# Жанна Варенина

Евгения Максимова

Это не просто рассказ о поглотившей двух людей страсти, один из которых нашел смерть, а другая едва выжила – это взгляд на влюбленность с ракурса христианской нравственности, которая придаёт истории особую значимость, а самой любви признаки духовной извращенности…

Очарованы ли вы романтикой влюбленности? Двое влюблённых попытались основать своё счастье на иллюзиях по поводу друг друга. Когда они поймут, что всё их притяжение основано лишь на эгоизме и вожделении?

Столкновение мистической одаренности и православной духовности, порочности и добродетели, эгоизма и жертвенности в психологической драме "Жанна Варенина" не оставят вас равнодушными. Автор попытался воссоздать трагедию новой Анны Карениной начала 21 века, ведь страсть и ее проявления просто меняют форму, суть же ее во все времена одинакова. Книга раскроет содержание и наполнение этого состояния, в котором героиня потеряла всё, что было у нее, и спасла ее от погибели лишь смерть любовника…

## Предисловие

Когда человек ставит другую душу выше Бога или вместо Бога, он теряет и Бога, и душу.

Свт. Феофан Затворник, "Письма о христианской жизни".

Он умер глубокой ночью, было уже два часа с небольшим, когда она проснулась и проверила, дышит ли он. Около дивана светильник на его стороне, прикрытый легкой тканью, горел всю ночь, он давно просил не выключать свет в тёмное время суток, и при этом свете она подошла к его телу и поняла, что он мёртв. В последнюю неделю он уже не мог двигаться, не мог говорить, только глаза ещё были живы на этом умирающем лице. Два последние дня он и глаза перестал открывать – и только по еле заметному дыханию и подрагиванию век было ясно, что он еще жив. И вот этой ночью дыхание его прекратилось, веки замерли. Она тоже замерла на время, лёжа в другой стороне его огромного дивана, раскинувшегося на всю стену, будто уснула. Она ждала этого, и ждать другого было бы странно, зная про его диагноз, и он умирал на её глазах по кусочкам, но когда это окончательно произошло, ей стало душно. Внезапные слёзы, которые она сдерживала всё это время, вырвались на свободу. Она плакала по погибшим мечтам, по неслучившемуся счастью и ушедшей с его смертью любви…


Она знала, что нужно позвонить доктору – тот велел звонить в связи с особыми ситуациями в любое время суток – и смерть была ситуация особая. "Сейчас позвоню", – решила она и вспомнила про тетрадь. Сколько раз она наблюдала, что он пишет и сколько раз он сказал ей, что прочитать её нужно будет, когда он умрёт?.. Она посмотрела на умершего – лицо его, так любимое ею при жизни, теперь было неузнаваемо, словно сама смерть изменила эти прекрасные, эти мистические черты его лица, сделав из красивого страшное, старое, уродливое. Глаза его запали, скулы, наоборот, обострились, нос из мужественного с горбинкой скривился крючком, щеки впали – за месяц он из здорового и моложавого красавца превратился в старика – немощного и разваливающегося. Глаза его, чёрные и такие бездонные, в которых она утопала и не могла выбраться наружу, открывались в последние дни всё реже, пока он и вовсе не перестал видеть окружающую его земную реальность. Она подносила к его засохшим губам поилку с водой, в которой была разведена глюкоза, и иногда он делал глотательные движения, но не каждый раз, и тогда питательный раствор – единственная доступная ему пища последней недели существования, проливалась на диван, где он умирал.


Она колола ему сильные обезболивающие, ампулы которых шли под учёт, и ей приходилось не выкидывать пустые пузырьки, а складывать их обратно в упаковочную коробочку. В какой-то момент в эту последнюю неделю его существования она решила и себе сделать укол. Вколола в мышцу бедра, боли почти не почувствовала, зато на сердце стало впервые за этот последний месяц тихо и спокойно. Она тогда подошла к умирающему, смерть которого стояла практически за его головой, погладила его по плечу, по руке, поцеловала, как брата, в заросшую черной щетиной щёку, которую перестали брить несколько недель назад и стала читать ему стихи. Сначала по памяти, Пушкина, Бродского, Лермонтова, Ахматову, потом принесла книги, томики стихов, которыми была заполнена эта его стерильная квартира. И читала всё подряд. Он слушал. Иногда слезы текли по его лицу, он пытался производить звуки своим немым языком, и ей казалось, что она слышит одно:


– Прости. Прости. Прости…


***

Вытянувшившийся во весь свой небольшой рост и казавшийся теперь совсем мизерным на своём бескрайнем диване, он лежал рядом с полочкой, на которой находилось его кольцо и толстая общая тетрадь. Она потянулась через него и взяла оба предмета. На синей обложке была надпись: "Жанне" – больше ничего. Она пролистала тетрадку – его резким, порывистым, слегка размашистым и не слишком разборчивым почерком был исписан весь объём в девяносто шесть листов. Она улеглась на свою сторону дивана и не вставала, пока не прочитала до конца. Прошло несколько часов, забрезжило осеннее утро. Когда она закончила читать – она вложила обратно в тетрадь выпавшую оттуда фотографию, которую уже внимательно рассмотрела, сняла с безымянного пальца кольцо, столь похожее на то, которое она взяла с полочки, и их тоже вложила в середину тетради, пошла на кухню, открыла дверцу шкафчика, ведущую во встроенный в квартиру мусоропровод, и выкинула всё вместе с тетрадью в помойную трубу.


Заглянув в холодильник, она достала его обезболивающие средства, наполнила шприц, которым делала уколы, содержимым последних нескольких ампул, потом вспомнила, что нужно позвонить врачу, сообщить о смерти его пациента, а она этого так ещё и не сделала. Она набрала номер доктора, ответили сразу же, она сказала: "Он умер" и услышала, что в течение нескольких утренних часов медики подъедут. Она открыла замок двери, прикрыв её, чтобы можно было войти без ключа. Вернулась на кухню, вколола себе приготовленный шприц, посчитав это недостаточным, она вытряхнула из баночки с таблетки с тем же эффектом снятия болей, которые она ему давала, когда боли были не такие сильные. Она почувствовала, что ей стало плохо, зашатало, замутило, тело резко повело в сторону, и она только успела доплестись до дивана и упасть на него, как сознание её покинуло.


## День рождения бабушки Нины


Они встретились у тети Нины на дне рождения. У тетушки была многочисленная родня, и свой юбилей, своё семидесятилетие она решила отметить в узком кругу самых близких родственников и знакомых, и этот круг оказался внезапно так широк, что некоторые из приглашенных даже не слыхали друг о друге.


Они зашли в прихожую огромной сталинской пятикомнатной квартиры, в которой в детстве можно было потеряться, она поставила сумку на допотопную тумбочку рядом с древним зеленым телефоном пятидесятых годов производства, который прекрасно функционировал и в двадцать первом веке, и огляделась, не видя свободного места на вешалке. С ней пришел маленький восьмилетний мальчик, её сын и взрослый дядька тридцати с небольшим лет, её муж. Сыну она помогла раздеться, мужу показала, куда притулить обувь. Пока она пристраивала одежду в набитый такой же гостевой одеждой встроенный советский шкаф "типа гардероб", открывший ей семилетний мальчишка, сын её троюродной сестры Ирины, снова прибежал в прихожую, звать очередную партию гостей в комнату, а заодно пообщаться с интересным ему маленьким гостем. Мальчики поприветствовали друг друга – когда-то раньше они уже встречались, и пошли вместе в другую комнату, отведенную для детей. Там занятий у мальчишек было много, родные правнуки часто гостили у прабабушки, игрушками был занят целый шкаф. Пятилетний малец уже сидел на ковре посередине комнаты и увлеченно занимался с конструктором.


Она взяла сумку, где лежал подарок для двоюродной бабки, кем и приходилась ей тетя Нина, и прошла в большую комнату, где уже собрались все приглашенные. Комната была не просто большая, она была огромная. Строители коммунизма вместо коммунизма построили довольно много больших квартир для некоторых строителей этого самого коммунизма.


Квартира постройки середины пятидесятых годов досталась Нине Павловне потому, что её муж был известный строитель – проектировщик архитектурных ансамблей. Таким людям полагалось от государства если не большая зарплата, то льготы и помощь, в виде прекрасного и доступного жилья, к примеру. Тетя Нина пребывала в счастливом неведении по поводу обеспеченности жильем других своих сограждан, считая, что все они проживают в столь же удобных и столь же просторных жилищах, где у каждого члена семьи были свои комнаты, где был свободный от жильцов большой приемный зал для гостей – ну а как без гостинной в квартире? – где были большая кухня, огромный коридор, объемные и отдельные санузлы: сан и узел, то бишь, ванная и туалет. Скорее, это были даже не ванная и туалет, а ванная и туалетная комнаты, судя по их размерам.


Виновницу торжества уже чествовали сыновья и племянник: две сестры, из которых именинница Нина Павловна, была младше на десять лет, родили одних сыновей, по два мальчика, у старшей сестры Софьи Федоровны ( у сестер были разные отцы) первый мальчик умер маленьким, четырехлетним, от какой-то детской болезни, а трое других, выросши и женившись, все дружно произвели на свет одних только девочек – и она была единственной дочерью племянника тети Нины. Во главе большущего стола восседали две сестры, два оставшихся патриарха этой семьи, заменившившие умерших своих мужей: муж Нины Павловны умер уже давно, ему было немногим более пятидесяти, а муж Софьи Федоровны прожил долго, но семь лет назад с ним случился очередной инфаркт, и врачи не смогли его спасти.


Взрослые – пожилые уже – дядьки выучили для бабушки-именинницы стихи и с выражением декламировали их. Самый младший, Владислав, которого все и в его сорок с лишним звали просто Владиком, уже немало принял горячительного – еще задолго до подачи горячего, и попытался взгромоздиться на табурет ради еще более выразительного чтения. Но братья со смехом и подколками стянули его обратно на землю, и он, как и остальные чтецы, прочел свой поздравительный стишок, стоя на полу.


Она привезла в подарок бабушке Нине праздничные бокалы, большой набор фужеров из своего семейного серванта. Они долго с мужем решали, что подарить на столь серьезную дату, и не смогли придумать ничего лучшего. Муж работал на стройке в другом городе, уезжая каждый месяц на две недели, поначалу денег было достаточно, платили строителям хорошо, но со временем начались задержки зарплат, её всё больше урезали, и в последнее время ему не выплачивали денег почти полгода, часто жили в долг, занимая даже на питание у таких же безденежных знакомых. Мать её умерла в начале девяностых, отец через год женился на своей коллеге по работе, даме моложе себя на десять лет, и переехал с ней в квартиру матери, такую же огромную и обширную, как и квартира Нины Павловны, только трех, а не пятикомнатную. Дочь осталась одна в трехкомнатной квартире "брежневской" постройки. Она закончила университет в начале девяностых, но их курс был первым выпуском, когда отменили распределение. И все выпускники сами стали искать себе занятия: кто по специальности, кто совершенно не по ней. Она получала диплом, будучи на втором месяце беременности, ее тошнило, пока она готовилась к сдаче экзаменов, и она помнит об этих событиях смутно. Потом нужно было спешно искать работу, ведь нужны были декретные и всё такое, ведь она твердо решила рожать, хотя вопрос с наличием мужа оставался открытым. Съездив на курорт Краснодарского края, она повстречалась там немного с местным парнем и – забеременела. С будущим отцом ребенка попереписывались, он звонил несколько раз, а потом пропал. Еще в начале отношений, во время романтических, так скажем, встреч, парнишка сообщил о каком-то уголовном деле, которое заведено на его компанию, которая совершенно случайно поприсутствовала на убийстве некоего знакомого всем человека. Никто из его компании, по словам молодого человека, его даже не касался, а "порезал" его некий местный авторитет, но теперь судить будут их всех, и, скорее всего, посадят. В последний свой телефонный разговор он сообщил, что суд будет на следующей неделе, и более на связь не выходил.


Она погоревала об отсутствии возможного супруга, но твердо решила оставить ребенка. "Обрадовав" родителей новостью об их возможном скором изменении статуса на бабушку и дедушку, она положилась на случай и совершенно ничего не делала, чтобы подготовиться к событию. Потом пришлось в авральном режиме искать работу после университета. Перебрав несколько вариантов, и не найдя ничего вообще ни подходящего, ни временного, она опустила было руки, но отец повез ее на почтампт, где работала его одноклассница Светка Соколова, ныне Светлана Алексеевна Пименова, дама серьезная и добродушно настроенная к своим бывшим одноклассникам, и ее взяли почтальоном на полставки.


***

Она достала из сумки пакет с аккуратно упакованными ею фужерами, совершенно забыв о том, что пакет был выбран в качестве обертки, фужеры были проложены пузырчатой пленкой и мягкими салфетками и обернуты в большой полиэтиленовый пакет – класть в пакет ей показалось ненадежным. И вот сейчас она, позабыв об этой продуманной дома ненадежности, радостно потянула пакет за ручки, со словами:


– Тетя Нина, а что мы тебе принесли, – повернулась с улыбкой к собравшимся, и всё стекляное содержимое оберточного пакета со звоном рассыпалось по паркету. Все присутствующие разом дернулись в ее сторону, и настала резкая тишина, потом рядом стоящий Владик крикнул: "На счастье! Мать, счастливой и долгой жизни! Ура!" Муж её недовольно посмотрел на неё, раздражившись на такую невнимательность супруги, но выговаривать не стал, видя, что ей самой не по себе.


Тут же все как-то воодушевленно задвигались, именинница тоже засуетилась, взяла со стола бокал с вином, провозгласила тост "за счастливые разбитые бокалы", ей и мужу её тоже вручили бокал, и, пока жены сыновей выметали мелкие осколки и собирали крупные, заставили их выпить "счастливое вино". Она с ужасом смотрела на осколки. "Как это могло произойти? Разбилось… Вообще это очень плохой знак, очень… Как я могла забыть, что не упаковала стекло в пакет, черт меня дернул потянуть за ручки, ах, смотрите, что я принесла… Разбитые мечты ты принесла".


***

Народу было много даже для такой огромной квартиры. Действительно, кажется, позвали всех, кого можно, тетушка Нина была дама временами помпезная, и сохранила любовь к пышным советским празднествам. Еды тоже было много. Несмотря на скудные и для кого-то порой голодные девяностые, на столь значимый патриархальный юбилей семья дружно поднапряглась, собрала все доступные ресурсы и выставила полный стол столь ценных в то время еды и напитков. Со времени начала перестройки семья Ворониных с родственной семьёй Варениных собралась по случаю празднования впервые. Фамилиями родственники обязаны были поразительной случайности – мужем Нины Павловны был товарищ Воронин, и она, и ее сыновья, и их супруги, а затем и дети, разумеется, тоже становились Ворониными. И муж Софьи Федоровны был тоже Воронин. Но его фамилию неправильно внесли в паспорт, во время Великой Отечественной переписчики документов стали активно пользовать букву "ё", и в паспорте его записали как Ворёнин, так записывающий произносил фамилию, так он её и записал. Новое произношение не понравилось носителю фамилии, что, мол, я теперь ворьё, что ли, и он потребовал её изменить, паспортист изменил, но не обратно, в Воронина, а в Варёнина, а затем и буква "ё" потерлась, и остался Емельян Филимонович Варениным на всю оставшуюся жизнь.


***

С начала девяностых все поводы были исключительно скорбные: сначала хоронили самого старшего члена большой семьи, мужа Софьи Федоровны, её дедушку, потом умерла её мать, и тоже собрались все родственники, а потом долго не встречались, потому что времена настали хмурые, пустые и несытые, не до праздников было. Да и семидесятилетие Нины Палны тоже бы никто не стал так широко отмечать, если бы старшая сестра лично не принудила ее. Несмотря на любовь к пышным праздникам, Нина считала, что всё это раздолье осталось в прошлом, ушло вместе с Советским Союзом, и не до веселья сейчас. Но когда она попыталась привести свои аргументы требующей отмечать сестрин юбилей Софье, та отвергла всё и заявила, что нужно отмечать и гулять, помрем, тогда ничего не надо будет.


– Когда у тебя время-то настанет? На тот свет пора уже, она всё время ждет. Хоть что вспомнить будет, Нина. Денег нет, что ли? Так я дам. Соберем всех, ваших и наших, хоть всех близких своих увидеть, совсем ведь мало общаемся, внучкину семью давно вместе не видела, только правнука привозят, и то редко.


Баба Соня была бабушкой активной, в семьдесят делала почти весь ремонт в квартире, клеила обои, штукатурила потолок и красила кухню, ванную и туалет. Муж, ещё живой, но считающий себя старым для подобных движений, отговаривал супругу, убеждая ее в том, что ремонт их квартире еще не требуется, но бабушке хотелось перемен. Тетя Нина сдалась под градом уговоров и неявных угроз скорого небытия, в котором ни радости, ни смеха родных и близких она услышать уже не сможет, и начала подготовку к празднику. На удивление, сыновья, их жены, племянник и его супруга с энтузиазмом подхватили эту идею, соскучились родственники по встречам, общению, атмосфере праздника, вкусному столу, и смутная поначалу идея, которой сама будущая именинница не верила, вдруг окрепла, будучи подхвачена с разных сторон, и понеслась дальше, обрастая всё новыми блюдами и людьми. Приглашали уже всех дальних родственников двух сестер, знакомых умерших мужей и своих подруг, которые еще были живы, нашли даже двух прежних коллег с работы Нины Павловны, телефоны которых были в записной книжке, и все приглашаемые почти всегда с удовольствием соглашались.


***

После взрослых поздравлений и подарков шло детское отделение. Каждый что-то приготовил для прабабушки и готовился к своему выступлению. Сын Ирины подарил украшенную красивой росписью и узорами открытку и набор поделок из желудей, целый зоопарк с загоном из спичек. Бабушке очень понравилось. Самый маленький рассказал стихотворение: с днем рождения, бабушка. Получилось очень трогательно.


Её сын тоже приготовил двоюродной прабабушке подарок. Там была и открытка, и коллаж из фотографий, и набор оригинально окрашенных тканей, собранных в один блокнот. Зачем бабушке подобные штуки?.. Да кто ж знает, зачем дарятся большинство подарочных безделушек, дорог не подарок, дорого внимание, особенно в такое скудное на материальные блага время. Детский подарок был упакован в огромный красочный пакет, который ребенок сохранил от рассылки компании Чупа-чупс, когда участвовал в каком-то конкурсе и получал вот такие конверты с заданиями. На конверте был нарисован огромный веселый чупа-чупс и напечатано яркими разноцветными буквами чуть поменьше: "Чупсуйтесь вместе!" Именно это бабушка и прочитала громко и торжественно, огласив призыв для всех присутствующих. Мальчик застеснялся в незнакомой взрослой компании и подарок был передан в закрытом виде, чтобы именинница самостоятельно распечатала конверт и приняла подарки, а она решила, что подарок начинается с конверта, и поздравления обращены к ней. Она рассмеялась, улыбнулись все, хоть и не понимая в чем дело. Мальчик подошел к прабабушке и стал объяснять: "Это конверт просто, подарок в нём, открывайте", и сам вынул положенные туда презенты.


– А, вон оно что! А я читаю, думаю, поздравление мне. Чупсуйтесь, говорят, вместе. Это что вообще за чупсуйтесь-то такое?


Мальчик стал объяснять, что да как, откуда у него такой прекрасный конверт, и мать помогла сыну, добавив немного интересных подробностей. Заинтересовались все, и тоже захотели поучаствовать детьми в данном еще продолжавшемся проекте. Забавно же, хоть компания чупа-чупс российских детей развлекает.


***

Проходя на кухню с партией использованных тарелок, она увидела, что у дверей опять столпотворение, и кого-то снова встречают, но она не заинтересовалась новоприбывшими, потому что все знакомые ей гости из первого, второго и третьего семейственного круга двух патриарших сестер уже были на месте. Бабо Нинель сама вышла в коридор, где и произошло очередное чествование именинницы с выдачей подарков и родственных поцелуев. Относя в следующий раз, после общения с гостями в празничной комнате, использованные бокалы, она с некоторым удивлением обнаружила на кухне совершенно неизвестный ей живой объект. Владелец абсолютно незнакомой ей спины стоял у открытой огромной форточки и курил. Тетя Нина разрешила всем курящим задымлять её кухню – по случаю холодной погоды, чтобы празднующие мужчины не переохладили свои напитанные вкусной едой телеса на балконе. Раньше она его никогда не видела, вряд ли человек у форточки имел отношение к коллегам по работе бабушки Нины, которых она знать не могла, видимо, кто-то из многоюродных племянников не смог придти сам и прислал от своей семьи сына.


Она подошла к мойке, поставила поднос с бокалами около неё и стала перебирать всех знакомых родственников, которые могут внезапно оказаться-таки владельцами этой интересной спины. Но родственники подходили под формат подвисшей у окна задней части туловища с большой натяжкой, и она так никого и не подвела под данные контуры. Когда спина повернулась от форточки, она поняла, что и лица этого она не видела никогда, хотя это было удивительно странно в набитом знакомыми с детства родственниками доме. Он был похож на известного артиста Арманда Ассанте, недавно вышел фильм "Одиссея" Андрея Кончаловского, они уже посмотрели его вместе с мужем, и она немного удивилась подобному сходству.


Он тоже увидел её. По телу его пробежала нервная судорога, красивое лицо его исказилось, как при рыдании, но это был не плач. "Ушибся, что ли", – подумала она, – "да вроде не должен". Тут он неловко и совсем неуместно двинул рукой – и сшиб несколько фужеров, выставленных на просушку на подоконник. Бокалы были поставлены слишком близко к форточке, потому что посередине подоконника уже стояла внушительная по размерам подарочная коробка с надписями на английском, по картинкам было понятно, что устройство там внутри серьезно относится к кофе и его приготовлению. "Ну вот ещё не хватало". Она вспомнила свои разбитые фужеры. "И этот туда же".


– День битой посуды, фужеры улетают из дома тети Нины, – без улыбки произнесла она.


Он ничего не сказал, только смотрел на неё, хотя смотреть ему стоило бы на стекло под ногами.


– Я уберу, сейчас совок принесу.


Она сходила в санузел, называемый по-простому туалэт, принесла щетку с прикрепленным к ней совком и быстро замела осколки, которые очередной грустной кучкой битого стекла оказались в помойном ведре. Осмотрела всё вокруг, больше вроде ничего не было.


Он протянул руку и коснулся ее плеча:


– Посмотрите, вон еще осколок.


– Где? Здесь ничего нет.


Она заглянула за ножку стола, куда он указал.


– Нет? Значит, показалось, блеснуло что-то.


На кухню вошла жена её отца. После смерти её матери отец женился довольно быстро, через год, на коллеге по работе, младше себя на десять лет. Супругу отца звали Валя, и она была возрастной блондинкой. Говорила, растягивая слова, но не так, как блондинки молоденькие, у которых по умолчанию, в голове только светлые волосы, а значичительно увесистее. Но как и все блондинки, любила деньги, удовольствия и внимание. В отличие от молодых блондинистых бездельниц, она еще любила и умела много трудиться, и именно под её руководством её довольно ленивый батя Влад Емельянович стал работать аж на двух работах, по утрам убирал участок за две остановки от своего дома, а вечером сутки через трое ездил в котельную наблюдать за приборами, для чего повысил собственную квалификацию до оператора котельных.


– Жанночка, ты помыла тарелочки? Или давай я помою, а ты отнеси порцию бефстроганов маме Соне и Гале. Маме Соне без подливы.


– Хорошо, Валя, сейчас положу. Тарелки вот, я уже половину вымыла.


Она не сказала, что вместо мытья посуды собирала битое стекло. Да и зачем. Вряд ли Валентине важен секрет исчезновения очередной партии бокалов.


Она отнесла запрошенные порции, вернулась на кухню и обнаружила Валю, кокетничающую с околооконным Одиссеем. Она рассказывала мужчине, как прекрасно летом в затоне "50 лет Октября", как там природно и фактурно, как отдыхает душа и тело в этом прекрасном, столь далеком от цивилизации, хоть и близком ей по километражу, месте. Одиссей вежливо улыбался одними губами, поджимая их, как артист, на которого он был так похож.


Он посмотрел на неё, и ей стало смешно. По выражению его лица она увидела, как он относится к общению с женой ее отца. Ей даже не потребовалась слов, чтобы понять, что бессознательные попытки Валентины очаровать собой всё, что движется и имеет ярко выраженный мужской пол, неприятны и не забавляют его. Лицо его, такое выразительное, как у артиста, выражало какое-то нетерпение и даже, как показалось Жанне, мучение. Болит у него что ли что-то? Может, он порезался, когда сшиб бокалы? Раньше она видела, как любой мужчина, с которым подобным образом вела себя Валя, подтягивал реальный животик и распушал виртуальный мужественный хвост, стараясь соответствовать обнаруженному в нем мужскому статусу, который давно дремал под спудом жен, детей и семейных обстоятельств. У этого же мужчины статус не дремал. И животик подтягивать ему было не нужно, он был весь…как пантера, подтянут и мускулист, даже под слоем его черного костюма ощущалось тело крепкое и здоровое, глухо застегнутый ворот черной же рубашки облегал загорелую мощную шею.


– Валя, иди, там отец тебя спрашивает.


Валя поджала губы. Она вышла замуж впервые за свои сорок с лишним лет, и мужем её стал не молодой поджарый носитель мускулов, а пожилой мужчина с уже оформившимся брюшком, переквалифицировавшийся в девяностые со вполне приличного, хоть и весьма распространенного, инженера в совсем непрестижные дворники. Звание оператора котельных престижа супругу в глазах молодой жены не добавляло.


***

Они остались на кухне вдвоём. Он смог собраться, и странная болезненная судорога была загнана вглубь. Хотя его руки ещё чуть заметно подрагивали, но речь уже стала твердой и, как ей показалось, слегка насмешливой.


– Это ваша мачеха? – спросил он.

– Что?.. Мачеха? Я уже в таком возрасте, когда человеку не нужны усыновления. А так, ну да…

– Она забавная. Но я бы ей не доверял.

– Почему? Она нормальная, манерная только.

– Такие люди ничего просто так не делают.

– Какие такие?

– Такие "звёзды", как она.

– А вы? Делаете что-нибудь просто так?

– Я?.. Я ничего не делаю.

– Вообще ничего?

– Вообще ничего.

– Ну как же жить и ничего не делать, такого же не бывает.

– Бывает. Когда человек прожигает эту жизнь. Герман.

– Что?

– Меня зовут Герман.

– А меня…

– А вас зовут Жанна. Я в курсе.

– Откуда? А, Валя же сказала, да, точно.

– Будем знакомы.


Она неопределенно пожала плечами, как бы раздумывая, нужно ли ей это знакомство или нет, но так ни до чего и не доопределилась. Да он уже всё решил за неё.


***

На кухню вошел её двоюродный дядя Владик. Подошел к посудному столику, на котором стояло много всякой полезной кухонной утвари, и налил из заварочного чайничка себе в стакан какого-то напитка.


– Влад, ты что пьешь? Чаю захотел? Ещё сладкое не подавали, подожди маленько. Я сейчас поставлю чайник.


Владик хитро подмигнул племяннице.


– У меня свой чаёк. Хочешь? – он поднёс стакан, в который только что наливал, к её носу.


– Фу, это спирт, водка! – Она сморщила нос и продышалась. – Тебе, что, застольной не хватает? Там же полно спиртного.


– Полно – не полно, а такого нет. Это не водка, да будет вам известно, моя дорогая мадам. Это чудесный благороднейший ром, напиток пиратов и аристократов. Хочешь рому? – обратился он к смутно знакомому виданному лет двадцать пять назад дальнему родственнику, какому-то там троюродному брату, который был сыном двоюродного брата его отца, с семьей которого его семья всегда только переписывалась или в крайних особых случаях созванивалась. Тогда молодой восемнацатилетний родственник казался тринадцатилетнему пацану, каким был Владик, здоровым и взрослым, а сейчас он сам оказался больше чем на полголовы выше него и, глядя на того сверху вниз, с удовлетворением отметил про себя: "Не вырос. А я вырос".


Герман покачал головой.

– Благодарю.

– Благодарю, да? Или благодарю, нет? – поерничал немного Владик.

– Отличный напиток, но я пас.

– Не настаиваю, самому мало, – Владик пьяненько раскланялся, поставил стакан на стол и удалился.

– Да…– протянул он, – однако, молодец.

– Да, – подтвердила она, – он всегда таким молодцом был. Зато весёлый.

– Видимо, веселиться в одиночестве ему скучно.


Герман был красив. Он был гармонично сложен, но… несколько маловат ростом. В общем и целом все окружающие его люди были выше его. Мужчины были выше на голову или хотя бы половину её, некоторые женщины тоже были повыше, а в основном, одинаковы в росте, и только на них он мог смотреть не снизу вверх. Впрочем, это нисколько не отнимало его очарования, он привлекал женщин, даже тех, что были выше и порой намного выше его. В нем было что-то исконно мужеское, что влекло слабый пол без внимания к недостаткам роста.


***

В комнате, где собралась основная масса гостей, стало вдруг шумно. Задвигались сразу несколько стульев, загремела посуда. В кухню открылась дверь, и друг за другом вошли несколько женщин, несущих использованные тарелки и бокалы.


– Жанночка, а ты чайник поставь, сейчас чаепитие будет, – протяжно пропел Валентинин голос.

– Уже, сейчас закипит.

– Аааа, ну хорошо тогда, давай чашечки достанем. Нет, давай лучше с розочками, вот эти, розовенькие.


Жанна потянулась было к сервизу с темным синим геометрическим узором, но Валя затребовала розовенькие розочки. Ну ладно, будь по вашим блондинистым правилам. Жанна была блондинка-наоборот. Не потому что была брюнеткой. А потому что сюсюкания и кокетливые ужимки были ей неприятны, и сама она никогда этими вещами не пользовалась ни как инструментами, ни бессознательно, как человек достаточно разумный для подобного.


Женщины накрывали стол для чая. Достали торт, пирожные, варенья-печенья-зефиры-мармелад, Жанна заварила два вида чая: обычный и зеленый с жасмином, как попросила Валя, которая специально принесла модную пачку нового чая. Правда любителей на странный напиток, попахивающий одеколоном, нашлось немного, некоторые попробовали, послушав уговоры и похвалы Валентины, и вернулись все же к привычному чаю, черному, который пили всегда и во все времена, и замену которому найти будет сложно. Все снова собрались за столом. Достали коньяк.


Владик с энтузизмом потянулся к бутылке, взял её в руки, повертел, почитал этикетку.


– О, мать, шикарный коньяк! Вишь, как тебя чествуем! Дорогим коньячным напитком к десерту.


Нина Павловна довольно улыбалась, юбилейное торжество действительно удалось. И гости все приличные, и стол получился богатый, даже помпезный для такого времени, когда донашивали старую одежду и скудно питались, и посидели замечательно, весело, прилично, и подарки были тоже достойные, и даже Владик не сильно напился.


Влад Емельянович, отец Жанны, включил магнитофон. Двух двоюродных братьев звали почти одинаково: Влад и Владислав, и Владами называли их обоих, и чтобы не путать, младшего звали в присутствии старшего только Владиком, а старшего – Владом. Старшего хотели назвать Владимиром, так звали первенца четы Варениных, умершего от детской серьёзной болезни, Софья хотела и второго своего мальчика назвать Володей, но муж воспротивился: незачем именем повторять судьбу первого. Но имя хотели близкое Владимиру, потому что Ленина в то время чтили всем Союзом, и назвали сына Владом. Больше у них детей не было, берегли второго сыночка, следили, чтобы не болел, хорошо кушал и рос здоровеньким.


– Можно растрясти жирок, – сказал Жаннин папа.

– Танцуют все! – провозгласил Владик и пригласил на быстрый танец свою супругу. Супруга Владика, маленькая, сутулящаяся женщина, неловко отдвинула стул, задев дверцу серванта пятидесятых годов производства, и выбралась из-за стола. Свободного пространства в комнате было вполне достаточно для десятка танцующих, и наевшиеся организмы использовали его для разгрузки. Влад пригласил свою не совсем юную блондинку, в которую был влюблен и которую ревновал в её знаменитые сорок пять, когда баба, известно, снова ягодка. Родной брат Владика Александр смотрел на всё это с покровительственной улыбкой, приглашать свою жену на танец ему не хотелось, а время для приглашений чужих более интересных дам еще не пришло, и он остался за столом, где ещё было тепло и сытно.


***

Потом заиграл блюз, и муж Жанны, уже немного выпивший для того, чтобы осмелиться сделать громче любимые им музыкальные композиции на общем праздничном вечере, и решил поделиться своим восхищением звучащей музыкой с окружающими его гостями. Делиться было с кем, народу вокруг было много, но сначала он все же подошел к своей жене и присевшему рядом невысокому господину, с которым она беседовала.


– Привет, – сказал он незнакомому Герману, подходя к общающимся, – пошли потанцуем? – потянул он за руку свою жену, – узнаешь? Это Эрик Клэптон. Помнишь, я тебе включал эту песню.


Песня была недавняя, а муж Жанны был жутким меломаном, который охотился за всеми новинками обожаемой им музыкальной зарубежной культуры, и она была у него на кассете. Жанна воспользовалась моментом, чтобы отойти от чуть более, чем допускали правила приличия, навязчивого нового знакомого, но тут Герман, на которого супруг Жанны не обращал до этого особого внимания, вдруг сказал:


– У меня весь альбом этот есть.

– Да ладно?.. – недоверчиво протянул Жаннин муж и отпустил руку Жанны. Песню-то добыть стоило больших трудов. А тут целый альбом.

– Би Би Кинг и Эрик Клэптон. Riding with the king, – он так естественно произнес эти английские слова, что муж Жанны понял, что это правда. Он тут же забыл о жене, с которой только что рвался танцевать, и подсел с разговором о музыке к только что им обнаруженному знатоку, сменив на месте за столом свою жену. Герман, слегка отодвигаясь от проснувшейся вдруг симпатии этого неизвестного ему лица, снисходительно попросил:


– Жанна, познакомьте нас, кто это? – как будто это он был тут главный, а вмешавшийся индивидуум был совершенно посторонний элемент, и основное лицо принимает его исключительно по снисходительной милости. Это высокомерная позиция так искусно влилась в ситуацию, что муж Жанны смущенно что-то залепетал, словно устыдившись собственной неуместности, прозвучало так, что он – супруг данной особы, которую "ваша светлость" удостоила аудиенции, и, стало быть, достоин аудиенции тоже. Жанна устало представила своего суженого:


– Это мой муж. Гена, Геннадий. А это – Герман. Троюродный брат Владика и дяди Саши.


Герман встал, чтобы пожать руку представленного ему по правилам этикета гражданина, и оказался одного роста с Геной. Муж Жанны был похож на мелкого озорного мальчишку с оттопыренными ушами, школьника, которому постоянно ставят двойки, но он не унывает, а продолжает устраивать авантюры и развлекать публику своими выходками. Они уселись рядом, Герман налил себе и своему новому приятелю по рюмке коньяка, и разговор про музыку увлек их, казалось, настолько, что больше им не стало дела ни до кого. Жанна заскучала, пошла гулять по квартире. Увидала, как играют дети в игровой своей комнате. Поиграла с ними немного. Пообщалась со своей троюродной сестрой. Потом наблюдала вереницу мужиков, которые выходили в подъезд на перекур – дядьки решили, что их слишком много никотинщиков для бабушкиной кухни. После перекура за ней увязался дядя Владик, потащился с ней на кухню, где настойчиво предлагал помочь ополовинить заветный чайничек. Она на этот раз не отказалась, они выпили, чокаясь чашками. Когда она вернулась в комнату, её муж как-то незаметно припьянел, странно контрастируя с совершенно трезвым Германом, улыбавшимся при разговоре одними губами. Гена восторженным голосом громко докладывал о том, что сам играл в музыкальном коллективе, он барабанщик, а его лучший друг Серёга – гитара.


– А какую крутую музыку мы играли! Настоящий рок! На школьных дискотеках мы были главной фишкой.


Судьба их раскидала, друзей музыкальных, но музыку он до сих пор просто обожает. Герман с усмешкой смотрел на быстро напившегося собеседника и искал глазами его жену. Вместо Жанны к нему подошла бабушка Нина и начала хвалить гостя за то, что тот остался на праздновании.


– Молодец, Герочка, молодец, мальчик, как хорошо, что ты пришёл, как чудесно, что остался. Покушал горячее? Очень вкусный бефстроганов, Гера! Принести тебе? Ну поговорите с Геночкой, познакомьтесь. Вы ведь родственники.


***

Заиграла медленная композиция, в девяностые годы очень популярная и проигрываемая повсеместно на любых дискотеках и встречах, певица Сэм Браун исполняла свою коронку под названием "Стоп".


– All that I have is all that you've given me, – полились созерцательные звуки культовой мелодии, и именно в этот момент Герман, пригласил Жанну, вернувшуюся в гостевую комнату, на медленный танец. Разрешения у мужа он не стал спрашивать, просто сообщил:


– Извини. Позже договорим.


Жанна не была красивой. Она была похожа на мальчишку в свои двадцать девять, у неё была короткая стрижка, стройное худенькое тело невысокого роста пропорционально сложенное и гибкое, напоминало поджарую фигуру кошачьих, ноги длинные, все женские округлости на месте, хоть и не сильно выдающиеся. Лицо у Жанны, в отличие от гармоничного тела, было не слишком гармонично. Сразу и зацепиться было не за что, разве что глаза – большие глаза её не потеряли еще своего нежно-голубого цвета. Девушка на первый взгляд не казалась слишком интересной. Но когда она двигалась, когда она говорила, когда она смеялась – включалось то самое обаяние, и кто подключался к нему, тому уже невозможно было смотреть на неё и не очароваться. Оно было особое, это не было привлекательностью обычной женской красоты, это было другое.


Он взялся за её талию чуть крепче, чем полагалось по этикету, но она отнесла это к особенностям его хватательных рефлексов, и не стала акцентировать на этом внимание, в ответ просто спокойно положив ему руки на плечи.


"Всё, что у меня есть, это то, что ты дал мне", – пела британская певица, разумеется, пела она на привычном для нее английском языке, но смысл был примерно такой.


"Я отдавала тебе всю любовь, пока ты обманывал меня".


Они двигались медленно, другие пары тоже вошли в ритм под такую прекрасную композицию трудно было усидеть на месте, даже старший брат Владика наконец вынул из-за стола свою плотную утяжеленную пищей фактуру и присоединился к танцующим, пригласив свою дочь. Владик раскланялся перед оставшейся без внимания Сашиной супругой и они вышли на свободный участок паркета, даже престарелые родители Вали решили тряхнуть собственной стариной и выйти в круг танцующих. Одни патриаршие бабушки остались восседать во главе стола, и несколько гостей, у который не подобралось пары. Муж Жанны остался за столом, и переглядывался с женой, пока та танцевала. Дети убежали в свою комнату и закрылись там. Песня Саманты Браун околдовала всю квартиру.


"Ooh you'd better stop! Before you tear me all apart"


Остановись!


– Я волнуюсь за вашего мужа, Жан. Кажется, он немного перебрал.

– Ничего страшного.

– Это я виноват, увлек его разговором о музыке, а он к ней как-то болезненно неравнодушен.

– Вы не виноваты, – и ей показались невежливыми такие слишком сухие ответы, и она добавила, – не в первый раз, ничего страшного.


Он не ответил, но быстро и как-то искательно заглянул в её глаза и взгляд его был так странен, так испуганно пронзителен, что ей стало совсем не по себе и захотелось оказаться подальше от него: то ли опасный тип, то ли сумасшедший…


Остановись, пока ты не разбил ей сердце… Но он уже не остановится.


***

Они вышли вместе. Выходили ещё остальные родственники, некоторые ушли позже, кто-то ушёл раньше, а Герман вышел с Жанной и её семьей. Гену, слегка покачивающегося и продолжающего делиться своими восторгами, которые уже никого более не воодушевляли, с одной стороны держала под руку Жанна, а с другой взялся поддерживать под локоть Герман. Гена поначалу отбрыкивался, "я сам пойду, я сам", но когда чуть не упал, споткнушись о неровность асфальта – и упал бы, если бы Герман не подхватил его – даже сын Гены обернулся с испугом на миловидном личике, тогда только согласился на поддержку с обеих сторон. Отец Жанны с супругой и матерью вышли одновременно с ними, мальчик шел с дедом, дед рассказывал про будущий сезон на даче, и мальчишка возликовал, когда ему сообщили про новую резиновую лодку и прекрасные возможности летней рыбалки на Волге.


– Ура, мы теперь на лодке будем плавать! Дедушка, дедушка, а мне мои друзья удочку подарили, там был большой крючок, я его на маленький заменил, как ты учил меня в прошлом году.


В прошлом сезоне дед с внуком ловили рыбу с берега, и профессиональный старый рыбак учил молодого премудростям рыбной ловли, где важным аспектом является хороший незаметный крючок.


– Для рыбы, которую мы хотим поймать, главное, чтобы она видела только наживку. Наша рыбка маленькая, значит, и крючочек должен быть мелкий, а не такой, который деревенские ребята любят прикрутить, от такого любая рыба шарахнется.


И вправду, городские гости легко опережали всех деревенских местных рыболовов, тех, что на удочку ловили мелкую рыбу, ведь занимались этим только дети и подростки, взрослые деревенские мужики ловили рыбу серьёзно и удочку считали детской забавой.


– А ты знаешь, как мы ловили рыбу у нас на даче? Мы соревновались с деревенскими, нас трое и их трое, мы на удочки, а они сеткой-пауком. Поначалу они нас обыгрывали, а потом мы тоже сделали снасти хорошие и каждый по две удочки брал, вот тогда дело и пошло, – весело вмешался в разговор внука с дедом идущий позади них Герман.


Мальчик оживлённо обернулся и стал спрашивать про виды рыб, которые тогда ловил этот неизвестный ему собеседник, ребёнку он представлялся древним существом, во времена детства которого в водоемах водилась совсем другая рыба. Но почти ископаемый дяденька рассказал про ту же плотву, про тех же окуньков, ту же красноперку и чехонь, и мальчик успокоился, поняв, что его не станут обучать премудростям вылова кистеперой рыбы. Отец Жанны неодобрительно поглядел на незванного собеседника, давая ему понять, что общение с внуком его интересует на данный момент больше, чем совместные обсуждения перепетий прошлых чужих рыбалок, и Герман с улыбкой кивнул ему головой в знак согласия и сообщил ребенку:


– А ты дедушку послушай, он дело говорит, – и мальчик вернулся к деду, взял опять его за руку, занимательный разговор про будущий летний сезон рыбалки продолжился.


Жанна улыбалась, слушая про рыбацкие дела своего отца и сына. Дача была единственным доступным развлечением для ребёнка в те годы. Летних лагерей попросту не было. К концу девяностых начали было появляться возможности отправить ребёнка в летний лагерь на коммерческой основе, но для семьи Жанны это было очень дорогое удовольствие, да и мальчик был тихий, трудно сходящийся со сверстниками, так что смена в таком лагере была бы для него не лучшим времяпровождением. В советские годы в пионерский лагерь отправлялся каждый ребёнок, каждый школьник, все родители знали это правило, и летний месяц, а порой и два, отдыхали от своего чада, предоставив пионерской и комсомольской общественности развлекать его, обучать, повышать его идеологический уровень, заодно надыхивая свежим воздухом и напаивая парным молоком из соседних с лагерем деревень. Многие семьи вывозили себя и своих детей к морю, на курорт, но в девяностые все эти возможности были совершенно недоступны. Не было не только средств для курортов у людей – не стало самих курортов. Прекратилось государственное финансирование, прекратился и приём приезжающих, и обслуживание гостиниц и курортных зон. И тогда личные дачи стали отдушиной для городских детей, все владельцы дач были счастливы возможностью развеять родное чадо от душного городского ландшафта. Плюс возможности огородно-садового выращивания. В стране, в магазинах которой порой трудно было купить обычные овощи для борща, а иногда попросту не было на это средств, потому что зарплату работающим людям нередко выдавали тем самым, над чем они работали, огородные плоды оказывались как нельзя кстати.


Шедшая рядом с супругом Валентина чувствовала себя лишней, пока её муж общался с внуком. Она несколько раз нервно оглядывалась назад, где уже практически не разговаривая шли Жанна, Гена и Герман. Герман был спокоен. Он взял телефон у Жанны – Гена никак не мог вспомнить нужные цифры, и пришлось ему позвать жену. Жанна посмотрела на мужа недовольно, "опять тащит собутыльников домой", но номер продиктовала, Герман записывать не стал, сказал, что запомнит, и она подумала, что он забудет, и слава Богу. Герман пообещал Геннадию кассету с записью концерта Эрика Клэптона, и наш меломан не смог противиться подобному великолепному дару.


Сначала уехала семья деда. Бабушку Соню усадили у окна, и она долго махала оставшимся на остановке внучке, правнуку и внучкиному мужу, махавшему в ответ с пьяным энтузиазмом. Герман с улыбкой смотрел на это пиршество родственной теплоты, и с легкой насмешливостью послал от себя бабушке воздушный поцелуй.


Наконец подъехал нужный автобус, и Герман помог подняться на подножку автобуса Геннадию, посмотрел, как они усаживаются на свободные места, как Жанна идет платить за проезд, а муж её пытается усадить к себе на колени сына, который не хочет сидеть у выпившего отца. Когда она вернулась с билетами, автобус тронулся, он поднял руку, чтобы помахать, Жанна увидела его в окно и махнула в ответ. Герман сделал движение рукой, словно поймал этот мах и приложил руку к сердцу, а другой прикрыл её, как будто особую драгоценность. Жанна уже не видела этого, впрочем, её память пока была занята вторым по счету странным его взглядом, когда они вместе – она с лесенки автобуса, а Герман снизу, помогали подпившему Генке залезть на крутые ступеньки общественного транспорта. Жанне показалось что-то недоброе, даже злобное на миг выглянуло из этих темных глаз, и она, не поверив, взглянула на него пристально, но Герман уже улыбался, привычно растягивая губы, глаза же стали недоступными для наблюдения. "Пьяных, что ли, так не любит? – подумала она, – да нет вроде, вон как нянчился… Да черт с ним!" – и она выкинула его из головы. По крайней мере, на время.


Герман постоял на остановке, закурил и пошел к своей машине, которую припарковал недалеко от дома, где праздновали юбилей.


## Поэтический вечер с пельменями


Он позвонил только через две недели. О нем уже успели забыть, и Жанна, и даже сам Генка, хотя он еще несколько дней вспоминал тот обещанный сладкий приз в виде концерта любимого блюзиста. Но Жанна выговорила супругу за наивность и доверчивость к каждому постороннему, "который захотел с тобой пообщаться".


– Да сдался ты ему, концерты тебе дарить, ты ему никто.

– Чего это никто, мы ему родственники.

– Ген! Ну какие мы ему родственники? Даже моя бабушка не знает его, он какой-то там юродный племянник тети Нины, даже не ее, а мужа её, и родственность эта к нам с тобой вообще никак не относится.

– Не, а чего же он тогда мне обещал? Он же обещал. У меня, говорит, два одинаковых концерта, не перезапись, я один тебе подарю.

– Да достал ты его своей музыкой, вот и придумал, чтоб ты отвязался. Ген, ну не будь таким ребенком. Вежливость человек к тебе проявил. Хотя ты этого, честно говоря, не достоин.


Гена понял, что многое из того вечера он и вспомнить-то не в состоянии, и перестал думать о вожделенном блюзовом концерте. Гена алкоголиком не был, но выпить любил. Какое-то чувство расслабления, отдыха и веселья накатывало на него после выпитого, в чем душа его крайне нуждалась, как-то слишком быстро и неожиданно ему пришлось стать ответственным человеком, отцом целого семейства с женой и собственным ребенком. Он, конечно, старался. Но срывался частенько. Да и времена еще смутные не окончились…


Герман спросил, когда им угодно будет его принять, он хочет исполнить своё обещание и принести кассету своему новому приятелю. Так и спросил:


– Когда вам угодно меня принять? – не "удобно", а именно угодно. Граф Герман. Жанна ответила, что мужа сейчас дома нет, приедет он через несколько дней.

– О, хорошо, я тогда позвоню еще раз.

– Герман, не надо, просто приходите во вторник, я думаю, он будет рад, понедельник он отдохнет с работы, а во вторник вы встретитесь.

– Договорились, часам к пяти нормально будет?

– Да, вполне.

– Адрес ваш подскажите?..


Жанна назвала адрес и вздохнула. Опять выпивка. Гость, которого нужно развлекать, кормить, поить, общаться. Ей уже поднадоели эти вечные встречи с активными возлияниями, с избыточным общением, чрезмерной какой-то бурливостью… Нормальных семейных встреч, как бабушкин юбилей, практически не было, жалели денег и труднодостающиеся блага жизни, но молодежь встречалась часто со своими друзьями и приятелями, по-простому, малозатратно и выгодно с продуктовой точки зрения. Но даже эта малозатратность и выгодность наносила ущерб скудному семейному бюджету.


Гена приехал с вахты, и Жанна забыла про звонок Германа, вспомнила только вечером в понедельник.


– Генка! Забыла тебе сказать, твой Клэптон придти собрался.

– Да?! Когда?

– Ой, прям так рад. Завтра. Картошки пожарю и котлет куриных.

Гена поморщился.

– Знаю, что ты их не ешь, это и не тебе. Ешь картошку. Куриный фарш дешевый, никаких больше вкусностей. Денег нет, тебе зарплату еще не дали. И то на долги половина уйдет.

Гена скрутил было просительную мину, но Жанна сказала:

– Нет. И не проси.

– Ну хоть водки купи.

– Водка есть в холодильнике. Там почти полбутылки. Я не буду. Вам хватит.


Гена понял, что аудиенция по поводу завтрашнего визита "Клэптона" окончена, и со вздохом принял неизбежное. Он знал, что по некоторым вопросам с женой лучше не спорить …


***

Герман позвонил в их синюю, родившуюся вместе с подъездом, дверь ровно в пять. Он поднимался по лестнице на четвертый этаж пятиэтажного дома брежневской постройки, рассматривая давно не видавшие ремонта подъездные синие стены, обшарпанные подоконники, давно не крашенные окна с некоторыми недостающими стеклами, но видел, что большинство жителей уже установили себе вторые двери, металлические, надежные, скрывая синие одинаковые за личными и различными, и только дверь семьи Гены и Жанны продолжала уродовать подъезд первозданной общественной синевой.


"Надо же какая точность", – подумала Жанна и еще раз пожалела о потерянном вечере. Она прислушалась к квартире, и услышала, наконец, шаги хозяина, идущего к двери.

– Привет, проходи, – раздался из прихожей радостный голос Гены. Владик тоже выбежал в коридор, увидел, что ничего интересного для него там нет, и ушел в свою комнату. Сына Жанны и Гены тоже звали Владиком, но был он ни Владом, ни Владиславом, а был он назван Владимиром – бабушка Соня все-таки протолкнула своё любимое имя хотя бы в семье внучки, мать переименовала сына в привычное родственное "Влад-Владик" и приняла неизбежное. Жанна не вышла к дверям, она дожаривала картошку, да и не считала гостя своим. Гена предложил гостю переобуться в тапки, но Герман, глянув на довольно потрепанную домашнюю обувь, перед ним выставленную, отказался, сказав, что лучше походит в носках, "не люблю тапки", и губы его скривила едва заметная презрительная усмешка.


– Привет, Жан, – Герман сам заглянул на кухню. Следом заглядывал счастливый Генка с кассетой в руке.

– Как ты её зовёшь, прям Жан-Жак какой-то. Пойдем включим, пусть она тут пока на стол накроет, еще картоха не пожарилась. Позовешь нас, – вопросительно-утвердительно сообщил муж жене. Герман сказал:

– Подожди, сейчас.

Он достал из небольшой кожаной мужской сумки бутылку коньяка и отдал Жанне:

– Вот. Поставьте пока в холодильник, а то совсем теплый.


Следом из сумки вынулась упаковка шоколадных конфет и пара шоколадок.

– Вашему сыну шоколад можно? – поинтересовался Герман не у отца, а у матери, и, когда та ответила утвердительно, передал ей весь набор сладостей:

– Ему вот эта, большая, молочный шоколад. А взрослым – горький, дети такой не очень…


– Спасибо, Герман.


Он невзначай коснулся её плеча, жестом отвечая, что "не за что, мол, не стоит благодарности". Они ушли в комнату. Слышно было, как Гена включал магнитофон и стал прокручивать подаренную кассету.


Квартира у них была ещё полусоветская. Ремонта подавляющая часть помещений, а было там три комнаты, не видела с восьмидесятых годов. Кое-где видны были попытки благоустройства, но их было не слишком много. Гена занимался домом, но у него не было то денег, то времени, то сил. В комнате, куда хозяин привел гостя, был уголок-мастерская, где стоял стол с окружающими его полками, на которых лежали разные инструменты и всяческие материалы, Генка тащил в дом всё, что могло пригодиться когда-нибудь в хозяйстве. Он очень любил и гордился своим нехитрым инструментальным набором, особенно его в последние дни радовала новая находка: около помойки он обнаружил старый мотор, притащил домой, и он оказался рабочим. Где и как его применять – Гена не знал, но сам факт владения столь привлекательной полезной вещью чрезвычайно радовала его, и он захотел поделиться радостью и с новопришедшим гостем. Потому что близким восторги отца и мужа по поводу мотора уже порядком надоели.


– Во, гляди, как работает! – и чтобы подтвердить эту истину, он подключил к двум проводкам ток. Мотор послушно и громко закрутился, вибрируя и тряся весь стол с массой наваленного на него материала. – Видал! Зверь! На помойке нашел. Выкидывают же дураки.


Герман, прищурясь, как-то отстраненно наблюдал за восторженным собеседником, впрочем, Генке нужен был только слушатель.


– Ну и куда ты сможешь его использовать? – наконец выдал он, и Генку снова понесло от механизмического восторга.


– Как куда? Как куда! Куда хочешь! Хочешь, точило сделаешь, хочешь, пилу циркулярную. Можно токарный станок из него сварганить, видал, какой он мощнецкий? – Гена зачем-то стащил мотор весом не менее десяти килограммов, со стола себе на руки, неловко сгребая его вместе с другими предметами, которые частью попадали на пол, частью на то место, где до этого было удачно притулено данное устройство.


Тут Гену из кухни окликнула жена, и он засуетился, поискал, куда пристроить мотор, не нашел, всучил его охнувнувшему от неожиданной тяжести Герману, которому пришлось прижать не слишком чистый механизм к себе, из-за чего он потом выкинет свою новую недешёвую черную водолазку (как, собственно, и носки, в которых он ходил по квартире), и помчался на кухню. Следом, скинув мотор обратно на стол, отправился и Герман. Генка помогал жене ставить тарелки на стол и готовиться к трапезе. Генка спросил гостя, куда тот дел его драгоценное устройство, и Жанна не выдержала:


– Ген, да отстань ты от посторонних-то хотя бы со своим идиотским мотором! Герман, вы знаете, он ведь за этот мотор неплохо отвалил и денег, и даже продуктами расплатился, – Герман заинтересованно посмотрел на хозяйку, – Гена, расскажи!


Гена рассказал гостю, как он шёл с сумкой продуктов из магазина, но около мусорных баков увидел такое чудо, мимо которого пройти не позволила ему особая механическая чуткость, и, взяв мотор в руки, он настолько окунулся в собственный энтузиазм, что напрочь забыл о продуктах и деньгах, и о самой, собственно, сумке, там во внутреннем кармане ещё и паспорт Генкин лежал, забыл дома вынуть. Так и пришёл домой в восторженном состоянии с мотором и без всего остального. Жанна, выслушав восклицания радости по поводу сегодняшнего Генкиного счастья, добытого с мусорки, спросила, где продукты, и вопрос этот вернул мужа в реалии, он бросил свой новоприобретенный предмет и опрометью кинулся обратно, но увы, никакой сумки там уже не было. Понурив голову, вернулся Геннадий домой, где жена отругала его за безалаберность, и посетовала, что теперь денег совсем в обрез осталось, а вечером, когда приехал мусоровоз, в квартиру позвонили. Генка, открыв, увидал узбека, который протягивал ему его паспорт:


– Твоё? Забирай. Я помойка взял. Я мусор возил, – видимо, взявшие сумку вытащили оттуда всё ценное, а документ вернули обратно, как невостребованный, где его и подобрал работник, по адресу и занесший его владельцу.


В коридор вышла Жанна, увидела паспорт мужа, дала гастробайтеру небольшое денежное вознаграждение, поблагодарила его за участие и не разговаривала с мужем до завтрашнего утра.


– Представляете, Герман, он ради этого мотора ещё и паспорт на мусорке забыл… Ещё и это восстанавливать бы пришлось.

– Ну, Жан, вернули же! А всё остальное – ерунда! Мотор гораздо ценнее!

– Какой прекрасный взаимовыгодный обмен с помойкой! – засмеялся Герман, – ты – ей, она – тебе, поделилась самым ценным.

– Ну, а я что говорю! Понимает человек, – Генка показал Жанне на Германа, который, в отличие от неё, "понимал", в чем ценность его мотора.


***

Кухня у них была чистенькая, но совершенно несовременная. Гена пытался благоустраивать пространство и здесь, но на это катастрофически не хватало денег. Стол из советского стандартного кухонного набора стоял в разложенном виде, так он был немного больше, чем маленький квадрат, на котором даже поставить невозможно что-то кроме обеда для одного едока. Кухонные стены были покрашены кухонной же краской. Это нечто среднее между краской подъездной и комнатной. Оттенок её уже меньше напоминал больничные коридоры и был мягче и светлее. Гена сделал панель из пластика за плитой, чтобы не пачкались стены от жира, облагородил деревянный подоконник остатками того же пластика и сделал дверцы для подмоечного пространства, которое уже было оборудовано каркасом и постоянно ломающимися и западающе-выпадающими закрывательными устройствами. Гена провел по верху и низу пластиковые рейки для дверок, из ламинированного ДСП вырезал две двери и поставил вместо ущербных. Еще его прекрасным достижением было добытое за бутылку водки устройство по вытягиванию кухонного духа, белая советского производства, уволоченная из какой-то столовки, вытяжка теперь украшала кухню Гены и Жанны, историей добычи которой хозяин хвастался перед любыми посетителями данного места.


Квартира эта казалась приветом из какого-то межвременья, частично она была типичной для советских восьмидесятых, но сильно поистрепавшаяся, нуждающаяся в хорошем ремонте, до серьезных переделок ещё не дожившая … Смутное ощущение неустройства, связанные с ним апатией и растерянностью тяжёлых девяностых, было атмосферой этого дома. Видно было, что хозяева этого жилища переживали их, разделяя судьбу страны: безработностью, бездежньем, неприкаянностью. В те годы нормальному человеку приходилось хвататься за множество работ, дающих заработок, и трудиться без отдыха и выходных, лишь бы иметь возможность прокормить себя и свои семьи. Оплаты за труд были маленькими, а цены на всё были либо большими, либо огромными. Чтобы просто питаться семьёй более менее нормально, нужно было не работать, а пахать… Гена работал, но пахать не мог. Его устроил сосед по дому в строительное предприятие, и Гена ездил каждый месяц на рабочую вахту в другой город, профессий у него было много, и все хорошие: был он и токарь, и столяр, и сварщик, мог работать и с деревом, и с металлом, брали его варить трубы, но выполнял он и множество других работ. Зарплата у него была. Но как бы это сказать – маловатая. На питание без особых изысков хватало. Коммуналку платили. А остальное…от случая к случаю, по скромной возможности.


Жанна подрабатывала. Брала заказы на работы для студентов и школьников, писала эссе, контрольные работы, критические заметки по литературе; один раз подготовила документацию для диплома, сделала наброски по всей работе, провела почти три недели, возясь с нужными источниками – и не получила за свой труд ни копейки. Заказчица посчитала, что исполнитель должен сам посещать библиотеку, брать нужную литературу, которую ей пришлось приносить Жанне на дом, и она отказалась от её дальнейшего участия, забрала все принесенные книжки, и сказала, что недовольна таким течением дел. А ведь сделано было уже немало. Множество обработанного материала и произведенный анализ текстов уже давали возможность наблюдать общие контуры заданной дипломной темы, и Жанна сама увлеклась интересной темой, но её работу так грубо прервали, оставив без оплаты, с одним лишь недоумением.


Мужа она на дополнительные заработки не отправляла. Жалела. Слишком уставал он и эмоционально выматывался и от этой вахты, уезжать от семьи ему было тяжело, и ей было без него одиноко, можно сказать, что муж с женой были друзьями, и тяжелый небогатый быт был для них обоих бременем, который мешал и ломал их привычную жизнь с их интересами и увлечениями.


***

– Я хочу выпить за этот дом и его обитателей. Мне они очень симпатичны. За вас.. За ваш дом, за тебя, Гена, за вас, Жанна, за вашего сына, – провозгласил Герман первый тост после того, как их пригласили к столу.


Жанна тоже решила позволить себе немного коньяка, в их доме коньяк был элитным напитком и редко к ним захаживал. Герман вёл себя скромно, несмотря на исполнение мечты хозяина дома – объяснил, что этот концерт у него есть и на диске, и на кассете тоже, приобрел на всякий случай и кассету, хотя сам слушает CD-проигрыватель, а обычный его магнитофон, кассетный, "давно завис у какого-то приятеля". У Гены же был только кассетник, на дисковые проигрыватели он еще не смел замахнуться, потому слушал про новую современную технику с уважением. А Герман как-то настолько просто об этом сказал, что Генка перестал комплексовать по поводу собственной неразвитости в плане музыкально-техническом, притащил старый магнитофон на кухню и кучу кассет, и стал искать и запускать разные свои любимые композиции.


Выпили они примерно полбутылки коньяка, и тогда разговорились остальные участники банкета, Генка-то трещал без остановки. Жанна не была настроена на разговор с незнакомым и для нее нежеланным гостем, и до этого Генка своей болтовней пытался сгладить недовольство супруги, но после двух, а затем и трех рюмок очень приятного напитка, настоящего коньяка, Жанна как-то растаяла и, смирившись с потерянным временем, решила тоже наполнить его хоть каким-то содержанием. Разговор зашел об увлечениях, кто чем занимается, про Гену было понятно, что это меломан и технарь, а Герман хотел перевести внимание на Жанну, и стал спрашивать про её профессию и занятие. Жанна только собралась сообщить о своем роде занятий, но Герман ее перебил:


– Подождите, угадаю. Я уверен, у вас должна быть какая-то творческая профессия. Вы – поэт или пишите прозу.

– Вы почти угадали. Но я не поэт и не писатель, я работаю с литературой. Пишу работы для учащихся. Обработка материала.

– Она поэт! И пишет тоже! Ты не представляешь, как она классно пишет! Женуль, почитай ему что-нибудь.

– Да ладно, Ген. Перестань.

– Нет, на самом деле, Жанна, почитайте.

– А что ты к ней на "вы"? – воскликнул Генка, – хватит уже фамильярничать.

– Ген, это слово обратный смысл имеет.

– Да? Пофиг. На "ты" переходите уже, бояре.

– Вправду, Жанна, давайте на "ты"?

– Вы должны выпить на брудершафт! – закричал Генка и добавил обоим коньяка в их рюмки. Его-то рюмка была пуста после каждого тоста. Жанна попыталась протестовать, но Герман, взяв свою рюмку, приготовился к брудершафту с такой серьезностью, что ей расхотелось спорить, они выпили свои рюмки через скрещенные руки, Генка приговаривал, чтобы пили до конца, а Герман без улыбки пристально и не мигая смотрел Жанне прямо в глаза, и ей снова стало не по себе, она не смогла улыбнуться и отвела взгляд.


– Кто "выкнет", получит щелбан! – радостно рассмеялся Генка, не заметив их серьезных лиц.


Они ели вкусно пожаренную картошку, которую Жанна научилась готовить как деликатес, потому что ничего особенно вкусного ими не покупалось. Герман даже удивился вкусу обычного и привычного овоща. Котлеты Жанна тоже готовила особо, смешивала фарш со специями, добавляла яйцо, лук и чеснок, и делала к ним густую томатную подливу, Гена не любил курицу, но котлеты эти понемногу ел, а когда так были сделаны обычные, некуриные котлеты, уплетал их с удовольствием. Сейчас Гена котлету не взял, а удовлетворился картошкой с подливой, в которую макал хлебом, а Герману понравилось всё. Искренне ли он похвалил, или из приличия, Жанна не поняла, но взгляд его был участлив и выражал благодарность.


"Странный он, – думала Жанна, – не заметно, чтобы ему было весело, не вижу, чтобы ему было интересно с Генкой, чего он пришел? Выпить с нами? И пьет мало, это Гена, как обычно, дорвался… Взгляд у него какой-то… "


Она взглянула на него впервые внимательно. Он заметил её взгляд и судорожно – будто болезненно – дернулся, как тогда, на окне у бабушки Нины на юбилее, только сглаженно. "Что с ним? Может, больной?"


Гена тем временем тащил на кухню бумаги с работами Жанны, она обычно их распечатывала в двух экземплярах; работала она по старинке, на печатной машинке, хотя компьютеры начинали уже появляться в домах их знакомых и школьных друзей Владика, им до компьютера ещё было далеко. Гена готов был хвастаться всем, не только своими личными приобретениями и достижениями, он хвастался и женой, и её делами и трудами, и сыном, его маленькими делами и успехами, – и чем больше он хвастался, тем меньше повода у него оставалось для настоящей гордости, а сами поводы для хвастовства становились всё слабее и мизернее.


***

Вскоре коньячная бутылка опустела. Генка сказал:


– Жень, достанем водку?

– Доставай.

– Женя? Почему Женя? – чуть не поперхнулся Герман, – Жанна же, – он раньше слышал, как муж назвал супругу "женуль", но это было понятно, а имя "Женя" вызвало у него недоумение.


– Потому что жена и Жанна равно Женя. В одном слове обе, – засмеялся Генка, доставая из холодильника сильно початую бутылку водки. Герман как-то механически поднял снова наполненную уже дешевой водкой свою рюмку и выпил, не ощутив особой разницы. Жанна от водки отказалась, ушла из кухни. Генка опять напивался, ей было неприятно. Его уже несло, порол он чушь и, конечно, хвастался всё более заплетающимся языком. Когда говорили о литературе, он называл эпос Толкиена "Мариллионом", восторгался "Войной и миром" писателя "Толстова", путал все имена и названия. "Шинель" у него написал Горький, частью он действительно не помнил этих вещей, а частью придуривался, у них с Жанной можно было так, сказать слово, похожее на то, которое требуется, и знать, что тебя поймут, но тут был чужой человек, а Генка вел себя слишком по-свойски… Герман с легкой насмешливой улыбкой посматривал на него, наблюдая Генкины потуги выглядеть начитанным и продвинутым в литературе человеком, а Жанне было стыдно. Не умеет вести себя с посторонними людьми, не хватает самоуважения. Унизительно выглядели эти несмешные коверканья, которые вот сейчас, в этом разговоре были совершенно неуместны… Но когда он назвал Пьера Безухова "калорийным персонажем" вместо "колоритный", Герман просто рассмеялся:


– Да, калорий в нём много, очень калорийный. И питательный.


Когда она вернулась на кухню, Генка был уже хорош, а Герман выглядел совершенно трезвым, только взгляд его стал каким-то блестяще острым. Он попросил взять домой почитать книгу, которая так нравилась и Жанне, и Гене, "Сильмариллион", пока Жанна еще сидела с ними, они долго и восторженно её обсуждали. Герман не читал и не мог ничего сказать, но ему было интересно, слушал уже внимательно и без насмешки, несмотря на Генкины "Марилионы".

Увидев, что всю картошку подъели, Жанна предложила сварить пельмени. Никто не отказался, а Гена поддержал с энтузиазмом. Сына она уже накормила, отнесла ему в комнату порцию картошки с котлетой, а выпивающим людям нужно много есть, чтобы не пьянеть. Генка болтал больше, чем ел, но он не хотел заканчивать этот литературно-алкогольный вечер, потому обрадовался его пельменному продолжению. Хотя вечер для него явно становился больше алкогольным, чем поэтическим. Пока пельмени варились, Генка, заговорщически подмигнув Герману, принёс из своей комнаты полторашку пива "Толстяк", из которой разлил по две трети в два стакана теплого и непузырящегося напитка, один из которых протянул Герману. Жанна с удивлением обернулась на них от плиты:


– Это где у тебя нычка? Около стола твоего? А я думаю, что от тебя пивом несёт, когда за столом возишься?.. Пиво-то совсем тёплое, Ген!

– Ну извините, у меня холодильника в столе нет, – засмеялся Генка. Герман поморщился и отказался от щедрого предложения хозяина, и Генка выпил оба стакана сам. Когда пельмени были выставлены на стол, а все спиртные напитки выпиты, хозяин заявил:


– Под такую закуску и водку можно купить. Жень, дай денег, схожу в киоск.

– Ген, да куда ещё-то? Хватит тебе уже.

– Ну дай, жалко тебе что ли, для хорошего друга!


"Хороший друг" молчал и не просил выпивки. Но как только Генка заговорил про деньги на водку, вышел в коридор, вынул из своей сумки купюру и протянул Гене.


– На, купи что-нибудь ещё к водке, да и водку получше возьми. Я бы сам сходил, да не знаю, где у вас тут это продают.

– Да я мигом, тут рядом, – обрадовался Гена, а Жанна только головой покачала.


Пока отец семейства бегал в ларёк, Герман прошелся по квартире. Заглянул во все комнаты, осмотрел блеск и нищету окружающей среды, и напоследок заглянул к Владу в комнату. Владик, сидя на полу и не отрываясь от игры, оглянулся на дверь, и продолжил рубиться в танчики. Рядом на полу стояла полупустая тарелка с недоеденной остывшей картошкой, котлету мальчик умял сразу, а на остальное не хватило времени, когда тут думать о еде, когда идет такая танковая битва! Денди привычно пиликало и дзинькало при попадании и тыдымкало, когда попадали в авторский танк, Герман увидел, что мальчишка сильно увлечен игрушкой, но удачные стрельбы у него получаются не всегда, кнопки на джойстике западали, и ребенок ругался, "блин, блин, вот же блин!" и даже стукнул джойстиком об пол, когда раунд окончился его подбитым танком. Герман вышел, прикрыв дверь, за ней уже началась новая попытка реванша.


Генка принес водку средненькую, но купил много закуски. Кильку в томате, колбасы в нарезке, две пачки чипсов, сырков плавленных и еще что-то такое простецкое, рабочую "закусь на газетке". Герман еле заметно поджал губы. Жанна опять вздохнула, но пельмени были уже готовы и разложены по тарелкам, к ним опять же подошел тот томатный соус, который подходит ко всему. Жанна отнесла сыну колбаски, сыра, пачку чипсов и тот шоколад, который принес Герман, и у ребенка продолжился перекус одновременно с игрой.


Водка была теплая, охладить ее не успели, Генка выпил три теплых рюмки и побежал в туалет, его рвало. Потом его уложили спать, Герман помог отволочить слегка опавшее тело, измученное нарзаном, до кровати, где тот сразу же забылся нетрезвым сном. Жанна надеялась, что Герман сейчас выкажет свое презрение к алкоголизму и удалится, но тот не уходил. Указать ему на дверь Жанна как-то постеснялась.


– Жанна, тебе нужно принять дозу успокаивающего.

Она, ни говоря ни слова, согласилась с этим предложением, и они сели за стол уже без Гены. Герман был крайне обходителен. Не сказал ни слова про напившегося мужа, но успел охладить водку в морозилке, и приняв по тридцать грамм слегка подмороженного напитка, они стали беседовать, как будто всё так и было запланировано. Жанна поставила свою кассету с музыкой, которую любила она. Запел Челентано.


О чем разговаривали? Герман продолжал расспрашивать Жанну о её занятиях и увлечениях, она и рассказывала о литературе, о книгах, которые прочитала и которые ей особенно запали в душу. Принесла на кухню книгу Даниила Андреева "Роза мира", даже читала оттуда какие-то особенно затронувшие её моменты.


Герман, жадно вглядываясь в горящее возбуждением лицо женщины, которая наконец-то ожила рядом с ним и воодушевленно делилась с новым знакомым какими-то загадочными для нас шаданакарами и гагтунграми, пытался понять, о чем она говорит. Она наконец обратила внимание на его попытки осознания.


– Вы наверное думаете, я ненормальная? Мой батя в этом уверен. Его Валя вполне убедила, – она рассмеялась. – Я и сама так иногда думаю. Поехала кукушечка из-за увлечения духовным миром. Там, кстати, масса опасностей и тупиков. Нельзя ходить без опытного сопровождающего. А у меня – никого. Сама наощупь пытаюсь что-то …


– Сам давно хотел почитать эту книгу. Много слышал о ней, но читать пока не довелось. У меня есть, – отмахнулся Герман от предложения получить эту книгу на прочтение, – мне Толкиена хватит.


– Меня эта книга спасла в своё время от дурдома. У меня внутри такое было… Вера пришла ко мне, Дух Божий, а за ним такой вал безумия… Как будто дьявол прорвался ко мне в душу в эти открытые для Бога двери. А в этой "Розе" как раз про духовные состояния не меньшей насыщенности. С людьми-то не с кем поделиться…


– Расскажи мне. Может, я пойму? У меня ведь тоже были разные…состояния. Вдохновение было.

– А вы, а ты что?

– Столько идей появилось. Я ведь тоже думал писать, – он кивнул на лежащие на столе книги.

– И что? – снова спросила Жанна.

– Не очень получилось. Так, что-то накидал немного, но больше журналистика.

– Наверное, подумал, что писатель сам организуется из этих …вдохновений?

– Честно говоря, так и думал.

– Что я из всего этого поняла – это то, что ни писательство, ни что-то другое здесь не главное. Гораздо важнее то, что происходит с душой. А это…писать там или что – это побочное, это уже от желания и устремленности зависит. Поэзия даже не прямой результат вдохновений. Одно, два, три, ну несколько стихотворений можно написать на этой энергии вдохновения, и всё. Остальное – работа, труд. Плюс огромнейшая, невероятная ответственность.

– Перед кем ответственность?

– Перед Богом. Нельзя быть человеком, проводящим в мир демонов. Нельзя увеличивать духовный хаос, нельзя загрязнять и без того грязный мировой эфир. Нельзя, короче, писать из тщеславных побуждений или ради этой, как его, "реализации". Это наказуемо.


***

Владика тоже уложили спать, было уже около десяти вечера.


– О Боже мой! Ужели дашь
Ты счастья вечного награду
За эту боль, за муки ада,
Ужели склеишь Ты куски
Души, на части размозженной,
Не дашь погибнуть от тоски…
Рукой твоею укрощенный
Уймется дьявол надо мной,
Уйдет во тьму пучин глубоких,
И ты подаришь мне покой
И вдохновенья взлет высокий.


Жанна, как-то не задумываясь, проговорила эти строки, как будто произносила обычный текст, Герман спросил:

– Это чьи стихи? Не слышал.


– Мои. Само вылетело из меня. Я тогда запоем читала русскую классику, особенно поэзию, искала в ней созвучие своим состояниям – и надо сказать, находила постоянно. Но поэзия – это не моё. Я и не люблю по большому счёту стихи. Поэзия – это когда больно, когда давит изнутри и грозится душу взорвать… А в норме она мне не нужна.


– А ты сейчас…в норме? Давай-ка лучше по рюмочке.

– Ой, загрузила я вас, тебя, – она постоянно поправлялась, соскакивая на "вы", но Герман каждый раз взглядом как будто требовал исправления, и она "исправлялась".

– Давайте… Ой, давай я тебе Бродского почитаю?

– Неплохой сегодня поэтически-религиозный вечер с пельменями, – не улыбаясь, сказал Герман.

– Тебе не интересно?


Вместо ответа он вдруг прочёл:


– Уезжай, уезжай, уезжай,
Так немного себе остается,
В теплой чашке смертей помешай
Эту горечь, и голод, и солнце.


А Жанна продолжила:


– Что с ней станет, с любовью к тебе,
Ничего, всё дольешь, не устанешь,
Ничего не оставишь судьбе,
Слишком хочется пить в Казахстане.


Но любимое моё вот это:


"Когда она в церковь впервые внесла
Дитя, находились внутри из числа,
Людей, находившихся там постоянно,
Святой Симеон и пророчица Анна".

Герман завороженно слушал.


"но там не его окликали, а Бога
Пророчица славить уже начала.
И дверь приближалась. Одежд и чела
Уж ветер коснулся, и в уши упрямо
Врывался шум жизни за стенами храма.
Он шел умирать, и не в уличный гул
Он, дверь отворивши руками, шагнул,
А в глухонемые объятия смерти.
Он шел по пространству, лишенному тверди,
Он слышал, что время утратило звук"…


Красивое лицо Германа исказилось судорогой, и по щеке его скатилась слеза.


Жанна перестала читать.


– Тебе тоже это настолько близко? Даже не думала, что кто-то может чувствовать эту духовность, она болит во мне и рвет меня изнутри, – она уже раскаивалась, что довела человека до такого состояния.

– Это ты! Почему ты не писала?

– Потому что я не писатель, – она не поняла вопроса, решила отшутиться, но Герман закрыл лицо руками и застонал, и она застыла в недоумении. Тогда она подошла к нему, погладила, как ребенка, по темным, практически черным волосам, зачесанным назад, и обняла за голову. Челентано пел свою "Историю любви", одну из любимых песен Жанны у этого исполнителя…


Ora tu vieni a chiedere a me
А сейчас ты приходишь ко мне спросить,
tua moglie dov'è,
Где твоя жена?
dovevi immaginarti che un giorno o l'altro
Ты должен был понимать, что рано или поздно
sarebbe andata via da te,
Она ушла бы от тебя.
l'hai sposata sapendo che lei,
Ты женился на ней, зная, что она,
sapendo che lei moriva per me
Зная, что она не могла жить без меня.
coi tuoi soldi hai comprato il suo corpo non certo il suo cuor
За свои деньги ты купил ее тело, но, конечно же, не сердце.
Lei mi amava, mi odiava, mi amava, mi odiava,
Она любила меня и ненавидела, любила и ненавидела…


## Подарок Германа


Генка проснулся с утра в привычном после выпивки состоянии. Голова была тяжеленная, а мутило так, что казалось, что тошнит всё его тело, а не только один лишь желудок. Генка всегда сильно мучился с похмелья. Но пить из-за этого не прекращал. Он готов был платить одним днем мучений и двумя днями последующего неприятного самочувствия за это веселое расслабление, за радость общения, за временно удовлетворенную потребность почувствовать себя, наконец-то, нормальным – простым успешным человеком.


Генка Баранов был человеком невезучим. Ничего ему в жизни не давалось из того, чего он так хотел и того, что, как ему казалось, было в изобилии у других. Внешность у Генки была самая обыкновенная, в тридцать с лишним он был похож на пацана, длинные кудрявистые вихры он состриг только после женитьбы, и то потому что жена попросила, даже потребовала. Он и не замечал, насколько по-детски выглядел с этой беззаботной заросшестью… Отстаивал свои кудри перед всеми, от школы до первой работы, и только армия его обрила, после чего он снова с остервенением стал отращивать свои космы, кидаясь на всякого, кто пытался ему заикнуться о пострижении. Сдался Гена только перед требованием новоиспеченной супруги. Но потом, после кардинальной смены собственной внешности, Генка не спешил в парикмахерскую, и "кудри" его часто "вились до лица", пока супруга снова не отправляла его на постриг своей властной заботливой рукой.


Женился он, впрочем, по залету. Жанну в партнеры дала ему судьба, обычно все отношения с девушками у Генки заканчивались ничем или простым приятельством, а в половые партнеры они, как ценные призы, уходили к другим – к его друзьям и знакомым. И что с ним было не так?.. Ну просто не умел он ухаживать за женщинами. Хотел подружиться, пообщаться, и женщин не считал противоположным полом, а общался с ними, как с человеками. А женщина, она ведь хочет, чтобы за ней ухаживали, проявляли к ней интерес именно как к женщине, а не как к приятелю. Генка стеснялся так относиться к женщине, что-то ему мешало, не позволяя заводить именно их – сексуальные отношения с противоположным полом. Вот и получалось, что в те, так желаемые Генкой, отношения, уходили с женщинами другие пацаны. Те, которые ухаживали и не стеснялись. У Генки был какой-то мистический страх перед женщиной, и секс-отношения, всеми вокруг него считаемые чем-то простым и естественным, для него были и тайной, и жаждой, и несли особую значимость, может, оттого он и не мог преступить какую-то черту, дающую каждому свободному мужчине доступ к телу любой женщины.


С Жанной он познакомился не от собственного стремления к знакомствам или тяги конкретно к ней. На танцы Жанна пришла с подругой, которая понравилась приятелю Генки, и тот предложил ему вместе подойти и пригласить двух рядом стоящих девушек, чтобы и друга поддержать, и не разбивать дамский тандем. Так Жанна сначала протанцевала всю дискотеку со случившимся по приятельству партнером, а потом они стали встречаться. Дело было в небольшом южном городке Краснодарского края, где Генка работал и жил в общежитии со своими друзьями. Жанне понравился скромный общительный и многим интересующийся паренек, который не лез с поцелуями, не набивался в половые партнеры, а просто рассказывал о разном и интересном, а также расспрашивал её. Они гуляли по набережной, ели мороженое, как-то она провела его на ужин в свою гостиницу, где был шведский стол – им было интересно вместе. Только через неделю, когда уже отьезд Жанны маячил перед глазами, она его поцеловала. Решила взять процесс в свои руки, иначе он бы сам вряд ли решился. Видимо, так он и ждал милостей от природы, и обычно не дожидался. Сама же она запросила близости, потому что дальше поцелуев у него опять дело не пошло. Он провел её в своё общежитие в свободную от жильцов комнату. Были они вместе один раз, и она забеременела.


***

Потом она уехала, оставила адрес и телефон, он звонил, она сообщила про беременность и про то, что будет рожать. У потенциального жениха и будущего отца на носу висел какой-то суд, темная история, которую он рассказывал в виде шутки-прибаутки, типа наша дружная многолюдная компания случайно поприсутствовала на убийстве узко известного на районе авторитета, посему всех вызовают в суд, но неизвестно, в каком качестве: как соучастников или как свидетелей. В итоге, после многих месяцев волнений всей родни попавших в эту ненужную историю неучастников, всю компанию оправдали, что они на радостях отмечали примерно две недели, пока Жанна ждала звонка. Он ведь сказал, что позвонит после суда, если не загребут. И не позвонил. Она решила, что отец ребенку отменяется, по крайней мере, на ближайшие несколько лет, а он объявился только через месяц, когда вспомнил, что обещал позвонить. Она уже и не ждала. Обрадовалась, да. Хотя легкое недоумение ее все-таки постигло. Но он так красочно описывал опасность, которую и ему, и его друзьям удалось избежать, так обвинял себя за свою забывчивость в связи загулом от радости спасения, что она, конечно, отпустила своё недоумение. Он приехал к ней в город, они подали заявление в ЗАГС, она решила, что пусть живет у нее, трехкомнатная квартира, отец уже переехал в своей матери, женившись, а у него где жить? В общежитии?..


***

Генке Баранову не везло не только с женщинами. Что женщин ему Бог не даёт, чтобы с ними спать – это он понял давно. Дал вот одну, и ту чтобы жениться и ребенка растить… Но Бог не давал Генке и денег. Ну как не давал. Давал только на необходимое, а так, чтобы избыточно и на развлечения с удовольствиями – такого не давал. Генка не хотел принимать эту данность, потому что не любил жить без развлечений и удовольствий, поэтому часто сидел вообще без копейки даже на еду. В те годы все хотели заработать, молодые ребята, только начинающие свои послешкольные опыты в деловых торгово-обменных операциях, вполне успешно проводили тот или иной эксперимент по заработкам, а у нашего Генки всё никак не складывалось. По основной своей специальности он был сварщик, но работать по ней у него не получалось. Закончил тогда он с приятелем училище по специальности столяра, столярный цех зарабатывал хорошие деньги, а когда они пришли туда работать, цех перестал получал заказы и платить стали намного меньше. Промаявшись полгода на скудных и обидных заработках после былого, не заставшего его, изобилия, Генка решил переучиться на слесаря, пошел на курсы работ по металлу, потому что соседний, металлический цех, зарабатывал хорошо. Когда Генка устроился слесарем, металлический цех перестал получать заказы, зато пошла работа в столярном отделе, но Генку туда уже не брали, не было мест. И специальности-то были все замечательные, востребованные, денежные, немалый профессионализм требовался для работы по ним, и Генка их освоил, но вот она какая – невезуха.


Тогда Гена решил заняться бизнесом. Дело было верное, надежное, две группы закупали осетрину в Краснодарском крае и везли её по нужным местам на реализацию. Первая группа далеко не поехала, решили продать рыбу в самом Краснодаре. А Генка придумал замечательный план: они поедут в соседнюю республику, там осетрина гораздо дороже стоит и хорошо окупится. У первой, краснодарской, группы всё получилось, а Генкину взяли прямо в ресторане, куда они привезли свою партию, задержали всех участников, конфисковали товар да еще и штраф наложили на каждого.


После Гена уже старался не начальствовать в бизнес-предприятии, но и там, куда он просто подключался как простой соучастник, происходили самые непредсказуемые события. Знакомый Генки и его близкого друга Сереги, с которым они, как известно, играли в одном музыкальном коллективе, приторговывал интересными довольно эксклюзивными изделиями – стеклянный завод производил прозрачные вазочки с различными внутрь закупоренными существами, чёртиками, феями, сказочными героями, у приятеля раскупали их весьма хорошо. Он же и предложил своим приятелям закупить партию этих ваз и продать на толкучке – огромном самостийном рынке, где все желающие продавали всё другим желающим, и виделось ему это предприятие вполне прибыльным. Команда предпринимателей, где Гена уже решил не играть первую скрипку, а подыгрывать, купила этих ваз аж пятьдесят штук, которые погрузили, проложив, разумеется, газетами-тряпьем, в большой рабочий баул, с которым и поехали на толкучку, что была за городом, на автобусе в весьма приподнятом от ощущения будущей выручки настроении. Народ в автобусе всё прибывал, наконец, стало очень тесно, и тогда раздался первый треск. Огромный баул застрял в проходе, народ на него всё напирал, вазончики лопались, как пузырьки на пленке, хлопками. Приятели попытались вытянуть сумку из скопления народа в свободное автобусное пространство, но, подтянув за ручки, остались с этими ручками в руках, баул полетел в одну сторону, тянущие его – в другую. Когда выбрались из этого тесного общественного транспорта, в сумке без ручек уже печально позвякивали осколки.


Из всего закупленного спаслись от побития лишь пять-семь вазончиков, постояв с которыми полчаса на рынке, наши несостоявшиеся бизнес-дельцы разобрали эти прекрасные изделия себе, где использовали для украшения собственного интерьера. Генке достался гном с оттопыренными ушами, который, казалось, насмехался над ним из-за прозрачного стекла, и Генка всегда его отворачивал веселой рожей к стенке, но домашние, не зная его мук, вертали его обратно, лицом к миру, жизни и к Генке.


Ещё Гена наконец решил попробовать рискнуть и провести уже не просто незаконную, а даже противозаконную бизнес-операцию, продать партию сигарет. Раз уж не даются ему легальные способы обогащения, пойдем путем нелегальным, очень денег хотелось. Но тут его просто кинули. Товар взяли, а денег не дали, обращайся куда хочешь…


***

Когда Генка приехал в город к своей будущей жене, он не особенно рвался к заработкам, зная свой печальный опыт и особую клиническую неудачливость. Впрочем, женитьба у него тоже прошла не совсем гладко, он сначала опоздал на поезд – он отмечал последние дни своей свободной жизни с провожающими его в семейную жизнь холостяками, а следующий поезд отменили, потому что на юге начались забастовки, он искал возможность уехать так долго и упорно, что кое-какими перекладными все же добрался до родного города невесты впритык к назначенному в ЗАГСе времени церемонии. Все его родные благоразумно приехали заранее, но свадьба всё как-то не спешила состояться, пока, наконец, умученный препятствиями долгого пути приезжий не ввалился в прихожую Жанниного дома, когда уже отчаявшиеся дождаться гости собирались отменять церемонию и отмечать свадьбу без жениха. На свадьбе муж, конечно же, напился, от волнений и тревог героически преодоленной дороги, и свалился на брачное ложе в совершенно невменяемом состоянии – с такой первой брачной ночи начался его медовый месяц…


На работу его устроил новый знакомый, через жену он подружился с мужем её подруги, с которой они вместе учились. В строительное процветающее предприятие, связанное с поездками на вахты в другие города, в том числе и в Москву. Рабочие зарабатывали очень неплохо по тем меркам, и Генка терпел две недели пахоты ради этих хороших денег. А когда сообщили, что два месяца будут давать удвоенную зарплату, Генка обрадовался вдвойне: наконец-то! Мечты о заработках так и не покидали его, разве что он стал немного терпеливее. Получив обещанный двойной капитал, Гена выпил с работниками в пивном ларьке, и на автовокзале, с которого собирался уехать домой, обнаружил, что денег нет. Вытащили, видимо, в то время нередкое дело. Генка в ужасе, думая, как будет жить семья целый месяц, кинулся обратно в офис, пришлось поехать снова в другой конец города, искать бригадира, который, разумеется, уже уехал домой, Гена выпросил на работе его адрес, с трудом и не сразу нашел его – и стал просить выдать денег в счет следующей зарплаты, умоляя войти в положение человека, потерявшего деньги совершенно непредсказуемым образом. Бригадир сжалился над несчастным обокраденным, выделил ему столько, сколько было обычным месячным окладом, и в итоге Гена приехал домой поздно вечером с позором потери в голове вместо триумфа победителя… На следующий месяц он вновь получил свою обычную зарплату, а работяги хвастались своими премиальными приобретениями: кто купил телевизор, кто холодильник, удача сопутствовала им два месяца, а потом пошли сбои. Пока Гена пытался схватиться за хвост своего материального успеха, он обернулся в дракона и хлестнул его опять по тем же мечтам и желаниям – предприятие стало всё реже выплачивать зарплату, да ее еще и урезали. Генка ли принес своё безупречное невезение в данный строительный проект, и его постигла участь всех остальных Геннадиевых рабочих проектов, время ли такое настало, либо какие иные причины привели к упадку предприятия – наука об этом сказать ничего не может. Возможно, в будущем, когда ученые изучат влияние духа на судьбу конкретного человека, тогда да, тогда и скажет. А пока Генка с грустью переваривает очередную неудачу, веря все-таки, что он достоин и большего, и многого лучшего… Ведь он хороший человек! А хороших жизнь должна награждать, а не лупить постоянно по башке.


***

Получилось так, что единственная женщина, которую Геннадию дала судьба – была Жанна, он был не то чтобы недоволен, но как-то не совсем доволен, потому что ожидал лучшего: Жанна не была девушкой его сексуальной мечты. Но привязался к жене быстро и сдружился с ней. У них оказалось много общего, особенно сблизил их похожий духовный поиск, Жанна тоже искала Бога – искала в себе, во вдохновенных состояниях, в эзотерических книгах, в литературе, в религии, а Генка искал Его в событиях, в жизни, в судьбе и в Библии. Он и приехал к невесте со своей любимой, везде с ним ездящей компактной Библией в кожаной обложке. Так они стали искать Его вместе, каждый со своей, понятной ему и открывающейся, стороны… Жанна была за счастье и благодать, найденные в Боге, а Гена был за традиционную веру, за христианство.


И проснувшийся в тяжелом похмелье Геннадий вспомнил, как вчера он много и долго "искал Бога" там, где Его никогда не было – в алкоголе и неудержимой болтовне "о великом". И застонал почти как Герман, закрывший лицо руками, но только вопль его был намного более страдальческим, потому что страдал он всем собою, а не токмо душой отдельной. Потом он с ужасом вспомнил про мужика на кухне, который должен был остаться вдвоем с его женой, после того как…после чего, он не вспомнил, разумеется. Но понимал, что он откуда-то выбыл, из какого-то участка жизни, который прожит был его женой и тем мужиком, которого он сам приволок к себе на эту кухню.


– Жанна! Жан! Женуль! – возопил он со своего страдальческого ложа. Потянувшись с кровати и попробовав встать, он попал ногой в пустой тазик "для блевания", который был поставлен на всякий случай заботливой женой рядом с напившимся мужем. Опав обратно на кровать, Гена снова покричал супругу.


Жанна принесла мученику воды с лимоном и скорбным взглядом сопроводила его содрогания.


– Ну что, опять по-новой? Никогда остановиться не можешь.

– Жан, где этот..Герик, как его?..

– Откуда мне знать, он твой друг, к тебе приходил.

– Ну вы же остались, когда…меня уложили, – срывающимся голосом пробормотал Генка, и Жанна успокоила наконец, мятущегося супруга:

– Уехал он почти сразу. Такси вызвал и уехал. В отличие от тебя он был нормальным. Как ты умудряешься нажраться до невменяловки там, где другие просто выпивают?..


Но поскольку вопрос был риторическим и повторялся из раза в раз, Гена не стал на него отвечать, а успокоено вернулся к чистым страданиям собственного организма, без душевных мук и мнительности.


***

Герман пришел, когда Гена был уже на вахте, в начале января. Генка Новый Год отмечал дома, и вахта у него получилась укороченная на полнедели, чему он был, несомненно, рад. Уехал он после третьего числа. Герман позвонил Жанне четвёртого, поздравил с Новым Годом и сказал, что хочет занести книгу, когда она посетовала, что Гены дома не будет, и не хочет ли он зайти примерно через полторы недели, Герман отказался, сказав, что сам уже будет не в городе. А еще у него есть небольшой новогодний сюрприз для Влада. Жанна подумала, что, может и хорошо, не будет лишней пьянки, от которой Гена, уже забывший свои предыдущие страдания – и новогодние, и гостевые – не сможет отказаться, и решила принять гостя. Ненадолго. Она так и сказала, что давайте ненадолго, Герман опять ее поправил:


– Давай. Давай я забегу на пять минут буквально, буду завтра в вашем районе.

– Ну если тебе не сложно.

– Сложности здесь никакой.


Жанна не готовила и не готовилась. Герман времени точного не назвал, но явился снова точно к пяти вечера, как будто запрограммированный. Открыл ему Владик.


– Привет, – сказал Герман.

– Привет, – сказал Владик.


– Кто там пришел? – крикнула сыну из комнаты Жанна.

– Мама, это дядя со дня рождения бабушки!

– Жанна, это я, Герман, – крикнули они в ответ ей одновременно и оба засмеялись.

– Я тебе чего принес, – и Герман достал из пакета мечту любого школьника начала двухтысячных – игровую приставку Сега, новенькую, упакованную, в коробке и полиэтилене. Старенькая Денди, в которую играл мальчик, сменила уже не одного хозяина, потому была так расшатана её джойстиковая система, и потому игра в нее вызывала чаще раздражение, чем удовольствие. У неё, правда была пара джойстиков, и играть в некоторые игры можно было вдвоем, но соревнование было неравным, потому что один джойстик работал получше второго, что сказывалось на результатах противоборствующих сторон. Жанна иногда играла с сыном, беря себе управление с худшими характеристиками, чем развлекала ребенка, позволяя ему выигрывать, они вместе хохотали над тем, как были беспомощны её игроки и как они затруднялись с простейшими движениями, которые, правда, не всегда удавались и владельцу более надежного управления…


У Владика округлились глаза.

– Это мне?

– Да. Бери, подключай.

Счастливый ребенок помчался к матери с коробкой:

– Ма, смотри, что мне дядя подарил! Это Сега! Такая точно у Сережи есть.

Следом за ним зашел улыбающийся даритель. Она посмотрела на него с укором. Владик убежал подключать новую игрушку. В комплекте были несколько кассет с играми, и он с легкостью запустил первую.


– Герман, зачем? Это ведь дорогой подарок.

– У меня лежит без дела. А ему пригодится.


Жанна не стала спрашивать, откуда у взрослых дядек берутся детские игровые приставки, чтобы потом лежать без дела. Вместо этого она спросила, не хочет ли он чаю? Герман вместо ответа достал коробку с десертом.


– К чаю готов, – с улыбкой объявил он и поклонился, кивнув головой, как офицер позапрошлого века.

– Вы военный?

– У меня отец военный, и тут я, кажется, один.

– Не могу привыкнуть никак на "ты", ну правда, – немного жалостливо протянула Жанна и отвела гостя опять на кухню. Пока закипал чайник, они поговорили о Сильмариллионе. Герман пересказывал сюжет и говорил, что ему понравилось, а что показалось неестественным.

– Это ведь о духовном мире, это иносказательно о Боге и о темных силах.

– Да, конечно, я понял. В целом скажу – очень поэтично. Очень.

– Вам понравилось? Ой, ну тебе. Тебе понравилось? – её коробило это "ты", на которое она никак не могла полностью перейти, и которое он от неё зачем-то столь последовательно требовал.

– Да, понравилось. Поэзию я люблю. Ты, наверное, это уже заметила.


Жанна разлила чай по чашкам, а Герман открыл коробку, где оказались маленькие округлые конфетки разной формы.

– Попробуй. Очень вкусно. Шоколад с марципаном.


Он не обманул. Десерт был очень, по-особенному вкусным, она такого и не пробовала раньше.


– В продолжение темы, Жан. У меня для вас с Владом еще один сюрприз, надеюсь, приятный. Я купил два билета на фильм, который недавно вышел, с трудом достал, признаюсь, толпа народа жаждет попасть на представление, – он тонко улыбнулся, – это продолжение истории Толкиена, написанная им после Сильмариллиона, "Властелин колец".

– У Владика есть книги эти, детские, трилогия, папа ему купил как-то с зарплаты… Он просто тащится от этих книг, интереснейшее фэнтези.

– Сеанс утренний. Сходите, у него ведь каникулы, как я понимаю?

– Да, каникулы. Я и сама сто лет в кино не была. Когда это?

– В пятницу, десять часов.

– В пятницу? Ой, у него билеты на ёлку, дед его поведет, я должна его в четверг отправить к родителям. Там утренник детский…

– Вот же дела. И что теперь, билеты пропадут? Сходи хотя бы сама.

– Ну так давай вместе сходим. Или ты уже смотрел?

Герман отрицательно помотал головой.

– Не смотрел, непрочь сходить. Тогда к десяти утра, встречаемся у кинотеатра "Современник" без десяти десять. Билеты возьми ты.


***

Жанна поставила сковороду на плиту и положила туда три котлеты и рис. Микроволновки у них не было. Герман, давно не мыслящий кухни без такого полезного устройства, отметил и это. Одну котлету и немного риса она положила в тарелку со слонёнком, добавила томатной пасты и майонеза, и отнесла сыну в комнату. Отдельно положила ему на тарелочку несколько конфет из Германова набора.


– Ма, я не хочу есть. Смотри, какая игра! Червячок Джимми! Смотри, как он прыгает!


Червяк в игре сорвался и шлепнулся о субстрат.


– Доиграешь этот уровень, и поешь. Я больше греть не буду.

– Ладно.

– Папе скажем, что дед подарил. А то отец может вернуть дяде Герману игру, а тебе вряд ли этого захочется. Нравится тебе?

– Ещё бы, ма! Классная игра! Я еще только две попробовал, потом поиграем вместе?

– Поиграем.


Жанна не собиралась умалчивать о приходе Германа, но после его подарка сыну задумалась. Подарок и впрямь шикарный, угадал гость мальчишеские мечты, а что Генке в голову придёт?.. Скажет, что это слишком дорогой подарок, да и откуда такая благотворительность?.. Все же не кассета с концертом, а целая игра, недешевая. Короче, лучше на деда свалить. Напрямую отец и муж Жанны общались редко, все контакты шли через неё, вряд ли когда этот вопрос поднимется. А когда Герман пригласил её в кино, от чего ей было и неудобно и сложно отказаться, потому что ей действительно очень хотелось бы сходить, она решила промолчать про его посещение. Если Владик скажет отцу, что тот заходил, она подтвердит, что он просто занес книгу.


И хотя у Жанны совершенно не было ощущения чего-то неправильного, что принесли ей отношения с новым приятелем мужа, но в голове у нее уже поселилась темная зона, куда мужу её доступа уже не было…


***


Жанна мужа своего не то что любила. Она с ним дружила. Они делили множество интересов, он разделял и подключался к её, она любопытствовала его увлечениями, которых было масса. Генка брался за всё, что было ему интересно на данный момент. Он любил лепить, рисовать, строить, работать с деревом и металлом, любил музыку, историю, интересовался религией. По всем своим работам и подработкам он ездил с уже упомянутой небольшой Библией, с ней же он и посещал различные религиозные сообщества, которых в те времена развелось в стране как грибниц в осеннем лесу. Все протестантские собрания он уже перепосещал, но больше двух раз в одно место не ходил – всё ему было не то. У Жанны тоже после времен безверия и атеизма начался период духовного поиска, и они с Генкой вдвоем тоже вдоволь наобщались с разными представителями христианских (и не только) деноминаций. Долго к ним ходили иеговисты, с которыми Жанна и Гена спорили "по Библии", как те любили, ища в самой книге противоречия утверждениям идеологического центра Свидетелей. И находили огромное их количество, им было странно, что можно было так читать Библию, через одно место, что называется. Зато в это прочтение верил весь актовый зал участвующих в собраниях СИ домохозяек, меж рядов которого сновали редкие (по количеству и одаренности) братья-надзиратели. Как в школе, участники тянули руки, чтобы ответить на какой-нибудь вопрос домашнего задания, пропечатанный в ежемесячных брошюрках организации "Сторожевая башня", получали разрешение отвечать, вставали, отвечали тоже по прописанным там же ответам, получали пятерку (похвалу) от ведущего надзирателя, и довольные своими успехами, садились на место. Затем шло выступление: две пожилые домохозяйки, чья жизнь до посещения группы СИ была ограничена стоянием у плиты, походами в магазины и щелканьем семечек на лавочках у подъездов с такими же бессмысленными подружайками, а в рамках развлечений значились лишь сериалы, играли перед зрительным залом сценку о своём счастливом религиозном настоящем, которое перед ними, простыми русскими кухарками, открыло целый мир. Они ходят теперь по домам и носят Благую весть, говорят жаждущим об Иисусе и его новом правительстве, в которое они уже вошли, и потом им будет принадлежать вся земля, когда истребятся все нечестивые – люди, не входящие в их религиозную конфессию. И приглашают пребывающих в миру уйти в свидетельское духовное царство, поначалу хотя бы посетить имеющийся в районе проживания зал царства, это только пока он похож на обычное здание, на самом деле там собираются будущие сонаследники Христа… Какую только бредовину они там не прослушали… А когда весь зал встал и затянул нестройными голосами песнь под аккомпанемент немного расстроенного пианино:


"Как курица цыплят своих

Я вас хотел собрать под крыльями", – Жанна с Генкой еле сдерживались, чтобы не смеяться в голос. Жанна, как более смешливая, просто вылетала из "Зала Ц", чтобы отсмеяться в коридоре, а потом возвращалась и продолжала слушать этот детский хор с претензиями на христианство. "Сколько раз хотел Я собрать детей твоих, как птица собирает птенцов своих под крылья"… В сущности, смысл похожий, конечно. Адаптировано для детсадовского возраста… Им не подошла эта адаптация. Оставив в этой группе своих друзей, семейную пару, они ушли дальше.


***

Потом к ним ходили мормоны. Это из тех, что запомнились, одноразовых встреч на околорелигиознлй почве было множество, кого только не развелось на постперестроечной территории России, которая судорожно искала подходящую духовность, устав от нескольких поколений какого-то тотального безбожия. Мормоны, брат Смит и брат Уилсон, были до приторности вежливы, но столь же и навязчивы. Уже все беседы с обитателями Жанниной квартиры они провели, им попытались объяснить несостоятельность версии посещения Иисусом Христом Америки, да и прочих столь же натянутых версий, где заокеанская держава желает стать великой, перетянув на себя принадлежащие Иудее истоки христианства, уже были получены особо ценное издание: Книга Мормона или американская библия, но "братья" всё ходили и ходили, не понимая и не слыша просьб о прекращении посещений. Они давили на чувство долга, на будущий размер благодати, на помощь и взаимопонимание между членами общины, и что после такого количества отведенных для них часов, которые "братья" затратили на вербовку, гражане бывшей страны СССР просто обязаны стать членами американской религиозной ассоциации, но наши герои все же сумели из-под этого пресса выбраться. В последний приход они были одеты, и из коридора своей квартиры сообщили, что им нужно уехать по важному делу, что они сами решат теперь, когда им придти в драгоценную мормонскую общину, но братья стояли в дверях и продолжали вежливо нудеть о благодати, мормонском счастье и сплоченности, Гена вывел Жанну и они пошли на остановку, надеясь, что господа Смит и Уилсон отстанут по дороге, но те хвостом потащились и на остановку, не ведая приличий, и продолжая трендеть про свои блага цивилизованной религиозной системы. Так они и запомнились им: совсем не старый, но уже лысый маленький Смит с несоразмерно большой головой и выпученными глазами, и нескладный высокий горбящийся Уилсон, машушие им руками и улыбающиеся во все свои шестьдесят четыре зуба… Книгу Генка с Жанной почитали, посмеялись и оставили в библиотеке религиозных приколов. А братьев- мормонов с опаской ожидали снова обнаружить у собственных дверей, но они больше не приходили. Осознали, видимо, бесплодность обработки подобных несерьезных людей, в которых сколько не вкладывай заботы и христианского внимания, всё не в корм…


***

Эти духовные поиски и совместные религиозные встречи и диспуты, где они занимали общую позицию по отношению к любому оппоненту, сплотили их. Им обоим было это всё интересно и в целом познавательно. Генка с гордостью записал в свои заслуги "приведение жены к Богу", Которого в эту неверующую семью привез именно он.


Генка ещё нравился Жанне тем, что брался за любое дело, не боялся никакой работы по дому, хотя эта работа порой требовала услуг специалиста. Генка мастерил из ерунды стильную вещь, к примеру, из деревянного каркаса старого советского огромного телевизора, который давно сломался, и взамен него они смотрели какую-то черно-белую древность, не имея средств купить новый нормальный, потому что более менее приличный телек был отдан сыну под его игрушки, сделал прекрасный столик на колесиках, с красивой пластиковой столешницей, оббитой пластиковыми же уголками, двумя полками внутри, которые он обклеил пленкой под дерево и оснастил вполне удобными роликами. Видящий его не сразу смог бы сказать, из чего это сделано, столик выглядел прилично и частично даже фирменно. Вот таких поделок из предметов-на-выкид и палок, купленных на барахолке за бесценок, у Жанны в квартире было немало. А еще Генка сделал почти целиком макет корабля, из подручных материалов, он был размером в полметра, и там все было как настоящее, даже пушки он отливал из свинца, сделав для него гипсовую форму, и каждую пушечку пристраивал на фанерный брусочек специальной формы, а затем расставлял по палубе или заводил в трюм, приклеивая их у бойниц. Занимался этим он до того, как его устроили на работу, и успел сделать уже многое, а потом только доделывал по желанию и возможности. Застрял он на пеликане, который по задумке должен был смотреть вперед с носа макета, сам лепить фигурку побоялся, доверил это жене, та слепила ему что-то, больше похожее на крокодила, после чего с подобными просьбами к данной нехудожественной натуре он не обращался.


***

В кино они сходили. Места, на которые у Германа были билеты, оказались на первые ряды, чему Жанна весьма обрадовалась, она не любила высматривать экран издалека. Немного потолкавшись в проходе – премьера фильма собрала множество студентов из окружающих ВУЗов, у которых тоже были свои каникулы, – они протиснулись к своим местам в середине зала. Места Герман выбрал на удивление удобные.


Она не была в кино с рождения ребёнка, и даже дольше. А в новом кинотеатре, с таким большим объемным экраном, со звуками, идущими со всех концов зала, когда действо буквально погружает зрителя в себя, она не была ни разу. Реформированный кинозал понравился ей. Кино поразило. Невероятно зрелищный фильм полностью отвлёк на себя её внимание, и она почти не вспоминала о спутнике, которого, тоже, казалось, совершенно увлёкло экранное действо. Вышли они притихшие. Какое-то время не хотелось даже разговаривать.


Она вспомнила о сыне. Ему надо рассказать про кино, его бы поразило. Хотя фильм, конечно, не детский.


– Обязательно Влада свожу, – наконец проговорил она. Он только кивнул. И предложил прогуляться по центральной улице. Она согласилась.


– У тебя такой вид, словно ты там, в Средиземье, – сам он уже очнулся и его, видимо, стала забавлять такая детская поглощенность спутницы выбранным им фильмом. Она была благодарна ему за то, что он не спрашивал, понравился ли ей фильм, как всегда делал Генка, портя этим минуты важных впечатлений, потому что вопрос этот на фоне глубоких ощущений звучит всегда фальшиво и неуместно. Она ненавидела, когда в детстве и в школе спрашивали: "Понравилось?", когда что-то дало такое впечатление, что казалось, душа переворачивается и трепещет. Какое "понравилось"… Такими вещами разве возможно поделиться с другим человеком?.. И как? Как высказать это заполонившее душу новое ранее неведанное чувство, такое серьёзное по масштабу?.. Когда сам-то его ещё вполне не осознал. И что отвечать на этот пошлый и ненужный вопрос? По сути не ответить, а вежливость потребовала бы от неё что-то выдумывать. Вместо вопросов он просто взял её под руку и повёл по улице.


Улица была центральная, и по сторонам ещё полно было всяких заведений, Герман предложил зайти на "утренний ланч" в приятную кафешечку. Жанна глянула на него с восторгом и спросила:


– А водку там подают с утра?

– Водку? Не знаю… Но коньяк должен быть в таком уважающем себя заведении. Сейчас узнаем.


Коньяка не оказалось, и он заказал шампанское.


– Герман, я тебе прям очень благодарна, что ты вытащил меня в кино! Это было…слов не нахожу.


– Да ладно, хотел вас с сыном порадовать, а порадовал себя, – улыбнулся Герман. Улыбка у него была странная, как будто губы смеялись, а сам человек скорбел, улыбка сквозь боль, как это теперь видела Жанна. До того, как она разглядела в нем эту затаенную скорбь, ей виделось в его улыбке, в которой отдельно функционировали губы и отдельно глаза, какое-то затененное презрение к окружению, которое он одаривал этим своим нерадостным мимическим движением. Вообще, от этой улыбки, если со стороны эдак повнимательнее вглядеться, веяло чем-то тёмным, мистическим, и от её носителя любой здравомыслящий человек пожелал бы держаться подальше, ибо даже опасность, исходящая от него, была неясна, но, тем не менее, прочитывалась чётко. Жанна уже этой опасности не видела.


Ему было сорок четыре, и был он старше Жанны на пятнадцать лет. Но она в свои почти тридцать смотрелась двадцатилетней девочкой, заторможенное развитие, которое так тяжело ей обошлось в её восемнадцать-двадцать, дало ей серьёзную фору перед сверстниками: почти в тридцать она будет выглядеть на двадцать-двадцать три, а в пятьдесят люди будут видеть её тридцатипятилетней. Если доживёт, конечно. А пока она выглядела моложе его настолько, что их вполне можно было принять за отца и дочь. Молодой отец взрослой уже дочери. Ему-то по виду можно было дать не больше тридцати пяти, ну самый максимум – сорок лет. Жанна ведь и воспринимала его как взрослого родственника, что-то вроде многоюродного дяди, хотя и понимала, что родство там очень и очень дальнее и весьма сомнительное…


***

Жанна с юности была лишена отношений с мужчинами, почти точно так же, как и её супруг с женщинами. Только у Гены не было половых отношений, а у Жанны не было…отношений. Вообще. Пока девочки-мальчики влюблялись, Жанна была непривлекательным бесполым ещё подростком, одноклассники начинали ухаживания, дружили с девочками, а она, маленькая, угловатенькая, была как гаденький утёнок, никто её не хотел замечать, разве что не клевали, и то спасибо. И миновали её первые влюбленности, никаких дружб и приятельств с мальчиками ни в школе, а потом и в ВУЗе, с парнями, у неё не наметилось. Случились зато половые отношения. Она вдруг заметила, что может привлекать внимание противоположного пола, и сошлась сначала с одним претендентом на её тело, а потом, следом, с другим, думая, что вот они – отношения. Но отношений, увы, не было. Было два половых партнёра. Ей это не понравилось, и лавочку благотворительного секса она тут же прикрыла.


С Геной случилось, наконец, то, чего она так ждала от мужчины – отношения. С ним было интересно. Наконец, стало возможно общение с, о чудо, представителем противоположного пола! Ей очень, очень это понравилось, потому что именно в этом она и нуждалась. Но то, что парень не понимал, что дальше, удручало её. Дальше отношений должны быть отношения организмов, и ей пришлось самой принудить его к исполнению "отношенческого" долга. Гена любовником был очень нежным и заботливым, а, главное, очень страстным, и это ей тоже понравилось. Два половых партнёра, которые у неё были до того, думали только о себе и о собственном удовлетворении, Жанной особенно не интересуясь.


***

Генка приехал с вахты, обрадовался, что у сына появилась новая игра, и не стал вдаваться в подробности. Молодец дед, спасибо ему. Мог бы и комп помочь уже внуку справить. Отец семейства и сам понимал, что сыну пора уже на компьютер копить, и жене устройство уже посложнее нужно, как удобно на нем печатать, да и сам он не против подобного ценного приобретения в своём доме, но дыры, которые они латали полученными очередными деньгами, забирали все средства без остатка, и копить не получалось. Сын бегал к другу поиграть в компьютерные игрушки, а супруга иногда ходила к подруге, чтобы распечатать какой-то небольшой документ, и, набирая текст на клавиатуре, она вздыхала, вспоминая тяжелые клавиши печатной машинки.


***

Расставаясь после недолгого ланча (по бокалу шампанского и десерт для неё, после чего она поехала забирать сына от деда), он как бы между прочим обронил в самом конце их встречи:


– Жан, тут у моего друга презентация книги будет, так сказать, небольшой литературный вечер, не хочешь сходить? Белевин и Бакунин, молодые переспективные, ну и ещё разные литературные люди, твоя тема.


Она затормозила, ничего себе, сколько интересного в одном простом предложении.


– Конечно, хочу!


Какой этот Герман всё-таки интересный тип, и кино такое необычное, и литературный вечер, этого всего она была лишена почти всё время жизни в семье. Обычные развлечения, привычные всем, её не сильно привлекали, а вот такое – это да, хотелось, но опять же, столько препонов стояло у неё на пути. Да и Генку, она уверена, такое не заинтересовало бы, в кино он, конечно, сходил бы, а вечер… Не его тема, не его.


– У меня один пригласительный. Мой. Не знаю только, приду или нет, у меня дела. Но меня и так пропустят. А ты возьми, по нему и пройдешь. Всё, давай беги, Влад небось домой уже просится, ёлка кончилась, Дед Мороз свою программу отработал, – он прищурился, растянул рот руками за щеки, изображая накладную бороду упомянутого персонажа. Жанна посмотрела на билет. Дата была субботнего дня следующей недели, когда Гена будет дома.


## Литературный вечер


Белевина и Бакунина она читала уже, молодые начинающие, но уже к началу двухтысячных известные авторы книг. Конечно, ей безумно захотелось пойти. Но нужно было что-то придумывать для мужа. Ей не слишком приятно было этим заниматься, но выбирать не приходилось, не пойти она уже не могла, и сказать, куда идёт – тем более. Пришлось бы говорить про Германа и его приглашение в кино, куда они сходили вдвоём, и хоть в этом не было ничего особенного на первый взгляд, она уже не хотела делиться такими вещами с супругом, от которого раньше ничего не скрывала, наоборот – открывала свои мысли и чувства по полной, даже избыточной программе…


Предупредила подругу Аську, с которой сдружилась во время учебы в университете, что "идёт с ней в кино", в случае чего, мол, не выдавай. Жанна была уверена, что "случая чего" не будет, но мало ли. Подруга поприкалывалась над ней, "что, с любовником гулять пойдешь?" и согласилась стать "прикрытием". Хотя, разумеется, Ася и не подумала, что у Жанки появился любовник, слишком она была привязана к своему забавному Баранову. Ульяна, их общая подруга и сокурсница, пока жила в городе, где они все учились, Жанниного супруга считала таким же недоделанным, как и Аськиного, разве что меньше гонора, а Аське Генка Баранов нравился, он был интересный, много рассказывал, и с её Георгием они даже какие-то вещи для дома вместе мастерили. И ходили друг к другу в гости, общались семьями.


Генка приехал с вахты, и она его предупредила, что вечером в субботу идёт с Асей в кино, на "Властелин колец", девчонки билеты достали, ещё одна подруга отказалась, и Аська позвала её.


– Ген, я сто лет в кино не была.

– А я чего? Иди, конечно. Жаль, с тобой нельзя. Я б тоже…

– Билет-то один.

– Да понятно. Ты во сколько пойдешь?

– Начало в четыре. Кино долгое, там минимум часа три. А то и все четыре.

– Ничего себе, двухсерийное, что ли?

– Ну да, там целая сага.


***

Утром в день литературной встречи Жанна проснулась с насморком. Генка предложил ей не ходить в "кино", но жена сказала, что закапает Нафтизин и примет какой-нибудь противосопливный препарат. Она взяла с собой капли для носа и несколько носовых платков, мало ли. Она приехала в половине четвертого в центр города, автобус высадил её на остановке около главной городской площади, и тут Жанна не была уже давненько. Как-то после замужества все весёлые гуляния, все интересные времяпровождения с друзьями прекратились, впрочем, не только у неё. Её подруги, с которыми учились, тоже выпадали из общественно-интересных жизней, страна со своими смутностями усилила эти выпадения, превратив их практически в затворничество. И если некоторые друзья ещё продолжали встречаться на кухнях друг другом под дешёвую водку и "кильку-в-томате", то многим эти виды общественных мероприятий претили из-за их откровенной бомжеватости, вы ещё "Летний сад" на остановке попейте… И пили. Пили "Летний сад" на остановке, предшественник алкашного "Боярышника", и говорили о вещах глубоких, серьёзных и духовных, о которых алкаши не говорят. Но это не наша сегодняшняя история…


Она прошлась по центральной улице, которую в советское время они, будучи студентами, называли "Сверла", потому что это была улица Свердлова, а сверстники её сына в возрасте студентов будут называть "Покра", потому что она станет Покровской, прошла недалеко, пару перекрестков, и вышла к большому зданию, адрес которого был указан в пригласительном билете. Она знала его, там внутри был даже небольшой кинотеатр, но она там никогда не была. Открыв огромную тяжелую деревянную дверь, она оказалась перед…швейцаром! Что-то похожее именно на сей вымерший тип обслуживающего персонала из допотопных дореволюционных времён причудилось ей в облике стоящего у дверей человека и проверяющего билеты входящих, то ли куртка как у служащего с пометками на воротнике, то ли слегка полусогнутое положение, из которого он вежливо требовал бумагу и скрупулёзно просматривал её. Жанна подала ему небольшой листок с приглашением, "швейцар" просмотрел её, потом саму носительницу сего документа, словно проверяя, соответствует ли реальное лицо бумажному варианту, не увидел расхождений, и кивнул, пропуская женщину в зал. "Усы, лапы и хвост – вот мои документы!" – чуть было не произнесла Жанна, но оказалась уже у гардероба. Она сдала свою куртку с шерстяным воротником, вязанную шапку засунув в карман, и стала оглядываться в поисках чего-нибудь знакомого. Или кого-нибудь. Германа не было, и ей приходилось ориентироваться самостоятельно.


Она прошла в первый зал, там были многочисленные столики с фуршетным содержимым, напитками в фужерах, рюмочках и стаканах, и маленькие закусочные бутерброды на один-два укуса, и это для литературного вечера, который должен, по словам Германа, быть скромным, выглядело каким-то излишеством. Вокруг столиков уже прогуливались люди, мужчины и женщины, тусуясь, кучкуясь и сбиваясь в группки по интересам. У одного столика она увидела знакомое лицо, которое иногда мелькало в телевизоре в "Новостях", когда говорили про культуру. Писатель. Некоторые другие лица ей показались тоже новостийно-знакомыми… Она искала глазами Германа, но его всё ещё не было. В соседнем зале, куда она заглянула, была сцена и ряды кресел – похоже на кинотеатр, за кулисами угадывался экран. В этом зале были люди, которые беседовали, уже заняв места в зрительном зале, но их было немного, шли рабочие подготовления, мужчина в зеленом свитере проверял микрофон, и кричал женщине где-то внутри, что нужно увеличить звук. Женщина что-то невнятно отвечала, а потом пошёл такой громкий вой от усилителя, что все присутствующие потянулись к ушам, и мужчина в зеленом свитере опять закричал:


– Тише! Сделай тише!


Всех присутствующих начали приглашать в этот зал, который, как увидела теперь Жанна, был украшен какими-то художественными работами, возле каждой была табличка с именем автора и названием, её это заинтересовало, и она пошла смотреть картинки. Были пейзажи, какие-то футуристические изображения, но больше всего ей понравились художества автора Дремкова, на которых множеством чёрточек филигранно были выписаны летящие дома, парящие здания, какие-то дирижабли, воздушные построения, и всё это витало, летало, парило в окружающем рисунок воздушном пространстве. И техника понравилась ей, и сюжеты – по крайней мере, ей показалось это оригинальным. Самого художника Дремкова она увидела позднее, это был очкарик с творческим лицом и длинной светлой челкой, которую он постоянно перекидывал с одного места на другое, как будто искал ей нужное положение на вдохновенном лбу, и никак не мог притулить её куда полагается. И из-за того, что ей не находилось места, голова Дремкова склонялась то на одну, то на другую сторону, и он так замирал надолго, слушая кого-то, а затем перекидывал челку с головой в другую сторону и говорил сам. Картинок у него было много, и не все висели в зале. Многие картины не были распечатаны отдельно, а представлялись в журнале, который назывался "Дирижабль" и который был украшен его художествами и с титульного листа, и на многих страницах.


В "кинотеатре" присутствующие расселись по местам и на сцену вышла ведущая: дама в тёмном вечернем платье, которая представила презентацию журнала "Дирижабль" и книг уважаемых авторов, рассказы и романы которых печатаются в "нашем журнале". Оказалось, что и известные авторы, новые книги которых уже стали на слуху и активно издаются в последние годы – писали свои начальные произведения для журнала, название которого Жанна, конечно, слышала и знала о его популярности. Дама стала благодарить со сцены спонсоров "нашего любимого журнала", в числе нескольких имён она назвала имя "редактора Германа Арнольдовича Литау", и Жанна вспомнила, что Германа ещё нет, и теперь неизвестно, придёт ли он.


"Уж полночь близится, а Германа всё нет", – продекламировала она сама себе, но тут на сцену вышел автор очередной презентуемой книги, это был Белевин, его новое произведение, название которого Жанна выговаривала с трудом – какой-то "Пи", но уже знала о нём, лежало стопочками на столе, который выставили на сцену после перечисления спонсоров и заслуг издания. Авторы, которых образовалось на сцене несколько человек, среди них две женщины, усаживались на поставленные там рабочие кресла, а в углу сцены собрался маленький инструментальный ансамбль из четырёх человек, который начал тихонько наигрывать разные композиции. Под негромкую, в основном блюзовую, музыку, авторы стали делиться своими творческими впечатлениями и планами, некоторые зачитывали отрывки из своих публикаций, одна дама читала свои стихи. Поэтесса читала стихи без надрыва и воя, не так, как раньше читали поэтические строки советские творцы стихотворных форм, а спокойно, даже как-то буднично, что порадовало Жанну, потому что она сама читала и свои и чужие стихи именно так: просто, не эмоцией, не голосом, а чувством. А чувство, отражаемое стихом, экзальтированного воя не терпит. Жанна вообще считала, что поэзию портит чтение её авторами, и никогда не любила слушать стихи. "Читать с выражением" для неё означало придавать поэзии какой-то ложный патетический смысл, которого у неё не должно быть, и портить её. Жанне вспомнились завывания советской Беллы Ахмадулиной, и она засмеялась, слушая нормотипичное чтение со сцены.


Жанна, конечно, оказалась там в одиночестве. Насморк её все же беспокоил, лечебные средства притормозили сильную капель, и она даже рада была своему одиночеству. Все присутствующие были знакомы со многими другими пришедшими, а Жанну не знал никто и она не знала никого, разве что могла наблюдать несколько знакомых лиц из телевизора. Она держалась отдельно от всех перемещающихся и перемежающихся группировок, из которых люди переходили в другие, встречались, приветствовали знакомых, мужчины пожимали друг другу руки; женщинам – которые там были "дамы" – эти руки целовали. Жанна заметила, как одеты окружающие: многие женщины были в вечерних, так сказать, "туалетах", красивых платьях или костюмах, некоторые с украшениями, на их фоне обычная одежда Жанны – джинсы и рубашка, высовывающаяся из воротника джемпера – смотрелась сравнительно блекло. Мужчины тоже были одеты как на званый вечер, и ей стало неудобно за свой "недотуалет". Она не думала, что приём будет такого уровня, рассчитывая на обычную творческую встречу, куда писатели и поэты приходят делиться своими гениальными планами с другими литературными талантами и их поклонниками. Угощения, выставленные на множестве столов, одежда присутствующих, какой-то парадный приём выступающих больше указывал на праздничный корпоратив с официальной вступительной частью.