# Кай

Линда Бруннен

Журналистка Виктория Кросс мечтает о прорыве в карьере. Шанс выпадает, когда ей поручают расследование о Кае Моргане музыканте, чей триумф превратился в руины после громкого скандала.

Кай после лет тишины неожиданно впускает Викторию в свой мир. Его честность, уязвимость и сила переворачивают её представления о нём и о себе. Между ними вспыхивает чувство, которому не место в её работе.

Но Виктория продолжает собирать материал каждую исповедь, каждый болезненный факт. Статья приносит ей успех, а Каю новое падение. Лишь после публикации она понимает: стала частью чужой игры, не замечая, как её направляли и использовали.

Теперь Виктория должна решить: сохранить карьеру или рискнуть всем ради правды и человека, которого предала.

## Глава 1. Последний шанс

Утро начиналось с тишины, которая бывает только перед бойней. На улице над Мидтауном стоял тонкий, влажный свет, и город казался зажатым в ладони – плотный, напряжённый, готовый разорвать кого-нибудь за невнимательное движение. В витринах кафе отражались люди, у которых была куда более простая жизнь, чем у тех, кто собирался в этом здании на девятом этаже. Для них девять этажей – лишь несколько пролётов лестницы. Для Виктории Кросс – девять этажей означали очередной день, который выжмет из неё всё до последней капли.

Она вошла в редакцию с чашкой чёрного кофе в руках и привычной решимостью, которую давно научилась надевать как броню. Пиджак из секонд-хенда сидел на ней идеально – потому что она умела выбирать вещи так, чтобы они выглядели дороже, чем есть на самом деле. Волосы были собраны в небрежный узел, взгляд острый и расчётливый, но плечи едва заметно опустились, будто под тяжестью невидимого груза – где‑то глубоко внутри всё же шевелился страх, упрямый, не поддающийся ни разуму, ни язвительным уколам сарказма.

В редакции UrbanPulse пахло старым бумагой и ещё более старой журналистской амбицией. Сотрудники были погружены в свои дела, а щелчки клавиш звучали, как механические тики времени – каждый удар будто останавливал что-то внутри. Дженнифер Лоу, главный редактор, уже сидела во главе стола в конференц-зале, выражение её лица оставалось неизменным – ровным, словно выточенным из стали, не предназначенным для посторонних чувств и взглядов. Она подняла голову, когда Виктория проходила мимо открытой двери, – и взгляд, брошенный ей вслед, был профессионален до беспощадности.

– У тебя есть минутка? – крикнула Дженнифер, не делая паузы. – Зайди к нам.

Виктория села. Она сжимала кружку в руках так сильно, боясь, что та может выпасть в самый неподходящий момент.

– Какой у нас фидбек по материалу о модной неделе? – спросила Дженнифер, и это был не вопрос, а приговор.

Виктория вдруг вспомнила прошлую ночь в деталях: саму себя в пустой квартире, свет настольной лампы, падающий на клавиатуру под острым углом, и ощущение, будто она выдавливает из себя не текст, а что-то более личное – кровь, нерв, последнюю каплю веры в то, что её слова ещё что-то значат. Расследование растянулось на шестнадцать тысяч знаков: теневая изнанка fashion-индустрии, дизайнеры-мародёры, подвальные фабрики в Бруклине с их потными станками и молчаливыми мигрантами, новая экономика «поп-этикета», где тренды рождались не из вдохновения, а из страха – страха потерять лицо, отстать, исчезнуть из поля зрения. Это был её текст: выверенный, жестокий, с логикой, отточенной до лезвия, и несколькими акцентами, от которых должно было перехватывать дыхание. Она верила, что это её момент – настоящий поворот судьбы, а не просто очередная царапина на теле равнодушного интернета.

– Нормально читается, – сказала она ровно, стараясь не выдать дрожь в голосе. – Но охват немного не такой, как мы рассчитывали.

Дженнифер вздохнула – глубоко, медленно, и этот вздох прозвучал острее любых слов. Возможно, это был единственный случай в мире, когда простой вдох мог резать окружающий воздух, как скальпель.

– «Нормально» не оплачивает наши счета, не продаёт рекламу, не исполняет наши мечты, Виктория, – произнесла она с той методичной холодностью, которая делала её одновременно и блестящим редактором, и невыносимым боссом. – «Нормально» не собирает лайки, не создаёт хайп, не заставляет людей делиться ссылками в три часа ночи, потому что они не могут уснуть после прочитанного.

Она обвела взглядом остальных сидящих за столом, и воздух в комнате словно сгустился, стал вязким и тяжёлым.

– У нас есть замены, – продолжила Дженнифер тоном человека, пересчитывающего складские запасы. – Есть стажёры, голодные и готовые писать за идею и строчку в резюме. Есть ребята из SMM, которые штампуют по пять постов в день и одновременно создают иллюзию бурного обсуждения в комментариях. Но у нас нет повестки. У нас нет того, что заставляет людей остановиться посреди ленты и замереть. У нас нет крови.

Тишина опустилась на комнату, как занавес. Где-то внизу, на улице, резкий звук полицейского свистка вошёл в пространство переговорной, как чей-то пронзительный истошный крик.

– Ты же знаешь, что я всегда ценила твою работу за… – Дженнифер замолчала, подбирая слово, и в этой паузе чувствовалось не раздумье, а скорее раздражение от необходимости подбирать эвфемизмы. – …за смелость. За готовность идти туда, куда другие боятся. Но вот в чём проблема: смелость – это не всегда то, что люди готовы читать. Им не нужны умные вопросы. Им нужны простые ответы. Им нужно видеть чужую ошибку, чужую слабость, чужое падение. Контраст, который можно прожевать за минуту и выплюнуть, переключившись на следующую вкладку.

– Я не хочу обрезать материал ради «хайповых» кликов, – ответила Виктория, и слова вышли не совсем словами – скорее шипением сквозь сжатые зубы. В них было всё сразу: и обида, и упрямство, которым она всегда гордилась, и страх, который она отчаянно пыталась спрятать.

– Ты меня не слышишь, – Дженнифер наклонилась вперёд, и её голос стал тише, но от этого опаснее. – Я не прошу тебя обрезать. Я прошу шлифовать углы так, чтобы они сверкали. Чтобы люди не могли оторваться.

– Так, всё, я поговорю ещё с тобой отдельно, – Дженнифер поставила точку в этом набиравшем силу противостоянии, где уже заведомо были известны победивший и проигравший.

– Слушайте меня все очень внимательно, потому что повторять не буду. Pitchfork готовит большое интервью. С Каем Морганом. Его первое появление после всего этого скандала.

Имя повисло в комнате, как камень. Кай Морган – тот самый, имя которого в этом городе несло одновременно и поклонение, и отвращение. Весь Нью-Йорк несколько месяцев назад наблюдал, как разворачивался спектакль: обвинения в плагиате, грозы в социальных сетях, обвинения бывшей коллеги, которой многие поверили почти без проверок. Группа «Midnight Echoes», на пике которой Кай был солистом и главным лицом, распалась, контракты разорвались. Но люди любят возрождения; они любят драму, а затем и момент, когда можно сказать: «Я знал, что всё это была игра».

– Pitchfork? – кто-то переспросил.

– Да, – подтвердила Дженнифер, словно бросая ещё один вызов. – У них большой ресурс. Они собираются поставить его историю так: «Виноват? Нет. Жертва системы? Возможно». Они готовят платформу для реабилитации. Если они первыми выйдут – мы будем отстанем навсегда. Наша задача – не только сорвать их интервью, но и показать то, на что они бы никогда не пошли. Историю с фактами. Не только эмоциями.

Виктория чувствовала, как кровь в висках заскользила холодной струёй. У неё в голове уже зародился план, как будто кто-то включил проектор и выдал на экран развитие событий: интервью с Каем, разоблачение или опровержение, сенсация, карьерная ракета. Вдруг всё, чего она так долго добивалась, перестало быть миражом и стало вопросом времени.

– Если я доберусь до него первой? – спросила она.

Дженнифер посмотрела на неё с ухмылкой – не злорадной, но и не доброжелательной. В её взгляде читалось что-то вроде азарта, почти спортивного интереса: посмотрим, на что ты способна, когда загнана в угол.

– Ты уверена, что сможешь? – В её голосе не было насмешки, только холодное любопытство. – Он закрыт. Его никто не видит месяцами. Его телефон молчит, как могила. Он окружён молчанием, юристами и стеной правовой защиты толщиной в миллион долларов.

Виктория почувствовала, как внутри что-то сжалось – не от страха, а от злости. Злости на эту игру, на необходимость доказывать снова и снова, что она чего-то стоит. Но под злостью жила и другая эмоция, более опасная: отчаянное желание зацепиться за эту возможность, потому что других может и не быть.

– У меня есть контакты, – сказала она тихо, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем она себя ощущала. – Я могу попробовать выйти на Маркуса. Его старый звукорежиссёр. Он работает в Red Hook, в той студии на набережной. Мы брали у него интервью пару лет назад, когда делали материал о независимых продюсерах. Он не любит журналистов – вообще никого не любит, если честно, – но с ним можно поговорить… по-человечески.

Дженнифер откинулась на спинку кресла, и в этом движении чувствовалось удовлетворение. Не от того, что Виктория нашла зацепку, а от того, что крючок был заброшен и теперь оставалось только подсекать. Она знала, что Виктория пойдёт на это. Знала, что гордость не позволит ей отступить. И это знание грело её больше, чем любая чашка кофе.

– У тебя две недели, – произнесла она ровно, будто объявляла приговор. – И помни одну простую вещь: я не плачу за смелость. Я не плачу за красивые слова и журналистскую этику. Я плачу за популярность. За цифры. За материал, который взорвёт ленты. Принеси мне это – или не возвращайся вообще.

В её голосе не было угрозы. Только констатация факта. И от этого было ещё страшнее.

Виктория кивнула – коротко, почти механически – и внутри неё столкнулись две силы: решимость вспыхнула, как спичка в темноте, но тут же на неё легла тяжесть усталости, придавливая, как мокрая шинель. Она уже знала ответ. Знала его ещё до того, как Дженнифер закончила говорить. Она пойдёт на это. Пойдёт, даже если придётся договариваться с собственной совестью на языке компромиссов и оправданий. Потому что другой путь – медленное растворение в воздухе редакции, превращение в призрачное имя где-то в пыльных архивах журнала, в сноску, которую никто не читает – был хуже любого провала.

Она вышла из переговорной, и шум редакции обрушился на неё, как волна после отлива: стук клавиатур, обрывки телефонных разговоров, чей-то смех у кофемашины – всё это вернулось разом, слишком громко, слишком живо. А в голове билась одна мысль, настойчивая, как метроном: две недели. Две недели – это не срок. Это ультиматум, упакованный в вежливую формулировку.

Виктория знала правила игры. Если она промахнётся – не просто упустит шанс. Она потеряет место, которое последние годы удерживала с таким же напряжением, с каким альпинист держится за последний выступ скалы. Дженнифер не сказала этого вслух – не было нужды. Слова висели в воздухе невысказанные, но абсолютно ясные: если ты не справишься, найдутся другие. Моложе. Быстрее. Голоднее. Дешевле. И никто даже не вспомнит твоё имя через месяц.

Она прошла по коридору, и её ноги несли её автоматически, как корабль по знакомой реке. Несколько минут она уделила на своё рабочим моментам, пробежала взглядом почту, ответила на пару сообщений, и всё это было делом рук, выполненным машинально – чтобы не думать о том, что сейчас решается её судьба.

В кафе внизу на первом этаже здания, перед тем как покинуть офис, она сделала короткую попытку быть собой: купила маленький круассан, поставила телефон в беззвучный режим и на секунду закрыла глаза. В этой секунде она представила, как встречается с Каем, как он открывает ей дверь в свою уязвимость, а она – холодная и расчётливая – копается в ней, чтобы вынуть правду и преподнести её на серебряном блюде. Мысли тут же метнулись туда, куда ей не хотелось их пускать – в ту зону, где личное и профессиональное переплетались, как корни старых деревьев. Она всегда держала эти миры раздельно, как два отсека на тонущем корабле: если один даст течь, второй ещё продержится. Это был именно тот случай, которого она избегала годами – когда нельзя провести черту между работой и жизнью, когда одно неизбежно затопит другое.

И цена ошибки становилась другой – не профессиональной, измеримой в цифрах и строчках резюме, а человеческой. Той, что не восстанавливается. Если она промахнётся, пострадает не только карьера. Рухнет что-то более хрупкое – доверие, связи, может быть, последние остатки веры в то, что она ещё способна отличить правду от сделки.

Две отведённые ей недели начались сегодня.

Когда она вышла на улицу, город ударил её по лицу – резким запахом бензина и тем особым шафл-ритмом Нью-Йорка из микса шагов, мелодий звонящих телефонов, хлопков дверцей такси, бормотания уличного проповедника. Она не стала медлить. Медлить – значит сомневаться, а сомнения сейчас были роскошью, которую она не могла себе позволить.

Первым делом – Маркус. Он был не просто контактом, он был ключом к запертой двери. Если Маркус даст имя менеджера, если согласится хотя бы намекнуть, если хоть одна ниточка потянется к Каю Моргану – тогда у неё появится шанс. Призрачный, но шанс.

Она достала телефон и набрала к счастью сохранённый когда-то номер, который был сейчас важнее, чем пароль от сейфа с последними сбережениями. Гудки. Один. Два. Три.

На другом конце провода щёлкнуло, и голос, который она услышала, был именно таким, каким она его помнила: грубоватым, с хрипотцой от тысяч сигарет и бессонных студийных ночей, когда рассвет застаёт тебя за пультом, а не в постели. Маркус Блейн никогда не был человеком, который легко отдаёт что-то ценное. Информация для него – валюта, и он не из тех, кто раздаёт её направо и налево.

– Да, – бросил он вместо приветствия, и в этом одном слоге было всё: усталость, настороженность и лёгкое раздражение от неожиданного звонка.

– Маркус? – сказала она сразу, не представляясь. Было не время на ритуалы. – Ты помнишь меня? Мы делали ту серию про независимые студии.

Пауза. Потом сухой смешок.

– Помню, – сказал он. – Ты та, что любит смотреть в микрофон и говорить громче, чем нужно. Что тебе надо?

– Кай Морган, – сказала она. – Ты с ним работал. Мне нужно знать, как до него достучаться. Pitchfork готовит интервью. У нас две недели, чтобы получить его комментарий и показать всю картину. Ты можешь помочь?

На другом конце провода послышалось задумчивое дыхание. И затем: – Кай? Чёрт, детка, с ним сейчас мало кто разговаривает. Он убрался из паблика. Говорят, у него был разрыв в отношениях, и он ушёл в себя. Его менеджер не берёт звонков от журналистов. Большую часть инфы обрубили сверху.

– А «The Nowhere»? – спросила Виктория, и в её голосе прозвучала нота, которую она не планировала – что-то между надеждой и отчаянием. Она вспоминала слухи о том баре в Ист-Вилледже, полуподвальной дыре с облупленной вывеской, куда Кай якобы захаживал в те времена, когда ещё существовали случайные встречи, живая музыка и спонтанность – до того, как его жизнь превратилась в систему юридической защиты.

Маркус хмыкнул – коротко, без радости, звук человека, который слышал этот вопрос раньше и знает, к чему он ведёт.

– Говорят, он ходил туда, – произнёс он медленно, взвешивая каждое слово. – Людям, которые ходят в «The Nowhere», нравится одно – ощущение, что их не узнают. Что там можно просто быть, а не играть роль. Но это всего лишь слухи, Вик. Сплетни барменов и завсегдатаев. – Он помолчал, и в этой паузе слышалось предупреждение. – И, честно говоря, мне не особо хочется лезть в это дерьмо. Это его личное пространство, понимаешь? Последнее, что у него осталось. Ты точно уверена, что тебе это надо?

Виктория почувствовала, как пальцы сильнее сжали телефон – так, что костяшки побелели. Внутри боролись две правды: одна говорила «это работа», другая шептала «это наглость».

– Мне нужно знать, где он, – сказала она тише, чем планировала, но твёрже, чем ожидала от себя. – И если у тебя есть хоть малейший шанс свести нас – я приму это как подарок. Обещаю, что не приду туда хищником с диктофоном и списком вопросов. Мне нужен разговор. Настоящий. Человеческий. – Она сделала вдох, и следующие слова дались ей с трудом, потому что она не была уверена, что верит им сама. – И если он не будет готов говорить – я уйду. Честное слово. Без статьи, без скандала. Просто уйду.

Наконец он вздохнул – устало, почти обречённо.

– Слушай, – произнёс он, и в его голосе появилась осторожность человека, идущего по минному полю. – У меня нет никаких гарантий. Всё, что я знаю, – это слухи, обрывки разговоров. Но есть один парень, он иногда пересекается с людьми из круга Кая. Не близкими – так, орбита. «The Nowhere» – это не выдумка, он там реально бывает. – Пауза, затем голос стал жёстче, почти предупреждающим. – Но если ты всё-таки решишь попробовать – забудь про обычные методы. Никакого журналистского подхода. Никаких блокнотов на столе, никаких диктофонов в кармане. И даже не думай записывать без его ведома – он на это реагирует не просто остро, он на это реагирует болезненно. У него паранойя уровня, когда ты начинаешь проверять, не следят ли за тобой из розеток.

Виктория кивнула, хотя он не мог этого видеть, и в горле перехватило – не от страха, а от понимания, что дверь приоткрылась. Совсем чуть-чуть, но приоткрылась.

– Я понимаю, – ответила Виктория. – Спасибо, Маркус.

– И Вик? – голос Маркуса потеплел, как будто он делал ей одолжение. – Береги себя. Эти истории любят ломать тех, кто их пишет. Особенно если ты слишком ей увлечёшься в процессе.

Она улыбнулась и, прежде чем успела подумать, слова прозвучали на автомате: – В журналистике нет места сентиментальности.

«Но», – подумала она, когда положила трубку, – «в жизни, похоже, место сентиментальности всё ещё есть. И именно она делает её такой непредсказуемой».

Она вернулась в офис, и, проходя мимо витрины, задержала взгляд на собственном отражении. В глазах было что-то, чего она раньше не замечала: не только усталость, но и решимость, которая пахла свежий лёд в бокале. Две недели. Одно из двух – запомниться или исчезнуть.

Она села за стол и уже в уме начала выстраивать план действий: «The Nowhere», работники бара, бывшие участники группы, менеджеры, педантичный подход к информации – и, если повезёт, первая встреча. Если нет – поражение и долгий поиск работы, где ей придётся улыбаться и притворяться, что всё ещё любит тот мир, который помог ей стать собой.

На экране компьютера появилось окно календаря. Она поставила пометку: «Две недели. Кай Морган. Эксклюзив». Потом открыла новый документ и написала заглавие. Под ним – пустота, ждущая, чтобы её заполнили слова.

И пока город за окном продолжал свою неустанную жизнь – сирены скорой, гул метро под асфальтом, крики уличных торговцев, смешанные с музыкой из открытых окон, – Виктория почувствовала то, что когда-то было её наркотиком, её религией: азарт охоты. Не за добычей, не за сенсацией ради сенсации, а за историей. За правдой, спрятанной под слоями лжи и молчания. За шансом, который может превратить её имя из строчки на сайте издательства в заголовок, который будут цитировать.

Только теперь ставки изменились. Стоимость этого шанса измерялась не деньгами и не статусом – она измерялась минутами, которые не спишь, ночами, когда совесть не даёт покоя, и той незаметной эрозией души, которая происходит каждый раз, когда ты выбираешь работу вместо человека. И чем меньше минут будет оставаться, тем безжалостнее будет торг.

Виктория ещё не знала – не могла знать, – насколько высокой на самом деле окажется цена. Какую часть себя придётся оставить на алтаре этой статьи. Она думала, что готова заплатить любую. Но никто никогда не готов по-настоящему – пока счёт не выставлен, когда отступать уже поздно.

## Глава 2. Первая ложь

Виктория сидела на скамейке в парке, держа телефон в ладони и нервно крутя пальцами кофейный стакан. Две недели – это много и мало одновременно. Она уже составила список всех контактов, которые могли привести к Каю. Маркус хоть и был ключом, но он дал только крошечный шанс: «The Nowhere». Малоизвестный бар в Ист-Вилледже, который, по слухам, посещали некоторые знаменитости, кто хотел, как будто раствориться в городе, стать на какое-то время невидимым. И Кай – один из таких.

Номер менеджера она нашла на полузаброшенном сайте группы Кая – между устаревшими датами туров и ссылками на давно удалённые интервью. Контакт висел там, словно забытый, никем не обновляемый, но всё ещё действующий – как заржавевший ключ, который, возможно, откроет ещё одну нужную дверь.

Виктория набрала номер, мысленно прокручивая несколько заготовленных версий разговора. Она отбросила формальный тон профессионального журналиста – холодный, дистанцированный, вооружённый вопросами как скальпелями. Вместо этого – совершенно другая стратегия: мягкость, почти дружелюбие, с лёгким налётом искреннего интереса, который был не совсем игрой, но и не совсем правдой.

– Добрый день, – начала она ровно, стараясь звучать уверенно, но не напористо, профессионально, но не хищно. – Меня зовут Виктория Кросс, я журналист из UrbanPulse. Я работаю над материалом о феномене кэнсел-культуры – не как об очередном скандале, а как о системе, которая умеет разрушать репутации за считанные часы, но никогда не даёт шанса их восстановить. – Она сделала паузу, давая словам осесть. – Мне кажется важным давать слово не только критикам и обвинителям, но и тем, кого эта система ломает. И я хотела бы поговорить с Каем Морганом. Его точка зрения – не просто важна для моего материала. Она необходима, чтобы картина была полной.

На другом конце линии повисла тишина – короткая, оценивающая, – а затем менеджер хмыкнул. Звук был красноречивее слов: она просила о невозможном, и он это знал.

– Кай не даёт интервью, – сказал он сухо, без эмоций, как человек, повторяющий заученную формулу. – Никому. Ни при каких обстоятельствах. Он не доверяет журналистам после того, что произошло. И, если честно, я бы не советовал даже пытаться. Вы потратите время впустую.

Виктория сжала телефон сильнее, чувствуя, как внутри натягивается струна – ещё чуть-чуть, и она лопнет или зазвучит.

– Я понимаю его недоверие, – ответила она спокойно, вкладывая в голос столько убедительности, сколько могла выжать из себя. – Я понимаю больше, чем вы думаете. Но именно поэтому он должен получить возможность высказаться. Не через журналистику-хищника, которая ищет только крови и кликов, а через честное исследование. – Пауза, и следующие слова она произнесла медленнее, словно клятву. – Я могу гарантировать полную конфиденциальность процесса. Никаких записей без его согласия. Никаких манипуляций с контекстом. Только его история – если он захочет её рассказать. И только ради одного: дать ему шанс вернуть контроль над собственным нарративом.

Менеджер замолчал – не ответил, не возразил, даже не попрощался. Просто тишина, затем резкий щелчок отбоя. Разговор окончен, дверь захлопнута.

Виктория опустила телефон и выдохнула – долго, медленно, как после удара под дых. Провал. Чистый, беспощадный провал.

Но через несколько часов – когда она уже сидела в полутёмной квартире с остывшим кофе и открытым ноутбуком, пытаясь придумать план Б, которого не существовало, – телефон на столе завибрировал. Сообщение. Неизвестный номер.

Текст был коротким – две строчки, без приветствия, без подписи, без лишних слов:

«Бар «The Nowhere», сегодня в восемь. Не записывать, не журналистика. Просто разговор.»

Виктория взглянула на экран, перечитывая сообщение, будто оно могло измениться. Сердце колотилось где-то в горле. Это было не сообщение – это был вызов. – Что? Кто? Но до боли знакомое уже название «The Nowhere» всё быстро расставило на свои места.

Она не знала, что именно сработало. Честность в её голосе? Та лёгкая дерзость, с которой она говорила о его праве на собственную историю? Или просто уверенность – почти актёрская, выверенная, – с которой она произносила каждое слово, будто читала заранее написанный сценарий, а не импровизировала на грани отчаяния?

Может, дело было вообще не в ней. Может, он просто устал молчать. Устал от того, что его историю рассказывают другие – люди, которые не знали его, не видели его жизнь изнутри, но с лёгкостью выносили приговоры.

Виктория улыбнулась – едва заметно, почти против воли – и внутри неё одновременно зашевелились несколько чувств, как змеи в одной корзине: азарт охотника, увидевшего след; напряжение перед прыжком в неизвестность; и лёгкая, въедливая тревога, которая нашёптывала, что ставки слишком высоки. Впервые за долгое время её цель стала чем-то большим, чем просто работа. И она знала – с той пугающей ясностью, которая приходит перед решающим шагом, – что если этот разговор пойдёт не так, всё рухнет. Не начавшись. Без права на повтор.

Вечером улицы Ист-Вилледжа утонули в тусклом, почти интимном свете уличных фонарей. Виктория шла по узким тротуарам, огибая группки курильщиков у баров, мимо витрин винтажных магазинов и татуировочных салонов. В воздухе висел густой коктейль запахов: кофе из круглосуточных кафе, дым от грилей азиатских ресторанов, сладковатый аромат свежей выпечки из пекарен, всё это смешанное с влажным асфальтом после недавнего дождя.

Бар «The Nowhere» она нашла почти случайно – он не кричал о себе, не приглашал. Вывеска была настолько выцветшей, что буквы едва читались, словно время методично стирало их, как ластиком. Дверь – тяжёлая, деревянная, исцарапанная и потемневшая от времени – скрипнула, когда Виктория толкнула её. Над головой тихо звякнул маленький медный колокольчик – не громко, но достаточно, чтобы несколько голов повернулись в её сторону.

Внутри было полутёмно, пропитано запахом старого дерева, пива и той особенной меланхолией, которая живёт только в барах, повидавших слишком много историй. Она заглянула в глубину зала, и взгляд сразу зацепился за фигуру в дальнем углу.

Кай Морган сидел за угловым столиком – спиной к стене, лицом к двери, классическая поза человека, который не хочет, чтобы его застали врасплох. Плечи слегка сгорбленные, как у того, кто устал нести на себе чужие взгляды. Взгляд – внимательный, проникающий, но с глубоким налётом усталости и той закрытости, которая приходит, когда ты слишком долго защищаешься от мира. Он не улыбался. Не приглашал. Просто смотрел.

И всё же его присутствие заполняло пространство – не громко, не агрессивно, а тихо, как гравитация. Он ничего не требовал от окружающих. Только одного: уважения к его тишине.

– Виктория, – сказал он сухо, когда она подошла. – Ты пришла вовремя.

– Да, – ответила она, сдерживая сердцебиение, которое не подчинялось рассудку. – Я хочу просто поговорить. Без записей, без сенсаций. Только Вы и Ваши мысли.

Он смотрел ей прямо в глаза, – будто сканировал каждую деталь: как она держит руки, куда смотрят глаза, есть ли в её позе та фальшивая расслабленность, которой грешат все журналисты, изображающие дружелюбие. Проверял, честна ли она. Или хотя бы способна ли на честность.

Наконец он кивнул – коротко, почти незаметно.

– Ладно, – произнёс он низким голосом, в котором не было ни тепла, ни враждебности. Только усталая настороженность. – Садись. Но помни одну вещь: это не интервью. Я проверю. Сдержишь слово – может, поговорим по-настоящему. Что-то опубликуешь – забудь, что у тебя есть мой номер.

Они сели друг напротив друга за столик, покрытый кольцами от бесчисленных стаканов – память о тысячах выпитых здесь разговоров. Первый час прошёл в неловкой, почти осязаемой тишине, которую разбавлял только тихий джаз из потрёпанной колонки за барной стойкой – старые записи Чета Бейкера, печальные и мягкие, как разговор с призраком о том, что уже не вернуть. Труба пела о потерянной любви, а контрабас вторил ей низким, утробным стоном.

Виктория не доставала телефон, не раскрывала блокнот, не делала ни одного жеста, который мог бы напомнить о том, кто она и зачем здесь на самом деле. Она просто сидела, слушала, наблюдала, впитывала детали с той цепкостью, которая приходит годами профессии: как он держит стакан с виски двумя пальцами, но не прикасается к нему губами, будто это не напиток, а реквизит, щит от неловкости; как его пальцы барабанят по столу в такт музыке – нервно, но ритмично, выдавая музыканта даже в моменты молчания; как он смотрит не на неё, а чуть мимо, словно ожидая, что если сфокусируется прямо, она окажется миражом и исчезнет, оставив его опять наедине с пустотой.

Она задавала вопросы осторожно, как сапёр, разминирующий поле, где каждый неверный шаг может всё взорвать: общие, нейтральные, не раскрывающие истинного намерения. О музыке – как она менялась, какие альбомы его сформировали, есть ли ещё в этом городе места, где можно услышать что-то стоящее. О городе – о закрывающихся клубах и джентрификации, о том, как Ист-Вилледж превращается из богемного убежища в декорацию для туристов с селфи-палками. О том, каким был Нью-Йорк до того, как его купили, упаковали и превратили в туристический аттракцион для миллионеров, ищущих аутентичности в фотогеничных кафе.

Кай отвечал скупо, односложно, но постепенно – очень постепенно – его плечи чуть расслабились, и между фразами стали появляться паузы не напряжённые, а задумчивые, будто он взвешивал, стоит ли открывать ещё одну дверь.

Внезапно он прервал её посреди фразы.

– Ты действительно хочешь восстановить мою репутацию? – Вопрос прозвучал резко, без предупреждения, и его взгляд наконец впился в её лицо – прямо, насквозь, будто он пытался прочитать ответ раньше, чем она его произнесёт.

Виктория не отвела глаз. Не смутилась. Она знала, что сейчас решается всё.

– Я хочу дать платформу для правды, – сказала она мягко, но с железной решимостью, которая пробивалась сквозь каждое слово. – Не для сенсации. Не для того, чтобы набрать просмотры на Вашей боли. Для понимания. Чтобы люди увидели человека, а не мема.

Он замолчал, откинулся на спинку стула, и на несколько секунд его лицо стало нечитаемым, как закрытая книга. Но потом – едва заметно – в его глазах появилась искорка. Не доверие. Ещё не доверие. Но интерес. Осторожный, настороженный, но живой.

– Ладно, – произнёс он наконец тихо, почти шёпотом, как будто боялся, что кто-то подслушивает. – Во-первых перейдём на «ты», а во-вторых, если ты действительно хочешь это сделать – нам нужно договориться о правилах. Я открываюсь постепенно. По кусочкам. Ты не записываешь ни слова без моего разрешения. Ты не публикуешь ничего, пока я не прочитаю финальную версию и не скажу «да». И если хоть раз почувствую, что ты играешь со мной в игру – всё заканчивается. Без объяснений, без второго шанса.

Он помолчал, затем добавил ещё тише:

– Меня уже однажды предали. Дважды не выживу.

– Согласна, – кивнула Виктория, и голос её прозвучал ровно, убедительно, без малейшей фальши.

Но внутри, где-то в той части сознания, куда она старалась не заглядывать слишком часто, притаилась маленькая, острая тайна: на подходе к бару она активировала диктофон на телефоне, спрятанном в кармане куртки. Экран погашен, звук отключён, но работающий микрофон телефона безжалостно пожирает каждое слово, каждый вздох, каждую паузу. «Страховка, – сказала она себе, и это слово прозвучало почти честно. – Просто страховка. Если он передумает, если откажется, если попытается отречься от своих слов – у меня будет доказательство».

Но где-то глубже, в том месте, где живёт совесть, шептал другой голос:

«Это предательство. Ты обещала. Ты посмотрела ему в глаза и соврала».

«Это моя работа, – парировала она беззвучно. – Это журналистика».

«Нет, – ответила тишина внутри. – Это может стоить тебе всего. И не карьеры. Чего-то большего».

Кай смотрел на неё долго – так, словно пытался заглянуть сквозь кожу, сквозь слова, прямо в ту часть души, где прячется правда. И Виктория почувствовала, как её привычный контроль над ситуацией – тот профессиональный панцирь, который она носила годами, – начинает трещать, соскальзывать. Его взгляд был не обвиняющим, не подозрительным – он был просто видящим. И это было хуже любых обвинений.

На мгновение она ощутила с пугающей ясностью, что эта встреча – не просто шанс для статьи, не очередная ступенька в карьере. Это испытание. Её самой. Того, кем она стала. И того, кем ещё может быть – если не перейдёт черту окончательно.

– Значит, мы договорились, – сказал он наконец впервые расслабившись, хотя настороженность из глаз не ушла полностью. – Но помни одну вещь, Виктория. Я буду проверять тебя. Каждый раз, каждым словом. И в тот момент, когда почувствую ложь – всё закончится.

Она кивнула, не давая себе говорить. В горле стоял комок – не от страха разоблачения, а от чего-то более тяжёлого. От понимания, что она уже солгала. Что запись идёт. Что первый камень лавины уже сорвался.

Виктория сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить сердце, колотящееся где-то в рёбрах.

Это был её первый шаг к Каю Моргану. Первый настоящий контакт с человеком, а не с образом на экране.

И одновременно – первый шаг в ловушку, которую она сама себе приготовила. Ловушку, из которой может не быть выхода, когда он узнает правду.

Если узнает, – прошептало что-то внутри.

Когда узнает, – поправила совесть.

## Глава 3. Под маской

Осенний Нью-Йорк обволакивал Викторию мягким, почти медовым светом фонарей, когда она шла по Хай-Лайн рядом с Каем. Старая железнодорожная эстакада, превращённая в парк, парила над Челси, и отсюда город казался одновременно близким и далёким – россыпь окон, мерцающих в сумерках, гул машин внизу, приглушённый расстоянием до белого шума.

Ветер – прохладный, с привкусом реки и приближающейся зимы – играл с её волосами, путал пряди, заставляя её снова и снова убирать их за ухо. Под ногами шуршали листья, сухие и ломкие, рыжие и багряные, устилающие дорожку, как ковёр из чужих воспоминаний. Каждый шаг звучал громче, чем должен был, и это создавало странное ощущение, будто весь город – с его тысячами окон, балконов и крыш – замер и наблюдает за ними. Двое людей, идущих в тишине, окружённые шумом, но изолированные от него невидимым пузырём.

Виктория держала блокнот в руке – по привычке, как талисман, – но на этот раз он оставался закрытым. Мысли были не о статьях и дедлайнах. Почти не о них. Где-то на периферии сознания журналистский инстинкт продолжал фиксировать детали – как он идёт, чуть ссутулившись, руки в карманах, взгляд устремлён вдаль; как его дыхание становится видимым в холодном воздухе; как он молчит, но это молчание не тяжёлое, а просто… существующее.

Но большая часть её – та, которую она обычно держала под замком, – была здесь. С ним. В этом моменте, который не укладывался в рамки интервью.

– Ты ведь начинал в подвалах Бруклина? – спросила она осторожно, стараясь не звучать как обычный журналист.

Кай усмехнулся, взгляд скользнул по верхушкам зданий, где отражался закат. – Да. В подвалах, где запах пота смешивался с запахом старых колонок. CBGB, помнишь? Там, где стены дышали историей? Я играл на дешёвых гитарах, которых хватало на один концерт. А публика – двадцать человек, максимум. Но мы верили, что каждый аккорд имеет значение.

Он говорил тихо, почти интимно, и Виктория ловила каждое слово, чувствуя, как за маской холодного и закрытого человека открывается настоящая страсть. Она делала заметки, не отрывая взгляда от его лица: «Студийные записи с подвала, первые тексты, те, что мы потеряли». Его голос был ровный, но в нем сквозила трепетная ностальгия.

– И когда всё взлетело? – осторожно спросила она, делая вид, что это просто разговор о музыке.

– Когда мы впервые попали на радиостанцию WNYU, – ответил он, и голос его стал тише, будто он говорил не с ней, а с собственной памятью. – Это был… переломный момент. Люди вдруг начали узнавать нас на улицах. Останавливали, просили автографы, цитировали тексты песен. Концерты перестали быть камерными – залы стали полными. И всё это казалось нереальным. Сном, из которого боишься проснуться.

Он замолчал, глядя на огни города, мерцающие внизу, как упавшие звёзды.

– Но даже тогда, – продолжил он медленно, подбирая слова, – когда казалось, что весь мир у наших ног и готов слушать каждое слово… я чувствовал пустоту. – Он усмехнулся горько. – Люди приходили не за музыкой. Они не слушали нас – они ждали шоу. Сенсацию. Историю, которую можно пересказать друзьям. Им нужен был образ, персонаж, маска. А я… – Его челюсть напряглась. – Я просто хотел, чтобы слушали песни. Не меня. Не мою биографию, не мои скандалы, не то, с кем я сплю или что пью. Просто музыку.

Виктория кивнула, механически делая пометки в блокноте – короткие, отрывочные фразы, больше для вида, чем по необходимости. Но внутри росло странное, тревожное чувство – как будто почва под ногами медленно смещалась, меняя ландшафт. Она постепенно переставала видеть в нём только объект для статьи, материал для расследования, средство спасти карьеру.

В каждом его слове, в каждой паузе между ними сквозила уязвимость – настоящая, сырая, та, которую невозможно сфальсифицировать или разыграть. Не актёрская поза «раненого артиста», а что-то более глубокое. Усталость человека, который слишком долго был всем для всех и разучился быть собой.

И это пугало её. Потому что чем больше она видела в нём человека, тем сложнее становилось помнить, зачем она здесь. Тем тяжелее был телефон в кармане, продолжающий записывать каждое слово.

На следующий день они встретились в небольшом кафе в Сохо – одном из тех мест, которые ещё не превратились в селфи-декорацию, с потёртыми деревянными столами, случайным набором стульев и запахом свежемолотого кофе, который въедался в одежду. Виктория пришла раньше, заняла столик у окна и наблюдала за улицей, пока не увидела его силуэт в дверях – всё такой же сутулый, настороженный, будто входил не в кафе, а на допрос.

Они заказали кофе, и Виктория наблюдала, как Кай методично расставляет чашки, выравнивает их края параллельно краю стола, медленно насыпает сахар – два пакетика, ровно, без спешки. Этот ритуал, простой до абсурдности, казался якорем, помогающим ему удерживать контроль над внутренним хаосом, который она уже начинала различать в его взгляде, в том, как напрягаются пальцы, когда он думает, что она не смотрит.

– Я хочу показать тебе кое-что, – сказал он внезапно, и достал из потёртой холщовой сумки несколько старых фотографий и помятых листков, исписанных от руки. – Это было давно. В другой жизни. Я почти забыл эти дни. Но, может быть, тебе стоит их увидеть. Чтобы понять, кем я был до того, как всё рухнуло.

Виктория взяла фотографии осторожно, будто они могли рассыпаться от прикосновения. Концерты в переполненных клубах, где сцена была на уровне пола, а зрители стояли так плотно, что воздуха не хватало. Студийные записи – чёрно-белые кадры, на которых молодой Кай склонился над гитарой, лицо сосредоточенное, почти религиозное. Первые автографы, нацарапанные на салфетках и обложках дисков. Жизнь, которая казалась бесконечной, пока не кончилась в один момент.

Она записывала детали, не забывая задавать вопросы – нейтральные, осторожные, не выдающие того, что в её голове уже складывался не просто портрет, а целая архитектура: человек, который был не просто «звездой», выброшенной с Олимпа, а творцом, пережившим предательство, падение и то особое одиночество, которое приходит, когда толпа аплодирует твоей маске, но никто не знает твоего лица.

Параллельно – когда возвращалась домой поздно вечером, когда город за окном начинал дышать по-другому, тише и темнее, когда Кай, думая, что она уже выключила ноутбук и забыла о работе, засыпал со смутным чувством облегчения, – Виктория проводила собственное расследование. Методичное. Холодное. Профессиональное. То, чему её учили, то, за что ей платили.

Она сидела в полутёмной квартире, освещённая только синим светом экрана, и делала звонки. Бывшим членам группы, чьи номера она выискивала в архивах из пожелтевших музыкальных журналов, из полузабытых форумов фанатов, где люди до сих пор спорили о том, кто виноват в распаде группы. Разговоры с промоутерами – теми, кто помнил времена, когда Кай был восходящей звездой, а не падшим идолом, – и были готовы говорить за бокал хорошего вина, обещание анонимности и шанс наконец рассказать свою версию. Бармены клубов на Лоуэр-Ист-Сайд, где Кай когда-то был своим человеком, мог прийти в три ночи и его не выгоняли, а теперь превратился в легенду, о которой с придыханием рассказывают новичкам, показывая выцветшую фотографию на стене.

И там – в этих разговорах, в долгих паузах, когда собеседник решал, говорить ли правду или удобную ложь, в том, что произносилось вполголоса, с оглядкой через плечо, будто стены подслушивают, – начали появляться несостыковки. Сначала маленькие, почти незаметные. Потом всё больше. Трещины в той истории, которую Кай рассказывал с такой болью и убедительностью, что она почти поверила.

Один бывший участник группы – гитарист по имени Дэнни, с выцветшей татуировкой на предплечье и неизлечимой горечью в голосе, которая пропитала каждое слово, – утверждал, что некоторые песни из первого альбома, те самые, которые принесли Каю славу и контракт с лейблом, были написаны не им одним. Что это была коллективная работа: кто-то придумывал риффы, кто-то дописывал тексты, кто-то менял аранжировки до тех пор, пока песня не зазвучала. Но когда пришло время подписывать контракты и регистрировать авторские права, Кай настоял, чтобы в графе стояло только одно имя. Его. «Он сказал, что это для простоты, для продвижения, – рассказывал Дэнни, и в его голосе слышалась незажившая рана. – А потом, когда деньги пошли, вдруг оказалось, что мы были просто сессионными музыкантами. Наёмниками».

Промоутер из Бруклина – седой мужчина с сигарой, которую он не курил, а просто держал в пальцах, как атрибут старых времён, и циничным прищуром человека, видевшего слишком много взлётов и падений, – намекнул, что в процессе работы над последним альбомом, тем самым, который так и не вышел, были конфликты. Серьёзные. С криками, которые слышали через стены студии. С угрозами уйти, бросить всё, разорвать контракты. С разбитой аппаратурой и счетами за ремонт, которые кто-то должен был оплачивать. «Кай был… сложным, – сказал он, выбирая слова осторожно. – Талантливым, да, бесспорно. Но сложным. Когда что-то шло не так, как он хотел, он мог сорваться. И иногда… иногда люди страдали. Не физически, понимаешь. Но морально. Он умел ранить словами так, что шрамы оставались надолго».

Виктория записывала всё. Сохраняла аудиофайлы, делала транскрипции, сверяла даты и факты, строила хронологию событий в таблице Excel, где каждая строка была свидетельством, а каждый столбец – версией правды. И с каждым новым разговором картина становилась не чётче, а запутаннее, как фотография, на которую навели резкость, но обнаружили, что на заднем плане происходит что-то совсем другое.

Две версии реальности существовали параллельно, как два слоя одной фотографии: та, которую рассказывал Кай – искренне, с болью в глазах, с дрожью в голосе, когда вспоминал о предательстве и одиночестве, – и та, которую нашёптывали тени его прошлого, люди, оставшиеся за кадром его истории, те, чьи имена не попали в титры.

Она не знала – честно не знала, хотя это признание пугало её профессионально, – какая из них правда. Или, может быть, обе были правдой – просто рассказанными с разных сторон баррикады, под разными углами зрения. Правда жертвы и правда тех, кто считал себя жертвами жертвы.

И с каждым днём, проведённым с Каем, с каждым его откровением, которое она записывала на скрытый диктофон, груз этого знания становился тяжелее. Потому что она начинала понимать: когда придёт время писать статью, ей придётся выбрать. Чью правду рассказать. И этот выбор разрушит чью-то жизнь. Может быть, его. Может быть, её собственную.

– Это странно, – подумала Виктория, сидя в своей студии поздно вечером. – Он говорит одно, а факты слегка отличаются.

Но одновременно она чувствовала, как растёт странная связь между ними: в его взгляде мелькала доверчивость, в её действиях – хитрость. Виктория понимала, что каждый их совместный шаг – игра на грани, и чем ближе она к правде, тем глубже погружается в эмоциональный водоворот.

На прогулках по Хай-Лайн, среди оживлённых прохожих с кофейными стаканчиками и наушниками, туристов, застывших у перил с камерами, и тихих уголков, где дикая зелень пробивалась сквозь бетон и металл, напоминая, что природа всегда возвращается, – Виктория чувствовала, как Кай открывается. Медленно. Мучительно медленно. Капля за каплей, как вода, точащая камень.

Он рассказывал о первых концертах – не о тех, что попали в журналы, а о самых ранних, когда они играли в подвале на Кенал-стрит перед двадцатью пьяными студентами, и он так боялся сцены, что его тошнило перед каждым выходом. О том, как влюблялся в музыку – не в успех, не в деньги, а именно в звук, в момент, когда аккорды складываются в нечто большее, чем сочетание нот. О том, как влюблялся в людей – в участников группы, в девушек с первых рядов, в барменов, которые наливали бесплатно, как доверялся продюсерам, обещавшим золотые горы. И о том, как предательство друзей и коллег, когда оно пришло – внезапно и тихо, как нож в спину в тёмном переулке, – оставило в нём шрам, который не зарастал, а только углублялся со временем.

– Иногда мне кажется, – сказал он однажды, остановившись у перил и глядя на огни Манхэттена, раскинувшиеся внизу, как упавшая галактика, – что музыка – это единственное, что ещё может меня спасти. – Он замолчал, и в профиль его лицо казалось высеченным из камня, только глаза живые, слишком живые, горящие тем огнём, который может и согреть, и сжечь. – Но даже она… даже она не всегда помогает. Иногда я сижу с гитарой часами, и ничего не выходит. Только тишина. И я не знаю, что хуже: когда тебя ненавидят за то, чего ты не делал, или когда ты больше не можешь делать то, за что тебя когда-то любили.

Виктория молчала, держа блокнот на коленях, но ручка застыла над страницей. Она не записывала – просто слушала. Каждое его слово оставляло отпечаток не на бумаге, а где-то глубже, в той части сознания, где живут не факты, а эмоции. И это пугало её. Профессионально. Лично.

Она знала – знала с той холодной ясностью, которая приходит в три часа ночи, когда невозможно солгать самой себе, – что эти встречи одновременно её шанс и её проклятие. Шанс на статью, которая может всё изменить: её карьеру, её репутацию, её место в этом жестоком мире, где ты либо взлетаешь, либо исчезаешь. Но они же становились испытанием её собственной человечности, её чувственности. Каждый раз, когда он так открывался, каждый раз, когда его голос дрожал, рассказывая о том, что причиняло боль, – она чувствовала, как внутри что-то ломается. Та стена, которую она выстроила между собой и героями своих статей. Профессиональная дистанция, без которой журналист превращается в соучастника, а не наблюдателя.

Потому что видеть Кая таким – уязвимым, настоящим, без масок и защитных механизмов, – было опасно. Опасно для её привычного контроля над ситуацией. Опасно для того образа себя, который она носила, как броню: циничная, умная, непоколебимая Виктория Кросс, которая может написать о ком угодно, не дрогнув.

А сейчас она дрожала. И это её пугало больше, чем любой дедлайн, любая угроза потерять работу.

Потому что если она начнёт чувствовать – по-настоящему чувствовать, а не имитировать эмпатию ради доверия, – она потеряет главное: способность сделать то, что должна. Написать правду. Даже если эта правда его уничтожит.

Но даже когда слова Кая были трогательны – когда его голос дрожал, рассказывая о предательстве, когда глаза становились влажными от воспоминаний, – Виктория замечала расхождения. Маленькие. Почти незаметные. Детали, которые не сходились. В его рассказе о записи первого альбома не хватало имён людей, которых её источники называли ключевыми. Даты концертов не совпадали с афишами, которые она нашла в архивах. История разрыва с лейблом звучала одним образом из его уст, и совершенно иначе – со слов людей, которые там были.

И это подталкивало её к мысли, которая не давала покоя, повторяясь, как навязчивая мелодия: «Не всё, что он говорит, – правда. Но каждое слово – искренне. В той или иной степени. Он верит в свою версию. Или научился в неё верить».

Может, память – не более чем редактор, переписывающий прошлое так, чтобы в нём можно было выжить? Может, он не лжёт – просто рассказывает ту правду, которая позволяет ему смотреть на себя в зеркало?

Вечером, сидя на диване в своей тесной студии – с окнами, выходящими на кирпичную стену соседнего здания, и холодильником, который гудел слишком громко, – Виктория просматривала записи. Голос Кая звучал из динамиков ноутбука, и она слушала его снова и снова, останавливая на паузах, перематывая назад, пытаясь поймать что-то между строк. Интонацию. Фальшь. Правду.

Она открыла параллельно свои заметки – показания других людей, статьи, старые интервью, – и начала сопоставлять. Как детектив, раскладывающий улики на полу. Или как прокурор, готовящий обвинение.

И где-то между третьим прослушиванием и второй чашкой остывшего кофе до неё дошло с холодной ясностью: она стала частью его мира. Не наблюдателем. Не просто журналистом с диктофоном. Частью. Он пустил её внутрь, показал раны, которые не показывал никому. А она… она всё записывала. Каталогизировала. Анализировала.

Исследователем она осталась. Всегда оставалась. Даже когда он говорил о боли, её рука машинально тянулась к ручке. Даже когда его голос ломался, часть её мозга отмечала: «Хорошая цитата. Запомнить».

И чем дальше она погружалась в его историю, в его жизнь, в тот лабиринт правды и самообмана, который он построил вокруг себя, тем яснее понимала: игра только начинается. То, что она собрала, – лишь первый акт. Дальше будет сложнее. Больнее. Опаснее.

В её сердце одновременно жили два ощущения, враждующие, несовместимые, но неразделимые: желание довериться – по-настоящему, без оглядки, без профессиональной дистанции – и холодная осторожность, инстинкт выживания, нашёптывающий, что каждый шаг может оказаться в пропасть. Страх разрушить всё одним неверным словом, одним неловким вопросом. Или, что ещё хуже, разрушить себя – ту часть, которая ещё помнила, что значит быть человеком, а не машиной по добыче историй.

И под маской дружбы – лёгкой, почти непринуждённой, которую она надевала каждый раз, встречаясь с ним, прогуливаясь среди огней Сохо и вдоль Хай-Лайн, делясь кофе и молчанием, – Виктория готовила свой следующий ход. Обдумывала. Взвешивала. Калибровала.

Шаг, который может приблизить её к цели – к той статье, которая изменит всё, которая докажет Дженнифер и всем остальным, что она чего-то стоит.

## Глава 4. Трещины в броне

Они встретились в тот день поздно – когда сумерки уже опустились на улицы Трайбека, и город за запотевшими окнами кафе казался мягким, размытым акварелью. Кай выбрал столик в дальнем углу, подальше от входа и чужих взглядов, заказал вино для них обоих, говорил мало. Его движения были медленными, словно преднамеренно неторопливыми, будто он экономил энергию или оттягивал момент, когда придётся говорить о важном.

Это было одним из тех мест, что помнят старый Нью-Йорк: потёртые кожаные диваны, приглушённый свет ламп под абажурами, запах свежемолотого кофе, смешанный с ароматом старого дерева от барной стойки. На стенах висели чёрно-белые фотографии – джазовые музыканты прошлых десятилетий, афиши давно прошедших концертов, пожелтевшие вырезки из газет. Всё это создавало атмосферу ностальгии, будто время здесь текло иначе, медленнее, давая передохнуть от безумного ритма города.

Виктория села напротив, положила блокнот на столик, но пока не открывала его. Внутри она ощущала странное, почти физическое противоречие: два чувства, борющиеся за контроль. Рвение – жадное, профессиональное, нашёптывающее «это твой шанс, не упусти, давай глубже, жёстче, добей до правды». И осторожность – человеческая, хрупкая, умоляющая «не разрушь это, не предавай того, что между вами возникло». Две силы, которые никак не могли договориться, кто из них главный. Кто она сейчас – журналист или просто человек, сидящий напротив другого человека?

На какие жертвы она готова пойти ради карьеры? И какова настоящая цена правды, если эта правда – живая, ранимая, пульсирующая чьей-то болью и кровью?

– Я не всегда был таким, – сказал он вдруг, глядя в бокал с красным вином, которого так и не коснулся губами. Его голос дрогнул – едва заметно, но она услышала. Он не выглядел слабым. Просто усталым. Усталым до той степени, когда усталость становится резкой, как открытый нерв. – Раньше я был беспечным. Мы все были молоды и искренне верили, что мир к нам прислушается. Что если ты честен в своей музыке, если вкладываешь душу – это имеет значение. Что этого достаточно.

Он замолчал, отставил бокал и достал из внутреннего кармана куртки небольшой сложенный лист бумаги – пожелтевший, истрёпанный по краям, исписанный карандашом. На нём, как разглядела Виктория, когда он развернул его на столе, были записаны обрывки слов, незаконченные строчки, зачёркивания и пометки на полях. Черновик песни. Или молитвы.

Его пальцы едва касались края листа – осторожно, почти благоговейно, как будто прикасаться было болезненно. Как будто этот клочок бумаги хранил в себе не просто слова, а целую жизнь, которой больше нет.

– Это – первые тексты, – произнёс он, – те, что я писал в том старом подвале. Я помню запах тех ночей: кофе, пот, сигаретный дым и гитарный жир. Я писал, не думая о славе. Просто выпускал из себя что-то, что казалось честным.

Он говорил спокойно, ровно, почти монотонно – но в словах сквозила тревога, тонкая и острая, как трещина в эмали фарфоровой чашки, которая ещё держит форму, но вот-вот расколется от малейшего давления. Виктория наблюдала за ним, и впервые за все их встречи она смотрела не как хищник, выслеживающий добычу, не как журналист, собирающий факты для разоблачения. Она смотрела как человек, замечающий тонкие переломы чужой души – невидимые трещины, по которым можно прочитать всю боль, что накопилась за годы молчания.

И это ощущение было новым. Неудобным. Оно не вписывалось в рамки профессиональной дистанции, которую она привыкла держать. Но оно было живым. Настоящим. И это пугало её больше, чем любой дедлайн.

– И потом появилась Эшли, – произнёс он после долгой паузы, словно набираясь сил перед прыжком через пропасть. Словно переходя через рубеж, который долгое время был закрыт на замок, опечатан болью и стыдом. – Эшли Ривз.

Имя повисло в воздухе между ними – тяжёлое, заряженное, как грозовое облако перед разрядом.

– Эшли была… – Он замолчал, подбирая слова, и Виктория видела, как напрягается его челюсть, как пальцы сжимаются вокруг бокала. – Она умела быть на сцене так, будто она и есть центр вселенной. Не нарочито, не фальшиво. Естественно. Она знала, как улыбнуться – и зал замирал. Как посмотреть в камеру – и миллион человек думали, что этот взгляд предназначен лично им. Она умела заставить публику поверить. В неё. В нас. В то, что мы делаем.

Он сделал глоток вина – первый за весь вечер – и продолжил тише:

– Мы доверяли друг другу. Безоговорочно. Она была не просто участницей группы, не просто голосом на записи. Она стала… близким человеком. Другом. Сестрой, почти. – Его голос надломился. – Я думал, что мы творим вместе. Что мы строим что-то большее, чем просто карьера. Что между нами есть связь, которую не разорвать.

Её имя пронеслось по небольшому залу кафе, как холодный сквозняк, заставляя Викторию непроизвольно вздрогнуть. Она быстро, почти машинально, записала в блокноте: «Эшли Ривз – партнёрша по группе, близкие отношения, конфликт, обвинения». Буквы легли на бумагу ровно, профессионально, без эмоций.

Но краска чернил казалась бледной, почти призрачной рядом с тем, что происходило сейчас в груди Кая – с той болью, которую он не мог спрятать, даже если пытался. Она видела это в его глазах, в том, как он отводил взгляд, будто стыдясь собственной уязвимости. В том, как его дыхание стало чуть глубже, чуть тяжелее, будто каждое слово давалось физическим усилием.

И Виктория поняла: сейчас он расскажет что-то, что изменит всё. Ту версию истории, которую она собирала по кусочкам. Или ту версию его самого, в которую она почти начала верить.

– Она писала свой голос в наших песнях, – продолжил он, и в его голосе впервые за весь вечер прорвалась открытая боль – не прикрытая иронией, не спрятанная за усталым цинизмом, а просто боль, сырая и незащищённая. – Сначала так мягко, так незаметно, что я не обратил внимания. Думал, это естественно – мы же вместе работаем, вдохновляем друг друга. Но потом… потом однажды я случайно услышал её демозапись. Песни, которые она якобы написала сама, для сольного проекта.

Он замолчал, и Виктория видела, как напряглись мышцы его шеи, как он сглотнул, будто следующие слова физически больно произносить.

– Мелодии, которые я помнил, как свои. Риффы, над которыми я сидел ночами в студии, пока все спали. Слова, которые начинались точно так же, как я начинал их в том подвале на Бликер-стрит, когда мы ещё были никем. – Его голос задрожал. – Я спрашивал её. Прямо. «Эшли, это же наша песня. Та, что мы записывали в марте. Помнишь?» А она… она просто улыбалась. Той своей улыбкой, которая всегда работала. И говорила: «Это вдохновение, Кай. Мы все питаемся тем, что вокруг нас. Разве не так работает творчество? Мы все влияем друг на друга».

Он с горечью усмехнулся – коротко, без радости.

– Но ты же знаешь, как это бывает на самом деле. – Он посмотрел на неё в первый раз за весь этот монолог, и в его глазах было что-то просящее, почти отчаянное. Просящее понимания. – Вдохновение не рождается из предательства. Оно рождается из общего воздуха, который вы дышите вместе. Из доверия. Из того, что ты можешь показать человеку сырую, незаконченную мысль – и он не украдёт её, а поможет довести до совершенства. А она… – Его кулак сжался на столе. – Она просто взяла. Взяла и подала как своё. И все поверили ей, потому что она умела продавать историю лучше, чем я.

Его лицо исказилось – не яростью, не гневом, который можно было бы понять и простить. Скорее простым, почти животным ужасом от утраты того, что было свято. От осознания, что человек, которому ты доверял безгранично, использовал это доверие как инструмент.

Виктория почувствовала, как в ней что-то отзывается – острый укол, похожий на боль, но не совсем боль. Не сожаление о потерянной сенсации, не разочарование от того, что материал оказался слишком личным. А что-то более глубокое: удивление от того, как близко и невинно можно быть преданным. Как легко можно потерять всё, просто доверившись не тому человеку.

И на мгновение она увидела себя в этой истории. С другой стороны. Тем человеком, который берёт доверие и превращает его в материал.

– Ты говоришь об украденных песнях? – спросила она тихо, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, профессионально. Но её рука, державшая ручку, дрогнула. Она не остановилась. Продолжала записывать. Потому что это её работа. Потому что у неё нет выбора. Или она убедила себя, что нет.

– Да, – ответил он, и в его голосе послышалась усталость – глубокая, костная, от которой не избавиться сном. – Но не только о песнях. О контрактах, которые подписывались за нашей спиной. О решениях, касающихся группы – нашей группы, чёрт возьми, – которые принимались без моего участия. На встречах, куда меня «забывали» пригласить. Она умела подстраховать себя. Умела играть в политику лучше, чем я когда-либо мог. Она была хитра. Стратегична. И когда начались ссоры, когда я наконец осмелился сказать «стоп, это неправильно», – она подняла голос первой.

Его пальцы барабанили по столу – нервно, аритмично.

– Она нашла слова, которые люди хотели услышать. Она знала, как работают медиа, как работает толпа. И подала всё так, будто это была моя вина. Что я контролирующий. Что я токсичный. Что я пытаюсь присвоить её заслуги. – Он горько усмехнулся. – Ирония в том, что она обвинила меня именно в том, что делала сама. И все поверили. Потому что она была женщиной, а я – мужчиной. Потому что она плакала на камеру, а я молчал. Потому что она играла на этом – виртуозно, расчётливо, безжалостно.

Тишина опустилась на их столик – тяжёлая, плотная, как одеяло.

И Виктория сидела, держа ручку над блокнотом, и понимала: сейчас она на развилке. Она может поверить ему – и написать историю о том, как талантливого музыканта предали и уничтожили. Или она может усомниться – и копнуть глубже, найти тех, кто расскажет другую версию. Версию, в которой он не жертва, а тиран.

И какую бы дорогу она ни выбрала, кто-то пострадает. Возможно, он. Возможно, она сама.

Кай чуть прикрыл глаза, откинулся на спинку стула, и на его лице появилось выражение, которое не поддаётся простому определению. Это было не просто сожаление – слово слишком лёгкое, слишком поверхностное для того, что читалось в каждой линии его лица. Это была утрата. Полная, тотальная утрата доверия – к людям, которых он любил, к индустрии, которой посвятил жизнь, и, что хуже всего, к себе самому. К собственной способности видеть, кому можно верить, а кому нет.

– Я говорил с юристами, – произнёс он тихо, почти устало, как человек, рассказывающий историю, в которую сам уже не верит. – Целую армию юристов. Платил бешеные деньги за консультации. Я пытался объяснить, доказать, показать – вот демозаписи, вот даты, вот свидетели. Но когда на тебя падает ярлык… – Он открыл глаза и посмотрел на неё прямо, и в этом взгляде была такая беспомощность, что Виктория почувствовала, как что-то сжалось в груди. – Когда тебя публично назвали «плагиатчиком», «токсичным», «абьюзером» – уже ничего не помогает. Никакие факты. Никакие доказательства. Люди склонны верить тому, кто кричит громче, кто плачет убедительнее, кто первым захватил нарратив.

Он сделал паузу, провёл рукой по лицу – жест усталости, почти отчаяния.

– А я промолчал. – Его голос стал жёстче, злее – но зол он был на себя, не на неё. – Я думал… я, идиот, наивно думал, что если отойдёшь в тень, не будешь подливать масла в огонь, правда сама выплывет. Что люди одумаются, проверят факты, увидят несостыковки в её версии. – Он горько усмехнулся. – Но правда не выплыла. Зато ложь осталась. Въелась в поисковую выдачу, в Википедию, в коллективную память. Теперь, когда кто-то гуглит моё имя, первое, что видит – скандал. Обвинения. И неважно, что половина из них не подтверждена. Они уже стали частью моей биографии.

В кафе стало тихо – та особенная тишина, когда даже фоновый шум города, музыка из динамиков, звон посуды – всё отступает, становится далёким и неважным. Виктория сидела неподвижно, и впервые за все их встречи она видела не образ. Не наполовину мифологизированного, наполовину демонизированного музыканта, чьё имя стало синонимом скандала. Она видела человека. Просто человека, чьи кости были отбиты не толчками фанатов на концертах, не жёсткими турами и бессонными ночами в студиях, а предательством тех, кого он считал близкими. Семьёй.

Он был не просто публичной фигурой, удобной мишенью для статей и твитов. Он был уязвимым существом, которое не смогло – или не успело – защититься от волны, накрывшей его сверху. Волны обвинений, хейта, отмены, которая смывает всё: карьеру, репутацию, надежду.

И где-то глубоко внутри Виктория почувствовала укол чего-то неприятного. Вины? Стыда? Она не была уверена.

Потому что её профессиональная часть – та, что натренирована годами работы, что умеет отделять эмоции от фактов, – уже анализировала, калькулировала, составляла структуру будущей статьи. Это прекрасный материал. Золотая жила. Человек, который был публично разрушен кэнсел-культурой, рассказывает о предательстве изнутри, своими словами, без фильтров. Это можно подать как «история жертвы» – трагическую, вызывающую сочувствие, кликабельную.

Или – если покопаться глубже, если проверить его версию через призму других свидетельств, – это может превратиться в нечто более сложное, более честное: композицию из нескольких слоёв, где мотивы Эшли, динамика группы, борьба за контроль и деньги могли объяснить гораздо больше, чем простая дихотомия «жертва-злодей». Где правда лежит где-то посередине, в серой зоне, которую люди не любят, потому что она не даёт простых ответов и моральной определённости.

Но не сейчас. Не прямо сейчас.

Сейчас Виктория чувствовала, как слово «материал» и слово «человек» заняли в её голове одно и то же место – и она не знала, как их разделить. Не знала, хочет ли разделять.

– Почему ты не выступил публично? – Её голос был почти шёпотом, едва слышным в тишине кафе. Не обвиняющим. Просто… недоумевающим. – Почему молчал столько времени?

– Я боялся, – ответил он честно, без попыток приукрасить или оправдаться. Просто констатация факта, горького и неизбежного. – Боялся сделать хуже. Боялся, что мои слова будут вырваны из контекста, перекручены и использованы против меня. – Он помолчал, глядя в пустоту. – И, возможно… возможно, боялся признать самому себе, что я был слеп. Что я доверял не тем людям. Что все знаки были на виду, а я их игнорировал, потому что не хотел видеть. Потому что было удобнее верить в дружбу, чем подозревать предательство.

Он сжал в руках лист с записями – тот самый, пожелтевший черновик песни, – и его пальцы побелели от напряжения. В этом маленьком жесте, в том, как он прижимал бумагу к груди, будто защищая последнее, что у него осталось, было что-то пронзительно детское: попытка укрыться от ливня собственной ненадёжной ладонью. Попытка спрятать то, что всё равно уже промокло.

Виктория сидела в тишине, и внутри неё происходило то, что происходит с каждым, кто сталкивается лицом к лицу с чужой болью – настоящей, не экранной, не литературной: когнитивный диссонанс. Расщепление сознания на две части. Одна часть – профессиональная, холодная, обученная – продолжала анализировать, записывать, выстраивать структуру статьи. «Отличный материал. Эмоциональный пик. Здесь можно будет поставить разрыв главы».

Другая часть – человеческая, та, что она обычно держала под замком на работе, – чувствовала внезапно проснувшееся сочувствие. Острое. Неудобное. Мешающее.

В её голове возникла мысль – сначала робкая, почти неоформленная, но с каждой секундой становящаяся всё настойчивее. Мысль, которая её шокировала самим фактом своего появления:

«А что, если я не расскажу этого так, как требует Дженнифер? Что, если я не сделаю из него жертву для лёгкого сочувствия или злодея для праведного гнева? Что, если я просто… скажу ему правду? Про диктофон. Про то, зачем я здесь. Что, если я…»

Но дальше мысль уползала прочь, натыкаясь на стену из страха и практичности. Потому что в голове снова зазвучал голос – не её собственный, а голос Дженнифер, холодный и безжалостный: «Я не плачу за дружбу. Я плачу за популярность». Голос редакции, дедлайнов, счетов за аренду, карьеры, которая висела на волоске.

Она журналист. И журналисты добывают правду.

Вопрос только в том – какую правду? И для кого?

Виктория посмотрела на Кая, на его усталое лицо, на сжатый в руках листок бумаги, на его глаза, в которых жила надежда – хрупкая, почти отчаянная, – что она его услышит. По-настоящему услышит.

И она не знала, что страшнее: предать его доверие или предать свою работу.

Телефон в кармане продолжал записывать. Безжалостно. Механически. Сохраняя каждое слово для будущего, которое она ещё не выбрала, но которое неумолимо приближалось.

Они ещё говорили долго – о мелочах, которые на самом деле мелочами не были, а составляли ткань жизни, которой больше нет. О первых репетициях в прокуренных подвалах Ист-Вилледжа, где не было отопления, и зимой приходилось играть в перчатках с обрезанными пальцами. О том, как публика менялась по мере того, как группа росла: сначала пятнадцать друзей и случайных пьяниц, потом переполненные клубы, где не протолкнуться, потом арены, где лица в толпе уже не различить – только море огней от телефонов, снимающих каждую секунду.

О том, как менеджмент постепенно, незаметно начал заменять искренность планами и сроками. Как творчество превратилось в производство контента. Как песни стали измеряться не тем, что они заставляют чувствовать, а тем, сколько стримов они соберут в первую неделю.

Но каждое возвращение к Эшли – а разговор неизбежно возвращался к ней, как язык к больному зубу, – вызывало у Кая ту же тяжесть. Плечи опускались. Голос становился глуше. Взгляд уходил в сторону, будто он видел не интерьер кафе, а те сцены, которые описывал.

Он рассказывал о том, как она умело обращалась со словами – не только в песнях, но и в жизни. Как умела переформулировать ситуацию так, что белое становилось чёрным, а жертва – агрессором. Как тихо и незаметно, шаг за шагом, перевела игру таким образом, что все обвинения в итоге легли именно на него. «Газлайтинг, – подумала Виктория, – классический, учебный». Но она не произнесла это вслух. Просто слушала.

В его речи мелькали конкретные сцены – не абстрактные жалобы, а детали, которые невозможно выдумать: ссоры перед микрофоном в студии, когда звукорежиссёр неловко делал вид, что не слышит, уткнувшись в пульт. Файлы с демозаписями, которые исчезали из общей папки, а потом всплывали на её личном SoundCloud с пометкой «written & performed by Ashley Reeves». Предпоследние черновики песен – те, что они обсуждали вместе, дописывали, меняли аранжировки, – которые вдруг, месяцы спустя, появлялись в чужих демо почти без изменений. Достаточно изменённые, чтобы юридически это было сложно оспорить. Недостаточно, чтобы он не узнал собственную работу.

– Я собирал доказательства, – сказал он устало. – Сохранял старые версии файлов с датами создания. Записывал разговоры, когда понял, что происходит. Но когда дело дошло до юристов, оказалось, что всего этого недостаточно. «Творческие совпадения, – говорили они. – Общее влияние. Сложно доказать в суде». А пока я собирал доказательства, она собирала союзников. И когда всё взорвалось, на её стороне были все, кто имел вес в индустрии.

После долгого молчания, тяжёлого и вязкого, в течение которого Виктория видела, как он борется с чем-то внутри себя, он поднял глаза и посмотрел на неё прямо – с той редкой, обезоруживающей честностью, которую невозможно подделать:

– Я не пытаюсь вызвать жалость, – сказал он тихо, но твёрдо. – Правда. Мне не нужно сочувствие или прощение от незнакомых людей в интернете. Я просто хочу, чтобы кто-то услышал. Услышал по-настоящему, а не через фильтр хайпа и скандала. Чтобы кто-то записал, что со мной случилось. – Его голос надломился совсем чуть-чуть, почти незаметно. – Не ради самого себя. Не ради восстановления репутации или возвращения в индустрию. Я уже смирился, что той карьеры, той жизни – больше нет. Но ради правды. Ради песен, которые должны принадлежать тем, кто их создавал. Ради других музыкантов, которые сейчас, может быть, проходят через то же самое и думают, что они одни. Чтобы они знали: это случается. Ты не сумасшедший. Ты не параноик. Это реально.

Он замолчал, и в этой тишине Виктория почувствовала тяжесть ответственности – физически, как груз на плечах. Он доверил ей свою историю. Всю её, без цензуры, без прикрас. Открыл самые больные раны, не зная, что она сделает с этим знанием.

А она записывала всё. Тайно. На диктофон, о котором он не знал.

И в этот момент Виктория поняла с ужасающей ясностью: неважно, какую статью она напишет. Добрую или жестокую. Справедливую или предвзятую. Само её присутствие здесь, с включённым диктофоном и блокнотом, полным заметок, – уже предательство.

Она стала ещё одной Эшли. Просто с другими инструментами.

Виктория смотрела на него и понимала: этот разговор – как трещина в броне, которую он носил годами. Она чувствовала, как ей хочется прикрыть эту трещину, залатать. Впервые за долгое время она не видела перед собой только тему для материала, а человека, который доверился.

Но вечер подходил к концу, и профессиональная маска была не так просто снята. Она вежливо поблагодарила за откровенность, и на прощание Кай казался более расслабленным, чем пришёл – как будто сам факт признания облегчал что-то в нём. Они попрощались без обещаний, без резких движений, только с тихим договором о следующей встрече.

Когда Виктория вернулась в свою студию, город ещё дрожал от ночных огней. Она включила лампу, опустилась в кресло и открыла ноутбук. Руки работали автоматически – как у человека, который долго писал и знает, что слова спасают и предают одновременно. Она начала вносить все детали в черновик: цитаты, факты, описание доверия, слом, воспоминания о подвалах. Всё это ложилось ровной сеткой – как архитектор сначала делает каркас, а затем решает, где поставить окна и двери.

Её пальцы летели по клавишам. Профессиональная часть её существа проснулась мгновенно: статья должна была быть сильной, чистой от сентиментальности, с доказательствами и контекстом. Она расписывала хронологию: ранние годы, взлёт, роль Эшли, обвинения, последствия. Она пометила вопросы, которые ещё нужно проверить. Внутри неё жили и другие, тёплые чувства – память о его голосе, о том, как он рассказывал, как щадил себя. Но экран был беспристрастен.

И в самый неожиданный момент телефон замигал сообщением. На экране – имя, которое теперь могло означать одно из двух: шанс или приговор.

Дженнифер Лоу.

Сообщение было коротким – без эмодзи, без вежливых прелюдий, как всегда у Дженнифер, которая считала, что время дороже учтивости:

«Как дела с Морганом? Нужна бомба, Вик. Часы тикают.»

Сердце Виктории резко сжалось – физически, болезненно, как от удара под рёбра. Часы тикают. Два слова, которые она слышала уже сотню раз, которые стали аккордом в мелодии её жизни за последние годы. Постоянное напоминание, что время – не твой друг, что дедлайн не сдвинется, что если ты не успеешь, найдётся тот, кто успеет.

Она закрыла ноутбук почти механически, резко, как захлопывают дверь перед лицом нежеланного гостя. Но руки дрожали. Пальцы не слушались.

Внутри всё снова делилось – раскалывалось на две непримиримые части: хищница, обученная годами в индустрии, где выживают те, кто бьёт первым и не оглядывается, – и человек, который ещё помнит, что такое стыд. Что такое совесть.

Перед ней лежала карта выбора, и каждый путь вёл к потере. Сделать ход – написать жёсткую, разоблачительную статью, которая даст ей работу, признание в глазах Дженнифер, место в индустрии. Или помедлить, копнуть глубже, попытаться восстановить правду, не разрушая человека, который доверился. Но рискуя потерять всё: дедлайн, статью, работу.

Третий путь – самый страшный – признаться Каю про запись. Вернуть ему контроль над его собственной историей. Но это означало бы конец. Он бы никогда не простил. И статьи бы не было.

В ту ночь она не спала. Совсем. Не потому, что работала – ноутбук так и остался закрытым, – а потому что слушала эхо разговора, который раздавался в её голове на повторе. Голос Кая: «Я просто хочу, чтобы кто-то услышал». Голос Дженнифер: «Часы тикают». И её собственный голос, едва различимый: «Кто ты? Кем ты стала?»

Она лежала в темноте, уставившись в потолок, и понимала с болезненной ясностью: граница между профессионалом и предателем оказалась тоньше, чем она когда-либо представляла. Настолько тонкой, что она пересекла её, даже не заметив момента.

И где-то там, среди строк будущей статьи, среди громких заголовков и цитат, вырванных из контекста, среди цифр просмотров и лайков, – пряталась цена. Вопрос был только в том, чьё сердце будет заплачено за её успех.

Его. Или её собственное.

К утру она так и не нашла ответа. Только усталость, въевшуюся в кости. И страх – холодный, липкий, – что правильного ответа, может быть, вообще не существует.

## Глава 5. Запретная черта

Приглашение пришло утром, когда Виктория ещё не до конца проснулась – уведомление высветилось на экране телефона, лежащего на тумбочке. Она потянулась за ним, щурясь от яркости, и увидела сообщение от Кая. Короткое, без обычных прелюдий и вежливых формальностей:

«Можешь зайти сегодня ко мне? Мне нужно показать тебе кое-что. Понимаю, что это странная просьба, но… это важно.»

Виктория смотрела на экран несколько минут, перечитывая эти строки, пытаясь уловить подтекст. Что он хочет показать? Почему дома, а не в нейтральном месте? И почему сейчас, когда внутри неё всё ещё бушевал шторм после сообщения Дженнифер?

Её первым импульсом было отказаться. Профессиональная дистанция – та хрупкая граница, которую она и так уже перешла слишком много раз. Идти к нему домой, в его личное пространство, – это ещё один шаг в сторону, из которой может не быть возврата.

Она начала набирать ответ: «Может, лучше в том же кафе?» – но пальцы застыли над клавиатурой.

А что, если это важно? Что, если он готов открыть что-то, что действительно изменит всю картину? Доказательства, документы, старые записи – то, что может превратить его рассказ из субъективной исповеди, которую легко оспорить, в неопровержимую правду с датами, фактами, свидетельствами?

Профессиональная часть её сознания уже просчитывала варианты: «Если у него есть переписка с Эшли, черновики с метаданными, контракты с подписями – это меняет всё. Это уже не он-сказала-она-сказала. Это материал, который невозможно игнорировать».

Но тут же, тише и осторожнее, прозвучал другой голос – человеческий, неудобный: «А что, если он просто нуждается в ком-то? Не в журналисте с блокнотом. В человеке, который выслушает, не осудив и не записывая каждое слово для будущей статьи. Может, он просто устал быть один».

Виктория сжала телефон сильнее, чувствуя, как внутри разворачивается знакомая война.

«Но я не могу быть просто человеком, – подумала она с горечью, которая поднялась горлом, как желчь. – Даже если захочу. У меня в кармане лежит включённый диктофон. У меня есть дедлайн, который не сдвинется ни на день. Я не его подруга, пришедшая поддержать. Я журналист, который его использует. Который берёт его боль и превращает её в контент. В товар».

Эта мысль обожгла – не метафорически, а почти физически, как кислота, разъедающая что-то внутри. Остатки совести? Иллюзии о себе? Ту часть, которая ещё помнила, зачем она когда-то стала журналистом – не ради кликов и карьеры, а ради правды?

Но она всё равно набрала – быстро, почти яростно, не давая себе времени на сомнения:

«Хорошо. Какой адрес?»

Пауза. Палец завис над кнопкой отправки.

Последний шанс отступить. Последний момент, когда можно было сказать «нет», сохранить хоть какую-то дистанцию, хоть какую-то честность.

Она нажала «отправить», прежде чем успела передумать.

Сообщение ушло. Синяя галочка. Прочитано.

И пути назад больше не было.

Дождь моросил над Манхэттеном – не ливень, а та мелкая, настойчивая морось, что проникает под одежду и въедается в кости, – будто город устал скрывать свои чувства и решил поплакать тихо, без свидетелей. Серый вечер был пропитан каким-то странным электричеством, тем самым, что витает в воздухе между людьми, слишком долго пытающимися убедить себя и друг друга, что ничего не чувствуют, что всё под контролем, что это просто работа.

Виктория стояла у входа в его дом – старое здание из красного кирпича, с потёками времени на фасаде, как слёзы на старом лице, с чугунной пожарной лестницей, медленно ржавеющей под годами дождей, – и вода капала с козырька её куртки, стекала по лицу, смешиваясь с чем-то, что могло быть дождём, а могло и нет.

Впервые за долгое время – может, за годы – она не знала, чего боится больше: войти в эту дверь, переступить этот порог и окончательно потерять себя, или развернуться и уйти прочь, пока ещё не поздно, пока ещё можно сделать вид, что ни о чём не договаривались.

Её рука зависла над кнопкой домофона. Пальцы дрожали – от холода или от страха, она не могла понять. Сердце стучало слишком громко, так громко, что казалось, его слышно на всю улицу, оно выдаёт её, кричит правду, которую она отчаянно пыталась спрятать.

«Это просто работа, – повторяла она про себя, как заклинание, как молитву неверующего. – Просто ещё одна встреча. Ещё одно интервью. Ничего не изменилось. Ты профессионал. Ты знаешь, что делаешь».

Но всё изменилось.

Она перестала быть просто наблюдателем. Она стала участником его истории – и не в хорошем смысле. Где-то по дороге, между первой встречей в баре и этой дверью, граница размылась. Она переходит черту, которую обещала себе никогда не переходить.

И она это знала. Знала с той мучительной ясностью, которая приходит, когда уже поздно что-то менять.

Виктория закрыла глаза на секунду – последняя попытка собраться, – сделала глубокий вдох, и влажный осенний воздух обжёг лёгкие холодом и сыростью. Затем, прежде чем страх успел взять верх, нажала кнопку.

Звонок пронзительно зазвенел где-то в глубине здания, эхом отозвался в пустом подъезде, а потом затих, оставив после себя только шум дождя и далёкий гул города.

Тишина.

Секунда. Две. Пять.

Виктория стояла под дождём, чувствуя, как вода просачивается сквозь ткань куртки, холодит плечи, стекает по шее. И в этом ожидании – мучительном, растянутом, как струна, – она вдруг поняла, что не знает, на что надеется больше.

Что он откроет – и она войдёт, и всё, что должно случиться, случится, без права на отступление?

Или что он не откроет – не услышит звонок, передумает, заснул, ушёл, – и она получит последний шанс развернуться и убежать, пока ещё можно сделать вид, что этого вечера и не должно было быть?

Сердце билось в висках. Дождь шумел. Город дышал вокруг неё – равнодушный, огромный, полный своих историй, среди которых её маленькая драма была лишь одной из тысяч.

А потом – щелчок замка.

Он открыл дверь почти сразу – так быстро, будто стоял за ней и ждал именно этой секунды. Без привычной ироничной полуулыбки, без защитной маски бравады, которую обычно надевал, встречаясь с ней на публике. Просто стоял босиком в потёртых джинсах и серой футболке, с растрёпанными волосами и усталыми глазами, в которых, несмотря ни на что, теплился какой-то странный покой. Не счастье. Не облегчение. Просто принятие – будто он наконец перестал бороться с чем-то внутри себя.

– Спасибо, что пришла, – сказал он тихо, почти шёпотом, отступая в сторону и жестом приглашая войти. В его голосе не было ни иронии, ни игры – только усталая благодарность. – Я знаю, что это… нестандартно. Попросить тебя приехать сюда. Но мне правда нужно, чтобы ты это увидела. Не в кафе, не на нейтральной территории. Здесь.

Виктория кивнула – не доверяя себе говорить – и переступила порог, чувствуя, как капли дождя падают с её куртки на деревянный пол. Дверь закрылась за её спиной с тихим, окончательным щелчком, и этот звук отозвался где-то в груди. Точка невозврата.

– Заходи, не стесняйся, – добавил он негромко, забирая её промокшую куртку. – Кофе? Чай? Что-нибудь покрепче?

– Кофе, – выдохнула она, оглядываясь.

Внутри было неожиданно уютно – не тот хаос разбитых бутылок и беспорядка, который она, если честно, где-то в глубине ожидала от рок-музыканта с бурным прошлым и разрушенной репутацией. Просторный лофт с высокими потолками, открытой планировкой и большими окнами, за которыми стекал дождь, пах деревом – старым, выдержанным, – свежемолотым кофе и винилом – тем особенным запахом пластинок, который невозможно описать, но который узнаёшь сразу.

По стенам висели гитары – не для красоты, а для жизни. Каждая потёртая, исцарапанная, с историей, написанной в сколах лака и заменённых струнах. Акустические и электрические, винтажные и современные. Каждая – как кусок прожитой жизни, свидетель ночей в студиях, концертов, моментов вдохновения и отчаяния.

На полке у окна – фотографии в простых рамках: сцены, залитые светом прожекторов; силуэты музыкантов, склонившихся над инструментами; руки, тянущиеся из толпы к микрофону, как к спасению; размытые лица в экстазе музыки. Жизнь, которая когда-то была.

Но между всем этим – между гитарами и фотографиями, между воспоминаниями и артефактами успеха – висела тишина. Плотная. Осязаемая. Слишком долгая и тяжёлая, чтобы быть просто паузой между песнями.

Это была тишина человека, который перестал создавать. Или разучился. Или боялся снова попробовать.

Виктория почувствовала, как внутри что-то сжалось – не от жалости, а от понимания. Она видела не музей карьеры. Она видела мавзолей мечты.

– Не думал, что ты согласишься прийти, – произнёс Кай, исчезая на минуту за барной стойкой и возвращаясь с двумя чашками дымящегося кофе. Запах был крепкий, горький, согревающий.

– Ты пригласил, – ответила она, принимая чашку, и улыбнулась чуть-чуть – неуверенно, стараясь не смотреть на его руки. На сильные пальцы с мозолями от струн, на запястья, на то, как уверенно и крепко он держит чашки – без лишних жестов, без показной деликатности, просто по-мужски, что выдаёт человека, привыкшего контролировать каждое движение на сцене и в жизни.

Он сел напротив, на потёртый кожаный диван, поставил свой кофе на низкий столик, заваленный нотными тетрадями и помятыми листами с текстами. Несколько секунд они просто молчали, слушая, как дождь барабанит по окнам – ритмично, монотонно, успокаивающе. Город за стеклом растворялся в сумерках и воде.

– Ты ведь знаешь, – начал он наконец, опустив взгляд, будто пытаясь найти слова, которые никогда не давались легко, – я не пускаю людей сюда. Почти никогда. Годами. Это… последнее место, где я ещё могу быть собой. Не играть роль. Не защищаться. Просто существовать.

Виктория обхватила тёплую чашку обеими руками, пытаясь согреть пальцы, которые вдруг стали ледяными, несмотря на духоту в лофте.

– Почему я? – Вопрос вырвался тихо, почти шёпотом, и в её голосе прозвучало не кокетство, не ложная скромность, а искреннее, почти детское удивление. Она действительно не понимала.

Он медленно поднял глаза – не сразу, давая себе время решиться, – и посмотрел прямо на неё. Долго. Пронзительно. Без той привычной защитной маски усталой иронии, без барьеров, которые обычно выстраивал между собой и миром.

И что-то внутри неё дрогнуло. Неуместно. Непрофессионально. Опасно.

– Не знаю, – сказал он с той редкой, обезоруживающей честностью, когда человек признаёт, что сам не понимает своих мотивов. – Может, потому что ты не смотришь на меня, как все остальные. Не как на монстра, которого нужно избегать и обсуждать шёпотом. Не как на павшего героя, которого надо спасать и реабилитировать. Не как на жертву системы, которую следует пожалеть и забыть. – Он помолчал, подбирая слова. – Просто… по-другому. Как на человека, наверное.

Виктория почувствовала, как внутри что-то резко сжалось – острый, почти физический укол. Вины. Стыда. И чего-то ещё – тёплого, пугающего, того, что категорически нельзя было чувствовать. Она отчаянно гнала эту мысль прочь, как отмахиваются от назойливой осы. «Нет. Это просто эмпатия. Профессиональная близость. Синдром заложника наоборот. Что угодно, только не это».

– А как я смотрю? – спросила она, хотя боялась ответа. Боялась услышать правду, которая разрушит последние остатки профессиональной дистанции. Боялась ещё больше – что он назовёт то, что она уже начинала чувствовать и отчаянно пыталась не признавать.

Кай не ответил сразу. Он смотрел на неё так, будто пытался сформулировать что-то важное, что нельзя испортить неточным словом. И в этой паузе Виктория заметила – впервые действительно заметила, а не просто зафиксировала для статьи, – как падает свет на его лицо. Линию скул. Усталость в уголках глаз. То, как он прикусывает губу, когда думает.

«Останови это. Прямо сейчас. Ты здесь не для этого».

– Как будто видишь, – произнёс он наконец просто, без украшений. – Не образ из заголовков. Не легенду, которую пересказывают на форумах фанатов. Не скандал, разобранный на цитаты в твиттере. – Его голос стал тише, почти интимным, и Виктория почувствовала, как учащается пульс. – Меня. Того, кто здесь, сейчас. Со всем дерьмом, ошибками и страхами. Живого.

Он сказал это спокойно, без пафоса и театральности, но эти слова прошли сквозь неё, как электрический разряд – внезапный, мощный, оставляющий после себя жжение и онемение одновременно.

Потому что он был прав. И потому что он так ужасно, катастрофически ошибался.

Она действительно видела его. И это было проблемой. Потому что чем больше она видела – не персонажа для статьи, а человека с его болью, юмором, талантом, уязвимостью, – тем сильнее становилось то чувство, которое она отчаянно давила в себе каждый раз, когда оно всплывало. Тёплое. Притягивающее. Совершенно недопустимое.

«Это не влюблённость. Не может быть. Это просто… близость от долгих разговоров. Эффект общей тайны. Химия мозга, не больше. Пройдёт, когда статья будет написана».

Но где-то в груди, в том месте, где живут честные ответы, шептал тихий голос: «Ты врёшь себе. И ты это знаешь».

А ещё она предавала то, что видела, превращая это в материал, в контент, в товар. И он не знал об этом. Доверял ей. А она записывала каждое слово на диктофон, спрятанный в кармане куртки.

Виктория отвела взгляд первой, не в силах больше выдерживать эту честность – его и невозможность собственной.

Они говорили долго – пили остывающий кофе, а дождь за окном то усиливался, то стихал, как дыхание. Снова о музыке и том, что она значила для него раньше, когда ещё не превратилась в индустрию и товар. О том, что значит потерять себя – не в один момент, а постепенно, по кусочкам, так, что не замечаешь, пока не обернёшься и не увидишь, что от тебя почти ничего не осталось. О страхе проснуться однажды и понять, что всё, что ты строил годами, – карьера, репутация, творчество, – теперь принадлежит кому-то другому, а у тебя остались только обломки и обвинения.

Кай рассказывал о песнях, которые так и не были дописаны – мелодии, застрявшие на полпути между замыслом и воплощением. О риффах, записанных в три ночи на диктофон телефона, когда вдохновение приходило внезапно и исчезало так же быстро, не дожидаясь утра. О строчках, что звучали только в его голове, потому что он боялся их записать, боялся, что они окажутся недостаточно хороши или, что ещё хуже, что кто-то снова их украдёт.

Виктория, как обычно, внимательно слушала, иногда задавала вопросы – осторожные, не журналистские, а человеческие, – делая вид перед самой собой, что всё это лишь материал для статьи, профессиональное интервью в неформальной обстановке. Что она контролирует ситуацию. Что она здесь по работе.

Но внутри всё уже смещалось. Тектонические плиты её сознания двигались, меняя привычный ландшафт. Границы размывались, как акварель под дождём. Не было уже «объекта интервью» и «журналистки». Не было профессиональной дистанции и холодного контроля, на которых она строила карьеру.

Была только она – живая, дрожащая, чувствующая то, что чувствовать было категорически нельзя. Опасно. Непрофессионально. Разрушительно для всего, что она пыталась построить.

Она ловила себя на том, что смотрит на его руки слишком долго. На то, как он проводит пальцами по волосам, когда задумывается. На изгиб его губ, когда он говорит о музыке – единственное, что заставляет его лицо светлеть. Она замечала детали, которые не нужны для статьи: шрам на запястье, потёртость джинсов на коленях, то, как меняется его голос, когда он говорит о прошлом – становится глубже, тише, как будто каждое слово причиняет боль.

«Останови это, – приказывала она себе. – Ты что, влюбляешься в него? Идиотка! И это худшее, что можно придумать. Худшее для вас обоих».

Но сердце не слушало доводов рассудка. Оно билось чаще каждый раз, когда их взгляды встречались. Оно замирало, когда он улыбался – редко, но настояще. И оно разрывалось пополам от осознания того, что она предаёт этого человека. Прямо сейчас. Каждую секунду.

Потому что где-то в кармане её куртки, небрежно брошенной на спинку стула, телефон продолжал хладнокровно записывать. Безмолвный свидетель. Предатель, которого она сама принесла с собой в его дом, в его последнее убежище.

Записи работала исправно, пожирая гигабайты памяти, фиксируя каждое слово, каждую паузу, каждое откровение. И с каждой минутой груз этого предательства становился невыносимее.

«Скажи ему. Прямо сейчас. Признайся про запись. Дай ему выбор».

Но она молчала. Потому что боялась. Не его реакции – хотя и её тоже. Боялась потерять это. Эти часы. Эту близость. Его голос. Его доверие. То чувство, которое расцветало в груди, несмотря ни на что, вопреки здравому смыслу и профессиональной этике.

Она влюблялась. Медленно, неотвратимо, катастрофически. В человека, которого использовала. В историю, которую собиралась превратить в товар.

И это было самым жестоким предательством из всех возможных.

Он поднялся с дивана – движение плавное, естественное – и подошёл к стене, где висели гитары. Снял с крюка старую акустическую – потёртую, с царапинами и наклейками концертных площадок, каждая из которых была маленькой историей.

– Хочешь услышать то, чего никто не слышал? – спросил он, не оборачиваясь, и в его голосе была уязвимость, которую невозможно подделать.

Виктория кивнула, не доверяя себе говорить. Горло сжалось. Глаза предательски защипало.

Потому что она понимала: то, что он сейчас сделает, – это не для статьи. Это для неё. Для человека, которого он увидел в ней.

Кай сел на деревянный табурет у окна – там, где дождь скользил по стеклу тонкими серебряными линиями, – устроил гитару на коленях и начал играть. Медленно. Без слов. Только музыка, чистая и обнажённая, как нерв.

Каждая нота звучала будто признание. Будто он разговаривал с ней на языке, который существовал раньше слов – древнем, честном, безжалостном. Мелодия была простой, почти минималистичной, но в ней жила такая боль и такая нежность одновременно, что Виктория почувствовала, как перехватывает дыхание.

Она стояла в нескольких шагах от него, прислонившись к стене, не решаясь пошевелиться, будто любое движение могло разрушить эту хрупкую магию. Смотрела на его руки – на то, как пальцы скользят по струнам, уверенно и нежно, извлекая звуки, которые проникали под кожу, в кровь, в самое сердце. И ей стало страшно – потому что казалось, будто он прикасается не к гитаре, а к ней. К тем местам в душе, куда она никого не пускала.

Песня оборвалась внезапно – не закончилась, а именно оборвалась, как фраза, которую не решились договорить. Кай опустил голову, и влажные волосы упали на лицо. Улыбнулся – криво, с горечью.

– Вот и всё, – сказал он тихо. – Незаконченная песня для незаконченной жизни.

– Это красиво, – выдохнула Виктория, и голос её прозвучал хрипло, будто она долго молчала.

– Это неправда, – парировал он, поднимая глаза. – Но спасибо, что соврала. Приятно.

Он аккуратно поставил гитару к стене и поднялся с табурета. Посмотрел на неё – долго, пристально, изучающе. Слишком долго и слишком глубоко.

– Ты ведь меня обманываешь, – произнёс он наконец тихо, почти шёпотом, но в этих словах не было обвинения. Только констатация факта и что-то похожее на печаль.

Виктория замерла, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Он знает? Про запись? Про статью? Про то, зачем она здесь на самом деле?

– Почему ты так решил? – Её голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

– Потому что ты слушаешь не так, как журналисты, – ответил он, медленно делая шаг к ней. – Журналисты обычно ждут цитат. Готовых фраз, которые можно вставить в статью. А ты слушаешь смысл. То, что между слов. Ты слушаешь так, будто тебе не всё равно.

Она отвела взгляд, не в силах больше выдерживать этот пронзительный взгляд.

– Может, я просто… люблю хорошие истории, – пробормотала она слабо.

– А может, – он сделал ещё шаг, и теперь между ними осталось совсем мало пространства, – ты боишься рассказать собственную историю. Что если ты остановишься и посмотришь на себя честно – там окажется пустота.

Эта фраза попала точно в цель, как нож между рёбер. Виктория вздрогнула, почувствовав, как внутри что-то болезненно сжалось.

Тишина между ними натянулась, как струна той самой гитары. Воздух стал плотнее, тяжелее, заряженный тем электричеством, что возникает, когда два человека стоят слишком близко и понимают, что следующая секунда изменит всё.

Кофе давно остыл. Дождь за окном усилился, барабаня по стеклу. Свет в лофте стал мягче, интимнее, превращая пространство в кокон, отделённый от остального мира.

Кай подошёл ближе – ещё один шаг, последний, – почти вплотную. Виктория чувствовала тепло его тела, запах – смесь кофе, дождя, старого дерева гитары и чего-то его собственного, неуловимого. Его дыхание касалось её щеки – тёплое, неровное.

Её сердце билось так громко, что казалось, он должен его слышать.

– Если я поцелую тебя, – произнёс он медленно, глядя ей прямо в глаза, и в его голосе была та редкая, обезоруживающая честность, когда человек не прячется за словами, – это разрушит всё, да?

Не вопрос. Констатация. Предупреждение. Последний шанс отступить.

Виктория не могла дышать. Не могла думать. Внутри бушевал шторм – желание и страх, притяжение и паника, «да» и «нет», сплетённые так туго, что их невозможно разделить.

Она должна была отстраниться. Должна была сказать что-то профессиональное, остановить это, пока не стало слишком поздно. Вспомнить про статью, про дедлайн, про запись в кармане куртки.

Но вместо этого она стояла, не двигаясь, глядя на его губы, и понимала, что уже приняла решение. Неправильное. Катастрофическое. Неизбежное.

– Да, – прошептала она. – Разрушит.

– Хорошо, – выдохнул он. – Тогда мы хотя бы честны.

Виктория почувствовала, как дрожь пробегает по спине.

– Да.

– Тогда почему ты не уходишь?

Она не ответила словами. Просто шагнула навстречу – один шаг, который разделил её жизнь на «до» и «после».

И всё рухнуло.

Поцелуй был не как в фильмах – не плавный, не осторожный, не романтичный. Он был голодным, отчаянным, взрывным, как будто двое слишком долго сдерживали дыхание под водой и наконец вынырнули на поверхность, хватая воздух жадно, не заботясь о том, как это выглядит. Его руки – горячие, сильные, уверенные – обвили её талию, притянули ближе, так близко, что между их телами не осталось пространства. Её пальцы вцепились в ткань его футболки, сминая её, используя как якорь, чтобы не утонуть в этом ощущении.

Время перестало существовать. Мир за окном – с его дождём, огнями, миллионами жизней – исчез, стёрся, перестал иметь значение. Были только они двое – две правды, перепутавшиеся в одну ложь. Два одиночества, сплетённые в иллюзию близости.

Его губы были тёплыми, настойчивыми, требовательными. Она чувствовала вкус кофе и чего-то горького – может, сожалений, может, страха. Его дыхание сбивалось, руки скользили по её спине, талии, оставляя за собой след жара. Она отвечала с той же яростью, с тем же отчаянием – будто это был последний шанс почувствовать что-то настоящее, прежде чем всё снова превратится в работу, сделку, предательство.

Он остановился первым – резко, внезапно, как человек, который спохватился на краю пропасти. Их дыхание смешалось – рваное, неровное, слишком громкое в тишине лофта. Тишина звенела, будто каждая пылинка в воздухе знала, что стала свидетелем чего-то запретного, чего не должно было случиться.

Кай не отпустил её. Просто замер, прижимая лбом к её лбу, закрыв глаза, будто пытался собрать себя по кусочкам. Затем медленно, почти благоговейно, провёл ладонью по её щеке – нежно, словно боялся, что она растворится, окажется миражом, плодом его одинокого воображения.

– Прости, – прошептал он, но не отступил ни на шаг. – Я не должен был… Это неправильно. Ты здесь по работе.

– Не говори, – перебила она тихо, прижимая пальцы к его губам. – Просто не говори ничего. Пожалуйста.

Потому что если он продолжит – если они начнут анализировать, объяснять, рационализировать, – магия рассеется. Останется только холодная правда: она журналист, он – её объект, и между ними не может быть ничего, кроме сделки и предательства.

Она сама потянулась к нему снова – уже без сомнений, без журналистской маски, которую носила так долго, что забыла, какая она без неё. Её ладони нашли его шею, ключицу, линию челюсти. Она чувствовала запах его кожи – смесь гитарного лака, древесины, кофе и чего-то его собственного, неповторимого – нота дождя, пепла и чего-то тёплого, живого. Он пах как дом, которого у неё никогда не было.

Мир сжался до этих прикосновений. До тепла его рук на её талии. До звука его дыхания у её уха. До ощущения его сердцебиения под её ладонью – быстрого, неровного, честного.

Он поцеловал её снова – медленнее на этот раз, глубже, как будто пытался запомнить каждую деталь этого момента. Его руки скользнули под край её свитера, касаясь обнажённой кожи, и Виктория вздрогнула от этого прикосновения – не от холода, а от жара, который вспыхнул внутри.

– Останься, – прошептал он в её губы.

Она снова не ответила. Просто потянула его за собой – прочь от окна, от света, от города, который наблюдал за ними через дождливое стекло.

Они добрались до дивана – старого, кожаного, помнящего тысячи ночей, но ни одной такой. Одежды становилось всё меньше, между поцелуями и прикосновениями, которые становились всё более отчаянными, всё более голодными. Его футболка. Её свитер. Препятствия, которые больше не имели смысла.

Его кожа была такой горячей – натянутой на мышцах, мозоли от струн на кончиках пальцев. Она исследовала его медленно, жадно – линию ключиц, впадину у основания шеи, где пульсировала вена, выдавая, как сильно он хочет её.

Он отвечал тем же – его губы оставляли след огня на её коже: шея, плечо, ключица, ниже. Руки скользили по её телу с той смесью нежности и страсти, что заставляла её забыть обо всём – о статье, о предательстве, о том, кто она такая и зачем здесь.

– Скажи мне остановиться, – выдохнул он, замирая, глядя на неё снизу вверх, давая последний шанс отступить. – Скажи, и я остановлюсь.

Но Виктория не хотела, чтобы он останавливался. Не хотела думать. Не хотела быть журналистом, карьеристкой, той, кто использует людей для статей. Она хотела быть просто женщиной. Живой. Чувствующей. Здесь. Сейчас.

– Не останавливайся, – прошептала она.

Их тела сплелись – отчаянно, страстно, как будто они пытались стереть границы между собой, слиться в одно. Каждое прикосновение было признанием. Каждый вздох – молитвой. Каждое движение – попыткой сказать то, что не укладывалось в слова.

Она забыла, как дышать. Забыла своё имя. Помнила только его – его руки, его губы, его голос, произносящий её имя так, будто это священное слово. Его тело, движущееся в такт с её телом, находящее ритм, древний как время.

Напряжение росло, накатывало волнами – всё выше, всё сильнее, – пока наконец не достигло пика и не разбилось, как волна о скалы, унося их обоих в водоворот ощущений, слишком сильных, чтобы быть реальными.

Они лежали – переплетённые, тяжело дышащие, покрытые испариной, – так долго, что минуты потеряли смысл. Его рука лениво рисовала узоры на её спине. Её голова покоилась на его груди, она слушала, как постепенно успокаивается его сердцебиение.

За окном дождь продолжал падать. Город жил своей жизнью. Время шло, неумолимое и равнодушное.

И Виктория понимала – с ужасающей ясностью, – что только что совершила непростительное. Не потому, что переспала с ним. А потому, что сделала это, зная, что предаст его. Что всё, что произошло сегодня, станет частью статьи, которую она обязана написать.

Но сейчас, в этот момент, она позволила себе не думать об этом. Просто лежать в его объятиях. Слушать его дыхание. Притворяться, что это может длиться вечно.

Хотя оба знали, что не может.

Наконец Кай взял её за руку – переплёл пальцы с её пальцами, крепко, как обещание, которое не сможет сдержать, – и повёл к большому окну, выходящему на ночной город.

– Смотри, – сказал он тихо, обнимая её сзади, прижимая к себе, уткнувшись подбородком в её плечо. – Нью-Йорк всегда красив под дождём. Даже когда всё внутри разрушено. Может, даже особенно в этот момент.

За стеклом город мерцал миллионами огней, размытых дождём до импрессионистской картины. Где-то там внизу люди жили своими жизнями, не зная и не заботясь о том, что здесь, в этом лофте, двое совершают ошибку, которая изменит всё.

Они стояли так – обнявшись, переплетённые, как два дерева, выросших слишком близко, – так долго, что минуты потеряли смысл. Искали опору друг в друге, хотя оба понимали: это опора из песка, которая рассыплется при первом испытании.

Виктория прикрыла глаза, чувствуя его тепло за спиной, его руки на её талии, его дыхание у виска.

И в этот момент – впервые за много лет – она захотела не записать происходящее, не превратить в материал, не использовать. Она просто хотела остаться. Здесь. С ним. В этом моменте, который не принадлежал редакции, дедлайнам и карьере.

Она посмотрела вниз – мокрые улицы, отражающие неон, редкие прохожие, сгорбленные под зонтами.

– Знаешь, – сказала она, – иногда мне кажется, что этот город создан, чтобы люди теряли себя и находили заново.

– Или просто теряли, – ответил он. – Я, кажется, так и не нашёл обратно того парня, что писал музыку ради музыки, а не ради выживания.

Он сел на подоконник, достал сигарету.

– Куришь?

– Иногда. Когда слишком грустно становится.

Он улыбнулся.

Они курили вдвоём, молча, глядя на мокрый город. Дым был горьким, но тёплым. Потом он заговорил, тихо, будто не ей, а самому себе:

– Я думал, всё давно умерло. Музыка, чувство… доверие. Но с тобой что-то просыпается, Вик. И это пугает сильнее, чем всё остальное.

Она повернулась к нему.

– Почему?

– Потому что я не знаю, кто ты на самом деле.

Эти слова ударили, будто плетью. Виктория отвела взгляд, пытаясь сохранить дыхание ровным. Он смотрел прямо – не обвиняя, не требуя, просто ожидая правды.

– А если я скажу, что сама не знаю? – тихо произнесла она. – Что я всё время играю роли, и сама уже не понимаю, где настоящая.

– Тогда, может, стоит перестать играть.

Он медленно провёл пальцем по её губам.

И она снова не выдержала.

Их поцелуй теперь был другим – не отчаянным, а будто осознанным. Она знала, что разрушает грань, которую нельзя пересекать, знала, что завтра всё изменится, но не могла остановиться. Вино, дождь, усталость, музыка – всё переплелось в одно длинное «да».

Они занялись любовью снова – уже не со страстной яростью первого раза, а медленно, нежно, исследуя друг друга без спешки, без страха, будто у них было всё время мира. Его прикосновения стали мягче, внимательнее – он целовал каждый изгиб её тела, как будто запоминал карту на случай, если больше никогда не сможет к ней вернуться.

Она отвечала тем же – проводила пальцами по его коже, обводила шрамы, которые рассказывали истории без слов, целовала места, где, как она чувствовала, жила его боль. Это было не просто физическое желание – это была попытка утешить. Исцелить. Сказать то, что не укладывалось в слова.

Когда они снова достигли пика – вместе, одновременно, растворяясь друг в друге, – это было похоже не на взрыв, а на тихое, глубокое освобождение. Как будто что-то, что долго держали взаперти, наконец вырвалось на свободу.

Они лежали на полу, среди разбросанных подушек, под слабым светом лампы. Её голова на его груди. Его рука в её волосах. Дождь за окном стих, превратившись в мягкую морось.

– Останься до утра, – прошептал он в темноту, и в его голосе было столько мужественности, что у неё перехватило дыхание.

Виктория знала, что должна уйти. Сейчас. Пока ещё можно сохранить хоть какую-то дистанцию, хоть какое-то подобие профессионализма.

Но вместо этого она прижалась к нему крепче.

– Хорошо, – выдохнула она. – Останусь.

И закрыла глаза, позволяя себе эту одну ночь. Эту одну иллюзию, что они просто двое людей, которые нашли друг друга в огромном, равнодушном городе.

Что между ними нет лжи. Нет записи. Нет предательства, которое ждёт их утром.

Только тепло. Близость. И дождь, который смывает всё, кроме этого момента.

Когда он уснул, Виктория ещё долго лежала неподвижно, уставившись в потолок. Лофт был полон ночных звуков: лёгкое дыхание Кая у неё под ухом, редкие капли дождя, барабанящие по металлическому отливу за окном, шорох ветра в вентиляционной шахте, далёкий гул города, который никогда не спит. Всё казалось настоящим. Слишком настоящим. Физически осязаемым, как будто реальность сгустилась, стала плотнее, чем обычно.

И это пугало её больше всего.

Она осторожно высвободилась из его объятий – медленно, по миллиметру, боясь разбудить, – встала с дивана, укутавшись в его рубашку, которая пахла им. Босые ноги беззвучно скользнули по деревянному полу. Она подошла к столу у окна, где в беспорядке лежали нотные тетради, листы с текстами, карандаши, медиаторы.

И блокнот. Потёртый, в кожаном переплёте, с затёртой надписью на обложке: «Ghost Notes». Песни-призраки. Музыка, которая существует, но не звучит.

Виктория замерла, глядя на него. Это было личное. Интимное. Не для чужих глаз. Она не должна.

Но рука сама потянулась. Открыла.

Страницы были исписаны небрежным почерком музыканта – строчки текстов, перечёркнутые и переписанные, наброски аккордов над словами, стрелки, пометки на полях. Фразы выхватывались из хаоса, резкие и честные, как открытые раны:

«Я всё ещё вижу её в каждом припеве»

«Правда громче славы, но никто не хочет её слушать»

«Мы строили дом из песен, а он сгорел от одной спички»

Эти слова прожигали её. Каждая строчка была болью, которую он не мог высказать вслух, но мог спеть. Или мог бы, если бы осмелился.

Виктория зажмурилась, чувствуя, как внутри что-то ломается.

А потом – почти машинально, как зомби, управляемый чужой волей, – она достала из сумки телефон. Свет экрана режет глаза в темноте. Открыла заметки. И начала печатать. Быстро. Сухо. Без эмоций:

«Морган открывается впервые за годы. Говорит о потерянных песнях, предательстве близких, страхе снова довериться. Личная уязвимость на грани срыва. Блокнот с неизданными текстами – 'Ghost Notes'. Возможный ключ к реабилитации в прессе. Или к окончательному разоблачению – проверить версию Эшли Ривз.»

Пальцы дрожали, когда она нажала кнопку «Сохранить».

Экран погас.

Тишина.

Виктория стояла в темноте, держа телефон в руке, и понимала – с той ледяной, ужасающей ясностью, что приходит слишком поздно, – что только что переступила черту. Не просто профессиональную. Не просто этическую.

Человеческую.

Она предала его.

Не когда выйдет статья. Не когда Дженнифер прочитает материал и одобрит публикацию.

Сейчас. В эту секунду. Стоя в его доме, одетая в его рубашку, всё ещё чувствуя на коже тепло его прикосновений.

Она забрала его доверие – самое ценное, что у него осталось после того, как его предали все остальные, – и превратила в заметку в телефоне. В материал. В товар.

Виктория медленно обернулась. Посмотрела на спящего Кая – на его лицо, расслабленное во сне, уязвимое, без масок. На человека, который впустил её в последнее место, где он мог быть собой.

И она не выдержала. Опустилась на пол, прижав колени к груди, зажав рот ладонью, чтобы не закричать, не разрыдаться, не разбудить его.

Потому что если он проснётся и увидит её такой – сломленную, плачущую, – он спросит, что случилось. И ей придётся либо солгать снова, либо признаться. А на признание у неё не хватало смелости.

Только на предательство.

Утро наступило без предупреждения, без пощады. Серый, жестокий свет пробивался сквозь неплотные шторы, превращая лофт Кая из ночного убежища в слишком реальное, слишком трезвое пространство. Виктория проснулась от ощущения чужого дыхания рядом – тёплого, размеренного, доверчивого.

Несколько секунд она просто лежала неподвижно, уставившись в потолок, боясь пошевелиться, боясь признать, где она. Что она сделала. Что всё это значит.

Потом – голос. Сонный, хриплый, интимный:

– Доброе утро, Вик.

Кай. Он лежал на боку, повернувшись к ней, волосы растрёпаны, на щеке след от складки подушки, глаза мягкие – без защиты, без привычных барьеров, будто всё прошлое с его болью и недоверием растворилось вместе с ночью, оставив только это: двоих в постели утром, простое человеческое тепло.

Виктория улыбнулась – машинально, рефлекторно, как будто тело само вспомнило, как это делать, когда кто-то смотрит на тебя так, – и только потом осознала, что внутри пусто. Выжжено. Всё слишком реально. Слишком близко. Слишком нельзя.

Она аккуратно высвободилась из-под одеяла, поднялась, накинула его рубашку – слишком большую, пахнущую им – и прошла к окну босиком, обхватив себя руками. Дождь закончился, оставив после себя мокрые улицы и низкое, серое небо. Город выглядел всё тем же уставшим, равнодушным. Внизу, на улице, кто-то спешил на работу, кто-то ловил такси, подняв руку, кто-то, наверное, сидел в одиночестве в кафе, пил утренний кофе и читал новости в телефоне. Обычная жизнь. Которой у неё больше не было.

А она стояла здесь и чувствовала, как два мира – тот, где она журналист с дедлайном и амбициями, и тот, где она просто женщина, которая провела ночь с мужчиной, к которому что-то чувствует, – разрывают её пополам. И не было способа соединить их обратно.

– Не уходи, – сказал он из-под одеяла, голос сонный, но в нём звучала просьба, почти мольба. – Ещё немного. Побудь.

Виктория закрыла глаза, чувствуя, как внутри что-то сжимается.

– Мне нужно в редакцию, – ответила она, не оборачиваясь, потому что не могла смотреть на него сейчас.

– Сегодня суббота, – напомнил он мягко.

– Тем более. – Её голос прозвучал жёстче, чем она хотела. – Меньше народу. Можно поработать спокойно.

Пауза. Она слышала, как он встаёт, как шуршит ткань, шаги по деревянному полу. Потом он оказался сзади – не касаясь, просто рядом, и она чувствовала тепло его тела.

– Всё в порядке? – спросил он тихо.

– Да, – солгала она автоматически. – Просто… слишком много всего в голове.

– Слишком быстро? – В его голосе не было обвинения. Только попытка понять.

Она медленно повернулась, встретилась с ним взглядом, и на секунду захотела сказать правду. Всю правду. Про запись, про статью, про то, что она здесь не просто так.

Но вместо этого прошептала:

– Слишком правильно. Вот что пугает. – И это было правдой. Неполной, но правдой. – То, что между нами… это не должно было случиться. Но случилось. И теперь я не знаю, что с этим делать.

Кай смотрел на неё долго, изучающе, будто пытался прочитать что-то между строк. Хотел что-то сказать – она видела, как слова формируются у него в голове, – но не стал. Только кивнул с грустным пониманием и наклонился, поцеловал её в висок – нежно, без требований.

– Тогда просто иди, – сказал он тихо. – Делай, что должна. Но… – Он замялся. – Вернись. Когда будешь готова. Если будешь готова.

Виктория кивнула, зная, что не может обещать. Она собрала свои вещи в тишине, неловко, торопливо. Оделась, стараясь не смотреть на него. У двери остановилась, обернулась. Он стоял у окна – там, где только что стояла она, – босиком, в одних джинсах, и смотрел на город, но она знала, что видит он не улицы.

– Кай…

– Не надо, – перебил он, не оборачиваясь. – Что бы ты ни хотела сказать – извинение или объяснение – не надо. Просто уходи.

И она ушла.

Дверь закрылась с тихим щелчком, окончательным и беспощадным.

А в кармане её куртки лежал телефон с записью всего, что произошло вчера. И заметками, которые она сделала ночью, пока он спал.

## Глава 6. Опасная близость

На улице пахло мокрым асфальтом и утренним кофе из ближайшего bagel shop. Виктория шла быстро, будто убегала. В голове гудело – от осознания: всё вышло из-под контроля.

Телефон завибрировал в кармане, когда она спускалась по лестнице его дома. Сообщение от Дженнифер – краткое, как всегда, без лишних слов:

«Как дела с Морганом? Нужна бомба, Вик. Что-нибудь, что заставит людей ненавидеть и восхищаться одновременно. Кликабельная боль. Сроки ты помнишь. Часы тикают.»

Виктория остановилась посреди тротуара, уставившись на экран. Люди обтекали её с двух сторон – раздражённые, спешащие, – но она не двигалась. Сердце сжалось так, что стало трудно дышать.

Вчера ночью она держала его за руку. Целовала. Слушала, как он дышит во сне. А сегодня – сегодня она должна делать из него историю. Товар. Контент для голодной аудитории, которой нужны скандалы, а не правда.

В редакции было пусто – суббота, только дежурный охранник внизу и уборщица на пятом этаже. Виктория села за свой стол, открыла ноутбук, создала новый документ. Курсор мигал на пустой странице, ожидающей.

Она начала печатать:

«Когда талант превращается в тень славы…»

Остановилась. Перечитала. Нажала Backspace, стирая слова, как ошибку.

Попробовала снова:

«Кай Морган – человек, потерянный между мифом о себе и реальностью…»

Снова стёрла. Слова звучали фальшиво. Манипулятивно. Как заголовок жёлтой прессы, где важна не правда, а клики, не честность, а сенсация.

Она попробовала другой подход. Начала с фактов – сухих, проверяемых, безопасных:

«Группа Кая Моргана распалась после серии обвинений со стороны вокалистки Эшли Ривз. Согласно её версии…»

Но дальше пальцы застыли. Потому что она знала, что будет дальше. Обвинения. Его молчание. Скандал. А потом – её собственное расследование, которое должно было либо его реабилитировать, либо окончательно похоронить.

И она не знала, чего хочет. Что правильно.

Виктория откинулась на спинку стула, закрыла лицо руками. Весь день – весь чёртов длинный субботний день – она провела в редакции, пытаясь написать хоть что-то. Пять часов. Шесть. Семь. Солнце прошло свой путь по небу, свет за окном менялся от яркого дневного до золотого закатного, а потом и вовсе погас, уступив место городским огням.

И всё, что у неё было, – это десятки начатых и стёртых абзацев. Документ Word показывал статистику: 847 слов написано, 823 удалено. Почти ничего не осталось.

Она не могла писать. Просто физически не могла сформулировать ни одного предложения, которое не казалось бы предательством. Каждое слово – даже нейтральное, даже объективное – превращалось на экране в обвинение. В нож, который она втыкала в спину человеку, который ей доверился, который её нравился.

Который впустил её в свой дом. В свою жизнь. В свою постель.

Руки дрожали над клавиатурой. Пальцы не слушались – ошибки, опечатки, буквы путались, как мысли в голове. Дышать стало трудно – воздух в пустом офисе был спёртый, душный, пах старым кофе из кофеварки, которую забыли выключить, бумагой и тем особенным запахом офисного отчаяния, который невозможно описать, но который знает каждый, кто работал на дедлайн.

В голове крутилась карусель мыслей, беспощадная и бесконечная:

«Ты журналист. Ты должна писать правду, какой бы она ни была».

«Но какая правда? Его? Эшли? Где-то посередине? Кто решает?»

«Дженнифер права – это твой шанс. Если не напишешь, найдут другого. И тот не будет церемониться».

«Но если напишешь – он никогда тебе не простит. И ты сама себе не простишь».

«Ты влюбилась в него. Идиотка. Ты влюбилась в свой объект исследования. Это худшее, что может сделать журналист».

«Может, это не влюблённость? Может, просто… близость? Эмпатия? Профессиональная деформация?»

«Ты знаешь, что это любовь. И это делает всё в тысячу раз хуже».

Виктория встала резко, стул с грохотом откатился назад. Она прошлась по пустому офису – мимо чужих столов, заваленных бумагами и личными вещами, мимо доски с графиком дедлайнов, где её имя горело красным маркером. Подошла к окну. Посмотрела на город.

Нью-Йорк сиял огнями – миллионы окон, в каждом своя история, своя драма. Где-то там, в одном из этих окон, возможно, сидел Кай. Может, играл на гитаре. Может, думал о ней. А может, уже понял, что она его предала, и проклинал себя за то, что поверил.

Она вернулась к столу. Открыла ноутбук снова. Посмотрела на пустую страницу.

«Просто напиши. Что угодно. Черновик. Потом отредактируешь, смягчишь, найдёшь баланс».

Но пальцы не двигались.

Потому что она понимала: не бывает черновиков предательства. Как только она напишет первое слово, выберет угол, под которым подаст историю, – выбор будет сделан. И назад дороги не будет.