовкой лекций, проверкой студенческих работ и исследовательскими проектами. Она приходила домой воодушевлённая, с горящими глазами, и рассказывала мне о дискуссиях со студентами, о новых идеях, о выставках, которые планировала посетить.

Я слушал её рассказы с интересом, хотя не всегда понимал её энтузиазм по поводу какого-нибудь нового течения в искусстве или спора о значении цвета в работах того или иного художника. Но мне нравилось видеть её такой живой и увлечённой.

При этом Элен полностью справлялась и с обязанностями хозяйки дома. Наша квартира всегда была уютной и чистой, ужин готов к моему возвращению, а мои рубашки выглажены и разложены в шкафу. Она находила время для организации вечеринок, для сопровождения меня на деловых ужинах, для поддержания социальных связей, необходимых для моей карьеры.

Если она и уставала от этого двойного бремени, то никогда не показывала виду. Впрочем, иногда я замечал тени под её глазами или то, как она задумчиво смотрит в окно, когда думает, что я не вижу. Но стоило мне спросить, всё ли в порядке, как она улыбалась и уверяла, что просто немного устала или задумалась о чём-то.

Жизнь текла размеренно и благополучно. Я делал успехи в своей юридической карьере, получая всё более сложные и прибыльные дела. Дюбуа был доволен моей работой и намекал на возможность партнёрства в обозримом будущем. Элен успешно совмещала работу в университете и обязанности жены.

Весной 1977 года мы начали задумываться о детях. Мне было тридцать, Элен – двадцать пять, самое подходящее время для начала семьи. Мы обсуждали это несколько вечеров подряд, взвешивая все "за" и "против".

– Я хочу детей, Филипп, правда, – сказала Элен во время одного из таких разговоров. – Просто думаю, может быть, стоит подождать ещё год или два? Профессор Рено предложил мне участвовать в подготовке большой выставки современного искусства, которую планирует Центр Помпиду. Это редкая возможность…

Я почувствовал укол разочарования. Мне казалось, что после почти года брака естественным следующим шагом должно было стать рождение ребёнка. К тому же я видел, как мои коллеги один за другим становились отцами, и их жёны с радостью оставляли работу ради материнства.

– Выставка или ребёнок – что для тебя важнее? – спросил я прямо.

Элен вздохнула.

– Это нечестный вопрос, Филипп. Нельзя сравнивать такие разные вещи. Я хочу ребёнка, но также хочу и профессионального роста. Неужели нельзя иметь и то, и другое – может быть, не одновременно, но в течение жизни?

– Конечно, можно, – согласился я. – Просто мне казалось… ну, что ты будешь больше стремиться к материнству. Большинство женщин именно так и поступают.

– Я не "большинство женщин", – тихо сказала Элен. – И ты знал это, когда женился на мне.

В её словах не было вызова или агрессии, только констатация факта, но я всё равно почувствовал лёгкое раздражение.

– Знал, – признал я. – И именно это мне в тебе и нравилось. Но я также думал, что со временем ты… я не знаю, успокоишься? Найдёшь удовлетворение в семейной жизни?

– А я не спокойна? – спросила Элен с лёгкой улыбкой. – Я что-то делаю не так? Наш дом не в порядке? Я не внимательна к твоим нуждам?

– Нет, всё прекрасно, – заверил я её. – Просто… мне казалось, что ребёнок станет естественным продолжением нашей любви. Что ты тоже этого хочешь.

Элен подошла ко мне и обняла, положив голову мне на плечо.

– Я хочу, Филипп. Правда хочу. Просто… может быть, не прямо сейчас? Дай мне ещё немного времени для себя. Для нас. Обещаю, скоро я буду готова.

Я обнял её в ответ, смиряясь с отсрочкой. В конце концов, что значит год или два в масштабе целой жизни?

– Хорошо, – сказал я. – Но не затягивай слишком долго, хорошо? Я хочу, чтобы наши дети успели узнать моего отца, пока он ещё в добром здравии.

– Конечно, – прошептала Элен. – Спасибо за понимание.

Мы легли спать, обнявшись, как обычно, но я долго не мог уснуть, размышляя о нашем разговоре. Что-то в словах Элен заставило меня задуматься о том, насколько хорошо я её знаю. Она была идеальной женой во многих отношениях – заботливой, внимательной, умной, элегантной. Но иногда я чувствовал, что под этой идеальной поверхностью скрывается нечто другое – какие-то мысли и чувства, которыми она не делилась со мной.

И всё же я был уверен, что со временем эта часть её личности растворится в нашей совместной жизни, что домашние заботы и материнство наполнят её существование смыслом, как это происходило с большинством женщин. Мне не приходило в голову, что именно эта "другая Элен", скрытая от моих глаз, могла быть её настоящей сущностью, а не той ролью, которую она играла ради меня.

Не знал я и того, что эта внутренняя борьба между долгом и стремлением к самореализации, между желанием соответствовать моим ожиданиям и быть верной себе, будет сопровождать нашу семейную жизнь на протяжении долгих лет, создавая трещины, которые со временем могли превратиться в непреодолимую пропасть.

Но тогда, в тот тихий весенний вечер 1977 года, я был просто немного разочарован отсрочкой отцовства и уверен, что всё идёт своим чередом, что наш брак крепок и стабилен, что будущее ясно и предсказуемо. Я не подозревал о сложности и глубине женщины, которая спала рядом со мной, о силе её внутренних конфликтов и о том, что наши представления о счастье могли фундаментально различаться.

Глава 5: Рождение Софи

К весне 1979 года моя карьера стремительно развивалась. Я стал ведущим юристом в сфере наследственного права в нашей конторе, заработал репутацию надёжного и проницательного адвоката. Антуан Дюбуа всё чаще доверял мне самые сложные дела, а клиенты рекомендовали меня друг другу.

Элен также преуспевала в своей работе. Выставка в Центре Помпиду, в организации которой она принимала участие, имела большой успех. Её статья о современном французском искусстве была опубликована в престижном журнале, а профессор Рено настоятельно рекомендовал ей продолжить обучение в докторантуре.

Именно в этот момент, когда наши карьеры были на подъёме, мы наконец решились на ребёнка. Точнее, решилась Элен. Однажды вечером, когда мы ужинали на нашем маленьком балконе, наслаждаясь тёплым майским воздухом, она вдруг сказала:

– Я думаю, пришло время, Филипп. Я готова стать матерью.

Я был так удивлён этим внезапным заявлением, что на мгновение потерял дар речи.

– Ты… уверена? – наконец спросил я. – Что изменилось?

Элен задумчиво покрутила бокал с вином.

– Не знаю… Может быть, я просто повзрослела. Или, может быть, поняла, что некоторые вещи нельзя откладывать бесконечно. – Она подняла на меня взгляд. – Ты всё ещё хочешь ребёнка, верно?

– Конечно, хочу, – искренне ответил я. – Просто твоё решение немного… неожиданно.

– Я долго думала об этом, – сказала она. – И решила, что пора. Мне почти двадцать семь, тебе тридцать один. Самое время начать семью, не правда ли?

Я обошёл стол и обнял её, чувствуя прилив нежности и благодарности.

– Ты будешь прекрасной матерью, Элен. И я сделаю всё, чтобы быть хорошим отцом.

Она прижалась ко мне, и в её глазах я увидел смесь надежды и какого-то странного, почти меланхоличного смирения.

– Я знаю, Филипп. Я знаю.

Мы начали "работать" над ребёнком с энтузиазмом молодожёнов. Эти месяцы были полны особой нежности и близости между нами. Элен казалась более открытой, более страстной, чем обычно, словно решение о материнстве освободило в ней какую-то сдерживаемую энергию.

Беременность наступила быстро – уже в июле Элен сообщила мне радостную новость. Я был на седьмом небе от счастья. Мы отпраздновали это событие романтическим ужином в ресторане "Jules Verne" на Эйфелевой башне, любуясь Парижем с высоты.

– За нашего будущего ребёнка, – произнёс я тост, поднимая бокал с минеральной водой (Элен отказалась от алкоголя сразу, как только узнала о беременности).

– За нашу семью, – добавила она, и на её лице была такая нежная улыбка, что я почувствовал комок в горле.

Беременность изменила Элен – она стала мягче, спокойнее, словно нашла какое-то внутреннее равновесие. Её красота приобрела новое измерение – более зрелое, женственное. Я любовался ею, когда она сидела в кресле с книгой, положив руку на растущий живот, или когда она готовила ужин, напевая тихую мелодию.

С согласия профессора Рено она сократила свою работу в университете до минимума, сосредоточившись на подготовке к рождению ребёнка. Мы переоборудовали маленькую гостевую комнату в детскую, выбирая обои, мебель, игрушки. Элен настояла на нейтральных тонах – бежевом, светло-зелёном, мягко-голубом.

– Мы ведь не знаем, кто у нас будет – мальчик или девочка, – объяснила она своё решение. – И потом, я не хочу навязывать ребёнку стереотипы с первых дней жизни.

Я не стал спорить, хотя втайне надеялся на сына и представлял детскую в более "мужественных" тонах. Но желание Элен было для меня законом, особенно сейчас, когда она носила под сердцем нашего ребёнка.

Осенью мы поехали в Нормандию, в маленький прибрежный городок Этрета, где сняли коттедж на неделю. Элен была уже на шестом месяце, но чувствовала себя прекрасно и настаивала на долгих прогулках вдоль берега. Океан был холодным и неспокойным, волны с рёвом разбивались о знаменитые меловые скалы, ветер трепал волосы Элен, придавая ей вид романтической героини из романа XIX века.

Однажды вечером, когда мы сидели у камина в нашем коттедже, я спросил:

– Ты уже думала об имени для ребёнка?

Элен задумчиво погладила живот.

– Если будет мальчик, мне нравится имя Лукас. Оно звучит… открыто, светло. А если девочка… – она на мгновение замолчала. – Мне бы хотелось назвать её Софи. В честь моей бабушки.

– Софи Дюран, – произнёс я вслух. – Звучит красиво. Элегантно.

– А тебе какие имена нравятся? – спросила Элен.

– Для мальчика я думал о Пьере или Антуане. Для девочки… даже не знаю. Может быть, Мари или Клэр?

– Традиционные имена, – заметила Элен без какого-либо осуждения.

– Да, наверное, – согласился я. – Но в них есть что-то… надёжное, проверенное временем. Как ты относишься к идее дать ребёнку два имени? Одно выберешь ты, другое – я?

– Это было бы справедливо, – улыбнулась Элен. – Договорились.

Мы вернулись в Париж отдохнувшими и ещё более сблизившимися. Я начал замечать, что стал более внимательным к Элен, более заботливым. Каждый вечер я массировал ей спину, которая часто болела из-за растущего живота, читал вслух книги о развитии ребёнка, сопровождал её на все медицинские осмотры.

В начале марта 1979 года Элен ушла в декретный отпуск. Она проводила дни, подготавливая дом к появлению ребёнка, читая книги по уходу за младенцем и иногда встречаясь с отцом, который с нетерпением ждал появления внука или внучки. Профессор Мартен даже начал собирать библиотеку детских книг – от классических сказок до современных иллюстрированных изданий.

– Папа считает, что чтение вслух с самого раннего возраста развивает интеллект и воображение, – рассказывала Элен, показывая мне очередной подарок отца – богато иллюстрированное издание сказок Шарля Перро.

Я был тронут энтузиазмом будущего дедушки, хотя и подшучивал над его стремлением сделать из нашего ещё не родившегося ребёнка интеллектуала.

– Давай сначала научим его ходить и говорить, а потом уже будем думать о Прусте и Флобере, – говорил я, целуя Элен в макушку.

В ночь на 12 апреля у Элен начались схватки. Я немедленно вызвал такси и отвез её в клинику Сен-Жермен, где мы заранее договорились о родах. Следующие десять часов были самыми напряжёнными в моей жизни. Я не мог присутствовать в родильной палате – в те годы это не поощрялось, – поэтому ходил взад-вперёд по коридору, периодически получая новости от медсестёр.

Наконец, в 14:22 я услышал крик – громкий, здоровый крик новорожденного, и моё сердце замерло. Через несколько минут акушерка вышла ко мне с широкой улыбкой.

– Поздравляю, месье Дюран. У вас прекрасная, здоровая дочь. Мать чувствует себя хорошо, роды прошли без осложнений.

Я ощутил такой прилив счастья, что на мгновение у меня закружилась голова. Дочь. У нас родилась дочь. Софи.

Мне разрешили ненадолго зайти к Элен. Она лежала на кровати, бледная, с влажными от пота волосами, но с таким выражением лица, которое я никогда раньше не видел – смесь усталости, гордости и какой-то глубокой, первобытной радости.

– Вот она, наша Софи, – прошептала Элен, показывая на маленький свёрток рядом с собой.

Я осторожно приблизился и заглянул в личико новорожденной. Она была крохотной, красной, с зажмуренными глазками и сморщенным лбом. Самое прекрасное, что я когда-либо видел.

– Она идеальна, – сказал я, чувствуя, как к горлу подкатывает ком, а глаза наполняются слезами. – Как и ты.

Я наклонился и нежно поцеловал Элен в лоб.

– Спасибо, – прошептал я. – Спасибо за нашу дочь.

Элен слабо улыбнулась и сжала мою руку.

– Мы назовём её Софи Клэр, как договаривались. Софи – моё любимое имя, Клэр – твоё.

– Софи Клэр Дюран, – повторил я, любуясь дочерью. – Добро пожаловать в мир, малышка.

Три дня спустя я забрал Элен и Софи из клиники. Наша квартира, казалось, преобразилась с появлением в ней нового человечка. Всё, что раньше казалось важным – безупречная чистота, идеальный порядок, тишина – теперь отошло на второй план. Центром вселенной стала маленькая кроватка в детской, где спала наша дочь.

Первые недели прошли в туманной суматохе из кормлений, смены подгузников, коротких периодов сна и постоянной, но счастливой усталости. Элен полностью погрузилась в материнство, отказавшись от помощи няни, которую предлагала нанять моя мать.

– Я хочу сама заботиться о Софи, – сказала она твёрдо. – По крайней мере, в первые месяцы.

Я поддержал её решение, хотя иногда беспокоился, что она слишком устаёт. Элен кормила Софи грудью, что требовало пробуждения каждые три часа, включая ночь. Но даже измученная недосыпанием, она светилась каким-то внутренним светом, который делал её ещё более красивой.

– Ты счастлива? – спросил я однажды ночью, когда мы сидели в полумраке детской. Элен только что закончила кормить Софи и теперь укачивала её, тихонько напевая колыбельную.

– Да, – ответила она просто. – Это странное счастье – выматывающее, иногда пугающее, но… настоящее.

Я поцеловал её в макушку.

– Ты удивительная мать, Элен.

Она улыбнулась, не отрывая взгляда от дочери.

– Я стараюсь. Хочу быть для неё такой же хорошей матерью, какой была моя мама для меня, пусть и недолго.

Когда Софи исполнилось два месяца, Элен решила, что пора крестить ребёнка. Мы не были особенно религиозны, но соблюдали традиции, и крещение было важной частью этих традиций.

Церемония состоялась в той же церкви Сен-Сюльпис, где мы венчались. Крёстной матерью стала Клэр Дюпон, близкая подруга Элен ещё со времён университета, а крёстным отцом – мой друг и коллега Робер Лефевр. Профессор Мартен был растроган до слёз, когда держал внучку на руках.

После церемонии мы устроили небольшой приём в нашей квартире. Среди гостей был и Жюль Лемер, которого я не видел со дня свадьбы. Он заметно изменился – отрастил бороду, начал носить очки, но его взгляд оставался таким же острым и внимательным.

– Поздравляю с дочерью, Филипп, – сказал он, пожимая мою руку. – Элен показала мне малышку. Она прекрасна, как и её мать.

– Спасибо, Жюль, – ответил я, стараясь не показывать лёгкого раздражения, которое всегда вызывал во мне этот человек. – Как твои дела? Элен упоминала, что у тебя была выставка в галерее "Монпарнас"?

– Да, небольшая персональная экспозиция, – кивнул он. – Начало положено. Критики были благосклонны, несколько работ даже продались. – Он сделал паузу, потом добавил: – Я принёс подарок для Софи и Элен. Надеюсь, он тебе понравится.

Жюль подвёл меня к большому свёртку, прислонённому к стене в гостиной. Развернув бумагу, я увидел картину – портрет Элен с Софи на руках. Это была не абстракция, как его свадебный подарок, а реалистичное изображение, выполненное с поразительным мастерством и чувством.

Элен на портрете сидела в кресле у окна, держа на руках новорожденную Софи. Свет падал таким образом, что лицо Элен было частично в тени, но её глаза светились особым, материнским светом, когда она смотрела на дочь. В выражении её лица была такая нежность и одновременно сила, что захватывало дух.

– Когда ты успел написать это? – спросил я, потрясённый.

– Я начал работать над этим портретом, когда Элен была на седьмом месяце, – объяснил Жюль. – Она позировала мне несколько раз в доме её отца. А после рождения Софи я приходил туда ещё пару раз, чтобы добавить ребёнка.

Я был удивлён, что Элен не упоминала об этих сеансах. С другой стороны, она, видимо, хотела, чтобы портрет стал для меня сюрпризом.

– Это… прекрасная работа, – признал я искренне. – Спасибо, Жюль.

– Я рад, что тебе нравится, – сказал он с лёгкой улыбкой. – Элен – потрясающая модель. В ней есть какая-то тайна, которую хочется разгадать и запечатлеть.

В его словах мне послышался какой-то скрытый смысл, но прежде чем я успел что-то ответить, к нам подошла сама Элен с Софи на руках.

– А, вижу, Жюль показал тебе наш сюрприз, – сказала она, и её глаза светились радостью. – Что скажешь?

– Это удивительно, – повторил я искренне. – Жюль действительно сумел поймать что-то особенное… в вас обеих.

Элен просияла и повернулась к художнику.

– Спасибо, Жюль. Это самый прекрасный подарок, который мы могли получить.

– Рад, что вам нравится, – ответил он, и я заметил, как на мгновение его взгляд задержался на лице Элен – чуть дольше, чем было необходимо.

Портрет повесили в гостиной, на самом видном месте. Каждый раз, проходя мимо, я останавливался на несколько секунд, чтобы взглянуть на него. В нём было что-то завораживающее – не только мастерство исполнения, но и то, как художнику удалось уловить какую-то сущность Элен, которую я сам не всегда замечал. В её взгляде на картине была глубина, которая одновременно привлекала и тревожила.

Лето 1979 года выдалось жарким. Мы проводили выходные в парках – Люксембургском саду или Булонском лесу, – спасаясь от духоты под тенью деревьев. Элен часами могла сидеть на одеяле с маленькой Софи, читая ей вслух детские стихи или просто тихо разговаривая.

– Смотри, Софи, это клён. А это каштан. Скоро на нём появятся плоды, похожие на маленьких ёжиков. А там, видишь, голуби. Слышишь, как они воркуют?

Я наблюдал за ними, испытывая непривычное для меня чувство полноты и совершенства жизни. Если бы в тот момент меня спросили о счастье, я бы ответил, что именно это оно и есть – жаркий летний день, зелёная трава, красивая жена и маленькая дочь, мирно спящая под тенью дерева.

Однако идиллия не была абсолютной. С рождением Софи в наши отношения с Элен вкралась определённая напряжённость. Не то чтобы мы часто ссорились или упрекали друг друга – нет, внешне всё выглядело благополучно. Но я чувствовал, что Элен всё больше отдаляется от меня, погружаясь в материнство и одновременно тоскуя по той жизни, которую вела до рождения дочери.

Иногда, вернувшись с работы, я заставал её с книгой по искусству на коленях и тоской во взгляде, который она быстро скрывала, как только замечала меня. В другие дни она казалась раздражённой, нетерпеливой, словно стены квартиры давили на неё.

– Ты не думаешь вернуться к работе? – спросил я однажды вечером, когда мы сидели на балконе после того, как Софи уснула. – Может быть, не полный день, но хотя бы на несколько часов в неделю? Я вижу, что ты скучаешь по своим исследованиям.

Элен посмотрела на меня с удивлением и благодарностью.

– Ты не будешь возражать? Я думала, ты предпочитаешь, чтобы я полностью посвятила себя Софи.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – сказал я, и это было правдой. – Если работа в университете делает тебя счастливой, значит, нам нужно найти способ совместить её с заботой о Софи.

Элен молча взяла мою руку и крепко сжала. В её глазах блестели слёзы.

– Спасибо, Филипп. Я… я действительно скучаю по работе. Я люблю Софи больше всего на свете, но иногда чувствую, что теряю часть себя, сидя дома целыми днями.

Я понимающе кивнул, хотя в глубине души не мог полностью разделить её чувства. Мне казалось, что забота о ребёнке должна быть самодостаточной и полностью удовлетворяющей для женщины. Но я видел, что для Элен это не так, и был готов принять этот факт.

В сентябре, когда Софи исполнилось пять месяцев, мы наняли няню – мадам Ришар, немолодую, опытную женщину, которую порекомендовала Клэр Дюпон. Мадам Ришар приходила три раза в неделю на полдня, позволяя Элен возобновить работу в университете. Профессор Рено с радостью вернул её в свою исследовательскую группу, хотя и на сокращённый график.

Жизнь вошла в новое русло. Элен просыпалась рано, кормила Софи, проводила с ней утро, затем передавала няне и уезжала в Сорбонну. К вечеру она возвращалась – оживлённая, с блеском в глазах, – и снова полностью посвящала себя дочери.

Я был рад видеть её такой воодушевлённой, хотя и не мог избавиться от смутного ощущения, что наша семейная жизнь развивается не совсем так, как я представлял. В моём воображении Элен должна была полностью погрузиться в домашние заботы, постепенно забывая о своих профессиональных амбициях. Вместо этого она, казалось, нашла способ совместить обе стороны жизни, и это вызывало у меня смешанные чувства – восхищение её энергией и лёгкое разочарование тем, что она не соответствует моему идеалу.

В октябре, когда Софи было шесть месяцев, в нашу жизнь снова вошёл Жюль Лемер. Он позвонил однажды вечером, когда мы только закончили ужин.

– Извини за беспокойство, Филипп, – сказал он после обмена приветствиями, – но у меня отличные новости, и я хотел поделиться ими с вами. Галерея "Клод Бернар" организует мою персональную выставку в ноябре. Это прорыв для моей карьеры.

– Поздравляю, Жюль, – искренне ответил я. – Это отличные новости.

– Спасибо. Но это ещё не всё. Центральным произведением выставки будет портрет Элен с Софи. Куратор галереи был совершенно очарован им и настаивает, чтобы картина была представлена.

Я почувствовал лёгкое замешательство.

– Ты имеешь в виду… наш портрет? Тот, что висит у нас в гостиной?

– Нет-нет, – быстро ответил Жюль. – У меня есть второй вариант – по сути, первая версия, которую я доработал после рождения Софи. Ваш портрет принадлежит вам, я не стал бы просить его для выставки.

Я испытал облегчение, хотя и был слегка озадачен тем, что Жюль создал две версии одного и того же портрета.

– В таком случае, я рад за тебя. Когда открытие?

– Пятнадцатого ноября. Я бы очень хотел, чтобы вы с Элен присутствовали. Это много значит для меня.

Я обещал, что мы постараемся прийти, и передал трубку Элен, которая к тому времени уложила Софи и вернулась в гостиную. Она была искренне рада за Жюля и без колебаний согласилась пойти на открытие выставки.

– Это важное событие в его карьере, – сказала она, когда закончила разговор. – Ты ведь не против, если мы пойдём?

– Конечно, нет, – ответил я, хотя, если честно, мысль о том, что портрет моей жены и дочери будет выставлен на публичное обозрение, вызывала у меня смешанные чувства.

В день открытия выставки моя мать согласилась посидеть с Софи, которой к тому времени исполнилось уже семь месяцев. Элен надела элегантное чёрное платье – простое, но изысканное, подчёркивающее её стройную фигуру, которую она быстро вернула после родов.

– Ты прекрасно выглядишь, – сказал я, любуясь ею. – Материнство тебе к лицу.

Она улыбнулась, поправляя серьги.

– Спасибо. Я немного нервничаю. Странно думать, что мой портрет увидят сотни людей.

– Портрет очень красивый, – успокоил я её. – И правдивый. Тебе нечего стыдиться.

Галерея "Клод Бернар" располагалась в престижном районе Сен-Жермен-де-Пре. Когда мы прибыли, там уже собралась внушительная толпа – критики, коллекционеры, художники, галеристы. Жюль встретил нас у входа, явно нервничая, но с горящими от волнения глазами.

– Спасибо, что пришли, – сказал он, целуя Элен в обе щеки и пожимая мне руку. – Пойдёмте, я покажу вам экспозицию.

Выставка состояла из двух десятков работ – портреты, городские пейзажи, несколько абстрактных композиций. Стиль Жюля был узнаваем – реалистичный, но с особым вниманием к игре света и тени, к выражению глаз портретируемых. В каждой его работе чувствовалось напряжение между внешним обликом и внутренней сущностью изображаемого объекта.

Портрет Элен с Софи, как и обещал Жюль, занимал центральное место в основном зале. Увидев его, я невольно остановился. Эта версия отличалась от той, что висела в нашей гостиной, – более интимная, более эмоциональная. Элен на ней смотрела не на ребёнка, а прямо на зрителя, и в её глазах читался вызов, какая-то скрытая сила, которую я редко видел в реальной жизни.

– Что скажешь? – тихо спросил Жюль, глядя на моё лицо.

– Потрясающе, – честно ответил я. – Хотя эта версия… отличается от нашей.

– Да, я выбрал другой момент, – кивнул он. – На вашем портрете запечатлена мать, погружённая в созерцание своего ребёнка. Здесь же я хотел показать женщину, которая остаётся собой даже в момент полного погружения в материнство. Видишь этот взгляд? Это чистая Элен – глубокая, мыслящая, непокорённая.

Его слова заставили меня пристальнее вглядеться в портрет. Действительно, Жюль уловил в Элен что-то, что я сам редко замечал, – ту часть её личности, которая сохраняла независимость даже в рамках семейной жизни, ту сущность, которая не растворялась полностью ни в роли жены, ни в роли матери.

Я повернулся к Элен, стоявшей рядом со мной, и увидел, что она тоже внимательно рассматривает портрет. На её лице было странное выражение – смесь узнавания и удивления, словно она видела в картине что-то, что знала о себе, но не ожидала увидеть отражённым так явно.

– Жюль уловил твою сущность, – сказал я, обнимая её за плечи.

– Да, – тихо ответила она. – Иногда кажется, что художники видят нас лучше, чем мы сами.

Вечер продолжался. Мы общались с другими гостями, слушали комментарии критиков, которые высоко оценивали работы Жюля. Портрет Элен с Софи привлекал особое внимание – несколько человек спросили, кто эта женщина с таким выразительным взглядом.

К концу вечера Жюль подошёл к нам с бокалом шампанского.

– У меня есть предложение, – сказал он, обращаясь больше к Элен, чем ко мне. – Я хотел бы написать ещё один портрет – только тебя, без ребёнка. Что-то более… личное.

Я почувствовал, как непроизвольно напрягаюсь. Идея нового портрета почему-то вызвала у меня смутное беспокойство.

– Зачем ещё один портрет? – спросил я прежде, чем Элен успела ответить. – У нас уже есть прекрасная картина.

– Художники часто работают сериями, – объяснил Жюль. – Один и тот же объект в разных ситуациях, в разных состояниях. Это помогает глубже понять сущность. – Он повернулся к Элен: – Что скажешь?

Элен выглядела задумчивой.

– Это интересное предложение, Жюль, но… я не уверена, что сейчас подходящее время. Софи ещё слишком мала, и я не могу выделить достаточно времени для сеансов позирования.

– Я понимаю, – кивнул Жюль. – Предложение остаётся в силе. Когда будешь готова – дай знать.

По дороге домой я спросил Элен:

– Тебя заинтересовало предложение Жюля?

Она задумчиво смотрела в окно такси.

– Не знаю. Есть что-то захватывающее в том, как он видит людей. Как будто он снимает все маски и показывает то, что скрыто глубоко внутри.

– И ты не боишься того, что он может увидеть? – спросил я, сам удивляясь своему вопросу.

Элен повернулась ко мне, в полумраке кабины её глаза казались огромными.

– А должна?

Я не нашёл, что ответить, и остаток пути мы провели в молчании.

В последующие месяцы Софи росла и развивалась – сначала научилась сидеть, потом ползать, затем встала на ножки, держась за мебель. Элен фиксировала каждый её успех, записывая в специальный дневник даты и обстоятельства. Она была внимательной, заботливой матерью, но я видел, что материнство, при всей его важности, не заполняло её жизнь полностью. Она по-прежнему много читала, продолжала работать в университете, поддерживала связи с интеллектуальным миром Парижа.

Жюль Лемер периодически появлялся в нашей жизни – приходил на дни рождения Софи, иногда присоединялся к обедам у профессора Мартена, дарил маленькие акварельные зарисовки для детской. Его карьера развивалась успешно после той выставки – появились новые предложения от галерей, статьи в журналах, первые серьёзные коллекционеры его работ.

– Твой портрет стал моей визитной карточкой, – сказал он Элен однажды, когда мы все вместе обедали в доме её отца. – Эта картина открыла мне двери, которые раньше были закрыты.

– Я рада, что смогла помочь, – ответила Элен с искренней теплотой. – Даже если всё, что я сделала, – это просто посидела с ребёнком на руках.

– О, ты сделала гораздо больше, – возразил Жюль. – Ты позволила мне увидеть то, что скрыто за повседневностью. Это редкий дар – такая открытость.

Я наблюдал за их обменом репликами с лёгким раздражением. Между Элен и Жюлем существовала какая-то связь, основанная на взаимопонимании и общих интересах, которая иногда заставляла меня чувствовать себя лишним. Не то чтобы я подозревал их в романтических отношениях – нет, для этого не было никаких оснований. Скорее, меня беспокоило то, что Жюль, казалось, видел в Элен нечто такое, что оставалось невидимым для меня.

Когда Софи исполнился год, мы устроили праздник в нашей квартире. Собрались близкие друзья и родственники – мои родители, профессор Мартен, несколько друзей из университета, Робер с женой, Клэр Дюпон. Жюль тоже был приглашён и пришёл с большим плюшевым медведем для Софи.

Маленькая виновница торжества, одетая в кружевное платьице, с любопытством разглядывала гостей своими серьёзными карими глазами – такими же, как у Элен. Она уже начинала говорить – отдельные слова вроде "мама", "папа", "дай", и даже пыталась составлять простейшие фразы.

– Она очень развитая для своего возраста, – заметил мой отец, наблюдая, как Софи увлечённо рассматривает книжку с картинками. – В кого она такая умница?

– В маму, конечно, – улыбнулся я, глядя на Элен, которая в этот момент разрезала праздничный торт. – Все говорят, что она похожа на Элен не только внешне.

– Что ж, это хорошо, – кивнул отец. – Умные женщины рождают умных детей. Твоя мать тоже не дура, хоть и не получила такого образования, как Элен.

Я был тронут этим редким комплиментом в адрес Элен. Мой отец, Анри Дюран, был человеком старой закалки, с традиционными взглядами на роль женщины в семье. Тот факт, что он признал интеллектуальные достоинства моей жены, много значил.

После того как гости разошлись, и Софи уснула, мы с Элен сидели на балконе, наслаждаясь тёплым апрельским вечером.

– Год пролетел так быстро, – задумчиво произнесла Элен, глядя на звёздное небо. – Кажется, только вчера мы привезли её из роддома, такую крохотную, беспомощную.

– А теперь у нас почти самостоятельная личность, – улыбнулся я. – Со своим характером и предпочтениями.

– Да, она особенная, – кивнула Элен. – Иногда я смотрю на неё и думаю – какой она станет через десять, двадцать лет? Что будет любить? Кем захочет быть?

– Кем бы она ни стала, я уверен, она будет такой же умной и красивой, как её мать, – сказал я, беря руку Элен в свою.

Она благодарно сжала мою ладонь.

– Знаешь, Филипп, несмотря на все трудности и недосып, этот год был самым счастливым в моей жизни. Спасибо тебе за Софи. И за понимание. За то, что позволил мне найти баланс между материнством и работой.

– Я хочу, чтобы ты была счастлива, – искренне ответил я. – Если этот баланс делает тебя счастливой, значит, мы всё делаем правильно.

Мы сидели в молчании, наслаждаясь моментом близости и взаимопонимания. В такие минуты мне казалось, что наш брак идеален, что мы с Элен действительно созданы друг для друга, что никакие различия во взглядах или характерах не смогут встать между нами.

Я не знал тогда, что гармония, которую мы ощущали, была хрупкой и временной, что под поверхностью нашей семейной жизни уже зарождались противоречия, которые со временем могли перерасти в серьёзный кризис. Я не видел – не хотел видеть, – что Элен, при всей её любви ко мне и Софи, не была полностью удовлетворена ролью, которую играла в нашей семье.

И уж точно я не догадывался, что взгляд, которым Жюль наделил Элен на своём портрете – взгляд женщины непокорённой, сохраняющей свою сущность даже в рамках социальных ролей, – был гораздо ближе к истине, чем образ идеальной жены и матери, который я создал в своём воображении.

Но всё это открылось мне гораздо позже. А пока мы были молоды, полны сил и надежд, и жизнь казалась бесконечной дорогой, полной возможностей и радостей.

Часть II: Трещины (1985-1995)

Глава 6: Карьера и рутина

Весна 1985 года выдалась дождливой. Серое парижское небо низко нависало над городом, и дни казались похожими один на другой: работа, дом, выходные, снова работа. Рутина, которую мы не замечали раньше, постепенно становилась всё более ощутимой.

Мне исполнилось тридцать восемь, Элен – тридцать три, Софи – шесть. За эти годы наша жизнь вошла в определённое русло, стала предсказуемой и размеренной. Я сделал значительный шаг в карьере – стал младшим партнёром в фирме Дюбуа, получил собственный кабинет с видом на Сену и личную помощницу, молодую выпускницу юридического факультета по имени Валери.

Моя репутация в юридических кругах Парижа укрепилась. Клиенты рекомендовали меня друг другу, я выиграл несколько громких дел о наследстве, мои гонорары существенно выросли. Мы с Элен могли позволить себе больше, чем раньше – отпуск на Лазурном берегу, новый автомобиль, антикварную мебель для гостиной.

Софи пошла в престижную частную школу, где преподавание велось на французском и английском языках. Она росла умной и любознательной девочкой, с ранних лет проявляя интерес к книгам и рисованию. Внешне она всё больше походила на Элен, унаследовав от матери не только карие глаза и каштановые волосы, но и характерный наклон головы во время размышлений.

Элен продолжала работать в Сорбонне, теперь уже три дня в неделю. Её статьи регулярно публиковались в специализированных журналах, она участвовала в конференциях, иногда выезжая в другие европейские города. Кроме того, она начала вести небольшой курс по истории современного искусства для вечерних студентов.

На первый взгляд, наша жизнь могла показаться идеальной – успешная карьера, финансовое благополучие, умная и здоровая дочь, уважение в обществе. Но за этим фасадом постепенно накапливалась усталость от рутины, от предсказуемости, от ролей, которые мы играли день за днём.

Элен, всегда тонко чувствовавшая настроения, первой заметила эти перемены.

– Ты в последнее время стал какой-то отстранённый, – сказала она однажды вечером, когда мы ужинали вдвоём. Софи уже спала в своей комнате. – Всё в порядке на работе?

Я отложил вилку, задумавшись. Действительно, в последние месяцы я часто ловил себя на том, что механически выполняю свои обязанности, не испытывая прежнего энтузиазма.

– Да, всё хорошо. Просто… не знаю. Иногда мне кажется, что я знаю наперёд каждый свой день. Встречи с клиентами, документы, суды, ужин, сон, и всё сначала.

Элен понимающе кивнула.

– Знакомое чувство. Когда жизнь становится слишком предсказуемой, теряется острота ощущений. – Она помолчала, затем добавила: – Может быть, нам нужно что-то изменить? Внести разнообразие?

– Например? – спросил я, заинтригованный.

– Не знаю… Может, путешествие? Не обычный пляжный отдых, а что-то более… авантюрное? Или новое хобби? Или… – она замялась, затем решительно продолжила, – может быть, новый дом? Я давно думаю, что нам стало тесновато в этой квартире.

Идея о новом доме застала меня врасплох. Я никогда не задумывался о переезде – наша квартира казалась мне вполне просторной и удобной.

– Ты хочешь переехать? Куда?

– Я не обязательно имею в виду переезд в другой район Парижа, – пояснила Элен. – Скорее, я думала о втором доме. Где-нибудь за городом, возможно, в Провансе. Место, куда мы могли бы уезжать на выходные и праздники.

Я обдумал эту идею. Финансово мы вполне могли позволить себе загородный дом, и перспектива иметь тихое убежище от городской суеты казалась привлекательной.

– Прованс, говоришь? – улыбнулся я. – Почему именно там?

Элен мечтательно улыбнулась.

– Свет. Там особенный свет, который так любили художники. И запахи – лаванды, тимьяна, оливковых рощ. Я всегда представляла, как было бы хорошо иметь небольшой домик с садом, где Софи могла бы играть на свежем воздухе, а ты отдыхать от своих юридических баталий.

– А ты? – спросил я. – Что бы делала там ты?

– Я? – она задумалась. – Читала бы. Гуляла. Может быть, даже попробовала бы рисовать. Знаешь, я всегда хотела научиться, но никогда не находила времени.

– Ты никогда не говорила, что интересуешься живописью не только теоретически.

– Есть много вещей, о которых мы не говорим, – тихо сказала Элен, и в её словах мне почудился какой-то скрытый смысл. Но прежде чем я успел спросить, что она имеет в виду, она продолжила: – Так что ты думаешь об идее загородного дома?

– Думаю, это стоит обсудить, – ответил я, чувствуя, как во мне просыпается интерес к проекту. – Давай посмотрим варианты. Может быть, съездим на разведку в ближайшие выходные?

Глаза Элен загорелись тем особенным блеском, который я так любил.

– Правда? Ты не против?

– Конечно, нет. Мне нравится эта идея. И потом, ты права – нам всем не помешало бы немного свежего воздуха и новых впечатлений.

В следующие выходные мы оставили Софи с моими родителями и отправились в короткое путешествие по Провансу. Мы арендовали машину и ехали по живописным дорогам, останавливаясь в маленьких деревушках, беседуя с местными жителями, осматривая дома, выставленные на продажу.

Элен выглядела такой оживлённой и счастливой, какой я не видел её уже давно. Её щёки раскраснелись, глаза блестели, она без устали исследовала каждый уголок, восхищаясь архитектурой, пейзажами, местной кухней.

В деревушке Сен-Реми-де-Прованс мы наткнулись на объявление о продаже старого фермерского дома с оливковой рощей. Агент по недвижимости, энергичная женщина средних лет, с энтузиазмом показала нам владение.

Дом был построен из местного камня, с традиционной терракотовой крышей и деревянными ставнями выцветшего голубого цвета. Внутри было прохладно даже в жаркий день. Комнаты были просторными, с высокими потолками и грубыми деревянными балками. Большая кухня с каменным полом выходила в сад, где росли старые оливы, кипарисы и фруктовые деревья.

Как только мы вошли, я понял, что Элен влюбилась в этот дом. Она медленно ходила из комнаты в комнату, касаясь стен, выглядывая из окон, представляя, как можно обустроить пространство.

– Что скажешь? – спросил я, когда агент оставила нас ненадолго, чтобы ответить на телефонный звонок.

– Он идеален, Филипп, – тихо сказала Элен, и в её глазах стояли слёзы. – Именно такой дом я всегда представляла. Он нуждается в ремонте, конечно, но основа прекрасна.

– Тогда давай возьмём его, – решительно сказал я. – Если ты считаешь, что это то, что нам нужно, я доверяю твоему вкусу.

Элен порывисто обняла меня, и я почувствовал, как она дрожит от волнения.

– Спасибо, Филипп. Ты не представляешь, как много это для меня значит.

В тот момент, глядя на сияющее лицо жены, я чувствовал, что поступаю правильно. Возможно, именно этого изменения нам не хватало – нового проекта, нового места, которое мы могли бы сделать своим.

Мы заключили сделку быстро, и уже через месяц дом в Провансе стал нашим. Всё лето 1985 года мы проводили выходные, занимаясь ремонтом и обустройством. Элен с энтузиазмом погрузилась в выбор мебели, тканей, предметов декора. Она хотела, чтобы всё было аутентичным, в духе Прованса, но с современными удобствами.

Софи полюбила новый дом с первого визита. Она часами играла в саду, исследовала окрестности, собирала камешки и цветы. На её щеках появился здоровый румянец, а в глазах – тот же блеск, что и у матери.

– Мне кажется, мы приняли правильное решение, – сказал я Элен однажды вечером, когда мы сидели на террасе, наслаждаясь закатом. Софи уже спала в своей новой комнате, украшенной ею самой рисунками и собранными в поле цветами.

– Да, – кивнула Элен, глядя на розовеющее небо. – Это место… оно словно возвращает меня к самой себе. Знаешь, в Париже иногда я чувствую, что играю роль – успешной жены, заботливой матери, уважаемого искусствоведа. А здесь я могу просто быть.

Её слова заставили меня задуматься. Неужели наша жизнь в Париже настолько формализована, что Элен чувствует себя актрисой в спектакле? И если да, то когда и как это произошло?

– Ты никогда не говорила, что чувствуешь себя так, – осторожно заметил я.

Элен повернулась ко мне, и в сумерках её лицо казалось особенно молодым и открытым.

– Наверное, я сама не до конца это осознавала. Или не хотела признаваться. В Париже всё так структурировано, расписано по часам. Здесь время течёт иначе, и я вдруг поняла, как сильно мне не хватало этой… свободы.

– Свободы от чего? – спросил я, чувствуя лёгкое напряжение. – От меня? От нашей семьи?

– Нет, что ты, – быстро ответила Элен, накрывая мою руку своей. – Не от вас, а от ожиданий. От необходимости всегда соответствовать. Быть идеальной во всём.

– Я никогда не требовал от тебя совершенства, – возразил я.

– Не требовал словами, – мягко сказала она. – Но твои глаза… твоё одобрение, когда я делала всё правильно. Твоё едва заметное разочарование, когда что-то шло не так, как ты ожидал. Я всегда это чувствовала.

Я был поражён. Неужели я настолько контролировал каждый её шаг? Настолько давил своими ожиданиями? Мне казалось, что я всегда давал ей свободу – позволял работать, поддерживал её увлечения. Но, возможно, я не видел, как мои невысказанные ожидания влияли на неё.

– Прости, – искренне сказал я. – Я не осознавал, что ты чувствуешь себя так. Мне казалось, что мы… счастливы.

– Мы счастливы, Филипп, – заверила меня Элен. – Просто иногда даже в счастливом браке есть вещи, которые можно улучшить. И этот дом, это место – большой шаг в правильном направлении.

Мы замолчали, наблюдая, как последние лучи солнца окрашивают холмы в золотистый цвет. Я обнял Элен, и она доверчиво прижалась ко мне. В этот момент мне казалось, что все наши проблемы – лишь мелкие трещины на поверхности крепкого фундамента, что наша любовь сильнее любых разногласий или недопониманий.

Я не мог предвидеть, что эти "мелкие трещины" со временем будут становиться глубже и шире, что они могут превратиться в пропасть, через которую трудно перекинуть мост. Я был уверен, что дом в Провансе станет местом, которое сблизит нас ещё больше, поможет преодолеть рутину повседневности, вдохнёт новую жизнь в наши отношения.

И в каком-то смысле так и произошло. Это место действительно стало для нас убежищем, островком покоя в бурном море городской жизни. Но оно же показало нам, насколько разными мы стали за годы брака, насколько по-разному видели свои роли и своё будущее.

Осенью 1985 года мы вернулись к обычному ритму жизни в Париже. Софи пошла в первый класс, я с головой погрузился в работу, Элен продолжала преподавать и писать статьи. Но теперь каждую пятницу вечером мы садились в машину и ехали в Прованс, возвращаясь в воскресенье вечером, уставшие, но отдохнувшие душой.

В один из таких выходных в конце октября, когда воздух был наполнен ароматом опавших листьев и спелых яблок, к нам неожиданно заглянул Жюль Лемер. Он проводил выставку своих работ в Экс-ан-Провансе и, услышав от профессора Мартена о нашем новом доме, решил навестить нас.

Элен была рада видеть его, и даже я, обычно испытывавший лёгкое раздражение в его присутствии, был настроен дружелюбно. В Провансе всё казалось проще, менее формальным. Мы пили домашнее вино на террасе, Софи показывала Жюлю свои рисунки, а он, к её восторгу, серьёзно комментировал их и давал советы.

– У неё определённо есть талант, – сказал он позже, когда Софи ушла спать. – Она видит цвет и форму не так, как большинство детей её возраста.

– Она много рисует, – подтвердила Элен. – И постоянно просит книги об искусстве. Правда, мне кажется, её больше интересуют истории о художниках, чем сами картины.

– Это придёт со временем, – улыбнулся Жюль. – Главное, что интерес есть.

Он повернулся ко мне:

– А ты, Филипп? Тебя искусство тоже начало интересовать больше, чем раньше? Ведь ты живёшь в краю художников.

Вопрос прозвучал без подначки, просто из любопытства.

– Не могу сказать, что стал большим ценителем, – честно ответил я. – Но этот свет, эти краски… Здесь понимаешь, почему художники так любили эти места.

– Пожалуй, – согласился Жюль. – Кстати, я слышал, ты стал партнёром в фирме Дюбуа? Поздравляю.

– Спасибо, – кивнул я, удивлённый его осведомлённостью. – Да, в этом году наконец получил повышение.

– Заслуженно, я уверен. Антуан Дюбуа не из тех, кто раздаёт должности просто так.

Что-то в тоне Жюля заставило меня насторожиться.

– Ты знаком с Дюбуа?

Жюль обменялся быстрым взглядом с Элен, затем пожал плечами.

– Немного. В художественных кругах Парижа все так или иначе пересекаются. Дюбуа коллекционирует современное искусство, хотя и с весьма… специфическим вкусом.

– Странно, что он никогда не упоминал о тебе, – заметил я.

– Не так уж странно, – усмехнулся Жюль. – Я не из тех художников, которых он коллекционирует. Мой стиль слишком… реалистичен для его вкуса. Он предпочитает более абстрактные, концептуальные вещи.

Разговор перешёл на другие темы, но меня не покидало ощущение, что за словами Жюля скрывается нечто большее, чем он готов был сказать. Между ним, Дюбуа и семьёй Мартен явно существовала какая-то история, о которой я не знал.

Жюль уехал поздно вечером, но пообещал навестить нас снова, когда будет в этих краях. После его ухода Элен была задумчива и молчалива, перебирая сухие лаванды, которые собрала днём.

– О чём ты думаешь? – спросил я, наливая нам ещё по бокалу вина.

– О прошлом, – ответила она, не поднимая глаз. – Иногда оно возвращается, когда меньше всего этого ждёшь.

– Ты имеешь в виду Жюля? – уточнил я. – Между ним и твоим отцом есть какая-то история, не так ли? И Дюбуа как-то в неё вовлечён?

Элен наконец посмотрела на меня, и в её взгляде была печаль.

– Да, есть история. Давняя и не очень приятная. Но она касается больше моей матери, чем меня.

– Твоей матери? – удивился я. – Но как Дюбуа связан с твоей матерью?

Элен глубоко вздохнула, словно принимая трудное решение.

– Когда-то, очень давно, Антуан Дюбуа и моя мать были… близки. До её знакомства с отцом. Они даже были помолвлены. Но потом она встретила папу и разорвала помолвку. Дюбуа никогда не простил ей этого. И отцу тоже.

Я был поражён. Никогда бы не подумал, что Дюбуа, этот циничный, прагматичный человек, мог быть настолько задет разрывом с женщиной, что хранил обиду десятилетиями.

– А Жюль? Как он связан с этой историей?

– Жюль был другом семьи, – пояснила Элен. – Он был молодым студентом Школы изящных искусств, когда познакомился с моими родителями. Мама поддерживала его талант, позировала для портретов. Я думаю… я почти уверена, что Дюбуа ревновал её к отцу и ко всем мужчинам, которые её окружали, включая Жюля.

– И поэтому между ними такая напряжённость?

– Да. Хотя прошло много лет, Дюбуа остаётся Дюбуа. Он не из тех, кто забывает обиды. – Элен сделала паузу. – Поэтому меня так удивило, когда ты сказал, что будешь работать именно в его фирме. Это казалось таким… странным совпадением.

– Почему ты никогда не рассказывала мне об этом раньше? – спросил я, чувствуя лёгкую обиду от того, что она скрывала от меня такую важную часть своей семейной истории.

– Сначала не было подходящего момента, – объяснила Элен. – Потом… не знаю. Это казалось делом прошлого, не имеющим отношения к нашей жизни. И потом, я не хотела создавать неловкость между тобой и твоим наставником. Ты так восхищался им.

В её словах была логика, и всё же я чувствовал себя немного обманутым. Сколько ещё секретов хранила Элен? Сколько ещё историй из прошлого могли внезапно всплыть и повлиять на нашу жизнь?

– Дюбуа знает, кто ты? – спросил я внезапно. – То есть, он понимает, что ты дочь женщины, которая когда-то разбила ему сердце?

– Конечно, знает, – кивнула Элен. – Он всё понял в тот момент, когда ты представил меня ему в опере, помнишь? Я видела это по его глазам. Но он никогда не говорил об этом прямо, не так ли?

– Нет, – признал я. – Хотя иногда он спрашивает о тебе… с каким-то странным интересом. Теперь я понимаю, почему.

Мы замолчали, обдумывая эту неожиданную связь между прошлым и настоящим. Я вспомнил все те случаи, когда Дюбуа упоминал Элен в разговорах – всегда с легкой иронией, но и с каким-то особым вниманием. Мог ли он видеть в ней отражение женщины, которую любил и потерял? Или, может быть, его интерес был более зловещим – желанием отомстить семье Мартен через меня, через мою карьеру?

– Не думаю, что Дюбуа как-то использует это против тебя, – сказала Элен, словно прочитав мои мысли. – Он может быть мстительным, но он также прагматик. Ты ценен для его фирмы. И потом, прошло столько лет… Моей мамы уже двадцать лет как нет в живых.

– Да, ты права, – согласился я, хотя какое-то беспокойство всё равно оставалось. – Просто странно узнавать такие вещи после стольких лет.

– Знаешь, что самое ироничное? – вдруг улыбнулась Элен. – Мама никогда особенно не любила Дюбуа. Она согласилась на помолвку под давлением своих родителей, которые считали его хорошей партией. Но встретив папу… Она всегда говорила, что это была любовь с первого взгляда. Настоящая, глубокая. То, чего никогда не было с Дюбуа.

Эта история странным образом тронула меня. Я представил молодую Сесиль Мартен, разрывающуюся между ожиданиями семьи и зовом сердца, выбирающую любовь вопреки всему.

– Ты похожа на неё? – спросил я тихо. – На свою маму?

– Папа всегда говорит, что да, – ответила Элен с нежностью в голосе. – Не только внешне, но и характером. Она тоже была… ищущей. Никогда не удовлетворялась поверхностными ответами. Всегда стремилась к красоте и смыслу.

Я подумал о том, что, возможно, именно эти качества и привлекли меня в Элен с самого начала – её глубина, её способность видеть больше, чувствовать тоньше, чем большинство людей. И одновременно я испытал укол страха: что, если однажды она, как и её мать, решит, что я – не та любовь, которая стоит всего остального? Что, если наш брак – тоже своего рода компромисс для неё?

Но я отогнал эти мысли. Мы были вместе уже почти десять лет. У нас была дочь, общий дом, общая жизнь. Мы прошли через многое и оставались вместе. Это не могло быть просто компромиссом. Это была любовь – может быть, не такая страстная, как в начале, но глубокая и настоящая.

– Пора спать, – сказал я, допивая вино. – Завтра рано вставать, если мы хотим успеть на рынок в Сен-Реми.

Элен кивнула, собирая пустые бокалы. В лунном свете её профиль казался особенно чётким и красивым, как на камее. И на мгновение я увидел в ней не только свою жену, но и дочь женщины, которая когда-то имела мужество следовать зову сердца, чья история каким-то странным образом переплелась с моей собственной через Антуана Дюбуа.

В ту ночь я долго не мог уснуть, размышляя о судьбе, о случайностях, которые формируют нашу жизнь, о тайных связях между людьми, о которых мы даже не подозреваем. И где-то глубоко внутри меня зародилось беспокойство – смутное, неоформленное, но настойчивое, как предчувствие грозы в ясный день.

Но утром, когда солнце заглянуло в окно нашей провансальской спальни, а с кухни донёсся аромат свежесваренного кофе и звонкий смех Софи, все тревоги ночи показались мне надуманными и бессмысленными. Жизнь была прекрасна, и я был уверен, что все трудности и недопонимания – лишь временные препятствия на пути к долгому и счастливому будущему.

Как же я ошибался… Но об этом я узнал гораздо позже.

Осенью 1985 года я с головой ушёл в работу. Став партнёром фирмы, я получил доступ к более крупным и сложным делам, а вместе с ними – и большую ответственность. Моя молодая ассистентка Валери оказалась умной и энергичной помощницей, быстро схватывающей суть дела и способной работать долгие часы без видимой усталости.

– Вы напоминаете мне меня самого в начале карьеры, – сказал я ей однажды, когда мы засиделись в офисе допоздна, готовясь к сложному судебному процессу.

– Это комплимент, месье Дюран? – улыбнулась она, поправляя очки.

– Определённо, – кивнул я. – Я тоже был готов работать день и ночь, чтобы доказать свою ценность.

– И вы доказали, – заметила она. – Стать партнёром в тридцать восемь – большое достижение.

– Вы тоже далеко пойдёте, Валери, – сказал я, и это не было пустой похвалой. В ней действительно чувствовался потенциал.

Дома я появлялся всё реже и позже. Элен относилась к этому с пониманием, хотя иногда я замечал в её глазах тень беспокойства или разочарования. Но она никогда не упрекала меня напрямую, не устраивала сцен, не требовала больше внимания. Она просто продолжала жить своей жизнью – заботилась о Софи, работала в университете, поддерживала дом в порядке.

Выходные в Провансе стали нашим спасением. Там, вдали от городской суеты и рабочих обязательств, мы снова становились семьёй – гуляли по окрестностям, устраивали пикники, играли с Софи, готовили вместе ужины из местных продуктов. Элен в эти дни словно молодела, становилась более открытой, спонтанной, смешливой. Я тоже чувствовал, как напряжение покидает меня, как возвращается способность наслаждаться простыми радостями жизни.

Однажды, во время очередного уик-энда в Провансе, когда мы сидели на террасе после ужина, Софи, уже в пижаме, подошла к нам с книгой в руках.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.