Владимир Колышкин
Атолл

Мы не знаем, кто мы такие, и еще меньше знаем о том, на что мы способны.

Сатпрем (французский философ)

Оби-Ван Кеноби: «Сопротивляйся.

Не поддавайся Темной Силе».

Глава 1

Из правого уха Джона выскочил большой черный таракан с длинными усами и, прыгнув на стол, побежал зигзагами между тарелками.

– Сюр! Сюр меня! – вскричал Джон Кейн, и проснулся. В комнате было темно, перед его кроватью стояла высокая смутная фигура человека. Человек нагнулся к Джону, и сквозь мрак проступили черты отца. «Дай мне руку», – попросил отец. Джон подумал, что если он выполнит просьбу, то уйдет из жизни вслед за отцом. Отец словно бы прочитал его мысли, сразу как-то отдалился, словно отъехал на скейтборде. И тогда Джон проснулся по-настоящему.

Яхту тихо покачивало. И эта плавность движения была не менее приятна, чем его суетные ночные движения с Аниту. Джон Кейн поднял руку, задел край полки, нащупал УПДУ (универсальный пульт дистанционного управления) нажал кнопку. Шторы на иллюминаторах с тихим жужжанием раздвинулись. И сейчас же в каюту, обшитую красным деревом, вломились горячие клинки утреннего солнца. Змеистые блики, отраженные от воды, затеяли на потолке бесконечный танец.

Джон Кейн провел ладонью по шее, стирая ночной пот, покосился налево. Рядом на синих шелковых простынях, уткнувшись лицом в подушку, спала Аниту. Она была полностью обнажена. Гибкое молодое тело идеальной формы, цвета молочного шоколада – вечный генетический загар аборигенов. Гладкая, словно шелк, кожа сама притягивала руку. Джон нежно погладил ту восхитительную впадину, где спина женщины круто переходит в еще большую восхитительность, нагнулся и поцеловал в шоколадную ягодицу. Поцелуй вышел совсем не эротический. Как папа невинно целует в попку маленькую дочку. Старею, невесело подумал Джон. И еще пришло на ум: почему приснился только отец, почему не приснилась мать?

Аниту проснулась от прикосновений, повернула к нему заспанное, но все же прекрасное лицо, как утренняя только что распустившаяся роза.

– Доброе утро, Джон, – сказала она и сладко потянулась, бесстыдно выставляя напоказ все свои молодые прелести.

– Оно действительно доброе, – в тон ей ответил Джон Кейн и погладил её ноги – длинные и красивые, словно выточенные умелым мастером; погладил ласково, трепетно. – Ой, щекотно! – взбрыкнулась Аниту, когда он провел пальцами у нее под коленями, по тем нежным и очень чувствительным впадинкам.

Аниту легко возбуждалась, когда касались её подколенных эрогенных зон, и Джон это знал. И снова дал зарок не касаться этих её мест без нужды. Ведь он не хочет сейчас любовного акта. Так зачем же будоражить девушку понапрасну. Так можно и рефлексы отбить, подумал он о девушке как о собаке Павлова. Чтобы исправить промашку, он бодро вскричал: «Подъем!»

Стараясь не кряхтеть, он первым слез с ложа любви, босыми ногами протопал по мягкому иранскому ковру, расстеленному на полу спальной каюты, и скрылся в душевой, за дверью из красного дерева с круглым застекленным окошком. Там он долго стоял под теплыми струями пресной воды, которая уже успела нагреться под жаркими лучами утреннего солнца. Радиатор – приемник тепла располагался на крыше каюты. Так у него устроено было на яхте. Современный человек привык к комфорту, тем более американец.

Круглое окошко в дверях сразу запотело, и он уже не мог видеть широкую деревянную кровать, и что делает Аниту, встала ли она? Конечно, встала, дважды её ни о чем просить не надо было.

Отфыркиваясь и отплевываясь, Джон Кейн начал было привычно планировать, какую работу он будет делать сегодня, а что оставит на завтра или даже на послезавтра. Но для этого нужно было знать, что он делал вчера. И тут он вдруг осознал, что абсолютно не помнит вчерашнего дня. Еще ночь помнится хорошо, у него был прекрасный любовный акт с Аниту. Она дважды достигла кульминации через небольшой промежуток времени, а он только притормозив и не выходя, продолжил до своего единственного оргазма, тягучего и где-то даже болезненного. Продолжать он мог долго, хоть целый час. Это было его одним из достоинств, после умения писать бестселлеры. Наверное, за это и любили его женщины. Он надеялся, что его деньги здесь играют не главную роль. Во всяком случае, пока…

Итак, ночь он помнит, а вот день… Словно черная стена отделяла его сознание от воспоминаний ближайшего прошлого.

Все это так его ошеломило, что он, выключив воду, уселся на маленькую деревянную скамеечку из розового дерева. И прижался спиной к таким же гладким теплым доскам. Вода на его теле собралась в капли, как роса на листьях. Он смотрел на свои ноги, с тревогой отмечая, что бедра уже не так упруги, как в прежние времена. Дряблость мышц, а вскоре и дряхлость одолеют его. Он давно уже заметил, как постепенно улетучивается его joie de vivre

Несмотря на окружающую теплоту, его пробрала холодная дрожь. Что приключилось с его мозгом? Не так ли начинается старческий маразм? Не кончить бы как Рейган. Нет, лучше застрелиться. Впрочем, что это он паникует. В его-то годы думать о старости? О старости будем думать лет через двадцать. Просто он переутомился.

Успокоившись, Джон решил было, не обратиться ли к доктору Генри Уилсону? Это имя выскочило спонтанно, без каких-либо усилий с его стороны. И о чудо! Едва имя друга промелькнуло в мозгу, так сразу же стена стала рушиться, словно трухлявое дерево. В сознание из каких-то секретных нижних этажей стали прорываться имена и события прошлого. Все это походило на то, когда набираешь пароль на компьютере и, если он правильный, то тебе открывается доступ к информации.

Ну что ж, тогда не будем терять время! Непроизвольно набрав в грудь воздуха, он нырнул мыслью далеко в глубину прошлого. Очень смутно, почти как сновидение, внутренним зрением он увидел свою прежнюю жизнь в Нью-Йорке. До того, как стал известным писателем, когда он был молод и никому, по сути, не нужным. Но по-прежнему некие барьеры еще мешали увидеть целостную картину. По-прежнему это были еще какие-то обрывки, фрагменты мозаики, каковые фрагменты еще предстояло собрать в единую без изъянов картину.

Почему-то на память приходили лишь хмурые дни с дождями и даже снегом. А ведь в Нью-Йорке летом бывает дикая жара, когда мальчишки открывают пожарные колонки и прыгают в сильный ледяных струях, гортанно орут и обливают прохожих (как в какой-нибудь Камбодже под Новый год), пока не приедут пожарные и не разгонят озорников. Ну вот, жарой в Нью-Йорке заполнили еще один квадратик.

Еще он вспомнил Великий Белый Путь, Бродвей, тянувшийся от Централ Парка до Таймс-сквер. Он прошагал его от рассвета до заката, от начала и до конца в первый день своего приезда в Большое Яблоко. Потом он узнал, какое оно гнилое и вонючее, когда обезноженный уснул на лавке в Таймс-сквере у каких-то контейнеров, разрисованных граффити. Его тогда чудом не зарезали, спасли последние десять баксов. Он отдал их какому-то безумному черному парню с выпученными глазами, огромными, как куриные яйца, главарю местной банды, говорившему на совершенно диком наречии.

Как сквозь туман он перешел к воспоминаниям далеким, почти мифическим. И не удивился, когда они возникли внезапно и довольно отчетливо, как гора перед носом самолета. Не удивился, потому что детство священно и незабываемо. Это радовало (маразм отступает) и одновременно огорчало (старость все-таки подкрадывается).

Он появился на свет в Спрингфилде, штат Иллинойс, сорок два года назад. Окончил среднюю школу именно в тот злополучный год, когда ушли из жизни его отец и мать. Легко можно вообразить Джона Кейна периода юности – физически непривлекательного, но во всех прочих отношениях прекрасно развитого парнишку – пережившего свое первое эсхатологическое потрясение.

Он не видел, как погибли родители, но представлял это отчетливо – узкий серпантин, дикая венесуэльская зелень, старый «понтиак» («Понтиак-бонневилл», у него особая радиаторная решетка, – уточняет его писательский демон, любящий детали) пытается уклониться от сумасшедшего автобуса, набитого местными крестьянами, кудахтающими курами, визжащими свиньями и плачущими младенцами. Но дорога после дождя скользкая и, конечно же, без ограждений, и это на такой-то высоте! И «понтиак», сверкнув на прощание особой радиаторной решеткой, валится в молочно голубоватую бездну. Он падает долго, и вылезшие крестьяне напрасно прислушиваются, со дна ущелья не донеслось ни звука. Этих двух гринго словно сам дьявол забрал в преисподнюю. Крестьяне крестятся, читают католические молитвы и на всякий случай целуют свои языческие талисманы, оберегающие от злых духов, садятся в автобус и уезжают.

Вот когда начали проявляться его творческие способности, стало развиваться его воображение, трагедия дала толчок к пробуждению таланта. Верно говорят, что Бог ничего не дает просто так, не взяв чего-то взамен. За свой будущий талант Джон заплатил высокую цену, очень дорогую.

Тела родителей в запаянных гробах привезли в США и похоронили в Спрингфилде, на семейном кладбище, где с девятнадцатого века покоились с миром родственники и где лежал его дед Джонатан и старший брат отца – Майкл, умерший в конце сороковых годов от проникающего ножевого ранения в живот. Парня просто зарезали в переулке. Именно эта семейная память подсказала молодому Джону Кейну в минуту опасности по-быстрому расстаться с десяткой, лишь бы не получить проникающее ранение в живот, как это случилось с дядей Майклом.

Когда хоронят одного человека, это, безусловно, прискорбно, но вполне естественно. Когда же в могилу опускают сразу два гроба – это зрелище раздирает душу. Впрочем, Джон уже не плакал. Всю соленую влагу он уже выдавил из себя, и теперь в горле стоял колючий ком, словно он не до конца проглотил дикобраза.

«И на кой черт их понесло в эту Венесуэлу?», – сказала бабушка Мэрилин, поднимая на макушку шляпки черную вуаль, чтобы закурить сигарету. Пастор прочитал заупокойную, все помолились, гробы стали закапывать. Сослуживцы отца и мамины подруги произнесли слова соболезнования и укатили. И они с бабушкой тоже медленно пошли к машине.

Теперь у него из родных была одна бабушка по отцовской линии Мэрилин. Почему-то Джон никогда не интересовался родственниками мамы, а она сама не говорила об этом. Просто Джону вполне хватало одного дедушки и одной бабушки.

Вообще-то её родное имя было Ава, но она походила (особенно в молодости) на Мэрилин Монро и очень этим гордилась, и требовала называть себя Мэрилин, и все к этому привыкли. Экстравагантный и сардонический склад ума Авы должен был порою шокировать жантильных спрингфилдских дам.

Будучи тинэйджером, Джон часто забегал в гости к бабушке и дедушке в их собственный дом. Помнится, в комнате бабушки висел старый плакат 55-го года выпуска с изображением Мэрилин Монро из фильма «Семь лет влечения», тот кадр, где она стоит на решетчатом люке в метро и теплая воздушная струя надувает юбку. Мама считала такой плакат безнравственным, а календарь, где знаменитая актриса снялась полностью обнаженной – просто бесстыдством и позором нации. Бабушка над ней смеялась, дед Джонатан философически молчал себе в усы, а папа сказал, что это современно. Но потом как-то, уезжая на работу, вернулся и, пройдя в комнату Джона (Джон сидел за столом и обдумывал чертеж подводной лодки), подсел рядом и, смущаясь, сказал: «Ты этим особенно не увлекайся». И сделал несколько известных движений рукой. Джон покраснел и судорожно дернул головой – не то согласно кивнул, не то отрицая напрасные подозрения. Папа встал и вышел из дома.

Через несколько дней Джон, когда был один, нашел на подоконнике в гостиной тонкую потрепанную книжечку 63 года издания под названием «О половых извращениях». Эту книжечку Джон уволок к себе и торопливо прочитал, покрываясь холодным потом. Раздел о вреде онанизма поверг его в шок. Оказывается, Джон вот уже долгое время подвергается риску получить всякие заболевания на почве нервного истощения. И первым делом отвалится блудливая рука и отнимется спина. С тех пор Джон завязал накрепко с рукоблудством. Ну, разве что когда особенно припрет…

«Как ты теперь будешь жить, – без знака вопроса, риторически спросила его бабушка, когда они садились в её розовый с открытым верхом кадди – «кадиллак» 59-го года выпуска. – Учти, что я не намерена класть на алтарь (она так и сказала «на алтарь») свою личную жизнь ради тебя. Не смотри на меня так, я еще не старая, у меня тоже могут быть увлечения… Умирая (пневмония на фоне почечной недостаточности), мой Джонатан – он был много-много старше меня – сказал мне: "Не запирай себя в четырех стенах, живи на полную катушку, чувиха!" Вот я и стараюсь следовать его завету… Ты уже взрослый мальчик и лучше всего тебе пойти работать, чтобы содержать себя. Я в твои годы…»

Тут она вспомнила, что никогда не работала – ни в его, ни в какие другие годы, – замолчала, выкинула докуренную до фильтра сигарету, завела мотор и рванула с места машину.

Внезапно он очень остро осознал свой возраст, словно перед ним рывком открыли дверь в голубую пустоту, торопливо нацепили парашют и выпнули из «Дугласа», как во время прыжков парашютистов в день Независимости. И вот он летит, захлёбываясь тугим воздухом. Он взрослый! Свобода! Это его день независимости! Хотелось плакать от жалости к маме и папе и одновременно чему-то радоваться.

Глава 2

И он хлебнул соль жизни большой ложкой. Для начала мотанул в Чикаго – ближайший большой город, столица штата, и все такое. Джон знал, что ехать автостопом в его возрасте и с его рожей («Знаешь, почему я тебе дала? – сказала одноклассница Энн Нортон, с которой у Джона был первый в жизни секс после выпускного бала, – потому что у тебя бандитская рожа. Мне такие нравятся») – было бесполезно (как он ненавидел потом это слово – «бесполезно»). Поэтому он наскреб денег на железнодорожный билет, и прямой веткой помчался к новой жизни.

Устроился работать в порту подсобным рабочим. Сделался самым что ни на есть пролетарием и членом профсоюза. Но своим среди рабочих он не стал. Все время его от народа отделяла какая-то преграда, барьер. Или какое-то возвышение, не то подиум, не то сцена, с высоты которой он взирал на всех. Некоторые находили его высокомерным. Другим не нравилась его склонность к витиеватой речи. Одна работница – грубая девка с некрасивым лицом, – услышав от него книжное, не знакомое ей слово, прямо сказала ему: «Чего ты выпендриваешься?!» (на самом деле она сказала куда как грубее).

А он вовсе не «выпендривался», он говорил, как шло от сердца. Просто у него изначально был более богатый словарный запас, потому что он с детства много читал, и не только комиксы. Иногда он по целым дням пропадал в читальном зале местной библиотеки. К нему домой приходили друзья, спрашивали, где Джон? Не пойдет ли он гулять? Его мама отвечала – Джон пошел в библиотеку. Друзья удивлялись – вот чудак, как он может корпеть над книгой в такой расчудесный летний день. И уходили играть в бейсбол без Джона. И все же они уважали его, не дразнили. Ведь у каждого должны быть свои причуды. А в остальном-то Джон был нормальным парнем, не отличником-задавакой, а таким же троечником, как и они.

Но самое главное, у Джона начались первые приступы нарождающегося таланта. Вначале это дитя было еще не оформившимся, и он не понял его намерений и ошибся в средствах выражения.

На исходе двадцать первого года жизни он переехал из брутального Чикаго в более культурный Нью-Йорк.

Однако с культурной программой пришлось пока повременить. Сначала надо было просто выживать. Жизнь в Нью-Йорке Джон условно делил на периоды, один из которых – самый первый – назывался «подземный». Из-за жестокого отсутствия денег он буквально жил под землей – ночевал на станциях, в хитроумных коммуникациях метро. Вообще он любил метро и любил ездить на этих грохочущих поездах, разглядывая меланхолические, страдальческие лица нью-йоркских пассажиров, которые, несмотря ни на что, всякий раз говорили ему, что он правильно сделал, приехав в этот великий город.

Нью-Йоркское метро поражало его и волновало, он всей душой отдавался смысловому богатству подземки.

А по утрам он отправлялся на Сорок вторую улицу, в Нью-Йоркскую публичную библиотеку. В большом читальном зале можно было отдохнуть и даже подремать без опаски попасть в полицию. Ну и, конечно, почитать. Он больше налегал на классику. Первой его «нью-йоркской» книгой был роман Вирджинии Вулф «Между актами». Прочитав предисловие к книге, Джон долго смотрел на портрет писательницы и все никак не мог понять, как эта женщина с пугливыми оленьими глазами могла решиться на страшный поступок – едва закончив рукопись романа, она пошла на реку и утопилась. Ужасно.

После таких трагедий собственная жизнь казалась ему не такой уж страшной. Мало-помалу он выходил из пике. Работа в «Стаки» и «Харди» спасли его от окончательной нищеты.

Заимев первые деньги, Джон поселился на окраине Лонг-Айленда, в тени Бруклинского моста, где холодный пронзительный ветер дул с Ист-Ривер, а он ходил по набережной, уткнув небритый подбородок в поднятый воротник старенького шерстяного пальто, воображая, что прогуливается в окрестностях сурового замка Эльсинор, и шептал, а иногда выкрикивал: «То be or not to be? That is the question!» , за что прослыл в округе местным сумасшедшим.

Какое-то время он посещал курсы актерского мастерства, для этого ездил из Бруклина в Квинс на общественном транспорте, мечтая о своей машине. Вскоре один вопрос для него решился: он быстро понял, что курсы – это блажь и актера из него не выйдет.

Но тяга к культуре у него не угасала. Он активно посещал музеи, картинные галереи, концерты; смотрел фильмы, которые никогда не доберутся до обшарпанных кинотеатриков в его родной городишко.

В Нью-Йорке у него также практически не было друзей, если не считать знакомых ребят из студии Станислава Камински, преподавателя актерского мастерства, которого звали все Станиславским, за его пристрастие к русской системе. Уже тогда Джон жил отдельной жизнью, как и подобает творцу, пусть и будущему. А все остальные, все эти испанцы, черные, албанцы и Бог знает какой национальности, весь этот вавилонский люд жил своей жизнью и собственными проблемами. В четверг вечером многие из этих тысяч гуляли по Таймс-сквер, месту, которое когда-то было сердцем величайшего города на земле, шли на Бродвей, чтобы хоть немного пожить в мире иллюзий.

Через семь месяцев он не выдержал сосуществования среди этого человеческого отребья и перекочевывал в Гринвич-Виллидж. В таком городе, как Нью-Йорк, это было все равно как улететь на другую звезду в галактике. Гринвич-Виллидж – интеллектуальный район Нью-Йорка. Здесь обитает богема. Здесь много библиотек, живут яйцеголовые профессора, длинноволосые художники и трубкозубые писатели. Здесь расположены многие издательства. Вот куда потянуло Джона.

Его новый дом с зелеными ставнями и мраморными подоконниками, с фасадом, облицованным серым камнем, и ящиками под окнами, где буйно разрослись петунии, – излучал, казалось, теплоту и радость. Он даже имел собственное имя – «Улисс», что было весьма символично, и это ему очень нравилось. Но не знал он тогда, что это еще и символ его судьбы. Ведь Улисс – это скиталец. После троянской войны, возвращаясь на родину, прожил много лет на острове в плену у нимфы Калипсо, а когда вернулся, его ждала крупная разборка с «женихами» его жены.

В этом доме он имел знакомства, которых не стеснялся: завел интрижку с молоденькой женой механика-импотента; подружился со стриптизершей, которая жила с ним на одном этаже, одним коридором с ней ходили, где висели картины тут же жившего еврея-художника по фамилии Бибель, он косил под Шагала. Еще Джон сблизился с журналистом, который хвастался, что получил награду года – «Золотое перо». «Золотое перо в задницу», – шутила стриптизерша.

Вся эта богемная атмосфера не могла не вдохновить на излияние накопившегося жизненного материала на бумагу. Именно там, в уютном «Улиссе», он начал писать свой первый в жизни роман.

Глава 3

Когда Джон Кейн шагнул вверх по деревянным ступеням, его ослепила яркая вспышка. «Черт, – выругался Джон, потирая ушибленный лоб, – опять приложился к притолоке». Уже приличный срок прошел с тех пор, как он купил яхту, но все никак не мог привыкнуть к низкому входу в каюту. И временами, особенно когда задумывался, изрядно расшибал себе лоб. А всего-то и надо – сдвинуть верхнюю крышку и можно ходить без опаски. Но он забывал.

Он вышел на палубу, залитую золотистым горячим тропическим солнцем, и оглядел лагуну. Серебристо-голубая вода с фиалковыми пятнами кораллов, обросших водорослями, слепила глаза.

– Надень очки, – сказала Аниту и протянула ему модные черные поляроиды-консервы, – А то испортишь глаза.

Она заботилась о нем. И эта забота благотворно сказалась на его не слишком-то крепком здоровьем. До её появления на борту у него побаливала печень. Аниту запретила есть на завтрак поджаренные тосты, которые он еще намазывал маслом, засоряя сосуды. После завтраков, которые готовила Аниту, печень у него болеть перестала.

Джон Кейн надел темные очки-консервы и стал походить на временно ослепшего летчика, ветерана Мировой войны, проходящего курс реабилитации в зоне тропиков. Он уселся за стол, который стоял под палубным навесом с надписями имени яхты – «Барокка».

Когда Джон в свое время покупал яхту, он обратил внимание продавца на это название, сказав, что слово написано с ошибкой. Продавец, пожилой португалец, ответил, что «Барокка» – это португальское слово и означает «Жемчужина неправильной формы».

Джон был в восторге от такого открытия! Слово так понравилось ему, что вопрос, покупать или не покупать судно, решился сам собой. Джону казалось, что название яхты отражает его, Джона, жизненную и писательскую суть, что он и есть жемчужина неправильной формы.

Заодно теперь он узнал, откуда взялось название стиля барокко, которое сначала применялось исключительно к художникам и означало «причудливый», а потом «причудливость» распространилась на музыку, архитектуру и еще Бог знает на что…

Когда стал вопрос, какой поднимать над яхтой флаг, Джону показалось неуместным сочетание португальского названия и звездно-полосатого полотнища. Португальский флаг поднимать было бы не менее странным. И тогда Джон придумал свой собственный флаг – на синем фоне (космополитический цвет) открытая раковина, в чашечке которой сияет та самая жемчужина неправильной формы.

Когда он входил в порт под этим флагом, все ломали головы, какое государство представляет судно? Джона это забавляло.

Джон посмотрел на Аниту, свою возлюбленную, и сердце привычно переполнилось нежными чувствами к этой девушке, дочери вождя местного племени. Быть может, эта аборигенка – последняя его любовь. Его лебединая песня.

– Курлы-курлы-курлы! – прокричал он, сложив ладони рупором. Однако визгливые крики чаек, которые кружили над бухтой, заглушили шутовское курлыканье.

Аниту, привыкшая к его эскападам, невозмутимо поставила перед ним местное блюдо, оно походило на кашу с молоком. Только это было кокосовое молоко. Что входило в состав каши, он так до конца и не уяснил, эта была тайна Женского Дома островитянок, и мужчины в них не посвящались. Но было очень вкусно. И полезно. Блюдо называлось макука. И приготовлялось из плода куки, с какими-то таинственными добавками. Причем макуку замешивать надо непременно руками (хорошо, что не ногами). Джон Кейн надеялся, что Аниту – девушка не глупая – соблюдает гигиену.

Действительно, от нее никогда не пахло потом, даже в самую сильную жару, ногти были розовые, с белой каемкой там, где у бригадира швартовой команды причала Охама, они были черными.

У нее был свой запах, легкий приятный запах загадочного тропического фрукта. Джона возбуждала её особая манера время от времени, особенно когда жарко, поднимать рукой на затылке волосы, оголяя стройную шею.

Аниту принадлежала к так называемому полинезийскому расовому типу народов Океании, для которого характерны светло-коричневая кожа, волнистые, а не курчавые волосы, скуластое лицо, высокий рост. Кроме того, у полинезийцев прослеживаются признаки европеоидной расы.

Живи Аниту в Нью-Йорке, ей ничего не стоило бы стать топ-моделью. Там любят все экзотическое, но не выходящее за рамки западной эстетики.

Они завтракали, глядя друг на друга, и не надо было слов. В такие моменты Джон чувствовал себя словно котенок, пригревшийся на коленях хозяйки – мур-мур-мур. Хотя, если, разобраться, хозяином положения был все-таки он. Американец, писатель, миллионер, космополит, независимый человек. Он был молчаливым бойцом капиталистического фронта, он шел своим путем, не интересовался ничьим мнением и не желал, чтобы кто-то комментировал его жизнь.

Разумеется, такое отношение к жизни сложилось у него не сразу. Как и все смертные, он прошел через зависть, жажду славы и другие гадкие чувства, которые отравляют жизнь, порой ломают её, приводят к суициду. Но теперь, кажется (кажется, кажется, кажется!), он избавился от всего этого, приобретя здесь то, что ему всегда недоставало – душевный покой.

Он спрашивал себя, что для него значит эта девушка, наивное дитя природы? Очередная забава? Сколько их прошло через его спальню! С одной только писательской конференции он снимал их гроздьями, как виноград. Они подкрадывались к нему в кулуарах, чтобы как бы случайно заговорить с ним или подходили, не таясь, а порой и открыто предлагали себя. Обычно это были начинающие писательницы или того хуже – поэтессы. Они спали с ним, а потом подсовывали свои опусы – иногда зрелые, иногда графоманские, – дабы он прочел и вынес свой вердикт. Он не селадонничал с пишущими дамами. То есть не церемонился и громил их произведения.

А любительницы автографов на презентациях его книг?! Эти были проще, им от него ничего не нужно было, кроме хорошего траха со знаменитостью.

Да у него был опыт, он знал женщин, всяких женщин. И это не считая тринадцати лет брака с Джулией…

(Господи! Неужели он прожил с ней ТРИНАДЦАТЬ лет?!)

Ближе к сорока годам он свел свои общения с женщинами до необходимого минимума. Потом и вовсе какое-то время обходился без них. И даже без Джулии. Их сексуальная жизнь заглохла сама собой. Да и от семейной жизни осталась одна видимость. Однако на развод никто не подавал. Как бы по молчаливому согласию, они жили каждый в своем «королевстве». Да и некогда Джулии было заниматься семейными проблемами, она в это время переживала грандиозный успех. Он тоже был на подъёме. Хотя дела у него шли не так ровно как у жены. Не раз случались у него творческие кризисы, грозящие перерасти в творческий застой и, быть может, даже в творческую импотенцию. Впрочем, все это чушь. У детектива не может быть кризиса жанра. Варьировать сюжеты можно до бесконечности. Другое дело – есть ли желание варьировать? Сколько можно убивать какого-нибудь Смита или Джона, тьфу, черт! не Джона, конечно (У Джона Кейна никогда в романах не убивали персонажа по имени Джон. Всем известна и уже никто не оспаривает мистическую связь вымысла с реальностью. (Что такое реальность? реальность – это некий креативный продукт… Причем не только Бога…) Одним словом, хотелось написать что-нибудь стоящее, и без крови.

Но не было сюжета. А раз нет сюжета, значит, современному читателю будет скучно, как говаривал один человек, которого зарезали возле собственного дома…

А может, он просто устал?

Джон увидел себя как бы со стороны: сильно поредевшие волосы, мешочки под глазами, того и гляди, брюшко начнет расти. Короче говоря, «усталое чудовище, никому не нужное, теряющее детали аргументов и обломки метафор», как сообщал о себе в электронном послании его русский друг Чижиков-Пыжин, писатель из Москвы, с которым он познакомился в Париже на книжной ярмарке.

Московский друг настойчиво приглашал Джона к себе в гости, в Москву, где американский писатель «получит массу впечатлений, которые затем выльются в новые романы…». Новые романы, ха-ха!

Если бы это письмо пришло не сейчас, а лет на пять раньше. Тогда ему остро нужны были перемены. Ему нужен был толчок извне, чтобы порвать с прошлым и начать новую жизнь. И когда случилось то кошмарное убийство на 5-й улице, в самом центре Нью-Йорка, в узкой, провонявшей мочой щели между домами, в которое он оказался замешан, Джон круто поменял жизнь. Уехал, а фактически сбежал на полтора года в Европу.

Те, кто знает, что такое американец в Европе, поймут, что пережил там Джон Кейн. Когда ему наскучил депрессивный, иссиня-серый Копенгаген, он перекочевал в Париж. Чтобы не афишировать себя в отелях, жил в каком-то сомнительном пансионе на улице Жонтэ. Бродил по лавочкам букинистов на левом берегу Сены. Пытался читать Стендаля со словарем. Воображал себя Хемингуэем, таскал блокнот в кармане, сидел в знаменитом стариннейшем кафе «Les Deux Magots» , наблюдал жизнь.

(И даже однажды увидел там всемирно известного старика-писателя, согбенного бременем славы и собственной плодовитостью посредственности, явившегося из мглы былого). Заказывал там чертову дюжину вариантов кофе: черный, с молоком, двойной, по-американски, эспрессо, «полео»; подогретым ножом отрезал ломтик фуа-гра, политого «Шато Марго», – то есть поступал так, как делали до него все знаменитости. Но в отличие от них Джон не написал ни строчки. То есть ни строчки достойной настоящего писателя. Все его заметки были вымученными и немощными. За исключением небольшого пассажа, которое можно было вытянуть до объема эссе и назвать «Париж без парижан».

Тогда он не знал один простенький факт, что «реальность» не является ни субъектом, ни объектом истинного искусства, которое творит свою, особенную «реальность», ничего не имеющую общего с «реальностью», доступной общинному оку.

Из Парижа его прогнала та же вонь, еще крепче нью-йоркской – запах пота француженок, которые не бреют подмышки, и смрад крепкого черного табака, который курили престарелые французы, – и он осторожно вернулся к родным берегам. Но вскоре новая серия злодейских убийств, имевших с ним какую-то странную, мистическую связь, вынудила его всерьез искать более надежное убежище – как можно дальше от цивилизации, с её соблазнами, и в первую очередь – греха честолюбия.

Он похоронил убитую жену, продал квартиру в Нью-Йорке, бывшую у них в совместной собственности в одном из стильных домов по бульвару Парк-Вест, договорился о системе связи со своим литературным агентом и улетел на другой край страны – с восточного берега на западный – в Сан-Франциско. Именно там, а точнее, в маленьком городишке Монтерей, куда он отправился отдыхать на лето, и пришла ему в голову идея жить на собственной яхте. Плавать по морям, океанам, быть свободным как ветер.

В Монтерее он по удачному случаю купил пятидесятифутовую яхту «Барокка», и ранним утром (по тихоокеанскому береговому времени) отчалил в полную неизвестность – на просторы Тихого океана.

Глава 4

– Ты сегодня какой-то странный, – сказала Аниту, наливая ему красный, как вино, сок «уру». – Не выспался?

– Не то чтобы не выспался… Просто сегодня обнаружил первые признаки надвигающейся старости.

– Пей уру и никакая старость тебя не возьмет. Будешь крепким, как мой папа.

– Да, твой отец – мужчина что надо. Три жены мне бы не потянуть. Я, конечно, имею в виду не деньги…

Они посмеялись.

Джон отпил глоток уру из высокого стакана. Сок как всегда поражал обилием вкусовых оттенков. С каждым глотком так и чувствуешь, как в тебя вливается чудесная энергия и всякие там полезные микроэлементы. Нектар небожителей был пустяковиной по сравнению с этим подарком щедрой тропической природы.

– Еще я думал о Нью-Йорке. И своей жене… – честно признался он.

Ему было приятно, что с Аниту, да и со всеми островитянами, можно быть честным. Не хитрить, не пыжиться, не становиться на котурны…

– Ты скучаешь по ней и по своему городу?

– По городу – да. По жене – нет.

– Расскажи мне о своей жене. Она красивая?

– О, да…

И новый поток воспоминаний, как прилив затопил его мозг.

Джулия. Высокая, роскошная, натуральная блондинка с вызывающим ртом. Джулия оказалась для него символом утраты иллюзий по тихому семейному быту. За те тринадцать лет брака с Джулией он прошел длинный путь: от страха и благоговения перед ней, желания обладать ею – к ненависти ко всем блондинкам.

Уже через пять лет совместной жизни он ненавидел в ней все: как она ходит своей голубиной походкой, тесно переставляя ноги; как читает свежий номер «Вуменс хоум джорнэл», варит отвратительный кофе. И шевелит своим вызывающим ртом, говоря по телефону с «важными людьми».

Но больше всего он ненавидел её за то, что сначала не хотела заводить ребенка, потому что ей «еще рано» (ему было 27, а ей – 23), а потом вдруг оказалось – поздно рожать по каким-то особенностям её женского организма. Зато эти особенности не мешали ей трахаться, как кошке, на стороне, это ему потом стало ясно.

Часто он горько сожалел, что взял в жены совершенно чуждый себе тип женщины. Джулия не подходила на роль жены писателя ни по каким статьям. Жена писателя должна быть в первую очередь самоотверженной, жить ради мужа, забыть о своей карьере. Эгоистично? Да. Но мир искусства эгоистичен по своей природе. К несчастью, Джулия сама принадлежала к миру искусства и не желала ставить крест на своей карьере из-за амбиций мужа. Если бы Лев Толстой был женат на Джулии, а не на Софье Андреевне, которая переписывала в чистовик и приводила в порядок его рукописи, то великий русский граф не написал бы «War & World».

– А теперь расскажи мне о своем городе Нью-Йорке, – попросила Аниту. – Он большой?

– Да. Самый большой в мире город. Во всяком случае, самый высотный. Там небоскребы…

– Они скребут небо?

– Да, именно скребут.

– А чем они скребут?

– Макушкой, – Джон похлопал себя по соответствующему месту и ощутил под ладонью теплую кожу проступающей лысинки.

– А какой он твой город?

– Он тоже расположен на островах…

– Я так и думала.

– Да… в основном на трех больших островах. Только острова эти очень близко расположены и соединены мостами: центральный район города раскинулся на острове Манхэттен, потом есть остров Лонг-Айленд – там находятся районы Квинс и Бруклин; остров Стэтен-Айленд и малые острова.

– Ты хотел бы вернуться на свои острова?

– И да, и нет. Это трудный вопрос. Пока нет…

– Ты женишься на мне? – Вопрос был задан со всей простотой дитя природы.

– А для тебя это важно?

– Очень важно. Мне уже много лет…

Кейн усмехнулся.

– … и поэтому я должна быть замужней. Таков обычай.

– Понятно. Это важно для твоего статуса.

– Что такое статус?

– Определенное место человека в обществе, его положение. Для тебя – это твоя деревня.

– Да, иначе я должна буду уйти от тебя. Мне пора рожать…

– У тебя был жених? – Почему-то Кейн только сейчас задал этот вопрос, после целого года сожительства с Аниту.

– Да, есть. Но он тебя уважает и потому не претендует. Пока. Но если ты от меня откажешься и уедешь в Нью-Йорк к своей жене, я пойду за него замуж.

Вот так, мистер Кейн. Все очень просто и по-деловому. А еще говорят, что аборигены не практичны, романтичны и прочая. Впрочем, определенность во всем, в том числе и в отношениях полов, и есть стиль их жизни. Их экзистенция.

Она не спрашивала его, любит ли он её? А если бы спросила, он бы ответил, да, влюблен. Влюблен, наверное, это было, одно из тех выражений чувств западного человека, которых она не понимала.

– Послушай, Аниту, – ты говоришь, что тебе пора рожать… Так почему ты не рожаешь? Ведь мы с тобой никак не предохраняемся. А между тем ты не беременеешь… Может, дело во мне? Может, я стар для тебя… Скажи, я тебя не неволю…

– Ты не стар. И не в тебе дело. Я не беременею потому, что не хочу. Пока. Пока мы не оформим наши отношения, как того требуют закон и обычаи.

– Ты что, используешь какие-то травы, снадобья?

– Нет, для этого не нужны никакие снадобья. Достаточно моего нежелания.

– Но так не может быть. Природа…

Аниту рассмеялась:

– Что вы можете знать о природе, живя в своих железных городах?

– Значит, все зависит от моего решения?

– Да.

Джон снял очки. Жгучее солнце ударило в глаза. Он прикрыл веки, из-под ресниц выкатились две слезинки и быстро стали высыхать под горячими лучами. В носу защекотало. Он громко чихнул. Аниту рассмеялась. Он снова прикрылся очками и сказал:

– Дай мне ещё немного времени…

Аниту успокаивающе положила прохладную ладонь на его горячее плечо.

«Вот еще один их плюс, – подумал Джон Кейн, – они не цепляются к словам, для них важен поступок. А белая девушка уже бы обиделась, закатила бы истерику…»

Конечно, надо ему наконец решиться. Жениться на Аниту, тем более, что она брюнетка, ха-ха-ха! Завести детей… шоколадных или кофе с молоком детишек… Идиллия. Наверное, не зря же он здесь бросил якорь, когда странствовал среди островов Тихого океана.

Но было страшно думать, что на этом атолле он и окончит свои дни. А как же кругосветка? Он все откладывал поход вокруг Шара. Пойдет ли Аниту с ним в дальнее плавание, разделит ли все тяготы пути, шторма и возможную гибель? Если – нет, рискнет ли он в одиночку пройти по пути Магеллана?

Ведь он с юности мечтал о путешествиях. И детективщиком он стал не сразу. Свою писательскую карьеру Джон начинал с приключенческого жанра.

Глава 5

Хорошо быть маститым писателем. Но и у начинающих писателей тоже есть свои радости. Окружающие к ним относятся, как к беременным женщинам. Про маститого уже все ясно. Они уже достигли своего потолка и ничем особо новым не потрясут мир. Другое дело, если вы начинающий писатель. Ваши знакомые, те, кто посвящен в вашу тайну, глядят на вас с каким-то ожиданием, как смотрят на мамочку с большим животом. Кого-то она родит? Каким романом вы разродитесь? Будет ли ваше литературное дитя прекрасным лебедем или гадким утенком? Все ждут. Даже если кто-то говорит, что он безразличен к вашему творческому животу – врет. Сознательно или неосознанно, он обманывает вас и себя. Родные ждут ваших родовых схваток с затаенной радостью. Друзья – с затаенным страхом: а ну как вы действительно напишете что-то стоящее. А уж если вы на этом разбогатеете, вам такой наглости друзья не простят.

Но это все в будущем, более или менее отдаленном. А пока вы носите свой творческий живот, вас авансом уважают, приглашают в компании, чтобы похвастаться знакомством с вами.

У Джона Кейна родных в Нью-Йорке и вообще в любом другом месте Земного Шара не было, не считая бабушки Мэрилин. Иногда (по праздникам, таким, например, как День Труда, улавливаете юмор?) он звонил в свой родной Спрингфилд, бабушке. Она отвечала низким от курева и выпивки голосом. Да, она теперь «жила на всю катушку», когда устроила свою личную жизнь, сойдясь с отставным военным медиком, курила сигареллы и пила коньяк. Теперь она была не Мэрилин Монро а, скорее, Черчилль в юбке.

Чтобы иметь хоть какое-то интеллектуальное общение, молодой Джон Кейн стал захаживать в бар с творческим уклоном – «Монпарнас». Там тусовались все начинающие гении. Иногда захаживали мэтры, но не часто, чтобы не баловать вниманием начинающих и самим не примелькаться.

Поначалу Джон для солидности обзавелся трубкой и заплатил за нее немалые деньги в табачной лавке, но потом решил, что это нарочитый понт, и вернулся к сигаретам, оставив трубку для будущего образа. Совсем бросить курить он не мог. Без доброй затяжки писать было чертовски трудно. Мозг надо было как-то стимулировать. Не переходить же на спиртное, как Хемингуэй или Эдгар По, или, того хуже, нюхать кокаин, как это делают многие писатели. Впрочем, не только писатели. Наркотики, конечно, открывают новые миры, но тут же закрывают твой старый мир, куда ты уже не сможешь вернуться, чтобы пожать плоды своего труда. Короче говоря, это путь в никуда.

И вот он, двадцатичетырехлетний парень, стоит в хмельной, прокуренной атмосфере бара «Монпарнас», насыщенной творческим электричеством. То и дело слышится треск разрядов – столкнулись разноименные полюса. Частые явления здесь – перепалка, перебранка, а то и мордобой на почве несогласия с мировоззрением собрата по перу, кисти или нотного ключа. Тут легко дают ценные советы, за которые в другом месте с тебя сорвали бы немало денег. Нужно только уметь слушать, брать все полезное и отбрасывать вздорное.

Тут Джон узнал, что читателю, зрителю, слушателю интересны только ценности в основном ниже пояса, как то: яйца, член, грудь (женская), вагина, зад (любой) и все, что с ними связано. И еще кровь. Много крови! Реки крови! Океан крови!

Если перечисленное выше присутствует в твоем произведении – успех тебе обеспечен.

Параллельно с работой над романом Джон Кейн, неожиданно для себя написал рассказ в духе Джека Лондона. Про двух золотоискателей, которые нашли сумасшедшую золотую жилу. И как они возвращаются через зимний лес и снежные поля, как замерзают, борются с голодом и преследующими их волками. Как один из них – раненый по собственной глупости – погибает. Волки разрывают его на части. Остался от человека лишь небольшой клочок мяса. Его товарищ, корчась от презрения к себе, нанизывает этот кусок на шомпол от винчестера, и тупо глядя перед собой, поджаривает на костре, а потом ест человечину с не меньшим остервенением, чем волки.

Все кончается в мистическом духе. Оставшийся в живых сказочно разбогател. Но призрак погибшего однажды вернулся и отомстил бывшему товарищу.

Джону Кейну в своем первом рассказе удалось сочетать казалось бы сейчас уже не сочетаемое. Утолить читательскую жажду крови и сохранить дух романтики, который в современной литературе давно издох. А у него вот получилось. Чтобы бить наверняка, он начал рассказ с диалога. Это, как ему говорили профессионалы, сразу захватывает внимание читателя. А дальше уж от тебя зависит, сможешь ли ты поддерживать читательский интерес до ударной концовки рассказа, в которой вся соль.

Когда рассказ был написан, вдруг выяснилось, что его надо отпечатать на машинке. До этого Джон не использовал технических средств, писал обычной шариковой ручкой «Бик» на листах почтовой бумаге с голубой каемкой, которую он покупал в ближайшем отделении почты. Выручила стриптизерша. У нее нашлась подруга, подрабатывающая печатанием на пишущей машинке, и которая брала за лист недорого. Отдав в надежные руки свое дитя, Джон приступил к самому главному.

Прежде чем куда-то послать свой рассказ, он проанализировал конъюнктуру журнального рынка, в каких журналах, что печатают, каким темам отдают предпочтение. По его теме – приключения в духе Джека Лондона – больше всего подойдет журнал «Нэшнл джиогрэфик», решил Джон. Как раз там он прочитал в редакторских заметках, что журнал ищет новых авторов. Это было то, что надо. Правда, по тут же приведенному рейтингу, читатели «Нэшнл джиогрэфик» не очень жаловали мистику. А у Джона вся концовка именно мистическая. Но он решил, что все остальное реалистическое перетянет и вполне удовлетворит читателя, а главное, редактора.

Три месяца спустя, после того как он отправил пухлую бандероль по адресу редакции (никаких Е-мэйлов, никаких электронных файлов, тогда не существовало, только старая добрая бумага), ему пришел большой конверт. Где заведующая литературным отделом журнала любезно сообщала «уважаемому мистеру Кейну» умопомрачительную новость, что его рассказ «Тайна сэра Генри Моррисона» будет напечатан в декабрьском, 12-м, номере журнала. Гонорар пришлют позднее.

Сумасшедшая радость овладела им! Черт с ним, с этим гонораром, главное, главное-то – его напечатают в настоящем, профессиональном, с научным уклоном журнале. В одном старейшем, уважаемом журнале, экземпляры которого будут храниться в Библиотеке Конгресса США. Храниться вечно, пока существует человеческая цивилизация, пока Земля не обратится в прах. Только теперь он осознал, что сразу, одним махом обессмертил свое имя. Тем самым приобщился к великим.

И это была правда. Получив журнал (два экземпляра), в самый канун Рождества как подарок, он прочитал на последней странице, в списке авторов за весь год, свою фамилию и имя – Кейн, Джон. Следующим, сразу за ним по алфавиту скромненько так шел – Лондон, Джек.

Вот так, господа!

Глава 6

Но потом он совершил ошибку. Впрочем, вполне простительную для новичка, который не может сдержать радость первого успеха. Вдоволь налюбовавшись своим рассказом, напечатанном на глянцевых листах солидного журнала, а также иллюстрациями к своему рассказу (аж целых четыре штуки: блестят рассыпанные самородки золота, оскаленные морды волков выглядывают тут и там), Кейн стал носить его с собой и всем показывать, делая вид, будто случайно захватил журнал. Многих непризнанных гениев он сильно этим огорчил. И не только непризнанных, но и утративших былую силу писателей тоже. Один из них с горечью сказал: «А я так и не прорвался в "Нэшнл джиогрэфик"». А потом посоветовал: «Ты пошли туда еще».

И вот тут произошел «СГЛАЗ». Когда Джон писал свой первый рассказ, он ни с кем не советовался, он был независим. Да, он прислушивался к высказываемым в баре мнениям и мотал себе на ус. Но все решал сам. И это было правильно. Но главное, никому ничего не выбалтывал. Он был замкнут по отношению к другим, и удача – пугливая дева – доверчиво прильнула к нему.

А теперь, из мелкого чувства тщеславия, он раскрылся, и негативная энергия неудачников сразу испоганила всю его чистую ауру. Как ложка дегтя портит бочку меда. А здесь была не ложка, целые ведра черной-пречерной зависти, злобы, недоброжелательности. И его прямой путь к славе и признанию исказился. Но понял он это постфактум, когда было поздно и ничего нельзя уже было исправить.

Он написал еще один рассказ, тоже с мистическим уклоном, отослал в «Нэшнл джиогрэфик», хотя чувствовал, что рассказ для географического журнала не совсем в тему. Можно сказать, что вообще не в их тему. Джон понимал, что делает глупость: как тупая подопытная мышка лезет в кормушку, где вчера лежало угощение, а сегодня бьёт током, – но остановиться не мог.

И, конечно, получил отказ. Вернее, ничего не получил. Ни ответа, ни привета. Его просто проигнорировали, будто его имя никогда не стояло рядом с именем Джека Лондона на страницах их проклятого журнала. Вот так ему щелкнули по носу, поставили на место, которое он теперь заслуживает.

После этой неудачи он опять залез в свою раковину, редко бывал в «Монпарнасе», больше гулял по городу, копил материал для романа. Он решил, что роман не будет похож на его рассказы, никакой мистики, что-нибудь этакое, подземное. Зря что ли он в свое время излазил, исползал вонючие закутки нью-йоркского метро. А там происходили встречи с очень колоритными личностями. Взять хотя бы того русского бродягу, его собрата по подземной жизни. Он хоть и был инвалидом на протезе, мог, однако, дать фору любому здоровому. Какие чудесные сказки он рассказывал про русское метро! Он вспоминал о нем, как о потерянном рае, где потолки украшает прекрасная мозаика, где в нишах стоят изящные статуи, не то, что местные обосранные закутки. Там полы выложены золотыми плитками, а не грязным заплеванным бетоном, как здесь, в Нью-Йорке. Там, в московском метро, колонны из полированного мрамора, а не ржавое, грязное железо с заклепками. Там огромные антикварные хрустальные люстры освещают шикарные платформы с яркостью бродвейских огней. Там уральские самоцветы и якутские алмазы сверкают на стенных панно. И там совсем, ну совсем нет рекламы…

Понятное дело, ничему этому Джон не верил, но рассказы бродяги были так живы и интересны, что ХОТЕЛОСЬ верить.

Шло время, а честно заработанный гонорар за первый рассказ не приходил. Неудача со вторым рассказом поубавила в нем великодушия. Разозлившись, Джон сел и написал письмо в «Нэшнл джиогрэфик» на имя главного редактора журнала. Буквально через неделю ему выслали чек на 50 долларов, а через какое-то время – еще один чек на ту же сумму. Итого: 100 баксов за рассказ о мешке с золотом. А писал он его без малого два месяца. Грузчиком в магазине и то больше заработаешь, думал Кейн. Но сойти с писательской трудной дороги он уже не мог. Ради заработка и чтобы больше было свободного времени для творчества, Джон устроился ночным сторожем в аптечный склад.

Глава 7

Однажды, как всегда гуляя по городу, Джон случайно забрел в запретный для белых город – Гарлем. То ли он не выспался. После ночной смены обычно чувствуешь себя словно с похмелья. То ли слишком задумался над судьбами героев своего будущего романа. Перейдя какой-то перекресток, он вошел в Гарлем незаметно, как люди иногда незаметно переходят из мирного времени в военное. Все был мир-мир и вдруг война. Почти как у русского графа Толстого. Приличные фасады домов разом как-то подурнели. Потянулись ряды низкоэтажных зданий из красного кирпича, окна с выбитыми стеклами смотрели на него черными гнилыми провалами, стены были изрешечены не то пулями, не то снарядами, словно здесь велись уличные бои.

Когда Кейн осознал, что зашел в сумеречную зону, было уже поздно. Черные жители окружали его со всех сторон. На их лицах он не прочел ни одной доброжелательной улыбки. Старики, проходившие мимо него, произносили явные ругательства в его адрес. Мальчишки, даже самые малые и сопливые, задирали «проклятого белого». А уж когда его остановила группа молодых людей, похожих на бандитов, он основательно струхнул.

– Куда хиляешь, снежок? – спросили его сурово люди с черными лицами.

– Видите ли… – выдавил из себя Джон, в жалкой попытке оправдать свое здесь появление. Он не мог смотреть в эти жестокие глаза с фарфоровыми белками и отвел свой взор в сторону, бессмысленно уставясь в витрину жалкого магазинчика, возле которого его тормознули. И вдруг – о, чудо! Он увидел то, что подсознательно искал последнее время. Поэтому он, собственно, и оказался в этих кварталах, что именно здесь поблизости продавали некоторые вещи подешевке. Он давно хотел купить пишущую машинку, чтобы не платить лишних денег машинисткам. Но современные электрические машинки стоили очень дорого и были ему не по карману. Вот он и пошел в кварталы, где можно было купить подержанные вещи. И он-таки нашел, что искал. Он смотрел сквозь пыльное стекло витрины на старую механическую машинку, довольно-таки портативную, как утопающий смотрит на брошенный ему спасательный круг.

Джон так все и объяснил парням. Надо говорить правду, был у него девиз. Правда она не подведет.

– Значит, ты считаешь, что у нас тут только один хлам продают? – сказал главарь.

– Он думает, что мы все здесь нищие! – подзуживал правая рука главаря – парень с косыми, как скрещенные клинки, зубами.

Джон стал что-то лопотать про свою бедность, но участь его уже была решена.

– За то, что ты посмел нарушить границу нашего государства… Эй, Сэмми! Что мы делаем с нарушителями наших священных границ? – спросил совета главарь у подошедшего к ним сопливого подростка.

– Обрезаем яйца, – хриплым гортанным голосом сказал подросток, достал бритву и вытряхнул жуткое лезвие.

У Джона от страха похолодело то, что хотели ему отрезать, но он нашел в себе силы протестовать:

– Позвольте! Но мы с вами живем в одной стране, самой свободной стране мира!

– Закрой пасть, белый ублюдок!.. – твердый палец больно воткнулся ему в грудь, и он, дернувшись, стукнулся головой о стекло витрины, к счастью, оно выдержало. – Запомни, белая моль…

Из-за угла вывернул побитый «Шевроле» с коробкой мигалок на крыше. Джон с облегчением вздохнул, но быстро пришло разочарование. Патрульный «кар», в котором сидели два копа, разумеется, черных, проехал мимо. Полицейские демонстративно смотрели в другую сторону, делая вид, будто на противоположной стороне улицы происходит нечто интересное, хотя там была грязная пустота.

– Запомни, белый, – опять начал черный бандит, после псевдолояльной паузы с копами, и Джон понял, что сейчас ему зачитают смертный приговор.

Вдруг дверь открылась, и из магазина вышел, щурясь на белый свет, старый негр. Нос у него был приплюснут больше, чем предписывали расовые признаки, и в осанке тощей его фигуры сохранилась некая спортивность. Было видно, что в молодости он занимался боксом и по привычке считает себя сильным человеком, в соответствии с этими представлениями он и вел себя.

– Вы что здесь устроили разборку возле моего магазина? – гаркнул он на парней, ничуть их не боясь. – Прочь! Прочь отсюда!

– Я хотел у вас купить! – вскричал Джон, надеясь, что торгашеские чувства собственника все-таки перевесят расовые предрассудки, и оказался прав.

– Что ты хотел у меня купить? – владелец магазина подозрительно уставил на него старческие глаза с красной окантовкой – следствие бессонных ночей.

– Вот эту машинку, – Джон ткнул пальцем в витрину.

– Заходи, – кивнул старик молодому белому, а парням бросил: – Прочь, здесь моя территория.

Звякнул колокольчик, подвешенный к двери. И Джон обрадовался, что попал в надежное убежище. Правда, из него все равно придется выйти, но эту проблему будем решать позже, не сейчас. Сейчас можно передохнуть и осмотреться.

Старик без лишней канители достал из витрины машинку, ибо это был единственный экземпляр, и повел покупателя к обшарпанному прилавку. Джон все же огляделся. Магазин представлял собой пародию на заведение торговли. В этих стенах, как призрак в склепе, покоился XIX век. И больше добавить тут нечего.

– Вот, смотри… – старик сдул пыль с каретки и клавиатуры.

Это был древний черный ундервуд вертикальной компоновки. Буквы были уложены под кругляши плексигласа, в некоторых местах замутненного до непрозрачности.

– Механизм сделан на совесть, – нахваливал продавец, – его только смазать надо и он еще сто лет будет работать.

Старик наобум забарабанил по клавишам, рычажки с литерами ударили по обрезиненному валику и так истосковались по работе, что торопились разом протиснуться в узкую направляющую щель и, конечно же, застряли там. Старик черной рукой со вздувшимися венами вернул буквы на место. Потом он, кряхтя, полез под прилавок, достал лист старой бумаги, подозрительно смятой, расправил её и попытался вставить в машинку, но не преуспел.

– Позвольте? – ринулся Джон.

Наконец лист вставился просто из жалости к Джону, тем более, что он делал это первый раз. Это как с женщиной – все не так получается и тогда она, стесняясь, вам поможет.

Лента была сухой, и на бумаге буквы отпечатывались просто от механического воздействия. Нечто слепое, мало разборчивое.

– Ленту купите в любом магазине канцелярских товаров, – поспешил сказать старик. – Подойдет.

– Хорошо, я беру машинку, – сказал Джон. – Футляр есть у нее?

– Обижаете! Конечно… – старик опять полез под прилавок и долго там возился, наверное, стирал пыль с коробки. – Вот держите.

Он протянул картонную коробку с фанерным дном, обшитую коричневым дерматином. Джон осмотрел футляр и сказал: «О'кей, упакуйте её». Это тебя сейчас упакуют, говорили глаза старого негра, и тогда Джон понял, что он находится лишь в пародии на магазин, и никто ему паковать здесь ничего не будет.

– Позвольте, я сам…

– Нет, – сказал противоречивый негр, – Это моя работа. Вы думаете, мы тут бездельничаем?

Подростковый бандит на секунду выглянул из-под старой личины.

– Нет, что вы, я так не думаю, – отперся Джон, хотя именно так и думал. Он понял, что правда – хорошо, а жить – лучше.

Старик поставил машинку на дно футляра, закрыл её крышкой (как крышкой гроба, подумал Джон), защелкнул замок и перевязал футляр пластиковой бечевкой, бывшей некогда цветной.

Джон полез в карман за деньгами, уж лучше истратить их на эту машинку, чем отдать просто так бандитам.

– Сколько с меня?

– 25 баков, – рубанул продавец, как палач топором.

У Джона дрогнуло сердце. У него было только двадцать с какой-то мелочью.

– 15 долларов, больше никак… – Попробовал качнуть права Джон.

– Коллекционный экземпляр. 20 и ни цента меньше, – сказал старик и выразительно посмотрел сквозь витрину.

Там стояли бандиты, курили и непристойно ругались, дожидаясь беленького, чтобы снять с него шкуру и натянуть её на уличный барабан.

– Согласен, – поспешно ответил Джон и выложил деньги на бочку, то есть на прилавок.

При виде денег черное лицо продавца сразу покрылось испариной, будто неожиданно ударил стоградусный фаренгейт. Старик хищно сгреб клешней купюры чужого враждебного государства и указал безопасный выход через задний двор. Джон с машинкой (которая, сволочь, весила полтонны) под мышкой бросился в параллельный квартал. Через десять минут хорошего спринтерского бега, он опять оказался на мирной территории и уже не спеша пошел домой.

Глава 8

Наконец наступил судьбоносный год и решающий день, событие, которого он с трепетным волнением ждал и одновременно боялся – он взял папку с рукописью романа, отпечатанного на гарлемской машинке, и пешком отправился в ближайшее издательство. Сердце билось учащенно. Потом оно дало сбой, когда Джон отворил тяжёлую дубовую дверь вестибюля старинного многоэтажного здания на Перри-стрит.

К нему тотчас бросился швейцар в мундире с золотыми галунами и в некогда белых хлопчатобумажных перчатках. На лице стражника цвета остывшего кофе блестели два ряда белых, как не растаявший сахар, зубов.

– Вы куда, мистер?

– В издательство, – небрежно бросил Джон и помахал папочкой перед носом швейцара, будто это был пропуск в VIP-зону.

Как ни странно, это подействовало. Швейцар сделал движение туловищем, намекавшее на поклон, деликатно взял посетителя под локоток и проводил к лифту.

– Седьмой этаж, – подсказал швейцар, помогая справиться с лифтом.

– Благодарю, вы очень любезны.

Лифт тронулся. Это был элеватор старой конструкции, навевавший тюремные ассоциации, ибо везде были

раздвижные решетки и стальные сетки безопасности.

На этаже издательства все было устроено так, что ворвавшийся с улицы террорист, если он с боем прорвется через швейцарскую, попадает в хитрую ловушку коридоров и непонятного назначения кабинетов с людьми, работающими на гремящих пишущих машинках. Пока он будет вести перестрелку с пьющими кофе охранниками, пыл его – разгромить приемную – окончательно угаснет.

Джон сунулся в несколько дверей, поговорил с кучей ненужных людей, окутанных клубами табачного дыма, пока не нашел заветное. Вот она приемная. Ситуация ему сравнилась с приемной у Господа Бога. Сейчас все решится. «Быть или не быть?»

– Вам назначено? – едва он переступил Рубикон, обратилась к нему секретарша, строго одетая женщина бальзаковского возраста. Не какая-нибудь короткоюбочная финтифлюшка. Она всё видела насквозь, как рентгеновский аппарат, с ней небрежность не прокатит.

– Мне к мистеру Буллу… – пробормотал Джон и почему-то спрятал папку за спину, вместо того, чтобы её предъявить.

– Я это поняла, потому и спрашиваю: вам назначено? Как ваше имя?

Посетитель взял себя в руки, выпрямил спину и произнес:

– Кейн, Джон.

Выглядело это так, будто он представился: Бонд, Джеймс.

– Очень приятно Мистер Кей Джонс…

– Кейн – моя фамилия, а имя – Джон.

– Ох, простите, не расслышала…

Секретарша почувствовала свою вину, и этим стоило воспользоваться.

– Я принес рукопись и хочу, чтобы… чтобы мистер Булл прочел её…

– Ну зачем же утруждать такими пустяками самого мистера Булла… Ах, простите… ваша рукопись, конечно, не пустяк, но для этого у нас есть отдел рукописей. По коридору направо, потом налево, чуть прямо и резко влево. Охрана вам покажет…

«Рукопись отдай лично в руки редактору, желательно, главному, самому, – наставлял Кейна лауреат "золотого пера", когда начинающий писатель, по уже приобретенной дурной привычке, решил проконсультироваться с метром журналистики, встретившись с ним на крыльце их общего дома. – Если сдашь в отдел рукописей, там она и сгинет. Писульки твои отдадут на рецензию одному из бездарностей, несостоявшемуся писателешке, который подвизается у них на службе. Он, злобно потирая ручонки, капая горчицей с хот-дога, одним глазом пробежит по твоим, кровью написанным страницам. Потом вырвет из середины клок листов и оботрет ими свои сальные руки. Через три месяца или полгода тебе сообщат, что "Ваше замечательное произведение не заинтересовало наше говенное издательство, желаем успехов". Хорошо, если вернут рукопись, а нет, – будешь снова машинку долбить, перепечатывая свой роман».

Журналист был жизнелюбивым оптимистом, лауреат конкурсов, а значит, удачник, и это придало былую уверенность соискателю писательского счастья.

Совсем другой настрой, все ту же пресловутую ложку дегтя выдал Кейну другой полузнакомый, которого Джон звал Стоппером – эрудит, непризнанный литературный гений, – с которым они уже давно пили «Гиннес» в Гринвич-Виллиджском баре «Монпарнас»:

«По-моему, ты лезешь в запретную зону, – сказал Стоппер с кислой миной на небритой физиономии. – Пойми, чувак, все это бесполезно. (Слово «бесполезно» было самым часто употребляемым в его словаре). Тут все места схвачены и чужака они не пустят». – «Но ведь меня напечатали в журнале, а я никому не был известен», – пытался нейтрализовать кислоту Джон Кейн и показал псевдогению заветные печатные страницы. Физиономия псевдогения стала еще кислее. Он посмотрел иллюстрации к рассказу, пролистнул и даже удивился (о, да у тебя длинный рассказ) и вернул журнал Джону. «Ну, – он частично согласился, но гнул свою линию, – одно дело журнал, там под общим прикрытием любая дрянь прокатит (сам ты дрянь, подумал Джон, но смолчал) – и совсем другое дело – книга. Тут уж нужно иметь имя. Никто не станет вкладывать деньги в темную лошадку. Замкнутый круг получается. Чтобы заиметь имя, нужно написать не какую-нибудь дрянь, а, по меньшей мере, бестселлер. Но чтобы его напечатать, нужно иметь имя».

«Да иди ты… – разозлился Джон. – Сам ты дрянь». – «Не обижайся, чувак. Ну, разве что случится чудо…»

Джон как раз и надеялся на чудо. Все молодые надеются на чудо и очертя голову лезут туда, куда человек бывалый не рискнул бы соваться. Настойчивость Джона Кейна объяснялась тем, что он, получивший хороший щелчок, был еще все же до изумления наивен.

– Я вас очень прошу… – Джон впервые в своей карьере пустил в ход мужские флюиды.

Но на даму это не подействовало.

– Простите, но мистер Булл не занимается самотеком. Только заказанными рукописями. Вам ведь не заказывали? – с надеждой спросила секретарь.

– И все же я хотел бы отдать рукопись лично в руки главному редактору, – Джон Кейн был сама непреклонность. У него, как у осьминога в минуту опасности, происходила резкая смена, только не окраски, а настроения – то он робок, то агрессивен. Он словно бы прощупывал противника на уязвимость, пока какая-нибудь эмоция того не проймет. Но секретарша была в бронежилете из инструкций.

– Да вы понимаете, куда вы рветесь?! Легче верблюду протиснуться сквозь игольное ушко, чем попасть к мистеру Буллу на прием без записи!

– Ну, в виде исключения! Один раз в жизни! – заломил руки юный соискатель счастья.

– Боюсь, что тогда мы создадим дурной прецедент и тогда… – снова начала секретарь свою песню верности долгу за оградой из терновника.

Тут священная дверь вдруг отворилась, и из кабинета босса вышел сам босс. Он был так огромен, что сразу потеснил всё – мебель, секретаршу и самого Джона с его жалкой папочкой. Все трое разом подали звуки: Джон кашлянул, секретарша обратилась: «Мистер Булл…», Босс сказал: «Мисс Линн, где у нас договор с мистером Брокманом?»

Мисс Линн засуетилась, приговаривая, что сейчас отыщет, сей момент… но по лицу её было видно, что она лихорадочно вспоминает, кто такой этот мистер Брокман?

«Она, оказывается, еще и мисс», – мысленно усмехнулся Кейн и по контрасту с подчиненной секретаршей испытал некоторую радость, даже на секунду расслабился, сознавая себя никому не подчиненным, свободным человеком.

– Не торопитесь, Джоан, – великодушно отпустил вожжи мистер Булл, – подадите мне его вечером.

Джон Кейн мгновенно представил, как мисс Джоан Линн, неимоверно напрягаясь, ставит на стол шефа блюдо с поджаренной на медленном огне тушей неизвестного мистера Брокмана, лежащего на выпотрошенном брюхе, раздвинув лапки, а во рту у него торчит зеленая веточка петрушки.

– Мистер Булл, – сказала секретарь, – звонил мистер Элиас Джойнтер, сообщил, что весьма сожалеет, но встретиться с вами в ресторане «Граф Монтекристо» не сможет, потому что вчера при игре в гольф повредил лодыжку.

– Старый скряга, – сказал мистер Булл, нахмурившись, – знаю я его штучки. Он специально ударил себе по ноге. Ну и черт с ним, обойдемся и без его инвестиций…

Тут мистер Булл оборвал сам себя, поняв, что говорит лишнее при постороннем.

– Выходит, у меня окно? – озадаченно произнес босс, – и преогромное… Ай-яй-яй… – Мельком глянув на Джона, мистер Булл спросил: – У нас посетитель?

– Разрешите представить, – фальшиво улыбаясь, сказала секретарша, – это мистер Кейн…

– Очень рад, – ответствовал хозяин. И было видно, что он действительно рад, или это был обман зрения?

– Вы ко мне?

– Й-й-я да… – с кашлем выплюнул ответ Джон, так как язык его присох к гортани. Ему ужасно хотелось пить. Во рту всё горело, как в долине смерти.

– А что вы все кашляете? Вы не больны? – тревожно спросил мистер Булл. – Туберкулезом не болеете?

– Нет, что вы, абсолютно здоров. Это просто нервное.

– Нервное… Сейчас все нервные. Нут-ка, чем могу быть полезен?

Кейн не верил своему счастью: главный редактор, он же владелец солидного издания спрашивает у никому не известного автора, чем он, мистер Булл, может быть полезен! Дас ист фантастиш! – как говорят немцы.

Кейн выставил напоказ заветную папку.

Мистер Булл все понял. Случилось чудо. Он пригласил Джона в свой кабинет. Секретарша смотрела на мистера Кейна с уважением как на создателя прецедента.

Кабинет мистера Булла производил внушительное впечатление. Это была уютное, со вкусом отделанное помещение, обшитое панелями из дуба, с удобными кушетками и дорогим брюссельским ковром посреди блестящего паркета.

Хозяин офиса указал посетителю на дорогущее кожаное кресло перед столом, и Кейн торопливо уселся, стараясь держать спину прямо.

Сам шеф издательства восседал за массивным дубовым столом и вызывал в памяти у посетителей персонажи с Уолл-стрит: банкиров, стальных магнатов и владельцев железных дорог. Книжные шкафы со стеклянными дверцами заполняли справочники по праву и выпущенные издательством книги. На стенах висели неподписанные фотографии президентов.

– Ну, что вы там принесли? – деловито начал хозяин кабинета, – давайте, я посмотрю.

Джон Кейн выхватил из папки объёмную рукопись, как ковбой выхватывает кольт в ответственную минуту, и протянул вершителю судеб. Страницы пачки уже обтерлись, некоторые были с загнутыми углами. Вершитель их разгладил, открыл титульный лист и стал читать.

«Он что, при мне будет читать? – с некоторым недоумением подумал Джон, – но ведь это занятие не на один день…»

– Чтобы сделать заключение о романе и его авторе, вовсе не обязательно читать вещь целиком, – не отрываясь от рукописи, сказал мистер Булл, чутьем профессионала угадав, о чем думает посетитель, – достаточно любых пяти страниц. Во всяком случае, для меня, если вас это беспокоит…

– Нет-нет, что вы! – подскочил Кейн. Он удивился и восхитился, глядя, как широкоугольный взгляд мистера Булла сканирует страницу.

Томительная пауза, хотя и обещанная быть короткой, все же позволила Джону Кейну детально разглядеть хозяина кабинета.

У мистера Булла – редактора и владельца издательства «Найт стар» – была очень выразительная внешность. Несмотря на относительно молодой возраст, где-то слегка за тридцать, это был огромный, просто-таки необъятный, похожий на быка человек, что и подтверждала его фамилия. Тугие щеки были гладко выбриты. Глаза для мужчины довольно красивые, с острым блеском и умом. Но особое внимание притягивала его шея. Она была невероятной толщины или «жирноты», если бы можно было так сказать. В окружности она не уступала его огромной голове с черными, слегка курчавыми волосами. Шея была без единой складочки, мягкая на вид. На ум Джону Кейну пришла вдруг совершенно дикая, несуразная мысль или желание, абсолютно не свойственное его натуре, – ему захотелось полоснуть по этой огромной шее опасной бритвой. Желание было странным и пугающим. Тем более, что бритва для Джона Кейна представлялась самым противным, подлым орудием убийства. Уж куда ни шло – револьвер, но бритва… Бр-р-р! Он так и слышит, как острейшее стальное лезвие с ледяной ложбинкой с жутким шорохом разрезает кожу, много легче, чем нож масло. Просто невероятно легко разрезает. И из этого лунообразного широкого разреза хлещет кровь… Достаточно ли её будет, чтобы удовлетворить ваших читателей, а, мистер Бык?

Джон Кейн очнулся от своих кровавых видений, потому что мистер Булл внезапно отложил рукопись и поймал взгляд соискателя. Застигнутый на месте преступления Джон Кейн, расшифровал в красивых гренадерских глазах целую гамму чувств: недоумение, гнев и в конце, как заключительный аккорд – саркастическая ирония.

– Простите, я задумался, – извинился Кейн и машинально поправил узел галстука, при этом так же машинально провел

рукой по своей безупречной шее.

– Прощаю, – смягчился мистер Булл. – А я даже знаю, о чем вы думали. Хотите, скажу?

– Это будет любопытно. – Кейн сухо, принужденно кашлянул.

– Да, это будет очень интересно, – усмехнулся мистер Булл, откинулся на спинку своего громадного кожаного кресла, и оно скрипнуло, как могут скрипеть только дорогие вещи. – Вы подумали, а хорошо бы этого жирного борова полоснуть по шее опасной бритвой, а? Подумали? Я прав?

– Да как вам такое… – фальшиво возмутился Кейн.

– Да ладно вам… – махнул пухлой рукой редактор. – Не вы первый так думаете. Один даже успел достать из кармана бритву. Он её специально принес, когда повторно пришел за отзывом… Но на такой случай у меня есть вот это…

Мистер Булл вместе со спинкой кресла вдруг ринулся вперед, упал на руки, спружинил ими о край стола, открыл ящик и с тяжелым стуком выложил на столешницу огромный никелированный револьвер. Наверное, из таких револьверов Элвис Пресли расстреливал провинившиеся телевизоры у себя в доме не в лучшую пору своей жизни, когда стал таким же полным, как мистер Булл, только куда более несчастным.

Однако, в отличие от депрессивного Элвиса, мистера Булл несчастным назвать было никак нельзя. Напротив, счастье так и распирало его, из него фонтаном била энергия. Глаза его горели жаждой жизни, он казался удивительно подвижным, притом, что редко вставал с места.

– А теперь позвольте мне высказать свое мнение о вашем романе, – вернувшись в деловое русло, сказал мистер Булл. – Оно будет беспристрастным, несмотря на ваше ко мне отношение…

– Я к вам отношусь более чем положительно, – поспешил вставить Джон.

– А вот слово «более» здесь совершенно не уместно, – огорчился хозяин кабинета. – Достаточно просто положительного отношения. Потому что я традиционной ориентации, короче, вы меня поняли, да? Отвечайте без лишних слов – «да» или «нет»?

– Простите, вы меня как-то сбили… и я не понял, что именно «да» или «нет»?

– Что ж вы, такой молодой, а не догоняете… Ну ладно, перейдем все-таки к делу. Итак…

Глава 9

После завтрака Джон курил первую свою сигару, сидя в шезлонге на палубе, глядя на бирюзовую воду лагуны, мангровые заросли по внутренней кромке берега и дальше – сквозь стволы кокосовых пальм – где темно-синие океанские просторы растворяются в мареве начинающегося дня.

Яхта стояла на якоре в центре лагуны, в центре природного бублика, как еще один остров, как остров невозможного счастья.

Аниту вынесла портативную магнитолу, включила её и стала танцевать под музыку группы «Яха-нолла». Кейн смотрел на танцующую обнаженную Аниту уже не единожды, но каждый раз она поражала его своей красотой, полным отсутствием вульгарности, присущей стриптизершам. Эта девушка знала тысячи движений телом – ритмичных, точных, изящных, никогда не повторяющихся, как узоры в калейдоскопе.

Она обладала какой-то непостижимой грацией, от которой у Джона Кейна дрожали руки, срывалось дыхание и пылали губы. Он и представить себе не мог, что когда-нибудь станет переживать из-за такой смуглой девушки с коротко подстриженными на затылке черными волосами, прекрасной, как Аталанта , какую описал Свифт в своей поэме.

Музыка кончилась, Аниту замерла, но казалось, за спиной у нее продолжают трепетать невидимые крылья, как у бабочки, которая села на минутку отдохнуть.

Он встал за её спиной, полюбовался коротко стриженным изящным затылком и быстро её поцеловал в основание шеи.

Аниту обернулась, поднялась на цыпочки и поцеловала его в губы. Он опустился на колени, обнял её ноги, прижался губами к её сладкому телу. Еще немного и его охватит непреодолимое желание овладеть ею прямо на палубе, при свете утра, на виду у всей деревни. Трезвая мысль вовремя успела восстановить контроль над чувствами. После совместного с Аниту танца в горизонтальном положении, о сегодняшней рыбалке можно забыть. А сегодня у него по плану – рыбалка.

Не без сожалений он оторвался от тела девушки – такого податливого, трепетного, отзывчивого, готового принять любое положение, какое ему придет в голову. А если у него иссякнет фантазия, Аниту расширит её границы.

– Команде строиться к отплытию! – отдал распоряжение Джон Кейн, капитан «Жемчужины». Он достал универсальный пульт дистанционного управления, нажал кнопку подъёма якоря. Загудели электромоторы, за бортом раздался скрежет – это цепь стала наматываться на барабан, якорь поднимался со дна. Кейн стоял на палубе, опершись руками о фальшборт, и смотрел в воду.

Стайки экзотических рыб, похожих на пестрых бабочек, сновали в жидком хрустале. Однако эта мелюзга не интересовали Джона Кейна, его, как настоящего рыболова, интересовали твари Божие покрупней. Весом этак под сотню фунтов. Ну ты, брат, загнул, укорил он сам себя, таких даже Хемингуэй не ловил. И все-таки тщеславие взыграло – Хемингуэй не ловил, а я поймаю!

Истекая морской слезой, якорь встал в гнездо. Теперь можно поднимать паруса. Кейн нажал другую кнопку, на грот-мачте ожили леера, и вот уж из полой трубы гика выскочил и затрепетал угол раскручиваемого паруса, огромное полотнище сноровисто устремилось к вершине, расширяясь, набирая полную запазуху ветра.

Яхту стало «приводить», то есть повело на разворот по ветру относительно центра парусности. Кейн ругнул себя, опять он путается, все еще не привык, какие паруса надо поднимать первыми. Нажал следующую кнопку, и заскользили вверх под углом 45 градусов треугольные стаксели – сначала один, следом за ним другой, надулись ветром, растянутые между бушпритом и гротом. Яхта остановила разворот и пошла вперед, набирая скорость. Работая с пультом, Кейн натянул шкоты, взяв направление на выход из лагуны. Чтобы не ошибиться, когда судно будет проходить узкий канал, он отключил автоматику руля и стал за штурвал. Большое рулевое колесо из красного дерева крутилось легко, но эта легкость не была пустой. Яхта чутко слушалась руля.

Кейн сейчас был сосредоточен, как летчик в момент посадки. Он вел судно по плавной дуге, чтобы войти в канал точно посредине. Чуть влево или вправо и острые рифы пробьют корпус. В первые дни Кейн пользовался услугами местного лоцмана, но потом желание независимости заставило самому пройти этот участок. И вот он уже триста с лишним раз проходит его, но все так же внимателен, как и в первый раз. Еще бы не быть внимательным, его пятидесятифутовая яхта, стоит огромных денег, кровно заработанных долларов.

Конечно, можно было включить двигатель (на его яхте стояло целых два небольших дизеля), и спокойно выйти из залива, но тогда не будет драйва, игры со смертью, острых ощущений, которые так же нужны душе, как кислород легким.

И вот он прошел сквозь атолл (как верблюд через угольное ушко – мелькнул такой богохульный образ) и вышел на океанский простор. И сейчас же солёная роса окропила лицо. Корпус судна подхватила крутая волна, свежий боковой ветер раздул паруса до предела, и яхта, слегка кренясь на левый борт, устремилась к горизонту. Джон Кейн включил автопилот по выбранному азимуту, уселся в кормовое кресло, забросил в убегающую воду леску с крючками, укрепил мощный морской спиннинг. Ловля началась. Нет, не зря он сюда приехал. Это поистине благословенное место.

Глава 10

Да, он бросил якорь здесь, среди горстки островов, настоящих островов, а не Манхэттена или Лонг-Айленда. Архипелаг расположен к северу от Маршалловых островов и состоит из десятка мелких островов и россыпи крошечных, какие обычно рисуют в карикатурах о потерпевших кораблекрушение. Эти острова открыл французский мореплаватель Роже Пиньор (1635 – 1711) в конце XVII века. В честь его они и были названы Пиньорами. Вплоть до 70-х годов XX века Пиньорский архипелаг был «заморской территорией» Франции. Последние тридцатилетие прошлого века колониальные тиски медленно разжимались. Нынче Пиньоры стали вроде бы независимым государством Куакуйя, но влияние Большого Папы не ослабевает. Куакуйя вступила в члены Французской культурно-технической Ассоциации, что молодой республике давало ряд существенных экономических и прочих преимуществ, чем, если бы она повела себя как Куба по отношению к Америке.

Кстати, об американцах. Их влияние тоже существенно усиливается. Больше всего их интересует возможность размещения ракет-перехватчиков, которые смогут сбивать «иранские» ракеты на подлете к Гавайям.

Последнее время сюда все больше заезжает туристов: европейцы, американцы, иногда японцы. Главный остров – Какуара – уже застроили отелями с бассейнами, барами и даже казино. Так что толстосумы здесь не редкость. Джона Кейна назвать толстосумом было бы преувеличением, но денег он заработал достаточно, чтобы ни от кого не зависеть.

Но свобода часто превращается в тюрьму, если рядом с тобой нет близкого человека. Когда Джулия предала его, он надолго замкнулся в скорлупу обиженного мужчины. Да, он изменял Джулии, но все же она первой положила камень в стену, отделившую их друг от друга.

Познакомившись с Аниту, он и не предполагал, что их встречи перерастут во что-то серьезное. Ему не понравился слишком карнавальный главный остров Какуара. Он не страдал игроманией, поэтому был равнодушен к призывным огням казино. Рестораны тоже не прельщали его. Ему довольно было какого-нибудь маленького бара. И он перебазировался на Кок. Это был даже не остров, то есть клочок материковой коры, а атолл – творение квинтиллионов микроскопических живых существ. Из их останков возникает, тянется со дна океана этакая пирамида и заканчивается она над поверхностью воды, имея вид незамкнутого кольца. Снаружи океан, внутри лагуна и узкая полоска суши, этакий бублик с прорезью, через который лодка может выйти в океан или зайти в лагуну. Атолл Кок имел достаточно широкий и глубокий проток, так что Джон на своей «Жемчужине» относительно легко проходил его туда и обратно.

Так Кок стал его убежищем. Его парадизом. Здесь бежало только солнце по небу, а время стояло. Джон, собственно, все чаще к тому и стремился: пришпилить, законсервировать время, остановить его совсем. В идеале хорошо было бы жить в одном и том же дне. Как герой фильма «День сурка». Чтобы просыпаться с Аниту каждый день, как в первый раз.

Когда он впервые стал на якоре в их лагуне, люди из деревни пришли на берег, посмотреть, кто это прибыл к ним? Они расселись на берегу группками, смотрели на яхту, как показалось сначала Джону, с каким-то тупым ленивым безразличием. Потом появились подростки. Эти оказались более резвыми. Они бросились в голубую воду лагуны и стремительным кролем поплыли к яхте. Они легко держались на воде, казалось, вода была их родной стихией. Впрочем, так и было. Здесь еще ползающие младенцы уже умели плавать. А дети и взрослое население – все были отличными пловцами, ныряльщиками и рыболовами.

Мальчики сначала робко подплывали к яхте и тут же уносились прочь, как резвящиеся дельфины. Наконец, приблизились к бортам. И вот уже первый – самый смелый – шоколадный паренек вскарабкался на низкую корму. Вытирая с лица воду и сопли, бежавшие из носа от почти часового купания, он уселся на горячую палубу. Паренек был абсолютно голым, и если бы сидел неподвижно, то напоминал бы изящную статуэтку, вырезанную из дерева теплого, сочного цвета. Как позже выяснилось, это был родной брат Аниту. Его звали Оайе. Очень странное на слух западного человека имя, но для аборигена вполне обычное. Когда ему исполнится 16 лет, Оайе получит второе, взрослое имя.

Джон был смущен до крайности. Он не имел представления, что подумают жители деревни, когда узнают, что у него в гостях был голый мальчик. Он даже не посмел предложить мальчику чашку горячего какао или плитку шоколада, не зная, как расценят аборигены его поступок.

Впрочем, все его опасения были напрасны. Местным жителям были абсолютно чужды предрассудки белой расы.

Вскоре к яхте подплыла легкая пирога, которой управляла гибкая девушка. Разумеется, тоже голая. Это оказалась сестра Оайе, её звали Аниту.

Джон с облегчением вздохнул, и тогда его гостеприимство развернулось во всю американскую ширь. Правда, сначала с ним приключился небольшой конфуз. Голая Аниту так близко стояла от него и так была красива, что ему невольно пришлось сесть, изображая печеночный приступ. Который, кстати, у него иногда случался, если он переедал жареного.

Когда стояк, одолевший его, понемногу ослаб, Джон Кейн с радостью предложил гостям угощение. Чтобы приступ не повторился, Джон все время повторял про себя, что это аборигены, они и должны быть голыми. Такой климат, чего тут ажиотажного? Ты же был на нудистском пляже в Ницце. Воспоминание о бледных, цвета медуз, телах европейцев помогло ему успокоиться и даже вызвало чувство некоторого омерзения. Для этого пришлось вспомнить самые отвратительные тела (или того типа с волосами на копчике).

Джон ходил в шортах, обнаженный по пояс. Своего тела Кейн не стеснялся. Оно было бронзовым от загара и еще довольно крепким, без лишнего жира, что он особенно ценил в мужчинах. Да и в женщинах тоже. Не любил тучных. Эстетическое чувство художника пера протестовало при виде свисающих складок жира.

Вскоре, когда он завел привычку прогуливаться по острову, и мимоходом бывал в деревне, ему уже не было нужды вспоминать европейские пляжи. Оказывается, на райских островах не только красота и молодость радует глаза, но и печалят старость и дряхлость. Вы когда-нибудь видели голой старую женщину? Нет? Ну и хорошо. Кейн был рад, что никогда не узрит Аниту в таком плачевном состоянии. Для него она всегда будет молода и прекрасна.

Отца Аниту звали Луллабай Эссмой. Он был вождем племени. Имел три жены, одна из которых была матерью Аниту. Поскольку на атолле другие племена отсутствовали, то Луллабай являлся и главой деревни Дого и всего атолла Кок. По западным понятием мэр и губернатор в одном лице.

Чтобы не затеряться в толпе голых людей, Луллабай по статусу вынужден был носить, кроме начленной трубочки (нако), каковую носят все взрослые мужчины, еще и накидку из перьев райских птиц – легкую и пеструю, а также особый головной убор. Впрочем, только когда находился при исполнении, когда принимал граждан по личным вопросам. Когда ему приходилось вершить правосудие, поскольку он по совместительству был еще и судья, то он надевал деревянную маску. Лицо судьи должно быть закрытым, чтобы никто не смог прочитать эмоции на его лице и догадаться, о чем он думает и кому отдает предпочтение. Кстати, по этой последней причине, в маске отсутствовали отверстия для глаз, чтобы не видеть, кто есть кто перед ним. Причем, чтобы судья не мог различить соплеменников по голосам, сами пострадавшие и ответчики во время заседания никогда не обращались лично к судье. А все показания давали, вернее, нашептывали, специальному человеку – готго, а тот уже излагал судье суть дела. Этим достигалась беспристрастность.

Например, готго докладывал судье, что некто украл у соседа курицу. Судья, подумав, выносил приговор: пусть некто сварит курицу и пригласит на обед всю семью соседа. Так на атолле торжествовала справедливость.

Разумеется, Луллабай Эссмой подчинялся президенту архипелага – Куллалу Манолу. Однако власть президента не была деспотической, авторитарной. В противовес ему время от времени заседали Совет Старейшин и Совет вождей, одним из членов которого был отец Аниту. То есть каждый в отдельности вождь племени повиновался президенту, а когда созывали Совет из этих вождей, то президенту приходилось давать им отчет о проделанной работе, там же рассматривали бюджет Куакуйи, проблемы экспорта и импорта и прочее в таком русле.

Глава 11

Рядом у ног его легла Аниту, все тело подставляя солнцу. Вот, подумал Джон, проверяя крючки и вновь кидая за корму леску, эта шоколадная девушка никогда не предаст и не обманет его, как это делала Джулия, как это делают все женщины, из так называемого цивилизованного мира. Совсем не то Аниту. Она будет лежать у ног его, как верная кошка, и придет по первому зову, разделит с ним горе и радость.

Джон не уставал любоваться ею. Сейчас она смотрела комикс про «Спайдермена» и ела банан. Полные красные губы смыкались на фаллосоподобном фрукте, втягивали его в рот, а белые острые зубы откусывали… Джон представил её, как она ест банан, лежа на подиуме какого-нибудь бродвейского клуба, мужики кончали бы на расстоянии от одного взгляда на нее.

Джону нравилась её привычка иногда за едой проводить розовым языком по верхней губе. У нее выходило это весьма невинно и потому особенно эротично. Вряд ли Аниту знала, что этим приемом пользуются развратные женщины, нагло глядя мужчине в глаза. Нет, у Аниты, повторимся, это было все невинно, как и её обычай расхаживать по палубе обнаженной. И к тому же Аниту не имела привычку пялиться на мужчин.

Но когда Джон и Аниту бывали в Онаэгане, столице архипелага, и там посещали какой-нибудь ресторан, некоторые заезжие европейцы или американцы, истолковывали эту её процедуру неправильно. Иногда совсем ошибочно, особенно если в этот момент им удавалось перехватить карий её взгляд, случайно брошенный в зал. Тогда они наперебой, формально испросив разрешения у Джона, приглашали девушку танцевать. И тут же начинали её лапать. Аниту отстраняла нахала и возвращалась за столик, а Джон Кейн вставал и шел бить морду наглецу.

Наглеца выносили официанты и грузили в полицейскую машину. И сержант из местных Ноно Мамун, вытирая платком пот со своего круглого коричневого лица, приносил мистеру Кейну извинения за беспокойство, словно это он, сержант Мамун, оказался нахалом и облапил Аниту. Кейн понимал, что почтительность сержанта была вызвана не его уважением к американскому гражданину, каковым являлся Джон Кейн, и даже не потому, что тот был миллионером и уж тем более не потому, что тот был известным писателем (Мамун ничего не читал, кроме протоколов), а то, что Аниту была дочерью вождя. Простенькое такое жизненное объяснение.

Иногда выносили Джона Кейна. Тогда сержант Мамун был особенно заботлив. Однажды, выйдя из травматологического кабинета при госпитале Святого Себастьяна, Кейн наконец попросил Аниту надевать в присутственных местах не только юбку, но и какую-нибудь символическую блузку. Потому что её обнаженные груди сводят с ума похотливых западных людей.

Аниту послушалась, стала надевать белую блузку, и число инцидентов резко пошло на убыль.

После обеда на палубе, Джон спустился в свой кабинет, где почетное место занимал его рабочий стол из палисандрового дерева. Стеллажи с книгами создавали тот неповторимый уют, который так любят творческие люди. На стенах, обшитых благородными породами дерева, висели гравюры, купленные Джоном у художника Годо, который жил здесь, на островах, продолжая традицию, положенную Гогеном. В такой же рамочке под стеклом висела карта атолла Кок, нарисованная собственноручно Джоном.

Кроме того, висели портреты: красивого человека в пенсне и человека с моржовыми усами, родоначальника детективного жанра, сэра Артура Конан Дойла.

Над кожаным диваном (чуть ниже портрета человека в пенсне) висело ружье. Это была гладкоствольная охотничья двустволка 16-го калибра, фирмы «Холэнд энд Холэнд», подаренная Джону поклонниками его таланта в период, когда писатель увлекался охотой а ля Хемингуэй. Ни одного зверя он так и не убил из этого ружья. Потом увлечение охотой сменилось увлечением рыбалкой. И это уже было серьезным занятием, сравнимым с писательством. А ружье… что ж, висит как украшение интерьера.

Как-то раз, в шутку, когда Аниту заинтересовалась, Джон ответил девушке, что это «чеховское» ружьё, которое обязательно когда-нибудь выстрелит.

– Что такое «чеховское»? – спросила она.

– Был такой русский писатель. – Джон указал на портрет человека в пенсне.

– Он умер?

– Да. Давно.

– Жалко.

– Еще бы… Сейчас таких писателей нет.

– У него хорошее было ружье. Можно, я сотру с него пыль?

– Пожалуйста, если тебе хочется.

– А оно не выстрелит?

– Нет. Оно не заряжено.

– Но ты же сам сказал, что когда-нибудь оно обязательно выстрелит. Вдруг, это «когда-нибудь» уже наступило…

– Девочка моя, «чеховское ружье» – это метафора. Смысл которой в том, чтобы писатели не занимались пустословием, а писали строго по делу. Если сказано, что на стене висит ружье, то будьте любезны, в конце пьесы ваше ружье должно выстрелить. А иначе, зачем о нем упоминать. Поскольку мы с тобой живем не в пьесе, можешь смело его драить…

Джон уселся за стол, придвинул к себе портативный «макинтош». Когда экран засветился, открыл файл под названием «Atoll», прочел последние две страницы вчерашней работы, сосредоточился. Но для того, что бы сложилась начальная фраза, необходимо было проделать обязательный ритуал. Справа от компьютера на столе стоял стеклянный пресс-папье, залитый прозрачной жидкостью. Внутри был домик, а дальше белые холмы и елки. И если перевернуть этот крошечный мирок, а потом вернуть в исходное положение, там поднималась метель. Белые хлопья кружились, медленно падали, устилая снежным ковром – домик, холмы, деревья…

Джон хранил эту игрушку как своего рода memento mori . Это единственная вещь, которая досталось ему от отца. Пронесенная Джоном сквозь пространства и времена – в кармане, в рюкзаке, на столах меблированных комнат, в семейном быте с Джулией, она, в конце концов, пересекла океан… и вот он берет её в руки, как это делает каждый день.

Когда улеглась последняя снежинка, и маленькое небо очистилось, его мысли оформились в приемлемые фразы, и тогда он ударил по клавишам:

« – Вот что я скажу про ваш роман, молодой человек…»

Ровные строчки бежали по экрану, роковые события молодости превращались в электронные знаки, и этот процесс был не менее таинственным, чем сама жизнь.

Глава 12

Вот что я скажу про ваш роман, молодой человек… Вы смотрите на Нью-Йорк с точки зрения крысы. Что это за перспектива? – спрошу я вас. Наконец, это просто унизительно для американцев… Я имею в виду эти ваши сказки о русском метро. Это же враньё – ни в какие ворота не лезет. Чтобы в варварской нищей стране была такая подземка? Да там вообще подземка-то есть?

Жирные щеки редактора грозно сотряслись, из приоткрытого рта вылетели слюнные брызги.

– На самом деле этот хитрый русский наверняка был замаскированным кремлевским агентом. И под видом рассказа о московском метро вел коммунистическую пропаганду. Ведь совершенно же понятно же, что русское метро – это аллегория о несбыточном коммунистическом рае. Теперь вы понимаете все эти аллюзии, все эти намеки?..

– Понимаю, – с грустью отозвался Джон.

– А раз понимаете, то, как же я могу выпустить в свет такую вредную для американского народа книгу?.. У нас, у американцев, есть своя мечта – американская. Вот о чем надо писать… Вы меня понимаете?

– Понимаю, – с тоской отозвался Джон.

– Кстати, название "Подземные" вы сами придумали?

– Сам, а что?

– А я думал – Керуака начитались.

– Кто такой Керуак? – устало спросил Кейн.

– Хм, – редактор запнулся, – впрочем, конечно, эмбрион человека проходит все стадии развития предыдущих поколений, начиная от рыбы… В вашем случае надо объяснять долго, либо вообще ничего не говорить… Ладно, закончим. Под конец дам совет: у вас плохой стиль, работайте над стилем, никому не подражайте…

И так, с разными вариациями, ему отказывали в одном издательстве за другим. Самым первым и самым вежливым отказом был от мистера Булла, который его даже похвалил за добросовестность. Но отказ есть отказ.

Другие не очень-то церемонились:

– О'кей! Я отвечу языком ваших героев: «Вот только не надо мне заливать баки, они у меня и так полные. Здесь вам не бензоколонка…»

Джон спускался по лестнице престижа все ниже и ниже, причем буквально. Начал с самых авторитетных издательств, располагавшихся на верхних этажах билдингов Манхэттена, закончил свои хождения в самых захудалых, покрытых пылью и паутиной, которых вот-вот закроют за долги, ютившихся чуть ли не в подвалах, в сомнительных районах. С одним мелким совсем уж ничтожным издателем, очень похожим на уличного кидалу, он едва не подрался, когда ему предложили напечататься под псевдонимом и без роялти. «Вам бы надо сначала имя заработать, а потом кичиться», – сказал этот замухрышка, поправляя галстук, который Джон Кейн хотел ему затянуть слишком туго. «Как же я заработаю имя, если буду печататься под псевдонимом?» – резонно спрашивал Джон. «Псевдоним тоже имя, – не менее резонно объяснял редактор-замухрышка. – Если опозоритесь, никто вам в глаза не плюнет. А если псевдоним прогремит, то потом можно намекнуть, что вы на самом деле не такой-то, а такой-то. В этом будет дополнительная интрига для читателей. Они любят раскрывать всякие тайны вокруг писателей».

«Нет», – сказал Джон Кейн и хлопнул дверью, с наслаждениям услышав, как в кабинете у редактора обвалился пласт штукатурки с потолка. Нет, конечно, нет, как он объяснит бабушке Мэрилин, что такой-то имярек, это он, Джон Кейн, – думал Джон. – Она этого не поймет. Еще чего доброго подумает, что её внук так и не исправился и остался мистером Врулем. Так она его иногда называла за его детские фантазии.

И потом, псевдоним – это ловушка для начинающего писателя. Писатель, ничего не подозревая, передает издательству все права на рукопись и псевдоним. Если имя заработает, а писатель заартачится, его просто выставят вон и возьмут нового пахаря под уже работающее имя. И ничего не поделаешь.

Нет, мы пробьемся со своим именем, думал он, Джека Лондона тоже сначала нигде не печатали, везде ему давали отворот, а потом вдруг как с цепи сорвались, просили, умоляли дать им хотя бы что-нибудь, хотя бы из раннего, пусть самое незначительное, но не известное публике. И жрали все, что он им ни давал. И Джек с горечью вопрошал небеса: «Как же так, Господи? Куда смотрели их глаза, когда я обивал их пороги? Ведь мои старые рукописи остались прежними. Я в них не исправил ни строчки. Так почему же теперь все так бьются за них? Имя! Всему виной, мое известное теперь имя, или благодаря моему известному теперь имени!..»

Тогда он еще не знал, что издательское рабство куда страшнее – забрать могут не только псевдоним, но настоящее ваше имя.

Писания свои он пока забросил. Устроился работать аттендантом на автостоянке у ресторана «Экселлент». Платили неплохо плюс хорошие чаевые. И было время подумать, как жить дальше?

И вскоре, как бы ответом на этот животрепещущий вопрос, на его жизненном горизонте появилась девушка по имени Джулия. Девчонка оказалась потрясающая, в миллион раз лучше прежних его подружек, не говоря уже о похотливой жене механика, которая была для него не более чем скорой сексуальной амбуланцей.

Вообще-то, если быть точным, Джулия уже давно не была девушкой в пуританско-ханжеском смысле. Кейн не был ни пуританином, ни ханжой и с пониманием относился к экспериментам молодости.

Ей было чуть за двадцать. Половая зрелость у нее наступила в двенадцать лет. В семнадцать она выскочила замуж за парня годом старше. «Это была ошибка – выходить за молокососа, к тому же за байкера, – потупив глазки, сообщила Джулия. – Но он мне казался этаким романтическим героем. Робин Гудом фривея… Спустя два года я развелась… потому что он попал в Алленвудскую тюрьму за избиение и грабеж. Мы тогда жили с ним в Пенсильвании… Вагончик, теснота, грязь, вечно пьяные его дружки… А родители мои живут в Вашингтоне в роскошном доме. Я родом из Вашингтона… Мой папа юрист, а мать домохозяйка. Они меня не понимали, и я ушла от них и сказала, что больше ноги моей не будет в их доме. Роджер увез меня на своём байке. Да, денег у меня не было, я шла по дороге. И тут подъехал он, как рыцарь на белом коне, весь такой металлический, словно в латах… Правда, он любил распускать руки… частенько я ходила в синяках… В общем, мне повезло, что он сидит, и хорошо сидит…»

Она говорила, а он слушал. Нет – внимал ей. И благоговел, рассматривая её. Аккуратные черты лица Джулии показались Джону Кейну самим совершенством. Изящные брови над зелеными глазами, точеный носик, мягкие губы, слегка подкрашенные помадой, длинная стройная шея и хрупкие плечи. Он не мог понять, каким надо быть негодяем, чтобы бить и унижать это божественное создание.

Они встретились на вечеринке. Один шапочный знакомый пригласил Джона на парти, где собрался культурный истеблишмент. Он соблазнил Джона тем, что там, возможно, будет некий редактор, весьма благосклонный к молодым писателям. У него, дескать, есть хорошие связи. «Покажешь ему свой роман, может, он заинтересуется».

Благосклонного редактора на вечеринке не оказалось. Джон шатался в одиночестве от одной группы болтающих людей к другой. Его шатания по залу были поистине символом нашего времени – одиночество в толпе. От нечего делать он прислушивался к разговорам, стараясь уяснить, что сейчас людей волнует больше всего. Это могло пригодиться для будущих романов.

Один скособоченный тип, похожий на креветку, высказывал непоколебимые взгляды на ту высокую культурную миссию, которую Соединенные Штаты выполняют по отношению ко всему человечеству.

Стоя за спиной другой компании, он подслушал интересную мысль о том, что «…Реальность нуждается в изъянах, она не существует без них, как дорожное полотно – без трещин».

Говорил человек средних лет, с невыразительной внешностью. Одет был не броско, ни богато, ни бедно. Но все его слушали с почтением, держа плоские бокалы с мартини на уровне пупка.

Джон спросил стоящего рядом молодого человека, кто это? И получил ответ свистящим шепотом с восторженным придыханием:

– Это Гамильтон Дуглас Хоук! Восходящая звезда. За свой первый роман он получил большой приз от Национального фонда искусств. Для первой книги – ошеломительный успех. Великолепные отзывы, кругленькие тиражи в твердой и мягкой обложке, членство в Литературной гильдии, короче, все на свете.

Джон подумал, что вот таким он и представлял себе тип удачливого романиста. Не павлина с ирокезом или в эпатирующего крикуна. А вот такого тихого, скромного, невзрачного, но ухитрившегося, пока другие дерутся на подиуме, незаметно прошмыгнуть на Олимп.

Они разговорились с молодым человеком. Миловидный, приятный в обращении парень примерно одних лет с Джоном, в белой рубахе с расстегнутым воротом, темных свободных брюках, на шее – галстук с ослабленным узлом. Познакомились. Он назвался Мэтью Бэрком. Мэтт сказал, что пишет стихи. В ответ Джон признался, что пишет прозу.

– Ну и как, удачно? Печатают?

– Было дело. В «Нэшнл джиогрэфик».

– О! – с уважением сказал парень. – Что-то специфическое?

– Вроде того… Про золотоискателей.

– А-а, понимаю, авантюрное – суровые бородатые мужики с кольтами 45-го калибра.

– Вроде того…

Джон подумал, что говорит слишком однообразно. Парень может принять его за идиота.

Мэтт тормознул пробегавшего мимо официанта и ограбил его на пару рюмок виски. Они выпили. У Мэтью глаза сошлись в кучку, он открыл рот, и Джон понял, что тот сейчас прочтет свои стихи.

– Ты, случайно, не встречал в этой тусне мистера Гросбахера – редактора издательства «Глория мунди»? – спросил Джон, чтобы сбить с толку поэта.

– А зачем тебе этот Sauerkraut?

– Кто?

– Это по-немецки. Означает «кислая капуста». Этот редактор – немец, его все так зовут. К тому же педик.

Джон сказал, что посоветовал шапочный знакомый. Мэтт ответил, что шапочный знакомый его должник и поэтому подыскивает и посылает к хозяину таких доверчивых олухов, как Джон. Кейн хотел обидеться, но Мэтт оказался таким человеком, на которого обижаться было невозможно.

– Забудь ты этого педрилу, – сказал Мэтт, – я тебя лучше познакомлю с отличной девушкой. Если она, конечно, не ушла… Пойду её поищу, ты постой здесь…

Мэтью исчез в толпе. Перед ужином вращение общества усилилось, и Джон улавливал лишь обрывки разговоров.

Мимо прошли два пожилых господина во фраках. Предсмертные пигментные пятна покрывали их лысые черепа. Один из них сказал: «Секрет вечной жизни состоит в том, чтобы понять, зачем тебе нужна вечная жизнь…»

"В Америке и свинья может стремиться к бессмертию", – ответил другой фрачный господин.

Всеми брошенный, Джон собрался было уходить, когда из людского прибоя вынырнул Мэтью, ведя за руку сногсшибательную красотку.

– Вот, познакомься, – сказал поэт, – это Джулия Мэйберри.

Ужин проходил вполне светски. Употреблялись хорошие вина, креветки, сыры и салаты.

– Вы не возражаете, если я за вами немного поухаживаю? – обратился он к Джулии с проникновенной вежливостью, – или, быть может, вы феминистка…

– Нет, – ответила девушка, ослепительно улыбаясь, – я люблю, когда за мной ухаживают.

– Что бы вы хотели выпить?

– Она предпочитает «Дом Периньон», – влез Мэтт.

Джулия пронзила его острым взглядом, но подтвердила, что да, выпила бы «Периньона», но здесь, кажется, его не подадут.

Мэтт обещал достать и устремился за официантом, несшим поднос с бокалами. Сам-то Мэтью, было видно, предпочитал кое-что покрепче.

За неимением «Периньона» они выпили, какое попалось, довольно приличное вино. Джон положил себе поджаренные ломтики ростбифа, Джулия взяла розовые с кровью. За ужином Джулия несла много очаровательной чепухи. И все сожалела, что до сих пор не может встретить свой идеал – красивого, умного, самостоятельного мужчину, с кем можно было бы связать свою жизнь. Джон, словно умудренный жизнью старик, ответил, что молодость слишком требовательна к жизни. А реальность всегда грубее идеала… И Джон высказал свою точку зрения на реальность… Реальность, сказал он, нуждается в изъянах, она не существует без них, как дорожное полотно – без трещин.

– Очень образно, – ответила Джулия. – Сразу видно, что вы писатель.

– Начинающий, – скромно ответил Джон.

Все великие дела начинаются с первого шага, сказал, кажется, Конфуций, – выказала свои познания Джулия и шагнула еще ближе к Джону.

– Здесь пойла, ухрюкаться можно в зюзю, а вот «Периньона» нет, – сказал Мэтт, когда вернулся.

С собой он принес бутылку «Гленливета», сказал, что это его любимый сорт виски. К концу вечера он изрядно назюзюкался, и, когда они втроем шли по темной улице, и нигде не было такси, Джон с ним изрядно намучался. Мэтт болтал всякую чушь, через несколько слов к месту, а чаще не к месту вставляя в свою речь русские выражения типа – mezhdu prochim, chudesno. Наверное, поэт считал это высшим шиком светского разговора. Это было тем забавнее, что в руке он нес бутылку вина, которую увел с вечеринки. Он нес эту бутылку довольно долго, надеясь, наверное, допить где-нибудь, а может, завтра опохмелиться. Потом, видя, как Джулия все больше прилипает к Джону, впал в депрессию и, широко размахнувшись, грохнул эту бутылку о кирпичный брандмауэр ближайшего дома.

К счастью, они вышли на освещенную улицу и сразу поймали такси. После жертвоприношения Бахусу, Мэтт стал мало-помалу трезветь и настоял, чтобы отвезли сначала Джулию. Так и сделали.

Джон вежливо распрощался с ней на пороге её дома. Чисто и благородно.

Когда Джон вернулся в такси, Мэтью уже изрядно протрезвел.

Он сказал: – Mezhdu prochim, как насчет пистона?

Джон не понял, на что тот намекает.

– Я тут знаю одно chudesnoe местечко… – сказал Мэтт. – Две близняшки-очаровашки. Делают все, что ни попросишь.

«Жаль, что не три сестры», – подумал Джон, к ним он бы обязательно поехал. Он недавно открыл для себя русского писателя Чехова, был от него в восторге, и все, что ассоциировалось с ним, интересовало Джона.

Вообще-то, у него было соответствующее настроение, но он не знал, проверяет ли его Мэтт на стойкость, или это обычное предложение пьяного полуприятеля. На всякий случай Джон отказался.

– Ну и зря, – сказал Мэтт. – Человек без пороков – это все равно, что дистиллированная вода – невкусно и не полезно.

Когда Джон оказался дома, к нему за полночь пришла жена механика, потому что её муж ушел в ночную смену. Они разыграли допрос в полицейском участке Венесуэлы. Жена механика надела на него наручники и изображала сеньору-полицейского в звании лейтенанта, а Джон исполнил роль нехорошего гринго.

На завтра они встретились в обычном открытом кафе. Девушка была в элегантном сером костюме с зеленым шелковым шарфом, словно только что сошла с обложки журнала «Вог». Джон сразу понял, что такой женщины у него никогда не было и больше не будет.

Они говорили о том, о сем, прекрасно провели время, но Джона волновал один вопрос. Наконец он его задал Джулии:

– Какую роль играет Мэтью в твоей жизни?

– Никакую. Знакомый. В галереи Ваксмана встретились случайно. Я там присматривалась, нельзя ли выставить свои работы на продажу, и он там слонялся. Большой любитель живописи. Обещал помочь… А насчет каких-нибудь других связей ты не беспокойся. Он гей, и этим все сказано.

– Как это гей? – удивился Джон. – Он мне предлагал поехать к девочкам.

– Дешевый понт. Он всем так говорит, чтобы не думали – если поэт, значит гей.

Он проводил её до дома. Это была Двадцать третья улица, залитый светом Вагнеровский мост, стальные ярусы которого тянулись через Гудзон к Нью-Джерси.

– Широкий вид у тебя тут, – сказал Джон.

– Ну, да, чертова окраина.

– Ты одна живешь?

– Нет. Снимаем квартиру на пару с подругой… Но, если ты захочешь, мы можем встретиться у тебя…

Так у них и повелось. Если влюбленным надо было уединиться, они встречались у Джона. Их интимные отношения были полны обоюдной страсти. Но однажды Джон подумал, что вдруг Джулия остынет к нему и, выбрав подходящий момент, когда она была в особо нежных чувствах, сделал предложение.

– Не вижу причин отказать тебе, – ответила Джулия. – Я согласна.

Одним словом, они поженились. Под брачной присягой они поклялись друг другу быть верными в горе и радости, любить друг друга до конца жизни, пока смерть их не разлучит.

Так Джулия вошла в его жизнь, наполнила её смыслом, как ветер вдруг наполняет обвислые паруса, и судно, встрепенувшись всеми своими рангоутами, напрягая такелаж, вспенивая носом волну, устремляется к новым горизонтам.

Правда, у Джулии были свои представления о горизонтах, а именно – этажи универсальных магазинов и линии модных бутиков. Вот туда она и пыталась направить их совместный корабль. Она с легкостью тратила его деньги, заработанные им потом и унижением ущемленного писательского самолюбия. Сама Джулия находилась в творческом поиске. Она мнила себя художницей, для чего и приехала в Нью-Йорк, чтобы этот зверский город подтвердил её дерзновения.

Однако величайший гадюшник мира – Нью-Йорк – не спешил возвести её хоть на какой-то пьедестал. И то сказать, несмотря на свои внешние данные, какими-нибудь талантами или хотя бы прилежанием Джулия не отличалась. Она поступила в Нью-Йоркский художественный университет Cooper Union, попала в класс к мэтру современного искусства Хансу Хааке и известному искусствоведу Дори Эштон, проучилась два семестра и была отчислена за катастрофическую неуспеваемость.

Джон утешил её, сказав, что тоже не имеет мантии Лиги Плюща, зато имеет жизненный опыт и цепкий взгляд. Разумеется, он показал ей свой заветный журнал (трехлетней давности). В прекрасных глазах Джулии он прочел неподдельное уважение.

Через месяц или около того Джулия намекнула, что берлога Джона ей не нравится и что пора обзавестись «уютным гнездышком». Поднатужившись (Джон устроился еще на одну работу), они сняли квартиру в том же районе, но в более престижном доме. Это была квартира с одной спальней, гостиной и изолированной столовой. То есть самый минимум. Но даже за этот минимум приходилось платить изрядные деньги.

Оплатив первые счета по новой квартире, Джон понял, что надо устроиться на третью работу. Как-то он включил электробритву, да так и застыл с жужжащей машинкой в руке. Он увидел себя в коридорном зеркале и ужаснулся. Заросшие щетиной щеки ввалились, кожа стала дряблой, приобретя нехороший, серый оттенок. Глаза, как у загнанного зверя тускло блестели, и взгляд был невыразимо тоскливым. Кейн чуть не заплакал – так ему стало жалко себя, своей ускользающей молодости. Скоро тридцатник, а он по-прежнему НОЛЬ. Ничего не значащий ноль! Писатель, опубликовавший один рассказ. Ха-ха-ха!

Собственный смех Джону показался нехорошим, предвещающий сумасшедшие. Все можно еще наверстать, с надеждой подумал он. Нужно только суметь выкроить свободное время для творчества. Но где его взять – свободное время?

И тогда он стал писать ночью, на сон оставалось часа три, или два. Это были тупые часы творчества. Он помнил, как легко ему писалось по утрам, но теперь благодатные часы были у него украдены добыванием проклятых денег. Но постепенно он привык подключаться к информационному полю Земли и в ночные часы, и даже случались настоящие озарения.

Джулия тоже заметила, как трудно приходится её мужу, и она честно попыталась устроиться на работу, хотя бы секретаршей. Многие девушки мечтали заполучить жирную секретарскую работу в какой-нибудь богатой конторе на Мэдисон-авеню. Но и тут Джулия потерпела фиаско – она не продвинулась дальше первого года обучения машинописи, а в делопроизводстве оказалась вообще тупицей. «Я художник! – плакала она, – пошли вы к черту с вашими бумажками!»

После честной попытки устроиться на работу, Джулия со спокойной душой повела богемный образ жизни. Она целый день лежала возле телеящика, дымя «Честерфилдом», потом вдруг вскакивала и куда-то уходила, скорее всего – на какое-нибудь сборище художников, таких же бездарей, как она сама. Иногда Джулия подползала к мольберту. Картины из-под её кистей выходили какие-то вялые. В них не было ни дерзновения, ни фантазии, ни души, ничего, на чем бы глазу захотелось остановиться, а уму поразмышлять. Какая-то дурацкая мешанина красок, подписанная не менее дурацкой фамилией – Мэйберри. В мире изобразительного искусства Джулия позиционировала себя под девичьей фамилий. Фамилию Кейн она не собиралась прославлять, считая её провальным брэндом.

Именно тогда, с замаскированной брезгливостью глядя на полотна жены, Джон проникся отвращением к абстракционизму.

– Ну, как? – спрашивала Джулия у мужа, почесывая черенком кисти у себя за ухом (привычка, которая стала раздражать Джона). На подбородке и на лбу у нее виднелись мазки засыхающей краски (Сначала эта неряшливость казалась Джону очень милой, потом тоже стала раздражать).

– А ты не пробовала работать в другом стиле?

– В каком смысле? – Джулия нахмуривалась.

– Ну, в более реалистичном, что ли…

– Реализм – искусство для бедных, – авторитетно заявила Джулия. – Недаром он так прочно укоренился в России.

Джон не стал спорить, потому что, несомненно, мысли эти жена почерпнула на одной из своих арт-тусовок.

– А я пишу для богатых, – заключила его художница.

«И эта, некогда эпатажная фраза, не её», – подумал Джон, вспомнив, что это произнес когда-то Поль Гоген, чем шокировал французский бомонд. Тогда они еще стеснялись. Теперь это кредо любого художника.

Вот и он не удержался и прикончил кое-кого на своих страницах. Пустил, так сказать, кровушку… А что в самом деле, сколько можно…

– Ну и как богатые, заметили тебя? – это был провокационный вопрос.

Джулия глубоко вздохнула. Выдох принес запах фруктовой жевательной резинки «Джуси».

– Заметят, – наконец зло сказала она.

– О! – Джон взглянул на часы, – уже пять пополудни. Не пора ли нам, голубушка, испить чаю?

– Джон, сколько раз я просила говорить по-нормальному?

– А я по-ненормальному разве говорю?

– Ты выражаешься, как дундук из девятнадцатого века!

– О'кей, шмара. Шкандыбай на кухню, сваргань пойло чефирное, чтобы до задницы проняло. Так я нормально говорю?

Уголок рта Джулии презрительно затрепетал.

– Ты весь какой-то неестественный, – сказала она.

– То есть еще не сформировавшийся, – подсказал ей Джон, потому что в глазах Джулии читается: кажется, опять я выскочила за молокососа, что хуже всего – великовозрастного.

В конце концов, он сам отправился на кухню, поставил на плиту чайник.

Все как обычно: невообразимо загаженная плита, омерзительно грязный чайник, под ним шипит голубая газовая роза, коробки от китайских блюд свалены в раковину, гудит холодильник и за кухонным окном во дворе лает соседская собака. Так проходит время. Так проходит жизнь.

Дожидаясь, пока закипит вода, Джон, набычась, смотрел на картину, висящую на противоположной стене. Эта мазня Джулии невероятно его угнетала и отбивала аппетит. Раньше, в его квартире на кухне висела репродукция Боттичелли – «Весна». Джулия сказала, что это дешевка и выбросила картину на помойку. А картину купила бабушка Мэрилин лет двадцать пять назад. И ему эта «дешевка» была дорога как память о счастливых днях с родителями… Почему же он не протестовал? Почему он позволяет помыкать собой?

А может, потому, что разница в возрасте, поначалу малозаметная, сейчас существенно обнажилась. Ему уже тридцать, а ей еще только двадцать четыре. Иногда, когда поддатая и хочет секса, она называет его папочкой. Наверное, этот «псевдоинцест» её распалял. Ну, ничего, эта ситуация с годами изменится. Когда ей стукнет тридцатник – её молодость закончится, и она уйдет на скамеечку запасных; тогда как для него тридцать шесть лет – самый расцвет мужчины.

Джулия пришла на готовое, намазала маслом тост, и замерла в ожидании, когда ей нальют чаю. Джон, разливая чай по чашкам, которые он сам с трудом отмыл, все порывался сообщить, что написал новый рассказ и отправил его на удачу в журнал «Нью-Йоркер». Джулия его не слушала, но ради приличия переспросила с набитым ртом:

– Какой рассказ?

– «Дождь в Моханке», – ответил Джон.

– Почему в Моханке?

– Ну, если ты помнишь, там мы давным-давно провели

свой медовый месяц (подарок от родителей Джулии), мы сидели на открытой террасе кафе «Даки»…

– Ну и что? – Глаза Джулии подернулись пеленой ленивого равнодушия.

– Ну, вот я все это и описал.

– Что ты мог написать, если там ничего не произошло. Ну, сидели и сидели…

– Но ведь шел дождь.

– Подумаешь, какое дело – дождь.

– Не скажи… Шел теплый летний дождь. С тентов капало. Машины разбрызгивали лужи. Мужчины закатывали брюки, а женщины шли босиком. Впрочем, прохожих они не замечали. Он и она с любовью смотрели в глаза друг другу…

– Весьма трогательно, – язвительно вставила Джулия.

– Они только что поженились и были сиюминутно счастливы.

– Вот именно, что сиюминутно, – сказала с сарказмом Джулия. – Это ты точно заметил. Но минута прошла, и счастье улетучилось.

У Джона на худых щеках заиграли желваки. Но он подавил нарождающееся бешенство и закончил спокойным голосом.

– А потом какой-то ублюдок начал стрелять из револьвера. Три пули попали ей в грудь, а две разнесли голову. Парень (он вышел из переделки абсолютно невредимым) бессмысленно смотрел в чашку, где вперемежку с остатками кофе плавали кусочки мозга его молодой жены…

Джулия потрясенно уставилась на него с открытым ртом. Потом она завопила:

– Ты убил меня?!. То есть её! Но это все равно!.. Зачем ты это сочинил?

– Потому что иначе таких равнодушных, как ты, не проймешь. Вам не нужна идиллия. Вам нужна бойня! Ну так и получайте её.

Джулия негодовала:

– Одно дело читать про абстрактное убийство, а другое дело… Ты хоть знаешь, что такие штучки сбываются, а?

– Ну, не преувеличивай. Прототипы всего лишь прототипы. Не надо тут вудизм и всякую мистику разводить…

Джон встал и принялся мыть чашку над раковиной.

– Как ты вообще мог до такого додуматься?! – Джулия не унималась. – Это что, у тебя в подсознании?.. А кто этот тип, убийца? Сумасшедший?

– Нет. Это был бывший муж этой женщины. Он был байкером, попал в тюрьму, она с ним развелась, а он считал её свой собственностью. Долгие годы, сидя за решеткой, он лелеял мечту о мести, наконец, вышел – и отомстил ей.

Джулия побледнела и с трудом удержала чашку. Остатки чая пролились на её несвежие джинсы.

– А тебя, стало быть, он пощадил? – нехорошим голосом спросила она.

– Нет. Просто он не успел. Какой-то проворный полицейский вышиб негодяю мозги. В точности как до этого мерзавец вышиб мозги у своей бывшей жены…

– Перестань!!!

Вот на такой ноте они отметили трехлетие совместной жизни.

Глава 13

«…отметили трехлетие совместной жизни».

Ну, все, на сегодня хватит, решил Джон.

Он сохранил файл, переписал последний вариант на дискету, закрыл «Макинтош», с хрустом потянулся. Посмотрел на свои часы «Сейко» тропического образца, которые он купил за двенадцать долларов еще в 1971 году, – без одной минуты полночь.

За иллюминаторами давно стояла ночь. Растущая луна лодочкой плыла по черному небу среди созвездий, некогда чуждых Джону, а теперь ставших родными.

Он вышел на палубу. Гладкие доски приятно холодили босые ступни, бодрили затекшие мышцы ног. Черт возьми, опять сегодня на прогулку не пошел, с сожалением подумал Джон. Ладно, утром наверстаю. Сыграем с доктором партию в теннис.

На яхте все было спокойно. Она опять стояла на якоре на привычном месте, точно в центре лагуны. Небо было звездным, и вода была звездной, и казалось, что яхта, как космический корабль плывет среди созвездий. Вокруг палубных светильников вились мошки, и ночные бабочки бились головками о стекло и шуршали крыльями. Чуть слышно плескалась вода за бортом. Кольцеобразный берег был погружен во мрак. Деревня Дого словно вымерла. Аборигены рано ложатся спать, чтобы рано встать. И в раю тяжко трудятся: занимаются сельским хозяйством, ловят рыбу, устриц, еще что-то достают из океанских глубин, что можно продать жадному до разного рода диковин западному миру.

Он разжег сигару. Вяло подумалось, что надо бы совсем завязить с курением. Воздух здесь так хорош, что разбавлять его ядовитым дымом просто преступление перед самим собой. Но что ж тут поделаешь, привычка. Как там у Пушкина… «…та-та-та привычка нам дана»… нет… «Привычка свыше нам дана, замена счастию она». Забыл. Надо будет перечитать. Хотя русский язык такой трудный – одни падежные окончания сведут с ума… А русские идиомы… Вот, например, у Довлатова вычитал такую фразу: «Здравствуй, жопа, Новый год!». По отдельности все слова понятны, а смысл фразы совершенно темен. Надо будет у Чижикова-Пыжина испросить разъяснения в электронном письме…

Джон быстрее обычного почувствовал перенасыщение организма никотином, без сожалений выкинул огромный окурок в воду (мельком подумал – вот и опять сделал маленькую подлость, ведь есть же пепельница!), спустился к себе, открыл бар, вынул бутылку «Дэниэлса», плеснул на два дюйма. Виски разбавил соком уру, к вкусу которого уже привык. Он напрочь отбивает запах спиртного и прибавляет мужской силы. Мужская сила ему нужна, ведь у него молодая любовница.

Чувства к Аниту затмили все его посторонние мысли. Он вошел в спальную каюту, как в теплый омут и с головой в него окунулся. Ласковые руки Аниту приняли его, притиснули с давно сдерживаемым нетерпением. Горячие губы, шелковая кожа, и вот они уже единое целое. Ничто их любви не сможет помешать. День сурка продолжается, счастливо подумал Джон.

Опять он попал в этот злобный район. Как-то так выходит, что он против своего желания все время сюда попадает. Вот они, группа парней, вываливаются из дверей супермаркета. Джон проходит мимо, не оглядываясь, но спиной чувствует – они смотрят ему в след. Сейчас побегут вдогонку. Так и есть – побежали: слышен топот ног, азартное дыхание. Джон резко с шага переходит на бег. Но у них разгон длился дольше. Они настигают его. Сейчас схватят. Главное, не упустить момент, когда придет подъемная сила. Да, теперь можно. Джон отталкивается ногой от земли – и взлетает. Невысоко. Почти сразу чувствуется, что подъемная сила ослабевает, начинается снижение по параболе. К счастью, дома здесь двухэтажные и поэтому он успевает перелететь над крышами, какими-то захламленными двориками, где нет ни входа, ни выхода, – и опуститься на параллельной улице. А ведь раньше, когда был молод, он взлетал чуть ли не в стратосферу. Во всяком случае, так высоко, что дух захватывало…

«В следующий раз не побегу, – подумал Джон, глядя в темный потолок каюты. – Остановлюсь, и пусть делают, что хотят. В конце концов, это только сон. Я в нем господин, а они статисты. Они – фантомы, порождения моего ума. Как и герои моих книг. Однако, здорово они меня запугали, те подонки с битами…

Поздравляю тебя, приятель, у тебя, кажется, развивается синдром преследования».

Осторожно, чтобы не разбудить спящую Аниту, Джон повернулся на правый бок. Светящиеся цифры больших электронных часов показывали 3 часа 25 минут. Джон закрыл глаза.

Утро, как и вчера, и как уже много-много дней подряд, было пронзительно солнечным. Такие утра Джон называл бриллиантовыми, когда каждой жилочкой ощущаешь, что и для тебя еще не закрыто Царствие Небесное, что и ты можешь обрести спасение, несмотря на мерзлую грязь и ужас в твоем сердце.

Лагуна так и сияла. Внутренние берега атолла утопали в мангровых зарослях. Жизнь в этих райских местах очищает душу, подумал он. А ему надо очиститься от зловония нью-йоркской жизни, где «тени наши еще гуляют без нас».

И главное, ничего больше не писать. Вот закончит автобиографическую штуку и больше ни под каким видом не сядет за роман. А штуку надо докончить. Это тоже своего рода очищение…

К борту яхты причалила пирога. Прибыл младший брат Аниту – Оайе. Джон занимался его образованием, приучал читать книги – французские, английские и русские. Мальчик проявлял великолепные способности к обучению, гораздо в большей степени, чем его сестра. Это и понятно – ведь он много младше Аниту.

Оайе привязывает пирогу и, с ловкостью обезьянки, вскарабкивается на палубу. На мальчике надеты шорты, подаренные ему Джоном. Оайе знает, что иначе на яхту его не пустят.

Джон здоровается с Оайе за руку по западному обычаю, а мальчик, в свою очередь, здоровается с ним по обычаю аборигенов – нужно соприкоснуться лбами. «Чокнемся», – говорил Джон, наклоняясь. «Чокнемся», – смеялся мальчик. И они бились лбами, как бараны.

К слову, таким способом, только с большей силой, выясняют отношения два соперника, когда оба влюблены в одну девушку. Кто упадет, тот проиграл. Девушка достается победителю. Таким способом можно, если захотеть, убить соперника, ударив в переносицу. Раньше, до белого человека, это не считалось преступлением. По новому законодательству такое убийство тоже практически ненаказуемо. Очень трудно доказать умысел. Просто человек неловко поздоровался. Проявил излишек чувств, за что же его судить?

Поначалу Джон всерьез опасался, что островной ухажер Аниту однажды вызовет его на лобовой поединок. Поэтому тренировался каждый день – стучал лбом в пустотелый деревянный гик грот-мачты. И набил себе порядочную шишку, все равно, как правоверный мусульманин от усердного моления. Шишка постепенно выровнялась и затвердела. Теперь Джон своим лбом мог колоть кокосовые орехи.

Они сели завтракать. Аниту накрыла стол на троих. Оайе честно признался, что уже поел, но от лишней порции макуки не откажется. Тем более, что вторая жена отца ущемляет его в еде.

– А что, разве мамы не было?.. – спросила Аниту.

Уплетая сладкое, похожее на творог блюдо, мальчик сообщил сестре, что их мать больна.

– Ты должна навестить её, – сказал Оайе.

– Я и так сегодня собиралась идти в деревню.

– Может, мне пригласить Генри? – предложил Аниту Джон. – Он хороший доктор.

Генри Уилсон частенько бывал в гостях на яхте Джона, и Аниту его хорошо знала и была очень рада его видеть. Но теперь она покачала головой.

– Нет, мама не доверяет европейским врачам.

– Глупости…

– Нет не глупости, – возразила Аниту. – Если мама не верит врачам, то и не вылечится. Ведь не лекарства лечат, а вера.

В её словах был резон, ведь даже Иисус говорил: «Кто верит в Меня, тот излечится».

– Сегодня на заре к ней приходил колдун Нон Апуапа, сказал, что вылечит её, – доложил Оайе. – Ночью соберут бово.

– Большое бово или малое? – спросила Аниту.

– Сначала малое, если не поможет, соберут большое бово.

Джон знал, что бово – это такое местное сборище колдунов и их помощников. Помощники образуют круг, внутри которого горит костер и сидит (или лежит) тот, кого требуется вылечить. Бьют в барабаны и пляшут до тех, пока больной\больная не исцелятся. Если помощники не справляются, в бой идут одни колдуны. Это и есть большое бово.

Самое удивительное в том, что больные действительно исцеляются. Правда, те, кто не исцеляется, те помирают. Тут ничего смешного нет. Ведь и западная медицина имеет летальные исходы. И никто над этим не смеется.

После завтрака, за которым Джон мог воображать себя отцом семейства, Аниту села в пирогу, которую пригнал Оайе, и отчалила, курсом на берег, в деревню. Писатель сообщил своему ученику, что сегодня они будут заниматься английским языком. Продолжат чтение книги Джеймса Босуэлла «Жизнь Сэмюеля Джонсона».

Джон был того мнение о преподавательском методе, что ребенку вовсе не надо давать кокой-то облегченный

материал, типа «бейсик-инглиш" Огдена» .

Облегченный материал надо подавать взрослому.

Поскольку способности ребенка к обучению значительно превосходят способности взрослых, то именно ребенку надо давать самый трудный материал без каких либо скидок на возраст. Простой пример. Если ребенка воспитывает волк, то ребенок вырастает волком, его умственные способности так и не проснутся. Если воспитывает человек, вырастает человек. То есть, чем примитивнее воспитание, тем примитивнее вырастает человек. Потому, что мозг – это данное, а ум – приобретенное.

Если ребенку дать Шекспира, то он мало что в нем поймет, но, вырастет умным человеком. А тот, кто читает во всем понятные комиксы, вырастет дебилом. Так думал Джон.

Мальчик открыл книгу на закладке и стал читать:

«Это напоминает мне, как забавно он описывал мистеру

Лангтону несчастное состояние одного молодого джентльмена из хорошей семьи: "Сэр, когда я в последний раз слышал о нем, он носился по городу, упражняясь в стрельбе по котам". А затем мысли его вполне натуральным образом отвлеклись, и вспомнив о своем любимом коте, он сказал: "Впрочем, Ходжа не пристрелят, нет-нет, Ходжа никогда не пристрелят…"»

Оайе способный мальчик, читает бегло, но у него есть недостаток. Он легко отвлекается или загорается какой-нибудь идеей и уж пока её не воплотит в жизнь, не успокоится.

Вот и теперь, едва прочитав о стрельбе по котам, Оайе вдохновляется перспективой пострелять из ружья по чайкам. Джону, который уже успел вдохновиться неурочной рюмкой виски (когда отбыла Аниту), эта идея показалась занятной. Стрельба по чайкам, что-то в этом есть чеховское. Тем более, стрельба из «чеховского» ружья.

Джон сходил в каюту, вынес двустволку и несколько патронов к ней, набитых мелкой дробью. Переломил ружье, вставил в стволы смертоносные цилиндрики, взвел курки. Цели, однако, по близости не было. Чайки как назло летали везде, но не вблизи яхты.

Оайе осенила идея, он побежал к столу, схватил недоеденный с утра круассан, раскрошил его и стал кидать крошки за борт. Горластые белокрылые птицы сразу узрели дармовую еду. Налетели, передрались, расхватали. Некоторые уселись на спокойную воду лагуны, плавали как утки.

Джон вскинул ружье, прицелился в одну такую водоплавающую и нажал спуск. Грохнуло раскатисто по всей лагуне, чайки взлетели, прыснули врассыпную. Не ожидали они такой глупости от умного писателя. Но одна так и не улетела. Облако дроби изрешетило её в пух и прах.

Джон обрадовался, что попал, но тут же огорчился убийством ни в чем не повинной птицы. Оайе был в восторге, не терзаясь сомнениями, просил тоже дать ему выстрелить. Не в цель (потому что цели уже не было) а просто так. Джон уступил с легкостью подвыпившего человека.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.