Николай Черняев
Когда умолкнут пчелы

Глава 1 “Костяной хлеб"

Если на Земле исчезнут пчёлы, то через четыре года исчезнет и человек. Не будет пчёл – не будет опыления, не будет растений, не будет животных, не будет человека

Альберт Эйнштейн

Пролог

Я помню, как отец смеялся

Смех – странная вещь в мире, где не осталось ничего смешного. Он говорил, что раньше воздух дрожал от жужжания – миллионы крошечных крылышек, несущих жизнь. Теперь ветер только воет в ржавых трубах "Нового Эдема", а жизнь… жизнь приходится выгрызать зубами.

Тридцать лет.

Тридцать лет с тех пор, как последняя пчела упала замертво на вспаханное поле. Отец видел это своими глазами – он был там, в той проклятой лаборатории, когда мир начал умирать. Говорил, они падали как чёрные звёзды, эти маленькие труженицы, и земля под ногами шевелилась от их предсмертных судорог.

Я родился уже после.

После войн за последние поля. После того, как реки стали кислотой, а дожди – ядом. После "Великой Жатвы", когда люди резали друг друга за банку консервов.

Сейчас я сижу на крыше мусороперерабатывающего цеха – моё "рабочее место" – и смотрю на город. Наш "Новый Эдем" – клоака из жести и человеческой глупости. Где-то там, за стенами, лежат пустоши. Где банды "Солевых Псов" вешают детей за горсть прелой пшеницы. Где деревья стали хищниками, а вода жжёт горло.

В кармане – медальон. Внутри – семена. Отец шептал перед смертью: "Они прорастут, когда воздух очистится".

Я не верю.

Но сегодня, разгребая трупы (очередная "чистка" от больных), я нашёл кое-что. Книжку. С картинками. Там… там были жёлтые поля и странные создания с крыльями. Я не умею читать, но теперь, когда солнце садится в кровавую дымку, я достаю её и просто смотрю.

Может, это и правда было?

Внизу крики – охранники бьют кого-то за нарушение комендантского часа. Я закрываю книгу. Сегодня я выжил. Завтра, возможно, стану удобрением.

Но если эти семена…

Я прячу книгу за пазуху и спускаюсь в трущобы. Над головой – мёртвое дерево, его ветви похожи на скрюченные пальцы. На стене чья-то дрожащая рука вывела: "Мы убили Бога. Теперь он мстит".

Завтра снова будет день.

1.1 Утро в Новом эдеме

Я проснулся от того, что мой собственный желудок начал пожирать себя изнутри. Опять. 217-й день в этом проклятом металлическом гробу, который когда-то назывался холодильником "Свежая рыба". Теперь от вывески остались только облупившиеся буквы "ая ыба", которые я каждый день вижу, открывая глаза.

Язык прилип к нёбу, как старая клейкая лента. Попытался сглотнуть, но во рту не было ни капли слюны. Снаружи уже скрипели колёса "Костяной мельницы" – значит, скоро шесть утра. Через час начнётся раздача пайков, и если я не выберусь сейчас, то опоздаю.

Конденсат на стенах сегодня стекал особенно густо. Я собрал его жестяной кружкой, которая когда-то была банкой из-под тушёнки. На этот раз получилось почти два глотка. Вода пахла ржавчиной и чем-то кислым. Я плюнул в кружку, наблюдая, как моя слюна растворяет белый налёт.

"Четырнадцать", – хрипло пробормотал я, пиная ногой пирамиду из пустых бутылок. Каждая бутылка – день, когда мне удалось не умереть. Последняя бутылка, с трещиной у горлышка, стояла отдельно. Для среды. Сегодня как раз среда. Я позволил себе маленькую роскошь – глоток воды без острой необходимости.

Под подушкой мои пальцы нащупали холодное лезвие. Мой верный нож. Лезвие от напильника, рукоять – человеческая кость, обмотанная проволокой. Я не стал смотреть, чья именно кость. Я знал.

Я проверил ловушку – три седых волоса, натянутые у щели двери, остались нетронутыми. Значит, ночью никто не пытался пробраться в мой "дом". Медальон на груди был тёплым. Я не открывал его уже полгода – боялся, что последнее семя внутри рассыплется в прах от одного неосторожного движения.

Снаружи аукционист орал что-то про "две бутылки за пацана". Кто-то крикнул, что ребёнок уже с жёлтыми глазами. "Тогда полторы!" – не сдавался торговец живым товаром.

Топор на центральной площади рубил ровно, методично. Раз. Два. Пауза. Ещё одна казнь. Я научился различать их по звуку – когда рубят голову, звук другой.

Я машинально потрогал ожог на запястье. Буква "Д", выжженная кислотой, ныла, как живая. Скоро будет дождь.

"Двадцать первое июля", – сказал я пустому холодильнику, как будто кому-то это было нужно.

1.2 Рынок

За дверью меня ждал мир. И как ни странно, сегодня я впервые за долгое время боялся признаться себе, что хочу выйти ему навстречу.

Я выскользнул из своего металлического логова, и сразу же холодный утренний воздух впился в лёгкие, как тысячи крошечных иголок. Спиной прижался к ржавой стене бывшего супермаркета, давая глазам привыкнуть к серому свету этого нового дня. Улицы "Нового Эдема" уже кишели людьми – жалкими, сгорбленными тенями, спешащими по своим гнилым делам. Они двигались, как муравьи в разорённом муравейнике, постоянно оглядываясь и спотыкаясь о собственные страхи.

Мой путь лежал через Блошиный рынок – самое отвратительное место в нашем "раю". Здесь торговали последними остатками человечности, обменивая их на дополнительные минуты жизни. Я шёл, опустив голову, но всё равно видел:

Старуху с лицом, напоминающим смятый пергамент. На её лотке болтались связки высушенных крысиных хвостов. "От лихорадки!" – хрипела она каждому прохожему. Её пальцы, больше похожие на корни мёртвого дерева, нервно перебирали свой товар.

Кривоногого мальчишку лет десяти, предлагающего "эликсир бессмертия" в пробитых консервных банках. Судя по цвету жидкости, это была смесь мочи, ржавчины и чего-то ещё, о чём лучше не думать.

Слепого торговца, разложившего на грязном одеяле коллекцию человеческих зубов. Белые, жёлтые, чёрные – все аккуратно рассортированные по размеру и состоянию. "Для замены!" – бормотал он, протягивая дрожащие руки к каждому прохожему.

Я старался идти быстро, но ноги предательски замедлялись у каждого второго лотка. Левый сапог – проклятый левый сапог! – натирал всё ту же мозоль. Каждый шаг отдавался жгучей болью, но я давно научился не обращать на это внимания. Боль стала чем-то вроде старого знакомого – надоедливого, но предсказуемого.

Именно в этот момент из-за поворота выехала "ночная телега" – повозка, запряжённая тремя истощёнными людьми в кожаных намордниках. На ней, как дрова, лежала груда маленьких тел. Детских тел. Мои глаза против моей воли нашли самое маленькое из них – крошечный свёрток, в руке которого что-то блестело. Карандаш? Игрушка? Последняя надежда?

Я резко отвернулся, но было уже поздно – образ впечатался в моё сознание. И вместе с ним пришли слова моего отца, сказанные много лет назад: "Когда перестаёшь замечать смерть детей, ты уже не человек. Ты просто ходячий труп".

Мои пальцы сами потянулись к медальону на груди, а другая рука нащупала в кармане сегодняшнюю находку – ржавый гвоздь. Когда-нибудь я сделаю из него крюк. Или нож. Или, быть может, крест. В этом мире всё может пригодиться. Всё, кроме жалости к себе.

1.3 Заброшенная развалина

Дома на окраине «Нового Эдема» больше напоминали рёбра мёртвого зверя. Кирпичи торчали, как сломанные кости, стекла давно выпали, а стены покрылись плесенью и копотью. Здесь никто не жил – даже крысы старались держаться ближе к рынку, где всегда находилось что пожрать.

Коул ступал осторожно, проверяя каждый шаг. Асфальт под ногами давно превратился в серую кашу, из трещин торчали ржавые арматуры, готовые вспороть ногу при малейшей ошибке. Он уже знал этот квартал – раньше здесь был жилой дом, что-то вроде коммунального, потом сюда угодил снаряд. Половина стен рухнула, открыв миру чужие спальни, кухни и детские. Теперь это место прозвали просто «Развалина».

Такие места редко обходились вниманием мародёров. Но Коул умел искать там, где другим казалось пусто. Его тянуло сюда каждый раз, когда внутри нарастала глухая злость. В развалинах можно было найти всё: от обгорелой посуды до застрявшей в стене пули. Иногда попадались вещи покрупнее.

Он прошёл мимо стены, на которой угадывались остатки детских рисунков. Палка-человечек держал солнце в руках, рядом – собака с слишком длинными лапами. Краски выцвели, но ещё можно было различить жёлтый и зелёный. Коул задержал взгляд дольше, чем хотел, и тут же отвернулся. В этом мире детские рисунки – самое страшное. Они напоминали о том, чего уже не вернуть.

Внутри развалины пахло сыростью, гарью и чем-то сладковатым. Запах разложения. Коул прикрыл рот тряпкой и осторожно пролез сквозь пролом в стене. Под ногой хрустнуло – не то кирпич, не то кость.

Полуразрушенная лестница вела наверх, но ступени казались слишком хрупкими. Коул выбрал первый этаж, где тьма сгущалась быстрее. Луч солнца пробивался лишь сквозь дыры в потолке, освещая пыль, которая висела в воздухе густым дымом.

Он достал нож и пошёл дальше.

В углу валялась мебель – обугленный диван, перевёрнутый шкаф. На полу – чёрные следы костра. Здесь кто-то ночевал. Недавно.

Коул присел, коснулся ладонью золы – холодная, но свежая. Не старше двух дней. Он напрягся. В таких местах редко оставляют что-то ценное, но оставляют ловушки.

Словно в ответ на его мысли, из соседней комнаты донёсся тихий скрежет.

Коул замер. Пальцы крепче сжали рукоять ножа. Скрежет повторился – долгий, влажный, словно кто-то тянул кость по бетону.

Он медленно шагнул вперёд. Сердце не билось быстрее – оно давно научилось биться только тогда, когда нужно.

В темноте что-то зашевелилось.

1.4 Поиск

Внутри пахло сыростью и плесенью. Коул двигался медленно, проверяя каждый шаг – в подобных местах опасность поджидала не только сверху или сбоку, но и под ногами. Доски могли прогнить, а в темноте легко угодить в провал.

В дальнем конце зала показалось что-то, напоминающее кучку тряпья. Но когда он подошёл ближе, понял – это тело. Человек, или то, что от него осталось.

Вокруг копошились крысы. Сначала показалось, что их десяток. Но стоило задержать взгляд, и стало ясно: они повсюду. На полу, в проломах стен, на полках. Мелкие, обычные, и крупные, с облезшей шкурой и блестящими наростами на боках.

Коул замер, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Эти твари могли перегрызть человеку горло за минуту. Укус – это смерть. Лекарства стоили дороже жизни.

Но тело… Оно могло хранить что-то ценное. Куртка мусорщика, крепкие ботинки – уже неплохо. А вдруг внутри есть еда?

Он огляделся. На полу валялась старая жестяная банка из-под краски. Коул поднял её, кинул в дальний угол. Банка, грохнувшись, покатилась и застряла в щели. Звук отозвался эхом.

Крысы вздрогнули, завизжали и хлынули за шумом, как чёрная река. Но самые прожорливые остались на месте, жадно ковыряя тушу.

«Жадность убивает», – подумал Коул.

Он достал из-за пазухи кусок засохшего хлеба. Не целый – обломок. Каждая крошка могла продлить жизнь, но сейчас хлеб был наживкой. Коул бросил его чуть в сторону, и оставшиеся крысы сорвались следом за сородичами.

На секунду воцарилась тишина.

Коул рванулся вперёд. Быстро, но осторожно. Присел рядом с телом, проверил карманы. Нож с обломанным кончиком. Пару ржавых гвоздей. И главное – маленький кожаный мешочек, завязанный шнурком.

Он развязал его уже на бегу, отступая назад. Внутри оказался порошок. Сухое серое вещество с резким запахом. Зола? Нет. Уголь. Толчёный древесный уголь.

Коул выдохнул. Это было ценно. Уголь спасал при отравлениях, помогал фильтровать воду, иногда даже использовался вместо лекарства. В «Новом Эдеме» уголь стоил дороже куска мяса.

Он успел. Живой. С находкой.

Позади уже раздавался визг – крысы вернулись. Коул не стал оборачиваться. В таких местах оборачиваться – значит задержаться лишнюю секунду. А лишняя секунда могла стоить жизни.

Коул отряхнул ладони от пыли и прижал мешочек с углём к груди, будто это было золото. В этом мире золото ничего не стоило, а вот кусок угля мог спасти от смерти.Он выскользнул наружу, и только там позволил себе первый глубокий вдох.

Солнце уже пробивалось сквозь трещины в ржавых стенах. Значит, скоро за ним придут. Рабочая смена не ждала никого.

Он сунул мешочек глубже за пазуху, проверил нож и вышел обратно в узкий проход. Сзади раздался писк – крысы снова вернулись к телу. Они будут глодать его до костей, пока от человека не останется лишь пыль. Так же, как этот город глодал всех, кто не мог постоять за себя.

Коул сплюнул, словно хотел избавиться от этого образа, и зашагал прочь. Его ждала «Фабрика». Место, где каждый день ему приходилось смотреть в лицо смерти, разбирать её руками, а потом возвращаться домой так, будто ничего не произошло.

Сегодня он был жив. Но на фабрике смерть всегда смотрела в упор, не мигая.

1.5 Фабрика

Голод подкрадывался к Коулу каждое утро – как верный пёс, который никогда не отпускал хозяина. Он чувствовал его уже в груди, в висках, в каждой клетке тела. Желудок сжимался, словно в нём кто-то натягивал струны, и с каждым часом они звучали всё громче. Он знал: сегодня ему снова придётся есть «хлеб».

Костяной хлеб.

Он всегда был серым, тяжёлым, с кисловатым запахом, который въедался в язык ещё до того, как кусок оказывался во рту. От него ломило зубы, а внутри оставался сухой привкус пепла. Но именно этот хлеб держал город живым. Никто не говорил вслух, из чего он сделан. Никто, кроме мусорщиков. Они знали. Они видели.

Фабрика встречала Коулa всё тем же: скрежет металла, глухой гул дробилок и тяжёлый, всепоглощающий запах. Смесь прогорклого мяса, извести и жжёной кости. Воздух был густым, липким, будто его можно было резать ножом и складывать в мешки. Каждое дыхание – испытание.

Залы фабрики походили на брюхо огромного зверя. Ряды столов, на которых лежали тела. Рельсы, по которым тянулись телеги с новым «сырьём». Конвейеры, уводящие останки в разные цеха: на дробление, на выделку, в печи. Звуки здесь были особенные: влажный шлепок, когда тело падало на металл; хруст костей под прессом; гул машин, жующих мёртвую плоть.

Работа мусорщика была проста – но тошнотворна. Разделить тела на категории. Ножом, взглядом, привычным движением.

Категория А. «Чистые». Те, кто умер от голода, болезней или казни без следов заражения. Их тела были ценностью. Плоть – в печи, жир – в свечи и мыло, кости – в дробилку. Именно они становились хлебом. Каждый кусок в городе имел чей-то номер, чьё-то имя, но никто не хотел этого помнить.

Категория B. «Использованные». Этих забирали палачи и псы доктора. У них вырезали органы, снимали кожу, вырывали зубы. Всё шло в дело – ничего не пропадало. От них оставались только мешки костей и ошмётки. Для фабрики это был мусор, но даже этот мусор дробили и сыпали в печи.

Категория C. «Заражённые». Их было проще всего определить. Тела с язвами, гниющими наростами, иногда – уже шевелящимися под кожей личинками. Вонь от них была особенной, сладковато-удушающей. Таких сбрасывали в отдельные ямы, заливали кислотой и сжигали, не подпуская близко к дробилкам. Даже прикосновение к ним считалось опасным.

Категория Д. «Отмеченные». На их коже стояла выжженная буква. Та самая, что была у Коула на запястье. Их не дробили, не жгли, не трогали. Тележки с такими телами уходили в отдельный цех, к доктору. Никто не знал, что он делал с этими людьми. Но все знали, что оттуда они уже не возвращались.

Коул стоял за столом, нож в руке, перед ним – тело. Мужчина лет сорока, худой, с пустыми глазами. Сначала – осмотр. Кожа чистая, язв нет, значит – категория А. Привычным движением Коул сделал надрез, проверил плоть. Подцепил кость. Целая. Подходит.

Сбоку кто-то фыркнул. Сосед по столу, старик с провалившимися щеками, сказал тихо, почти шёпотом:

– Вчера троих Д-шек привезли. Все с юга. Говорят, доктору не хватает «материала».

– Тише, – перебил другой. – Хочешь, чтоб уши отрезали?

Они всегда говорили вполголоса. Никто не знал, где стоят уши доктора. Казалось, что стены сами слушают.

Коул услышал скрежет колёс. К их ряду подвезли новую телегу. Он машинально взглянул – и увидел.

Категория Д.На телеге лежал мужчина. Совсем молодой, лет двадцати. Лицо спокойное, будто спал. На запястье – выжженная буква. Та самая. Чёткая, свежая, ещё с пузырями ожога вокруг.

Коул почувствовал, как внутри всё сжалось. Его пальцы сами скользнули к собственному запястью, туда, где под рукавом жгла та же буква.

– Не смотри долго, – прошипел сосед. – Не твоё дело.

Но он уже смотрел.

Телега уехала дальше, за перегородку, в «тот» цех.

Коул заставил себя вернуться к ножу. Разрез. Хруст. Всё как всегда. Но дыхание сбилось.

Когда он поднимал очередное тело на стол, мысль сама вонзилась, как клинок:

Однажды я окажусь здесь. На телеге. На конвейере. И кто-то другой будет решать, в какую категорию отправить меня.

Сегодня удача снова выбрала его. Но он знал – она капризная стерва.

1.6 Обед

Сирена протянула протяжный вой, и цех словно на миг обмяк. Мусорщики знали: двадцать минут покоя – и снова к костям, крови, конвейеру.

Коул сел на край железного стола. Достал из кармана жёсткий сухарь, серый, пористый, с белыми крошками по краям. Костяной хлеб. Запах у него всегда был один и тот же – пыльный, с кислинкой, напоминающей золу.

Он долго вертел кусок в руках. Пальцы хотели бросить его прочь, но желудок сжался, напоминая о себе резкой болью. Голод не щадил.

– Чего ты тянешь? – сосед, сутулый мужик с выцветшими глазами, уже сгрызал свой паёк. Челюсти двигались быстро, будто он боялся, что у него отнимут. – Жуй давай, пока дают.

Коул ответил не сразу. Он знал, что в этих сухарях намолота не только костная пыль. Иногда туда подмешивали жир, кровь, а может, и что похуже. Но выбора не было.

Он отломил маленький кусочек и сунул в рот. Хлеб хрустнул, крошки впились в дёсны. Вкус был горьким, с металлическим привкусом, будто грыз ржавчину. Коул сжал зубы, проглотил.

Его передёрнуло.

– Это не хлеб, – тихо сказал он, глядя в стол.

– А что? – сосед ухмыльнулся. – Жизнь, парень. Пока жуёшь – живёшь.

Коул ничего не ответил. Он не ел и не будет есть человеческое мясо – это он знал твёрдо. Но хлеб… хлеб приходилось. Иногда. Маленькими кусками, чтобы лишь заглушить боль в животе.

Рядом мусорщики ели молча. Кто-то торопливо, сглатывая, будто боялся потерять пайку, кто-то оставлял половину – для семьи, кто-то прятал крошки за пазуху. Никто не задавал вопросов. Здесь каждый жил на свой страх и голод.

Коул достал из-за пазухи завёрнутый в тряпицу корень. Горький, сухой, но настоящий. Настоящая земля, а не перемолотая смерть. Откусил. Вкус был мерзким, но всё же другим – чужим миру фабрики.

Где-то за перегородкой раздался крик. Резкий, оборванный. Люди за столами напряглись, но быстро сделали вид, что не слышали.

Крик исходил из тех мест, где иногда показывался Доктор. Его имя редко произносили вслух. Для одних он был учёный, для других – мясник. Глава города. Единственный, кто понимал, как оживить старые машины и лечить болезни. Но куда чаще о нём шептались иначе – как о том, кто ставит опыты на живых.

Коул опустил взгляд на свой запястье. Клеймо там жгло словно заново.

Сирена взвыла вновь. Двадцать минут закончились. Люди поднялись, натянули фартуки, вернулись к конвейерам.

Коул положил обглоданный корень обратно в тряпицу. В желудке клокотало пустотой, но он поднялся без слов.

Хлеб – ради выживания. Но не мясо. Никогда.

1.7 Находка

Конвейер шёл ровно, мерно, будто сердце фабрики билось в железных ритмах.

Коул стоял на своём месте, чувствуя, как под ногами вибрирует бетонный пол. Запах был всё тем же – сырость, кислота и сладковатая гниль, которая въедалась в лёгкие.

Тело на ленте было свежим. Категория Д. Чёрная татуировка на ключице – простая метка, но от неё у Коула каждый раз сводило живот. Этих мёртвых всегда выделяли особым образом: к ним относились настороженно, почти с суеверным страхом.

Он тянулся, чтобы переложить тело в отдельный ящик, но вдруг заметил странное: правая рука мертвеца была сжата. Сильно. Так, будто даже смерть не смогла разжать пальцы.

– Эй, не копайся! – буркнул сосед справа, щёлкая щипцами. – Не твоё дело.

Но Коул не послушал. Осторожно разжал ладонь. Кожа была холодной, как камень. Пальцы хрустнули, ломаясь, но он сумел развести их.

Внутри лежала тонкая стеклянная пробирка, закупоренная воском. Внутри поблёскивала мутная жидкость – то ли молочно-белая, то ли серая, в свете ламп казавшаяся живой.

Коул замер.

– Ну и ну… – сосед заметил находку, но тут же отвернулся, сделав вид, что ничего не видел. Здесь действовал закон: что найдёшь на мёртвом – твоё. Если хватит смелости оставить при себе.

Он быстро накрыл пробирку ладонью и спрятал в рукав. Сердце гулко билось в груди.

С конвейера донёсся глухой стук. Новое тело. Коул машинально двинулся дальше, но мысли уже не отлипали от найденного.

Что это было? Лекарство? Яд? Какой-то опыт Доктора?

Категория Д всегда шла от него. От его лабораторий. И если у этого мертвеца в руке оказалась пробирка – значит, он держал её до последнего. Значит, хотел сохранить.

Коул вдруг поймал себя на мысли: рука мертвеца будто не отпускала его. Ладонь, холодная и безжизненная, словно просила – «сохрани».

Он тряхнул головой, прогоняя наваждение. Слишком громкие мысли в таком месте – опасны.

Он перевёл взгляд на соседей. Те ели глазами ленту, но делали вид, что не заметили ничего странного. Так всегда: лучше промолчать, чем лишиться языка.

Коул сделал шаг назад, сунул пробирку глубже под фартук.

Позже. Дома. Там посмотрю.

Но внутри уже поселилась тревога.

Эта находка была не просто стеклом с мутной жидкостью. Она несла в себе что-то, что могло изменить его жизнь. Или – оборвать её.

1.8 Убежище

Смена закончилась с глухим ударом колокола. Мусорщики выстроились вдоль стены, будто такие же тела, только ещё теплые. В носу у каждого всё ещё стоял фабричный запах: кровь, кислота и сгоревший жир, въевшийся в кожу так, что никакая вода уже не спасала.

Надзиратель с кнутом проходил вдоль ряда, раздавая «плату» – куски костяного хлеба, иногда крошечную порцию воды в ржавой фляжке. Жёсткая, сухая, несправедливая арифметика: день жизни – за горсть серой трухи.

Коулу достался тонкий ломоть хлеба и треть бутылки с водой. Он принял паек молча, сунул в потрескавшийся карман, стараясь не думать, сколько людей нужно перемолоть, чтобы выпекли даже этот кусочек.

– Завтра будут тела из сектора «Д», – пробормотал кто-то рядом, сухим голосом, будто читал собственный приговор.

Коул не ответил. Он чувствовал на запястье жгучую букву, словно ожог только что поставили снова.

Толпа мусорщиков медленно рассосалась по трущобам, каждый нёс свой паёк, будто сокровище. Шли молча, спотыкаясь, не глядя друг другу в глаза – уставшие, выжатые, одинаковые.

Коул свернул в знакомый переулок. Сырой ветер бил в лицо, вдалеке лаяли голодные псы. Дети дрались за что-то под мусорным навесом. Он прошёл мимо, не вмешиваясь: в «Новом Эдеме» каждый сам себе закон.

Наконец впереди показалась облупившаяся вывеска – кривые буквы «ая ыба». Его убежище. Его металлический гроб.

Он облокотился на дверь, прикрыл глаза и позволил себе одну секунду отдыха. В груди тяжело ворочался голод, а в кармане жгло тепло найденной пробирки. Но пока он думал только об одном: как дотянуться до темноты, где можно хотя бы притвориться, что мир не существует.

Он толкнул дверь и скользнул внутрь.

Коул сидел в полумраке своего убежища, уставившись на пробирку, словно на чужака, пробравшегося в его жизнь. Стекло чуть отсвечивало при свете фонаря, а внутри – густая, вязкая жидкость тёмного оттенка. Она казалась живой, будто ждала момента, чтобы вырваться наружу.Продолжение ждёт в стенах его «дома».

Он осторожно коснулся стекла пальцем – тёплое. Никаких пузырей, запаха тоже не было. Но нечто в этой жидкости вызывало тревогу. Она была слишком чистой, слишком целой для мира, где всё давно гниёт и рушится.

И память выдернула его обратно в прошлое. Не в его детство – в то, что он видел своими глазами уже взрослым, много лет спустя. В тот день он с напарниками набрёл на руины старой лаборатории. Полупровалившиеся перекрытия, ржавые каркасы аппаратуры, стекло под ногами. Там, среди осколков и пепла, он впервые узнал правду о своём отце.

Люди из старых архивов говорили: его отец был одним из тех, кто создал биороботов. Одним из тех, кто «искал спасение для человечества». Но всё кончилось иначе. Когда началась катастрофа, мать Коула уже носила его под сердцем, а отец остался в лаборатории и погиб вместе со своими созданиями.

Коул помнил запах того места – горелый металл и химия, застарелая на десятилетия. Помнил пустые пробирки, разбитые в дребезги, с почерневшими следами на стенках. Ни одна не уцелела. Он тогда смотрел на них и чувствовал странное: будто прошлое пыталось заговорить, но его голос давно захлебнулся в тишине.

А теперь – вот она. Целая. Настоящая. Живая.

Коул нахмурился. Слишком много совпадений, слишком много вопросов. Почему именно эта пробирка оказалась у трупа категории D? Почему её не уничтожили вместе с остальными?

Он убрал находку в тайник под досками пола, рядом с остатком воды, – и задержал руку на крышке.

Мир был жесток и алчен, но он чувствовал: эта пробирка может быть ключом. К отцу. К прошлому. Или к гибели

И тут в голове мелькнула тревожная мысль: а если доктор уже знает? Доктор знал слишком многое. Его руки тянулись в каждый угол города, его тени хватало даже там, куда, казалось бы, не могло достать ничьё влияние. Если он узнает о находке – всё кончено.

Коул закрыл тайник и тяжело сел на постель, чувствуя, как сжимается живот. От голода. От страха. От предчувствия.

Коул пытался заставить себя уснуть, но сон не приходил. Перед глазами всё стояла пробирка – крохотный осколок прошлого, застывший в стекле. В ушах ещё звучал скрип конвейера, стук костей, голоса мусорщиков. Он перевернулся на другой бок, надеясь заглушить мысли, и вдруг услышал тихий звук.

Что-то зашуршало у входа.

Коул резко поднялся, напрягшись, рука привычно легла на нож. Но дверь была закрыта, а в щель под ней медленно протиснулся сложенный кусок бумаги.

Он замер, уставившись на него. Никто не должен был знать о его убежище. Никто, кроме пары мусорщиков, с которыми он едва обменивался словами.

Бумага остановилась у порога. Коул медленно поднял её, развернул – и увидел неровные строки.

"Хочешь узнать правду о своём отце? Приходи завтра к старой водонапорной башне. Один. Мы знаем про пробирку."

Холод пробежал по его спине.

Коул сидел на узкой железной койке, держа в руках смятую бумагу. Неровные буквы, будто выцарапанные в спешке, казались тяжелее любых слов, что он слышал за свою жизнь.

"Хочешь узнать правду о своём отце? Приходи завтра к старой водонапорной башне. Один. Мы знаем про пробирку."

Сердце стучало в груди гулко, как молот по наковальне. Его отец… об этой тени из прошлого он почти не думал. Все, что он знал – мать умерла, когда рожала его; отец был ученым и погиб в первые дни катастрофы. Сухой факт, без деталей, без памяти. Но теперь кто-то вдруг упоминает его имя, связывает с пробиркой, найденной в мёртвой руке.

Коул сунул записку ближе к лампе – маленькому огарку свечи. Бумага была старой, пожелтевшей, пахла сыростью. Чернила – простая сажа, разведённая водой. Тот, кто писал, явно не имел времени заботиться о красоте слов, но каждое движение пера было решительным.

Он чувствовал опасность. Слишком уж прямой вызов. В этом городе просто так никто ничего не дарит, а за тайны обычно платят слишком дорогой ценой.

Мысли возвращались к пробирке. Он медленно достал её из-за пазухи и снова поднёс к свету. Прозрачное стекло с мутноватой жидкостью внутри. В памяти всплыла та самая вылазка в руины старой лаборатории, куда он сунулся ещё подростком. Тогда он впервые увидел похожие сосуды, разбитые, с выцветшими маркировками. Ничего живого там уже не осталось – только тишина и холод металла.

Теперь же это маленькое стекло стало ключом, привлекающим внимание неизвестных.

– Чёрт… – выдохнул он одними губами.Коул сжал пробирку в кулаке.

Не идти – значит упустить шанс узнать правду. И, может быть, выжить – если в этих тайнах кроется хоть какая-то сила или ответ. Но идти – значит рискнуть жизнью. Слишком уж ясно он видел перед глазами конвейер фабрики, тела, уходящие в печи, и понимал, что любая ошибка может привести туда же.

Коул аккуратно убрал пробирку обратно, записку – в сапог, где никто не сможет случайно найти. Он лёг, но сон не приходил. В голове звучал только один вопрос: «Что, если это ловушка?»

И второй, более тихий, более опасный: «А что, если это правда?”

Интерлюдия

Смех у него был редкий, будто с хрипотцой, но когда он всё-таки прорывался наружу, он озарял всё вокруг. Даже серые стены укрытия казались мягче, даже тусклый свет лампы переставал резать глаза. Мне было всего три или четыре года, и я, наверное, не понимал тогда слов, но понимал ритм этого смеха – он был похож на дыхание чего-то живого, настоящего, что противостояло мёртвому миру за дверью.Я помню, как смеялся отец.

Отец не часто говорил о прошлом. Он работал с железом, возился с механизмами, иногда приносил домой странные вещи, которые я трогал руками, пока он не отнимал и не говорил строго: «Береги пальцы». Но даже в этой строгости не было холода. Его рука ложилась мне на голову, и я чувствовал, что он рядом. В те годы, пока он был рядом, мир казался не таким страшным.

Я помню его запах. Не еды – её почти не было. Не чистоты – она была роскошью. Он пах железом, пылью, потом и ещё чем-то, что я не могу назвать. Для меня этот запах был домом. Я засыпал, уткнувшись носом в его куртку, и это было лучше любой сказки.

Я был слишком мал, чтобы понять – ушёл ли он сам, его забрали или мир просто проглотил его. Мне сказали, что он пропал. Слово «пропал» – оно пустое. Оно не даёт ни надежды, ни покоя. Оно только точит тебя изнутри, как ржавчина точит металл.Потом он исчез.

После него осталась тётя. Она взяла меня к себе, и с того дня её голос стал моим утешением. Она говорила со мной по вечерам, когда мы возвращались из поисков, и её истории были как осколки разбитого мира. Я никогда не видел того, что она описывала. Я не видел городов, полных света. Не видел полей, где рос хлеб. Не видел воды, текущей в реках. Но она говорила так, будто всё это было правдой.

Иногда я верил, иногда нет. Иногда казалось, что она сама выдумывает всё, чтобы дать мне что-то, кроме голода и страха. Но даже если это были выдумки – я благодарен ей за них. Они держали меня живым.

И всё же внутри меня живёт их след. В памяти – смех отца, который я слышу даже сквозь годы. В сердце – забота тёти, которая держала меня, пока я не окреп. Они – единственное доказательство, что я был не всегда один.Семь лет с отцом. Восемь лет с тётей. А потом – только я сам.

И, может быть, именно поэтому я ещё жив.

Глава 2 “Рыжая из трущеб"

2.1. Встреча

Рассвет в этом городе никогда не приносил облегчения. Свет не прогонял мрак – он только подчеркивал трещины на стенах, гниль и пустоту. Солнце выглядывало сквозь дымку, окрашивая улицы в мутно-жёлтый цвет, от которого всё казалось ещё более больным и вымершим.

Коул вышел из своего убежища раньше обычного. Сумку он оставил дома – лишь нож на поясе и фляга в кармане. В записке было сказано ясно: «Приходи к старой водонапорной башне.На рассвете". Придёшь один.»

Он шёл быстрым шагом, но сердце стучало медленнее, чем обычно. Каждое движение он контролировал, каждую тень скользящим взглядом проверял. В переулках ещё спали бродяги, прячась от ночного холода, а патрули только сменялись после караула. Самое подходящее время для тайных встреч.

Старая водонапорная башня – полуразрушенная грамадина из потемневшего от времени и ржавчины железа, которую уже давно никто не чинил. Сюда редко заходили люди: вокруг было тихо, лишь ветер свистел в проломах стен. Коул остановился в тени, прислушался.

– Ты пришёл, – раздался голос.

Из-за колонны выступил человек в длинном плаще. Лицо скрывал капюшон, но голос звучал уверенно, без лишней спешки.

– Ты – Коул, сын того, кого называли учёным, – продолжил незнакомец. – Ты нашёл то, что не должен был найти.

Коул нахмурился, не показывая удивления, хотя внутри всё похолодело. – Ты знаешь слишком много, – сухо бросил он.

– Я знаю достаточно, чтобы сказать: пробирка – ключ. Ключ к тайне твоего отца и к тому, что скрыто от всех в этом городе. – Незнакомец сделал шаг ближе. – Но ключи редко остаются в одних руках. Если хочешь узнать правду, тебе придётся уйти отсюда.

– Почему я должен верить тебе? – спросил Коул.

Тот замолчал на миг, потом тихо произнёс: – Потому что скоро за тобой придут другие. И они не будут спрашивать.

С этими словами незнакомец протянул ему сложенный кусок ткани – карта, грубая, нарисованная от руки.Коул машинально взял ее. – Здесь начало твоего пути. Решение за тобой.

И так же внезапно, как появился, он растворился в утренней дымке, оставив после себя лишь шорох плаща и тихий свист ветра.

Коул остался один у ворот. В руке он сжимал карту, в груди – тяжесть. Часть его хотела сжечь всё прямо здесь, забыть, вернуться к привычной жизни. Но он уже понимал: назад пути нет.

Он понял это сразу: его уже могли искать.

Когда незнакомец исчез в рассветной дымке, Коул ещё стоял несколько секунд, слушая, как сердце стучит в висках. Потом – быстрый шаги по брусчатке, хриплые голоса вдалеке. Не охрана квартала, не патруль – другие. Люди Доктора?

Значит, это не пустые слова.Решение идти далось не просто,он привык к своей жизни мусорщика, иногда выбираясь на поиски ресурсов, провизии или смысла жизни?Решение идти далось не просто, но быстро,его терзала тайна исчезновения отца, и сейчас у него был шанс разгадать ее.Он бегло взглянул на карту оставленную незнакомцем, уловил знакомые маршруты.– Значит в путь – сказал он и повернулся лицом в сторону дома.

Коул метнулся обратно в своё убежище. Металлические стены холодильника встретили его привычным холодом. Время на раздумья не оставили. Он сорвал со стены мешок, куда всегда складывал «на чёрный день». Там были: пара тряпичных бинтов, моток ржавой проволоки, маленькая жестянка с солью, и главное – медальон с семенами, который он уже носил на груди. Теперь добавил к этому пробирку, завернув её в клочок старой ткани.

Потом – на колени, к ящику у стены. Там оставалась треть бутылки воды, припрятанная на худший день. Он схватил её, сунул в мешок.

– Всё, – выдохнул он. – Пора.

На рынке всегда шум, всегда глаза, всегда запах тухлого мяса и дешёного спирта. Но ему пришлось рискнуть. В кармане лежал трофей вчерашней вылазки – кусок древесного угля, а за поясом – нож, найденный на развалинах.

Он пробрался сквозь толпу, отталкивая плечами торговцев, и наткнулся на знакомого старика с мутным глазом.

– За нож дашь хлеб? – коротко бросил Коул.

Старик посмотрел, щёлкнул языком. – За такой… хлеб и полбутылки.

– Целую, – жёстко сказал Коул.

После короткой перебранки договорились: за нож и уголь он получил круглый чёрный хлебец, пахнущий гарью, и бутылку мутной воды с железным привкусом. На сдачу старик кинул щепотку сушёных трав – «для отвара», сказал он. Коул сунул всё в мешок, не глядя.

Толпа давила, крики резали уши. Где-то за спиной мелькнуло знакомое слово – «Доктор». Коул не стал слушать.

Он двинулся прочь, сквозь трущобы. Узкие улочки петляли между гнилыми стенами, где дети копались в мусоре, а женщины сидели у костров с котелками. Чем дальше от центра, тем меньше глаз и ушей. Именно здесь, в этой гнили, можно было уйти незаметно.

Скоро показалась щель между двумя полуразрушенными домами. За ней начиналась окраина – дорога в пустоши.

Коул сжал мешок на плече, последний раз оглянулся.

«Если вернусь – только мёртвым», – подумал он.

И шагнул в сторону свободы.

2.2 Незнакомка в переулке

Трущобы всегда пахли одинаково: гарью, гнилой водой и потом. Но на этот раз в воздухе был ещё один запах – железный. Запах крови.

Коул шагал быстро, стараясь не встречаться глазами с теми, кто сидел у стен, кто копался в грязи, кто рыскал по дворам в поисках крыс. За плечом мешок с хлебом и водой, за поясом – его нож. Тот самый, с костяной рукоятью, единственное оружие, которому он доверял.

И вдруг он услышал.

Сначала – тихий женский вскрик. Потом – грубый мужской смех. Коул замер, прижавшись к стене облупившегося дома.

В переулке, в двадцати шагах впереди, двое охранников в серых кожаных куртках прижали к стене девушку. Рыжие волосы спутанными прядями свисали ей на лицо, руки дрожали, она пыталась оттолкнуть их, но сил явно не хватало. Один держал её за запястья, второй что-то шептал ей на ухо, от чего она дёргалась, словно от удара.

– Ну-ка, красная, давай-давай… – ухмыльнулся один, сжимая её подбородок.

Она сплюнула ему в лицо.

Удар был мгновенным. Её голова откинулась назад, кровь залила губы. Девушка закашлялась, но не закричала. Смотрела на них глазами – полными страха и отчаяния, и в этом взгляде было больше жизни, чем во всём этом проклятом городе.

Коул остался в тени. Его не заметили. Он мог пройти мимо. Должен был пройти мимо. Любой здравомыслящий человек сделал бы именно так.

Он сжал ремень мешка так, что пальцы побелели. В голове мелькнуло: «Сейчас не время. Если влезу – меня разорвут. Меня ждут снаружи ответы. Доктор ищет. Я должен идти…»

Но ноги не двигались.

Он видел слишком много. Торговцев детьми. Телеги с трупами. Казни на площади и убийства ради куска хлеба. Но почему-то именно этот момент вонзился в сердце острым, невыносимым крюком.

Девушка подняла глаза. И на долю секунды их взгляды встретились.

Она не знала, кто он. Не знала, что он стоит рядом. Но этот взгляд будто прошил его насквозь: «Не оставляй».

Коул выдохнул. – Чёрт…

Его рука легла на рукоять ножа.

Холод металла успокаивал, будто напоминал – он всё ещё хозяин своих решений. Но в голове гулко билась мысль: «Ты идиот. Двое против одного. Они вооружены. А если позовут подмогу?..»

– Держи её крепче, – рявкнул первый охранник, вытирая лицо от слюны. – Я её сейчас научу манерам.

Рыжая дёрнулась, но её тут же ударили коленом в живот. Воздух вырвался из её лёгких со сдавленным стоном.

Коул шагнул из тени. Сердце грохотало в ушах. Каждое движение казалось неправильным, каждое дыхание – слишком громким. И всё же он шёл вперёд.

– Эй, – сказал он низко.

Оба охранника обернулись. Их лица мгновенно сменили ухмылку на злость.

– Ты кто такой? – прищурился один, вытягивая дубинку из-за пояса. – Ушёл бы, пока цел.

Коул видел, как рыжая смотрит на него. Она всё ещё держалась на ногах, но пальцы её дрожали, и он понял – ещё секунда, и они бы её сломали.

– Отпусти её, – сказал он.

– А то что? – ухмыльнулся второй, подтягивая девушку ближе к себе, словно щитом прикрываясь её телом. – Глянь, герой нашёлся.

Коул не ответил. Он просто выхватил нож. Лезвие сверкнуло в тусклом свете фонаря.

Мгновение – и охранники переглянулись. Угроза стала реальной.

Первый бросился на него, взмахнув дубинкой. Коул шагнул в сторону, пропуская удар мимо себя, и ударил ножом снизу вверх. Лезвие рассекло ткань куртки и кожу на плече противника. Тот взвыл, роняя оружие.

Второй закричал и толкнул девушку в сторону, сам доставая короткий клинок. Рыжая рухнула на камни, но тут же поползла прочь, стараясь выбраться из схватки.

Коул развернулся лицом к новому врагу. Всё внутри горело. Он знал: теперь дороги назад нет.

Он сделал выбор.

Оставшийся охранник ринулся на Коула, клинок блеснул в его руке. Удар пришёлся сбоку, быстрый и хищный, – но Коул успел уйти корпусом, почувствовав, как по щеке скользнуло горячее дыхание врага.

Он ударил ножом коротко и жёстко, целясь в живот. Противник парировал, но слишком поздно: лезвие полоснуло по бедру, заставив его пошатнуться.

– Сука! – заорал охранник, озверев. Он пошёл вразнос, размахивая ножом вслепую.

Коул пригнулся, нырнул внутрь и ударил кулаком в подбородок. Хрустнули зубы. Второй удар – ножом в бок, неглубоко, но достаточно, чтобы выбить из врага силу.

Охранник отшатнулся, пошатнулся и рухнул, хватая воздух. Кровь капала на камни переулка, тёмными пятнами впитываясь в пыль.

Коул стоял, тяжело дыша, сжимая нож так сильно, что костяшки побелели.

Рыжая сидела на мостовой, прижимая локти к груди. Её лицо было бледным, но в глазах – не страх, а странное смешение облегчения и неверия.

– Ты… зачем?.. – прошептала она.

Коул не ответил. Он посмотрел на неподвижные тела охранников, затем снова на неё. Внутри всё сжималось. Он понимал – теперь его точно будут искать.

Шагнув к девушке, он протянул руку:

– Вставай. Быстро. Нам нужно уходить.

Она колебалась всего мгновение, потом вложила дрожащие пальцы в его ладонь.

2.3 Бегство

Они выскочили из переулка, где ещё витал запах крови. Улицы трущоб уже начинали оживать: кто-то открывал лавку, кто-то тащил на тележке залежалые овощи, дети, босые и худые, копались в кучах мусора в поисках чего-то съестного.

Коул шёл быстро, почти таща девушку за руку. Она едва поспевала, спотыкалась, но не отпускала его ладони.

– Куда… мы… – её голос сорвался на хрип.– Тише, – резко бросил он. – Они скоро найдут их.

И действительно. Позади послышался свист, а затем тяжёлые шаги. Кричали мужские голоса, срываясь на мат. Кто-то заметил кровь в переулке.

– Сюда! – Коул дёрнул девушку в боковой проулок, ведущий к узкой лестнице между обветшалыми стенами. Камни под ногами были скользкими, но он знал эти проходы лучше охраны – трущобы были его домом.

В одном из дворов они проскочили мимо костра, где старики грели ладони над огнём. Те подняли головы, с интересом уставившись на беглецов. Но никто не сказал ни слова – в трущобах каждый занят собой.

Позади уже слышался топот преследователей. Охранники знали: если добыча уйдёт глубже в эти кварталы, найти её станет почти невозможно.

– Быстрее! – Коул толкнул девушку в проём, ведущий в полуразрушенное здание. Там пахло плесенью и мокрой землёй. Крыша обвалилась, и сквозь дыры пробивался утренний свет.

Они проскочили насквозь и снова оказались на улице. Девушка запыхалась, её дыхание сбивалось на кашель.

– Я… я не могу… – прошептала она, обхватывая себя руками.

Коул остановился, резко обернувшись. Его взгляд был холодным, почти злым: – Тогда они нас возьмут. И тебе будет хуже, чем там, в переулке.

Она сжала зубы и кивнула.

Они снова побежали. Узкие улочки, лестницы, крыши, переулки – всё смешалось в один непрерывный лабиринт.

Сзади раздался яростный крик: – Живыми взять их! Живыми!

Коул ощутил, как внутри всё оборвалось. Теперь это не случайная стычка – теперь это охота.

Они мчались, пока лёгкие горели, а сердце стучало в висках. Девушка едва держалась на ногах, но Коул не позволял ей остановиться. В какой-то момент он резко свернул в полусломанный двор, где куча хлама заслоняла узкий проход.

– Сюда! – прошипел он, и, оттолкнув старую дверь, втянул её внутрь.

Они оказались в тёмной кладке, где когда-то, возможно, был подвал или склад. Воздух здесь был спертым, стены сырые, но отсюда не доносилось ни шагов, ни криков. Только их тяжёлое дыхание наполняло пространство.

Девушка прижалась к стене, дрожа всем телом. Рыжие пряди липли к щеке, глаза блестели от усталости и страха.

Коул приложил палец к губам. Они стояли так несколько минут, слушая, как где-то вдали гремят шаги, как охрана рыщет по трущобам.

Наконец звуки стихли.

Коул осторожно выглянул в щель и выдохнул: – Кажется, потеряли нас.

Он вытер пот со лба и сел прямо на грязный пол, облокотившись на стену. Девушка тоже медленно сползла вниз рядом с ним. Её дыхание постепенно выравнивалось.

– Кто ты? – тихо спросил он, не глядя на неё. – Алиса, – едва слышно ответила она. – А ты? – Коул.

Молчание вновь повисло между ними, тяжёлое, но немного спокойнее. Снаружи рассвет окончательно окрасил небо, и в щели над головой пробился слабый свет.

Коул поднялся. – Нам нельзя здесь оставаться. Если они будут искать, начнут прочёсывать все дворы. Нужно уходить.

Она кивнула, хотя силы едва хватало подняться на ноги.

2.4 Выход из города

Они двигались тише, осторожнее, выбирая переулки, где меньше людей и меньше глаз. Коул шёл первым, Алиса следовала за ним, иногда держась за его плечо, чтобы не упасть.

Трущобы постепенно редели, становясь всё более разрушенными. Каменные строения сменялись полуразвалившимися лачугами из досок и ржавого железа. За ними уже виднелась тёмная линия городской стены – и дальше, за ней, мёртвые земли.

– Туда? – дрожащим голосом спросила Алиса. – Да. Иначе нас найдут.

У стены было несколько старых проходов, когда-то заколоченных, но известные лишь местным. Коул знал один такой – тайный лаз, куда редко совались даже крысы.

Они добрались туда уже на издыхании. За ржавыми железными листами зиял проём, ведущий в темноту. Коул приподнял лист, пропуская Алису первой. Она, дрожа, протиснулась внутрь, а затем он сам шагнул следом.

Снаружи раздался лай собак и гул голосов. Видимо, охрана всё ещё искала их. Но в этой щели между стенами было тихо.

Когда они вылезли по ту сторону стены, их встретил сырой запах земли и тяжёлый, неподвижный воздух пустошей.

Коул перевёл дух. Они были за пределами города.

– Мы выбрались, – сказал он, хотя знал: настоящие испытания только начинаются.

Они шли вдоль стены, постепенно углубляясь в пустошь. Здесь не было ни звуков города, ни запахов дыма, только бесконечная серость и покосившиеся остовы строений, переживших катастрофу. Солнце поднималось выше, пробивая сквозь тучи тусклый свет, и на мгновение казалось, будто мир застыл – ни живого шороха, ни крика птицы.

Алиса опустилась на камень, выдохнув тяжело и прерывисто. Коул остановился рядом, обернувшись на городскую стену, всё ещё видневшуюся позади.

– Дальше будет хуже, – мрачно сказал он. – Здесь уже нет ни охраны, ни законов. Только те, кто выживает любыми способами.

Алиса посмотрела на него, и в её взгляде была решимость, хоть и сквозь усталость. – Я всё равно не вернусь.

– У тебя там дом? Семья? – спросил он, хотя заранее знал ответ по её глазам.

Она покачала головой. – Нет. Только… хозяева. – Она запнулась, будто слово резануло её изнутри. – Я принадлежала им. А когда попыталась уйти, они решили отдать меня охране. Ты видел сам.

Коул нахмурился. – Значит, если вернёшься… – Меня убьют. Или хуже.

Молчание повисло. Он скосил взгляд в сторону, на серое небо, пытаясь отвести от себя этот груз. Ему было всё равно, он должен был сказать себе именно это. Всё равно. Он никогда не искал спутников, не хотел никого рядом. С чужой жизнью приходит риск.

Но внутри скребло чувство, что оставить её здесь, в пустоши, – почти то же самое, что самому ударить ножом.

Алиса словно почувствовала его колебания. Она тихо добавила: – Я могу быть полезной. Я умею читать. Знаю старые знаки, могу искать воду, травы… Я не обуза.

Коул хмыкнул. – Ты ещё и торговаться умеешь.

– Пришлось, – слабо улыбнулась она.

Он хотел ответить что-то резкое, чтобы отрезать эту тему, но слова застряли в горле. Вместо этого он сказал другое: – Хорошо. Но идём вместе – значит, слушаешь меня. Если скажу бежать – бежишь. Если скажу молчать – молчишь.

Алиса кивнула, и в её взгляде впервые мелькнуло не только отчаяние, но и надежда.

Они поднялись и пошли дальше, оставив позади городскую стену. С каждым шагом их разделяло от города всё больше, и теперь дорога уже не принадлежала ни Коулу, ни Алисе. Она была их общей.

2.5 Прогулка под луной

Ночь подкралась незаметно. Сначала небо только потемнело, затянулось рваными облаками, а затем и вовсе поглотило последние отблески заката. В пустоши темнота была иной – вязкой, тяжелой, будто сама земля излучала мрак.

Коул шагал впереди, держал нож наготове и время от времени останавливался, чтобы прислушаться. Лёгкий шорох камней, где-то вдалеке завывание ветра, и всё. Но в этом молчании всегда могло скрываться что-то ещё.

Алиса шла позади. Её рыжие волосы едва заметно светились в слабом лунном свете, пробивающемся сквозь облака. Она спотыкалась о камни и корни, но старалась не жаловаться. Лишь дыхание её становилось всё тяжелее.

– Долго ещё? – наконец спросила она, не выдержав тишины.

– Пока не найдём, где спрятаться, – коротко ответил Коул. – На открытом месте ночевать нельзя.

– А если не найдём?

– Найдём. – Он обернулся, посмотрел на неё серьёзно. – Всегда есть что-то: старая хижина, подвал, хотя бы ниша в скале. В крайнем случае разведём маленький костёр. Но лучше без него.

Алиса кивнула, хотя видно было – её пугала мысль о ночи без огня.

Они шли дальше. Луна вышла из-за туч, бросая на землю серебристые пятна. Мир вокруг стал призрачным: мёртвые деревья, перекошенные столбы, остовы машин, ржавые и искривлённые, как кости чудовищ. Всё это тянулось вдоль их пути, как немые свидетели чужой катастрофы.

– Страшно, – тихо призналась Алиса, словно самой себе. – Всё будто умерло.

– Умерло, – согласился Коул. – Но иногда в мёртвом прячется жизнь. Просто её мало. И она злее.

Она замолчала. Её шаги замедлились, но он не подгонял её. Впереди показался силуэт полуразрушенного дома – стены уцелели, крыша частично держалась. Коул остановился, прищурился.

– Там проверим. Может, подойдёт для ночлега.

Они двинулись осторожнее. Каждое движение теперь сопровождалось настороженностью, каждый камень мог скрывать угрозу. Но пока всё было тихо.

Луна снова закрылась облаками, и мир погрузился в тьму. Осталось лишь дыхание Алисы и тяжёлые шаги Коула, ведущие их в неизвестность.

2.6 Привал

Силуэт дома оказался лучше, чем можно было надеяться: две стены стояли крепко, крыша провалилась лишь частично, а в углу всё ещё торчал печной дымоход. Коул первым вошёл внутрь, поднял нож и осмотрел пространство.

Внутри пахло пылью и сыростью. На полу – обломки мебели, доски, черепки. Но самое главное – здесь было сухо и относительно тихо.

– Подойдёт, – коротко сказал он.

Алиса облегчённо выдохнула и опустилась на камень у стены. Она сняла изодранные ботинки и потерла ноги, тихо шипя от боли. Коул сделал вид, что не заметил.

Он собрал несколько сухих досок от раскрошенного шкафа и обломков лестницы. Щепки ломались в руках легко, как старые кости. Под стеной он нашёл глиняный черепок и использовал его, чтобы сгрести мусор в кучку.

Через пару минут из огнивки высек искру, и слабое пламя загорелось. Дым лениво поднялся вверх, уходя через дыру в крыше.

– Зачем? – спросила Алиса, глядя на него. – Разве не опасно? Нас заметят.

– Маленький огонь, – пояснил он. – Слишком много сырости, иначе замёрзнем ночью. Да и свет едва виден снаружи.

Она кивнула, обхватила колени руками и придвинулась ближе к теплу. Луна заглянула сквозь щель в крыше, серебром осветив её волосы.

Коул сел напротив. Он достал из мешка кусок хлеба и полбутылки воды. Разломил хлеб на две части – большую себе, меньшую Алисе. Она хотела возразить, но он лишь бросил короткий взгляд, и она замолчала.

Некоторое время они ели молча. Огонь потрескивал, за стеной что-то шуршало, но не приближалось.

– Здесь останемся, – сказал Коул, доев свою долю. – До рассвета. Потом двинем дальше.

Алиса кивнула. Она закуталась в свой плащ и уселась на полу. Её веки дрожали от усталости, но она всё ещё не спала – прислушивалась к каждому звуку.

Коул сел, привалившись спиной к стене, и сжал нож в руке. Его глаза блеснули в свете углей. Он не собирался спать этой ночью.

Огонь трещал. Снаружи выл ветер. Дом казался островом среди тьмы, и на этом острове они были вдвоём.

2.7 Тишина у костра

Костёр потрескивал, едва поддерживая тепло. Они нашли несколько сухих досок и старый ящик, из которых вышло немного топлива. Пламя вырывалось жадно, но слабо, словно боялось угаснуть под натиском ночной прохлады.

Коул сидел ближе к огню, подтянув колени к груди, и молчал. Он всегда предпочитал молчание словам, особенно рядом с незнакомыми людьми. Девушка напротив выглядела измотанной, но в её взгляде всё ещё тлела какая-то упрямая сила. Рыжие волосы, разлохмаченные после погони, блестели в отсветах костра, и это придавало ей почти сказочный вид, неуместный в этом сером, мёртвом мире.

Она первой нарушила молчание:

– Спасибо, – её голос был тихим, хрипловатым. – Если бы не ты… я бы не выбралась.

Коул нахмурился и отвёл взгляд в сторону. Он не любил благодарностей – слишком они напоминали долг, а долги в этом мире редко удавалось вернуть.

– Не стоит, – коротко бросил он. – Мне просто не нравится смотреть, как творят такое.

Несколько секунд снова тянулись в тишине. Только огонь щёлкал сучьями да где-то вдалеке перекликались ночные звери. Алиса, поджав ноги, согревала ладони у огня и всё ещё бросала на него осторожные взгляды, будто решала, можно ли доверять.

– Ты… не из охраны? – спросила она, с заметной осторожностью.

Коул едва усмехнулся.

– Если бы был, вряд ли сидел бы тут рядом с тобой.

Она кивнула, соглашаясь, и впервые позволила себе слабую улыбку.

Огонь чуть ослаб, но Алиса не торопилась подкидывать дрова. Она сидела, обхватив колени, и смотрела в пламя так, словно искала там ответы.

– Меня зовут Алиса, – наконец произнесла она, будто это признание было шагом через пропасть. – А тебя Коул?

Коул помолчал, прежде чем ответить.

– Именно.

Она снова улыбнулась, но усталость не позволяла улыбке задержаться.

– Звучит… крепко. Подходит тебе.

Коул лишь пожал плечами. Он не любил, когда его имя становилось темой разговора. Имя не грело и не кормило, оно было лишь меткой, которую давали при рождении.

Алиса снова уставилась в огонь, и её голос стал тише:

– Мама называла меня так не потому, что ей нравилось имя. Она говорила, что Алиса – это как из старой книги. Сказка про девочку, что попадала в страну чудес. Только… чудес тут нет. – Она вздохнула. – Мама умерла месяц назад.

Коул слегка повернул голову, вслушиваясь.

– Болезнь? – коротко спросил он.

– Да, – кивнула она. – Лекарства были слишком дорогие. Я пыталась достать хоть что-то, но… – голос её дрогнул, но она быстро справилась с собой. – Мы жили в амбаре на окраине. Там было сухо, крыша держалась. Но после её смерти амбар забрали. Власти всегда забирают.

Она умолкла. В костре прогорел сучок, осыпавшись искрами.

Коул почувствовал странное знакомое сжатие в груди. Он тоже знал, как это – остаться без тех, кто был смыслом твоего мира.

– Твоя мама кем была? – спросил он негромко.

Алиса чуть оживилась.

– Парикмахером. Представляешь? – в её голосе прозвучала лёгкая насмешка. – В мире, где едва хватает хлеба и воды, она всё равно умела делать людей красивыми. Говорила, что если человек видит себя в зеркале и ему нравится, то он ещё может жить дальше.

Коул впервые за вечер посмотрел на неё дольше, чем на секунду. Её слова звучали слишком чисто для этого мёртвого мира, и оттого – болезненно.

Он хотел что-то сказать, но сдержался. Воспоминания о его собственной семье ещё не раз будут терзать его – и говорить о них он был не готов.

Алиса не стала настаивать. Она просто глянула на него коротко и добавила:

– А ты? У тебя есть кто-то?

Коул отвёл взгляд к темноте за костром.

– Было. Давно. Сейчас – нет.

Тишина тянулась, пока огонь доедал последние щепки. Алиса задумчиво смотрела на угли, потом тихо сказала:

– Я ведь не могу вернуться назад. Там у меня ничего нет. Амбар забрали, мамы нет… да и после переулка они меня не оставят в живых.

Коул слегка кивнул, не удивившись. Её слова были очевидны. – Значит, идёшь дальше.

– Да, – она перевела взгляд на него. – Но куда? У тебя же есть дорога. Ты ведь не просто так ушёл из города.

Коул медленно провёл пальцами по шраму на ладони. Он сам не до конца понимал, куда ведёт его этот путь. Но всё же ответил: – Есть одно место. За городом, на границе пустоши. Старая дорога к руинам. Там… может быть, я найду ответы.

– Ответы? – Алиса чуть приподняла бровь.

Коул не отвёл взгляда, но и лишнего не сказал. – Сегодня я получил кое-что. Карту. Она ведёт туда. Может, это ловушка, может – нет. Но если и есть шанс узнать правду… о моём отце, о том, что он делал… он там.

Алиса слушала, не перебивая. Её лицо оставалось серьёзным. – Значит, ты ищешь не просто место. Ты ищешь прошлое.

Коул пожал плечами. – Может быть.

Несколько мгновений они сидели молча. Потом Алиса выдохнула: – Тогда я пойду с тобой. Мне некуда возвращаться. А у тебя хотя бы есть цель. Пусть я не знаю её до конца, но лучше идти к чему-то, чем бродить в никуда.

Коул посмотрел на неё, оценивая. Она не играла в беспомощную – она говорила искренне. И от этого её слова звучали весомее.

– Хорошо, – коротко сказал он. – Но запомни: я не нянька. Ты идёшь сама. Если не выдержишь – останешься.

Алиса улыбнулась чуть заметно, но твёрдо. – Договорились.

И огонь, потрескивая, словно подтвердил их новый союз. Впереди была дорога в неизвестность, но теперь Коул шёл по ней не один.

2.8 Ужин при свечах

Дом, где они устроились на ночлег, оказался крепким, несмотря на выбитые стёкла и перекошенные стены. Коул закрыл вход тяжёлым брусом и развёл небольшой огонь в очаге, чтобы согреться. Алиса, кутаясь в старый плед, сидела рядом и то и дело поглядывала на огонь – он успокаивал.

– Здесь можно хоть немного перевести дух, – сказала она тихо, словно боясь нарушить тишину вокруг.

Коул кивнул, проверяя, плотно ли он подпер дверь. Он всё ещё настороженно прислушивался к каждому звуку. Лес снаружи был полон шорохов и отдалённых криков.

Прошло не больше часа, когда в дверь раздался глухой стук. Алиса вздрогнула и посмотрела на Коула. Он мгновенно поднялся, сжал рукоять ножа.

– Тсс, – прошептал он.

Стук повторился – настойчивый, но не грубый. И вместе со стуком раздался голос:

– Люди добрые, не бойтесь. Мы такие же, как вы. Идём с миром.

Алиса бросила тревожный взгляд на Коула. Тот нахмурился, но дверь приоткрыл – ровно настолько, чтобы увидеть, кто снаружи.

На пороге стояли трое. Двое мужчин и женщина. Все в одинаковых серых плащах, лица усталые, но улыбки – мягкие, почти тёплые. Один из них держал корзину, накрытую тряпицей.

– Мы видели дым, – сказал мужчина постарше. – Подумали: не остались ли тут путники. Решили заглянуть, поделиться чем можем.

Он чуть приподнял корзину. Изнутри пахнуло хлебом и чем-то мясным.

– У нас есть костёр, еда, – вмешалась женщина, её голос был почти певучим. – Но раз уж вы здесь – разделим с вами. Ночь долгая.

Коул хотел отказать. Всё внутри кричало, что это слишком странно. Но Алиса тихо дёрнула его за рукав и шепнула:

– Может… стоит хотя бы выслушать? Они же не похожи на бандитов.

Они вошли легко, будто уже были здесь дома. Женщина достала из корзины несколько кусочков хлеба и миску с тёмным рагу. Поставила прямо на пол у огня.

– Ешьте, детки, – сказала она ласково. – Силы нужны в дороге.

Алиса с сомнением посмотрела на еду, но запах был слишком заманчивым. Она не притронулась, лишь благодарно кивнула. Коул же просто молча наблюдал, как троица рассаживается у костра, будто хозяйничая.

– Мы – община света, – сказал мужчина постарше, улыбаясь так, что зубы блеснули в огне. – Мы верим, что только вместе можно выжить. Бог даёт нам пищу, тепло и защиту. И мы делимся.

Он говорил мягко, но в его словах сквозила странная уверенность, будто всё уже решено за них. Алиса слушала, прижимая колени к груди. Коул смотрел на их одинаковые улыбки и чувствовал, как внутри нарастает тревога.

Ему хотелось схватить Алису за руку и уйти прямо сейчас. Но было поздно: сектанты уже прочно обосновались в доме. Чем дольше они сидели у огня, тем страннее становилась атмосфера. Сначала всё казалось обычным: разговоры о выживании, о том, как трудно стало в последнее время находить воду и еду. Но чем дольше говорили пришедшие, тем яснее становилось – у них свой, особый мир.

– В городе людям места больше нет, – произнесла женщина с холодной улыбкой, гладя рукой свою длинную косу. – Там всё продано и разменяно. Но мы нашли истину. Мы нашли пищу, что никогда не иссякает.

Коул насторожился. Он заметил, как двое мужчин переглянулись, и как их взгляды слишком часто возвращались к нему и Алисе, словно они были не гостями, а добычей.

Алиса почувствовала то же самое. Она сжалась рядом с Коулом и прошептала:

– Мне не нравится, как они смотрят…

– Тише, – коротко ответил он, не сводя глаз с мужчин.

И вдруг, будто по сигналу, один из сектантов резко поднялся и закрыл дверь, сдвинув брус, которым её подпер Коул. Другой в это время встал позади них, его тень легла прямо на Алису.

– Простите за резкость, – сказал старший, всё ещё улыбаясь, – но вы слишком дороги для нас, чтобы отпустить.

Прежде чем Коул успел выхватить нож, на него обрушились двое. Сильные руки вцепились в плечи, вывернули запястья. Его повалили на пол, прижали к земле. Алиса закричала, но женщина уже схватила её за волосы и грубо толкнула к стене.

– Мы не причиним вам боли, – всё тем же мягким голосом сказал старший. – Но вы должны разделить с нами трапезу. Это – наша вера. Это – наш завет.

Они связали руки Коула и Алисы старой верёвкой. Пальцы Коула немели, но он продолжал дёргаться, пытаясь вырваться. Алиса же едва сдерживала слёзы, понимая, что их втянули в ловушку.

Женщина поставила перед ними миску, теперь без тряпицы. Там было мясо – серое, жилистое, со странным запахом, который Алиса сразу узнала. Она видела такое в переулках, где иногда находили исчезнувших людей.

– Ешьте, – мягко сказала она, подвигая миску ближе. – Ешьте, и вы станете частью нас.

Алиса почувствовала, как её охватывает ужас. Коул рванулся к верёвкам, но они держали крепко. Мужчины в плащах сидели напротив и смотрели на них всё с той же улыбкой – ро вной, холодной, нечеловеческой.

Именно в этот момент Алиса поняла: если они ждут спасения от Коула, они оба погибнут. Нужно действовать ей самой.

Они сидели в тёмной комнате, тусклый свет свечей дрожал, отбрасывая длинные тени на стены. Коул и Алиса были связаны, верёвки врезались в запястья, делая движения почти невозможными. Перед ними на низком столе стояла миска. Из неё поднимался пар, тягучий, с запахом, который должен был казаться мясным, но отдавал чем-то неправильным – тошнотворным, сладковатым.

– Ешьте, – мягко произнесла женщина с длинной косой, словно мать, кормящая детей. – Это придаст вам сил.

Алиса посмотрела на неё снизу вверх. Глаза у женщины были тёплыми и добрыми, но за этой маской светилось что-то жуткое, словно в её улыбке пряталась пропасть.

Коул молчал, только сжал зубы. Его взгляд был колючим, яростным, но верёвки не давали ничего сделать.

Алиса же… опустила голову и сделала вид, будто сломалась.

– Я… не могу, – прошептала она, голос дрожал. – Но если это нужно… я попробую.

Сектанты заулыбались шире. Один из мужчин подтолкнул к ней миску.

– Вот так, девочка. Только кусочек.

Алиса вздохнула и наклонилась ближе. Она задержала дыхание, будто собираясь подчиниться. Но вместо того чтобы взять пищу, она позволила пальцам скользнуть вниз, нащупывая край стола. Там, среди потёков воска и пыли, валялся обломок канделябра свечи, длинный и острый. Она сжала его так, чтобы не привлекать внимания.

Затем, притворяясь, что ест, Алиса резко закашлялась. Она согнулась, задыхаясь, и миска опрокинулась, расплескав содержимое по столу.

– Дыши, дитя, дыши! – воскликнула женщина, подаваясь к ней.

В этот миг Алиса вонзила обломок канделябра в руку ближайшего мужчины. Тот взвыл, выронив нож. Коул, мгновенно уловив момент, схватил оружие и рванул верёвку. Она лопнула.

– Быстро! – выкрикнула Алиса, едва сдерживая дрожь.

Коул освободил руки, затем перерезал путы Алисы. Они вскочили почти одновременно. Один из сектантов бросился вперёд, но Коул ударом ножа в грудь остановил его и рванул девушку за собой.

– Вон! —

Они вылетели в коридор, а за их спинами раздались крики и шум погони. Но Алиса чувствовала – именно её отчаянный трюк дал им шанс вырваться живыми.

Крики сектантов гремели в тёмных коридорах, шаги гулко отдавались по деревянному полу. Коул тащил Алису вперёд, сердце билось, как у зверя в капкане. Он чувствовал её руку в своей ладони – хрупкую, но вцепившуюся с неожиданной силой.

– Сюда! – он рывком дёрнул её в сторону.

Они влетели в комнату, где окна были заколочены досками. Свет едва пробивался сквозь щели. В углу валялся ящик, и Коул толкнул его к двери, загораживая проход. На несколько секунд это задержит погоню.

Алиса тяжело дышала, прижимая к груди руку, где кожа горела от трения верёвки. Она посмотрела на Коула – глаза её сверкали испуганно, но в них была решимость.

– Они не отстанут, – выдохнула она.

– Знаю, – коротко бросил Коул, окидывая взглядом стены. Его взгляд упал на крохотное окно, приоткрытое, доски на нём были прогнившими. – Вот наш выход.

Он ударил плечом в раму, дерево хрустнуло. Снаружи запахло влажной землёй и холодным воздухом.

– Быстрее! – он помог Алисе забраться первой. Она с трудом протиснулась, но выбралась наружу.

Коул последовал за ней, но в этот момент дверь позади с треском распахнулась – доски не выдержали. В комнату ворвались сектанты, лица их были искажены безумной яростью.

– Держите их! —

Коул, уже наполовину снаружи, услышал визгливый крик женщины с косой:

– Они осквернили дар! Они должны быть очищены!

Он в последний рывок выбрался из окна и оказался рядом с Алисой. Она уже стояла на коленях, сжимая в руках камень – единственное, чем могла защититься.

– Бежим! – Коул схватил её за руку, и они рванули прочь, прочь в ночной лес, под свет холодной луны, оставив позади дом сектантов, из которого доносились проклятия и шаги погони.

Но самое страшное было в другом: Алиса понимала – их будут преследовать до конца, пока не настигнут.

2.9 Погоня

Лес встретил их чёрной пастью. Луна едва пробивалась сквозь рваные облака, и ветви тянулись, будто чьи-то костлявые руки, цепляясь за одежду. Коул мчался первым, Алиса – за ним, дыхание её было рваным, но она не отпускала его ладонь.

Позади гремели голоса. Сектанты бежали следом, их вопли разрывали тишину ночи: – Не уйдёте! Дар вас настигнет!

Коул стиснул зубы, ускоряя шаг. Каждый корень под ногами грозил повалить их, каждый шорох казался ловушкой. Лес был чужим, враждебным – но люди за спиной были хуже.

– Держись! – выдохнул он, почти таща Алису.

Они выскочили на небольшую поляну, залитую холодным светом луны. В траве блестели капли росы, но всё это казалось миражом среди безумного бега. Коул оглянулся: вдалеке между деревьями мелькали факелы. Сектанты шли плотной цепью, как стая псов.

Алиса споткнулась, упала на колени. Коул сразу поднял её, схватив за плечи. Он видел, как она побледнела, но в её глазах горел страх, перемешанный с упрямством.

– Я в порядке, – прохрипела она. – Беги…

– Вместе, – жёстко сказал он и снова потащил её вперёд.

Вскоре шум преследователей стал громче – они явно сокращали расстояние. Коул понимал: долго так не продержаться. Им нужна была хитрость, а не сила.

И тут он заметил ручей, блестящий змейкой в темноте. Вода текла быстро, увлекая за собой ветви и мусор. Коул прикинул – если пойти по нему, течение скроет следы. Но это означало – холод, опасность утонуть, риск замёрзнуть до смерти.

Он перевёл взгляд на Алису. Она дрожала, но кивнула: – Делай, что должен.

Коул ухватил её за руку и, не раздумывая, прыгнул в ледяную воду.

Холод ударил сразу, словно тысячи иголок вонзились в кожу. Коул втянул воздух сквозь зубы, Алиса тихо вскрикнула, но не отпустила его руку. Вода доходила почти до пояса, течение било по ногам, грозясь сбить их с места.

– Быстрее, – выдохнул Коул, таща её вдоль русла. – Если повезёт, они потеряют след.

Сзади всё ещё слышались голоса, но уже глуше – сектанты искали их на поляне. Кто-то из них закричал: – Сюда! Они где-то рядом!

Коул замер, прижимая Алису к кромке воды, так что вода почти скрывала их. Факелы мелькнули на другом берегу, багровые отблески скользнули по ветвям. Один из преследователей прислушивался, склонив голову набок. На мгновение показалось, что он точно укажет пальцем в их сторону.

Алиса вцепилась в руку Коула так, что ногти впились в кожу. Но факелы двинулись дальше, голоса стали тише.

Коул выдохнул и снова повёл её вперёд.

Долгие минуты они шли по ледяной воде, пока силы не начали оставлять. Алиса дрожала так сильно, что казалось, её зубы вот-вот треснут от стука. Он заметил, что она едва держится на ногах, и подхватил её, помогая идти.

– Ещё немного, – сказал он. – Надо выбраться на берег и найти укрытие.

Ручей вывел их к оврагу, где деревья росли особенно густо. Здесь вода затихала, уходя в тень. Коул выбрался первым, помог Алисе подняться. Оба были мокрые до нитки, одежда липла к телу, дыхание рвалось наружу.

– Замёрзла? – спросил он.

– Немного, – улыбнулась она сквозь дрожь. – Но мы живы.

Вдалеке снова раздался вой – то ли человеческий, то ли звериный. Сектанты не сдавались.

Коул сжал кулаки. – Нужно уходить дальше. Иначе они снова нас догонят.

Он посмотрел на Алису. Она устало кивнула – и это было для него важнее любых слов.

Они скрылись в тени оврага, и ночь снова сомкнулась над ними.

Они двигались вдоль оврага, стараясь идти так тихо, чтобы даже сухая ветка не хрустнула под ногами. Но утомлённые и мокрые, они не могли бесконечно оставаться осторожными.

В какой-то момент Алиса споткнулась о корень и едва не упала. Коул подхватил её, но в тот же миг позади, из темноты, раздался крик:

– Вот они!

И в лесу вспыхнули огни – десятки факелов.

– Бежим! – рявкнул Коул, схватив Алису за руку.

Они кинулись вперёд, сквозь кусты, цепляясь одеждой за колючие ветви. Ветки хлестали по лицу, сухие листья срывались под ногами, выдавая каждый шаг. Сектанты неслись за ними, и их жуткие песнопения эхом отзывались в ночи.

Коул знал: если их догонят – это конец.

Слева показался просвет, и он резко свернул, утаскивая Алису за собой. Они скатились по склону и рухнули в глинистую яму. Факелы мелькнули над краем оврага – но погони здесь не оказалось.

Они прижались к стене ямы, затаив дыхание. Голоса были совсем близко. Кто-то из сектантов засмеялся – мерзко, надрывно, как будто играл чужую роль.

– Далеко не уйдут, – раздалось сверху. – Эта ночь всё равно их поглотит.

Факелы снова двинулись дальше. Но Коул знал – они будут искать до утра.

– Нам нельзя останавливаться, – шепнул он. – Дальше к лесу. Там плотнее чаща, они нас не найдут.

Алиса кивнула. Она дрожала, но глаза её горели – в них больше не было страха, только решимость.

Коул протянул ей руку. – Держись рядом. Теперь только вместе.

И они вновь двинулись в темноту, всё глубже уходя в лес.

2.10 Лачуга

Лес казался бесконечным. Ветки цепляли за одежду, влажная земля вязла под сапогами, а в груди всё ещё гулко отдавался страх после встречи с сектантами. Каждый шорох в темноте заставлял Коула напрягаться, пальцы крепче сжимали рукоять ножа. Алиса шла рядом молча, но её дыхание было частым, прерывистым, словно любое усилие давалось ей вдвое тяжелее.

– Ещё немного, – пробормотал Коул, не столько ей, сколько самому себе.

И будто в ответ, впереди, сквозь черноту, мелькнула едва различимая тень. Низкая постройка, скособоченная, но целая. Он прищурился: лачуга, старая, заброшенная, чудом уцелевшая среди зарослей.

Подойдя ближе, они убедились: стены ещё держатся, крыша хоть и провалилась местами, но не насквозь. Дверь покосилась на одной петле, однако поддалась, когда Коул толкнул её плечом.

Внутри пахло сыростью и прелью. Пол был устлан гнилыми досками и листвой, в углу валялись какие-то остатки мебели. Но главное – это было укрытие.

– Здесь хотя бы стены, – выдохнула Алиса и опустилась на пол, прижимая к груди колени.

Коул огляделся внимательнее: окон почти не осталось, но щели можно было завалить досками, в углу виднелся старый очаг. Сырой, давно не топленный, но это было куда лучше, чем ночевать под открытым небом.

– Переночуем тут, – сказал он, проверяя щели и запирая дверь обломком балки. – А там видно будет.

Он достал из-за пазухи кусок хлеба, оставшийся у него про-запас, и протянул Алисе. Та колебалась, но взяла и откусила маленький кусочек.

– Спасибо, – прошептала она.

Коул присел рядом, бросил взгляд в сторону тёмных углов и тихо добавил:

– Главное, что мы сегодня живы.

В лачуге стало чуть спокойнее. Снаружи по-прежнему шумел лес, где-то далеко ухнула сова, но стены, какими бы ветхими они ни были, давали иллюзию защиты.

Коул нашёл в углу несколько сухих досок, что когда-то были частью мебели. Влажность въелась в стены, но кое-что гореть ещё могло. Он расколол одну доску ножом, нащепал труху и вытащил из сумки огниво. Несколько ударов – и в темноте разгорелся первый крошечный огонёк.

Алиса, всё ещё дрожавшая от холода, пододвинулась ближе, обняв себя руками. Когда огонь наконец разгорелся в старом очаге, лачуга наполнилась треском сухих щепок и тусклым золотым светом.

– Нужно просушить одежду, иначе к утру простынем, – сказал Коул, бросая в пламя ещё одну щепку.

Она кивнула, медленно, будто преодолевая внутреннее сопротивление. Сначала стянула сапоги, потом куртку. Ткань издавала влажный звук, когда она бросала её ближе к огню.

– Всё… всё снимать? – её голос дрогнул.

Коул посмотрел на неё серьёзно, без тени усмешки:

– Если останется хоть что-то мокрое – заболеем. В этом мире болезнь хуже пули.

Он сам первым снял верх, сапоги, затем штаны, аккуратно развесил вещи на палке, положенной поперёк двух камней. Холод пронзил тело, но костёр уже набирал силу.

Алиса, покраснев до корней рыжих волос, последовала примеру. Она сложила всё рядом, стараясь не встречаться взглядом с ним, и тут же села ближе к огню, поджав ноги и прикрывшись руками.

Они сидели напротив, по разные стороны костра, и ни один из них не произнёс лишнего слова. Это было не время для стеснения – только для тепла и выживания.

Огонь потрескивал, медленно выгоняя сырость из одежды. Их дыхание смешивалось с дымом, а на стенах лачуги плясали длинные, ломкие тени.

Коул бросил взгляд на её вещи – вода буквально стекала с них, капая на пол. Он знал: ещё немного, и одежда станет пригодной, но придётся терпеть холод.

– Потерпи, – тихо сказал он, больше для того, чтобы разогнать тягостную тишину.

Алиса лишь кивнула и ещё плотнее прижалась к огню.

Огонь жадно пожирал сухие щепки, отбрасывая оранжевые отблески на голые стены и их тела. Вещи шипели от влаги, пар поднимался вверх тонкими струйками. В лачуге стояла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием угля и гулким стуком ветра снаружи.

Алиса, кутаясь руками, впервые заговорила:

– Я… всё ещё не верю, что мы выбрались.

Коул пожал плечами, глядя в огонь:

– Повезло. В другой раз могло быть иначе.

– Нет, – она покачала головой. – Это не только удача. Если бы не ты… – её голос стал тише. – Я бы осталась там.

Он на секунду перевёл взгляд на неё. Алиса сидела напротив, глаза блестели от огня и усталости. Она не отвела взгляда, и в этом было что-то большее, чем благодарность – отчаянная искренность.

– В таких местах никому нельзя доверять, – наконец сказал Коул. – Но… ты нашла выход. Не я.

Она слабо улыбнулась:

– Может быть. Но если бы не ты, у меня бы не было даже шанса его найти.

Он снова опустил глаза на пламя. Слова застряли в горле, но он промолчал.

Некоторое время они сидели молча. Потом Алиса нарушила паузу:

– Расскажи о себе. Ты ведь не из трущоб, да? У тебя… другой взгляд.

Коул чуть заметно усмехнулся, горько:

– Я из этого же города. Просто давно научился смотреть иначе. Иначе бы уже не сидел здесь.

– А семья? – осторожно спросила она.

Он замолчал, будто взвешивал, стоит ли отвечать. Потом коротко бросил:

– Отец был учёным. Пропал. Мать умерла при родах. Воспитывала тётя… пока не погибла. С тех пор – сам по себе.

Алиса отвела взгляд, и на лице её мелькнула тень.

– У меня была мама, – тихо сказала она. – Она… держалась как могла. Парикмахером была, до всего этого. Волосы мне всегда заплетала по-особенному. Месяц назад её не стало.

Она сглотнула, будто боялась сорваться.

– А амбар, где мы жили… забрали. Я осталась одна.

Огонь треснул, сорвав с них паузу.

– Знаешь, – тихо произнёс Коул, – ты сильнее, чем думаешь.

Она подняла на него глаза.

– Думаешь?

– Ты справилась там, с сектантами. Нашла выход, когда выхода не было. Я знаю многих, кто бы просто опустил руки.

Алиса чуть улыбнулась, слабо, но искренне:

– Я не сильная. Просто… не хотела умирать.

– Иногда этого достаточно, – сказал Коул.

Они замолчали. Вещи уже начали подсыхать, но ни один не торопился их надеть. Огонь согревал, а редкая тишина за стенами лачуги казалась почти безопасной.

– Уже можно надеть, – сказала она, и в её голосе звучало облегчение.

Коул молча кивнул, откинул с жерди свою куртку и штаны. Одежда оставалась чуть влажной, но после холода и сырости казалась почти тёплой. Они оба быстро оделись, стараясь не растягивать момент.

Когда ткань закрыла тело, на душе стало спокойнее. Как будто вместе с одеждой вернулось ощущение привычного – пусть и ненадёжного, но всё же укрытия.

– Пожалуй, хватит на сегодня, – пробормотал Коул, поправляя на огне сучья. – Завтра уйдём отсюда пораньше.

Алиса кивнула. Она расстелила на полу свой плащ, свернув его в подобие подстилки. Села, подтянула колени к груди и посмотрела на Коула.

– Ты останешься на часах?

– Нет, – ответил он. – Здесь тихо. Слишком сыро, чтобы кто-то бродил рядом. Отдохнём.

Она улеглась на бок, подперев голову рукой. В огне ещё играли языки пламени, и их свет мягко скользил по её лице.

– Спасибо, – тихо сказала Алиса. – За всё.

Коул лишь кивнул. Он устроился ближе к двери, положив рядом нож. Накрылся плащом и закрыл глаза.

За стенами лачуги выл ветер, качались деревья, и казалось, что сама ночь готова в любую минуту обрушиться внутрь. Но огонь ещё горел, а рядом дышал другой человек – и это делало тьму немного менее враждебной.

Вскоре Алиса уснула. Коул долго слушал её ровное дыхание, и только потом позволил себе провалиться в короткий, тревожный сон.

Интерлюдия

«Что делает человека человеком?»

Я часто задаю себе этот вопрос. Особенно теперь, когда каждый новый день похож на проверку: сколько внутри нас ещё осталось человеческого?

В мире, где хлеб выпекают из костей, а вода стоит дороже крови, слова о добре звучат как издевка. Но всё же… есть что-то, что удерживает нас от окончательного падения. Что-то, что заставляет различать «можно» и «нельзя».

Может быть, человека делает человеком способность сказать «нет» даже тогда, когда вокруг все говорят «да». Не есть мясо тех, кто вчера был живым, даже если пустота в животе выворачивает наизнанку. Не предавать, даже когда предательство сулит спасение.

Я думаю о Коуле. Он странный. Будто идёт по краю, где легко оступиться и потерять остатки души. Он не открывается, почти не делится мыслями, и кажется, что ему всё равно. Но я замечаю: он не всё равно. Он выбирает. В каждом его движении – осторожность, но и какая-то твёрдость. Будто он держит невидимую грань, которую не готов переступить.

Иногда я думаю: может быть, человек и есть эта грань? Тонкая, зыбкая, но именно она отделяет нас от того, чем мы можем стать. От чудовищ, которых здесь и так слишком много.

Я не знаю, кто он на самом деле – Коул. Но мне интересно наблюдать. Интересно искать в его поступках ответ на мой вопрос.

Что делает человека человеком? Может быть, сам выбор – остаться им.