Пижамная вечеринка
Нина Позубенко

Дизайнер обложки Наталья Валерьевна Ильченко

© Нина Позубенко, 2025

© Наталья Валерьевна Ильченко, дизайн обложки, 2025

ISBN 978-5-0068-5423-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПИЖАМНАЯ ВЕЧЕРИНКА

ВСТУПЛЕНИЕ

Я люблю друзей и люблю с ними поболтать, иногда ни о чём, а иной раз о важных для меня вещах и событиях. В дружеской беседе часто находишь разрешение житейских проблем и выход из сложных ситуаций, а то и просто избавляешься от напасти, просто поговорив с добрыми людьми.

Но вот стоило ли мне свои рассказы складывать в целую книжку?

А почему бы и нет? Я знаю остроумный и увлекательный вариант такого рода произведения. Однажды О. Генри решил, что «пришло время потолковать о многих вещах: о башмаках, о кораблях, о сургучных печатях, о капусте и о королях», и написал мою любимую книгу «Короли и капуста».

Мой вариант, конечно, не такой изысканный, просто я решила сослаться на слегка похожий пример.

Этот сборник, словно пижамная вечеринка, где в мягком свете лампы, при едва слышной музыке, под мягким пледом подружки рассказывают о встречах, расставаниях, знакомствах, свиданиях, признаниях и изменах, о любви и робости, о хитрости и искренности. Я доверяю читателю все истории, надеясь на его доверие и снисходительность.

Этой книгой я не претендую ни на что, кроме пятиминутного внимания читателя. Просто приглашаю на дружескую вечеринку, где рассказ следует за рассказом и вызывает из памяти следующий. И, может быть, кому-то один из моих сюжетов западёт в душу, запомнится или даже подскажет нечто важное.

ТАНГО

– Прошу всех в зал! Кастинг начнётся через пятнадцать минут.

Немолодая, но ухоженная и подтянутая женщина-администратор в строгом тёмном костюме и с гладко зачёсанными волосами, широким жестом пригласила претенденток перейти из просторного фойе в небольшое помещение, объём которого зрительно увеличивала зеркальная стена.

Пять очень молодых откровенно красивых девушек переместились вслед за ней. При этом самой изящной и молоденькой строгая дама незаметно подмигнула.

Затем она заняла позицию у двери, ведущей внутрь другой комнаты, соединив руки на талии и застыв свечкой в напряжённой позе сторожевой собаки, – позе, не лишённой, однако, изящества. Девушки разместились вдоль стен, нервно переминаясь на высоких каблуках и ревниво оглядывая друг друга с головы до самых этих каблуков.

Из двери, скрытой тяжёлой малиновой портьерой, вышел кумир и издалека внимательно оглядел стайку танцовщиц.

– Алексей, – дама говорила тихо в его сторону, – они все хорошо танцуют. Для танго это не так важно. Ногами перебирают бойко, подвижны, пластичны, профессиональны. Но для танго нужна душа, напоённая чувствами. Вон к той присмотрись, в розовом, мне сдаётся, она тебе больше подойдёт. И давай уже сегодня закончим смотр, пора усилить тренировки: конкурс не за горами.

– Да, Элла Матвеевна, не вопрос, сегодня закруглимся. Давайте музыку.

И Лёша направился к ближайшей нимфе. Элла переключила тумблер. Пока молодой человек, витиевато закругляя шаг и соблазнительно покачиваясь торсом, двигался к даме, в зал полилось танго. Музыка наполнила тренировочный класс ощущением значительности происходящего и изменила настрой действующих лиц. Тела вытянулись вверх, утончились и встревожились. Леша подал руку первой претендентке, и танцоры слились в ритме и рисунке танца.

Элла покинула пост и прошлась вдоль оробевших красоток. Бесцеремонно оглядев каждую, она похлопала их по спинам, попам, бедрам, поправляя стать и осанку, каждой дала дельный и дружеский совет и остановилась возле девушки в розовом.

– Даша, не дрожи, – строгий вид и сжатые губы наставницы контрастировали с нежным и ободряющим голосом, – у тебя есть преимущество: твоя любовь. Если он тебе действительно нравится, ты выиграешь этот конкурс.

Она обошла Дашу кругом, остановилась, слегка повернувшись к ней спиной, рассматривая танцующих.

– Видишь, – слегка обернувшись, продолжала она сквозь сомкнутые губы, – не дотягивает Карина, нет в ней страсти. В танго главное – это объятия, и это руки, а не ноги. А она топчет каблуки, за руками не следит. И не слушает танец телом. Показывает, на что горазда, при этом равнодушна к партнеру. Она танцует одна, если присмотришься.

Музыка стихла. Алексей аккуратно отвёл даму на её место и переместился к следующей. Танго вернулось. Лёшина рука сделала приглашающий жест, тонкие пальцы с яркими ноготками медлительно и грациозно легли в его раскрытую ладонь.

– Смотри, – продолжала наставница, – опять одни шаги и повороты. Голая техника. А ты в танце следи за его телом, лови движение корпуса и следуй за ним. Почувствуй, как он устроен и чего хочет, но отвечай не телом, а душой.

– Да, Элла Матвеевна, я понимаю, – Даша кашлянула, голос сорвался. Слишком многое зависело от сегодняшней пробы.

Лёшу она желала. То есть она ещё не очень понимала силу своего желания, но прежнего парня отставила, именно предаваясь надежде на близость с этим ладным, ловким, соблазнительным мужчиной, танцующим сейчас перед ней с вертлявой и экспансивной девицей, сверкающей медными волосами.

От одного только жеста, каким Лёша вскидывал руку вверх, увлекая за собой тонкий локоток партнёрши, Дашу продирал озноб с последующим броском в жар. Она и прежде каждый раз, вспоминая этот жест, маялась весь вечер и обнимала спинку кресла, словно Лёшу, когда домашние считали, что она дремлет или читает.

Третья пара вышла в центр зала и сомкнула объятия. Лёша повёл девушку за собой, замирая, возвращаясь, разворачивая и наклоняя, словно управляемую радиомодель.

– Даша, – бросила Элла, отходя в сторону, – удели внимание ЕmЬгасе и Lеvаdа и вложи сюда всё свое чувство, усиль его и проживи в танце.

Даша представила спинку кресла, вообразила свои объятия, усилила это чувство и несколько напугалась. Так обнять Лешу в танце просто нелепо. А надо. Вот и её очередь.

Алексей испробовал претенденток, уделив каждой максимум внимания и минимум времени, после чего удалился вместе с Эллой Матвеевной. Через пять минут она вышла, явно растерянная, вся в красных пятнах, и коротко объявила:

– Партнёршей Алексея на конкурс избирается Светлана Жукова.

У Даши опустились плечи, и края губ поползли вниз. Она порывисто схватила клатч и резко двинулась к выходу. Остальные реагировали не так эмоционально, но тоже заметно огорчились. Светлана цвела. Элла назначила ей день тренировок и простилась, вернулась к Алексею с поджатыми губами.

– Элла Матвеевна, не обижайтесь, – он ободряюще и тепло улыбался наставнице, – я лучше к ней вне танца присмотрюсь. Личной жизнью готов рискнуть, но не танцем. Мне на конкурсе нужна другая партнёрша… – Он помолчал и закончил фразу: – …опытная.

– Это в каком смысле? – Элла расслабила мускулы лица и вернула расположение ученику.

– В человеческом. Вы же сами всегда утверждали, что на паркете лучше видно, кто женщина, а кто нет. Танго это не танец – это тоже Ваши слова. Это взаимодействие, это единство, доверие, контакт, а не эта нервная дрожь от неуправляемой влюблённости молодой самочки.

Элла опять скрестила руки.

– Ну-ну, я же про танец, а не про Вашу протеже. Отношения в танце и в жизни слишком разные, чтобы их смешивать. Давайте телефончик, буду вечером её охмурять. А конкурсом рисковать не стану. Попробую осчастливить иначе. Хотя слишком молода она для меня. Я же в полтора раза старше. Не потяну.

Он снова улыбнулся, надавил на клавишу позади себя, и в комнату вернулось танго. Алексей подошёл к даме, обнял её выше талии правой рукой, а левой взял её ладонь и медленно поднял вверх соединённые руки. Он притянул к себе Эллу Матвеевну и сделал пару танцевальных движений, партнёрша отреагировала едва заметно, но точно.

Оба засмеялись: мужчина лукаво, женщина смущённо.

– Да, это танго… Такое дело.

Элла Матвеевна закрыла за ним двери, осмотрела помещение, погасила свет, не выключая музыку. Она приостановилась у высокого узкого окна, из которого видела часть улицы и удаляющийся силуэт. Лёша шёл, как танцевал: ловко, элегантно, энергично. Ладный торс, затейливая прическа, осанка спортсмена и танцора.

Она снова ощутила его мускулистую руку на своей спине, выше талии, и вторую, сжимающую её ладонь. Всего несколько па, но они попали в нужный тон и, словно сёрфингисты, словив волну, скользнули в опасную и увлекающую мощь танго. Опытные игроки, они немедленно отступили и освободили тела от возникшего обмена токами.

И вот он уходит, стройный, темноволосый, молодой. Взял телефон и позвонит вечером Даше, и будет её утешать. Без любви и без страсти. А почему Элла не может попросить утешения? Также без любви, из простого сочувствия?

– Слишком уж молод он для меня. Я же в полтора раза старше. Не потяну, – повторила Элла Матвеевна слова Лёши, улыбнулась, прошлась легким танцующим шагом Саminata и только теперь выключила музыку.

– Как это прекрасно – быть слишком молодым для кого-то.

волки и козы

– Козлята! Слушайте, говорю же!

Козочка в узких брючках и блузке с легкомысленными рюшами нервно била в паркет копытцем в золочёной туфельке.

– Я ушла за молоком. Вернусь скоро. Никого не пускать – надоело за вашими гостями грязь выносить, опять же всё в доме сожрут и выпьют. Не напасёшься на всех.

– Ма, купи лучше пивасик, – сонно и без экспрессии проблеял старший.

– И сигарет, – добавил второй, уже более нахально, – чай, выходной: будет праздничный обед.

Козочка равнодушно обвела взглядом нагловатые физиономии, потом повернулась к зеркалу, придирчиво себя осмотрела, поправила завиток над ушком, подкрасила губки, накинула сумочку на плечо. Готова.

– Обойдётесь, – кинула она, уже выходя. – Пивасика им. Работаю одна. Отцы ваши только о себе думают, денег уже второй месяц не шлют, козлы. А если бы вы не спёрли стратегический мамкин запас пива ещё в среду, то праздничный обед, возможно, и случился бы. Короче, к папашам обращайтесь. И уроки делайте, двоечники!

Она уже закрыла за собой дверь, потом вернулась и задумчиво добавила:

– И это… Говорят, волк тут опять вокруг дома шастает. Поосторожнее с ним, поаккуратнее.

И она потопала, высекая туфельками искры на асфальте, вся в нервных мыслях о том, как тяжело поднимать сыновей без отцовской длани.

Козлята заскучали. Ярких идей ни у кого не было. Слушать музон, смотреть тупо в окно и вяло переругиваться было делом обычным и не зажигающим. А душа просила праздника.

Младший, сидевший на подоконнике, вдруг подал голос:

– Волк!

Козлята сгрудились у окошка, выглядывая в него из-за тонкой занавески.

Волк прогуливался вдоль забора с видом деланно безразличным. В руках у него был объёмный куст, походка развинченная, неуверенная какая-то, вид в целом подозрительный.

Волк был матёрый, крупный, упитанный, одет щегольски, в тёмных очках, с сигаретой в острых зубах.

– Пойти, что ли, сигарету стрельнуть? – худенькому козлёнку очень хотелось курить.

– Ага, и заодно начистить рыло, – накачанному не терпелось размяться.

– Мать велела быть осторожными, – произнёс козлёнок с ветвистыми рожками.

– Ой, да сиди уже на печке, красавчик, – набросилось всё стадо.

– Ребята! Он сюда валит, – предупредил высокий статный козлик. – Теперь сам напросился.

Козлята приободрились, повскакали с мест, похватали, кто что успел, и сгрудились возле двери.

…Козочка звонко цокала туфельками, приближаясь. Она быстро обернулась за товаром. Волк слышал её мелкие ритмичные шажки, но не мог сообразить, куда ему убраться с дороги, на которой встреча неизбежна.

Козочка резво появилась из-за поворота и, бодро пружиня шаг, поравнялась с ним.

– Привет, Вольф, какими судьбами? А ты куда…

Она с изумлением разглядывала его насквозь мокрую расстёгнутую рубашку, без пуговиц и с оторванным рукавом, явственно выступающую шишку на лбу и расплывающийся бланш под глазом. Сквозь драную рубашку видны были царапины на животе и ниже локтя, вид волка в целом был плачевный.

– Ты откуда? Что случилось?

Она округлила глаза и забыла закрыть ротик.

Волк набычился. Он стёр с лица растерянность и нежность, налил глаза кровью и продемонстрировал свирепость вместо позора.

– К тебе ходил, Козетта…

Он ещё держал в руках ошмётки букета.

– Вижу, красивая одинокая женщина на большом хозяйстве. Иждивенцев у неё куча, хлопочет целый день, сама красотка.

Он протянул в её сторону лохмотья цветов, потом швырнул их на обочину.

– Свататься ходил, дурак старый. Мне напели эти коровы: главное, чтобы дети тебя приняли, женщине это самое главное. Тьфу! Приняли, как же! Бандиты малолетние!

Волк демонстративно обошёл козочку и, ссутулившись, побрёл прочь.

– Эй, Вольф! – Козетта явно была обескуражена. – Возьми пивка, пойдём к нам. Обещаю, вы помиритесь.

– Во-во! Мне с ними ещё напиться! Чтобы точно мне зубы выбили. Волки!

Он удалялся, засунув руки в карманы, шаркая и от злости поводя плечами. Козочка растеряно проводила его взглядом и тоже разозлилась.

– Козёл!

ШКАТУЛКА ПО ИМЕНИ МИРАБЕЛЬ

Пять часов утра, а не спится. Елена всегда встаёт рано, но пять рановато и для неё. Она ставит чайник, приготавливает любимую чашку, сыплет кофе в турку. Потом идёт в ванную и выливает на себя ведро холодной голубой воды. Прямо на макушку. Ввуухх!

Тёплая махра принимает тело в объятия, чайник приветствует утро весёлым дымком над носиком, чашка фарфорово белеет и тихонько позвякивает. Но дом ещё спит. Что делать в такое ладное, раннее, тихое и ароматное, доброе утро? Можно разрешить себе немного нежного и редкого волшебства. Елена берёт в руки шкатулочку.

У шкатулочки есть имя – Мирабель. Откуда оно? Никто не знает.

Мирабель таится на туалетном столике вместе с другими коробочками, вазами, косметичками и совсем не заметна среди их ярких расцветок и изящных силуэтов. Елена открывает её не часто. Ну, сами посудите, это как носить жемчужное ожерелье с джинсами и кофтой. Нет, Мирабель открывается только в такие ровные и безмятежные часы с зёрнышком грусти.

Елена нажимает на тугую защёлку, приоткрывает выгнутую крышку, любуется, перебирает. Пожалуй, сегодня следует выбрать вот это: бирюзовое. Ах, какой счастливый день!

Половина девятого и тысяча планов. Лена бежит по ступенькам, не дожидаясь ползучего и скрипучего лифта, толкает тяжёлую дверь и попадает лицом прямо в солнечный луч. Июльское утро, васильковое небо, макушка лета, середина радостной и полнокровной жизни.

Солнце до самого обеда упрямо смотрит свозь стекло и тюль Лене прямо в лицо в ожидании. Лена понимает намеки.

Рабочий день её не тяготит, но и не воодушевляет, а душа требует насладиться летом, запомнить жаркое палево, льющееся из бирюзового купола. Такой день требует к себе внимания и понимания, что такие наслаждения на землю сериями не шлют. Лена и понимает. Она перебирает в уме свободных подруг и варианты продолжения летнего подаренного счастья. Решено: едем на реку. А куда же ещё в такой день?

Компания собирается быстро – остальные желающие догонят. Три подруги, удравшие с работы, брутальный приятель, корзинка с угощениями, солнечная пытка, небесная ласка, непрезентабельная «шестёрка», – вот и весь набор. А какие у него возможности, боже мой!

Домчались, расстелили салфетки, звякнули рюмочками, окунули ноги в ледяную воду. Уж такая эта река! Окунуться в неё готовы были только Лена да Димка, а на самом деле упали в воду все. Ну невозможно же смотреть, как другие, повизгивая и гогоча, смакуют контраст жары и холода. Так что отсутствие купальников у подружек обернулось романтичным купанием в длинных юбках. Красиво вышло.

Ещё по рюмочке да закусить краснобоким помидором и хлебом с хрустящей корочкой. Ну и пусть не по этикету. Смешно. Всё вокруг смешно и радостно: вот тот парень в сомбреро с полметра, вон те дамочки, что плавают с килограммом косметики на лице и морщатся от любых летящих брызг, чиркающих в воздухе. И вон те чуваки, которые пытаются стать на водные лыжи, но моторке не хватает скорости, и очередной лыжник уходит под воду вместе с лыжами и огромными солнцезащитными очками.

Смешно, даже когда Димка возвращается чёрт-те откуда, дышащий как паровоз и возмущённо обвиняющий подруг, что, дескать, они и не заметили, как его река чуть не унесла на фарватер. Димка и впрямь очень взволнован, но кто же всерьёз верит в опасность в такой лазурный день? Да ещё для Димки.

И Димка такой крутой, накачанный, весь в наколках и очень весёлый, так что все барышни вокруг искоса пялятся на него. А сама Лена и её подруги в середине своих расчудесных лет, ещё с талиями, но уже без опасений за репутацию. Им слегка за сорок, и они такие же жгучие, как июльское солнце, и такие же прекрасные, как эта бесконечная голубизна.

Подтягиваются остальные участники пикника. День не клонится к закату, потому что у этих небес в июле не бывает сумерек. Но вдали погрохатывает, и на горизонте белые облака наливаются тёмно-серой тяжестью. Бегом!

В ста метрах от берега в старом запущенном садоводстве у Елены спрятан малюсенький дачный домик. Успели. Пока мужчины придумывают, как заварить чай и допить коньяк на крохотной кухоньке, подруги валяются в мезонине в обнимку на большой кровати среди подушек, вздрагивая от ужасного ужаса, вызванного раскатами грома.

Так тепло и нежно в объятиях, так порывисто раскрываются тайны и выдаются шёпотом подкожные секреты, так доверителен союз и теплы руки. Пусть льёт безразмерный дождь, размывая дорогу, делая беспомощной скромную «шестёрку», пусть барабанит чокнутый ливень, заглушая дамские признания и байки, пусть никогда не кончается это тёплое смешанное дыхание трёх женщин, доверчиво повествующих друг другу свои истории и выдумки.

Ливень закончился, день померк, остался лишь тенью воспоминания, сюжетом запомнившегося дня. Елена называет его бирюзовым. Она осторожно кладёт яркий образ обратно в шкатулку с нежным именем Мирабель. На сегодня достаточно.

Милые подруги, всё реже наши встречи и суше разговоры. Откровения в них всё реже и мельче.

Дорогой Димка, кто бы мог подумать, что так случится?

Дачный домик у реки, как ты там? Может, поселился кто-нибудь на радость тебе, а может, грустишь в одиночестве увядания.

Мирабель закрыта и заперта на строгий секретный замок.

Елена Сергеевна приводит в порядок воспоминания, спальню и начатую работу. Всё. Будем ждать нового наплыва прошлого, далёкого прошлого.

Пока, Мирабель!

ДРУГАЯ ЖЕНЩИНА

Снег закружил с вечера. Люди, увидев круговерть снежинок, приникали к окнам, рассматривали снегопад, умилялись хрусталикам, прилипающим к стеклу, словно этого чуда никто не помнил. Первый снег всегда неожиданный, радостный, добрый. Заскучавшая земля легко и любовно принимала снег в объятия, в которых белые хлопья растворялись и исчезали, оставляя влажный слезливый след и короткую память о встрече.

Эта женщина всегда встречается мне в такие дни, когда строгий будничный ритм вдруг даёт сбой, и сквозь него просачиваются настроения и мечтания совсем не обоснованные и не логичные. Эта женщина встречается мне в лёгком кружении снежинок или в печали моросящего дождичка, в сумбуре ветреного дня, шелестящего всеми кронами вверху и задувающего сквозняки в жилища.

Она ни разу не возникла передо мной в яркий погожий полдень или на щебечущем весеннем рассвете. Её время – переходное.

Она одета неброско, кажется даже, всегда одинаково: демисезонное пальто, замшевые полусапожки, фетровая затейливая шляпка. В руках у неё не бывает ни сумки, ни зонта, ни книжки. Разве что тонкие перчатки.

Она медленно проходит мимо меня, внимательно рассматривая прохожих, часто слегка улыбаясь. Или же я вижу её на дальней скамейке дубовой аллеи, по которой бегаю в «Пятёрочку» по субботам. А иногда она просто стоит под высоким деревом на берегу озерца и смотрит на шурующих по воде уток, хватающих наперегонки кормёжку.

Она никуда не торопится, не опаздывает, не догоняет. Она не кидает опасливый взгляд на запястье левой руки, не всматривается тревожно вдаль, не оглядывается нервно по сторонам – она никого и ничего не ждёт. Она меня бесит.

Я прохожу мимо, держа четыре сумки наперевес, не имея возможности поправить съехавший капюшон, в сумке звонит телефон, а проезжающий «мерин» веерно орошает мой белый пуховик жирной жидкой грязью.

Она проходит мимо и даже словно сквозь меня с видом полного спокойствия и безразличия к моему ущербу и психозу. Я злобно смотрю ей вслед и отслеживаю, как она медленно исчезает в белом летающем молоке. Ни сочувствия, ни огорчения.

Она проходит по моей улице, не замечая несущихся машин и галдящих прохожих. Ей вслед смотрят из окон тёплые карапузы, зеленоглазые кошки, плюшевые медведи и свисающие из кашпо нити растений.

Я верчусь в сутолоке дней, подчиняясь строгим правилам дисциплинарного батальона: подъём, завтрак, все на выход; работа, работа, работа, все на вход; ужин, посуда, тряпка, книжка, объятия, отбой. Даже снежинки вокруг меня не танцуют, а маршируют. Правда-правда! С какой стороны на них ни глянь, они падают ровными шеренгами и колоннами в составе чётких и расчерченных квадратов.

А вокруг неё они исполняют немыслимую джазовую композицию: окружают её силуэт, то убыстряя темп, то замирая в синкопе, взмывая зачем-то вверх и влево, и плавно опускаются, нежно касаясь воротника, светлого локона и замши ботиночка.

Праздная, одинокая и невозмутимая женщина, которая не ведает скуки дней, тщетных хлопот, разочарований и потерь, алчности и зависти, горечи и сладости воспоминаний, ужаса потерь и страха смерти.

Иногда я сомневаюсь в её существовании, а иной раз с изумлением вспоминаю, что это я сама.

ПЕНСИЯ

Валентину Михайловну поздравили от дирекции, от профкома, от бухгалтерии и собственно от отдела. Поздравления имели традиционный вид: папка с выспренным текстом, открытка, приказ на премию, конвертик с денежкой и большой букет роз не первой свежести.

Валентина стояла посреди офиса, заваленного коробками с бумагами, бумажными же папками, техникой и горшками с пожухлыми растениями, сложив руки на объёмном животике, в дорогом костюме, принимая пожелания успехов в труде скорее серьёзно, чем радостно.

Работу покидать она не планировала, просто с этого дня к её доходам прибавляется ежемесячная скромная денежная сумма. Но ритуал в коллективе соблюдался неукоснительно, в соответствии с коим Валентина накидала на стол, пригласила коллег, хлопнула пробкой. Посидели.

Дома тоже приготовила угощение, но никто на него не заглянул. Валентина сначала удивилась тому, как это вышло, но ответ нашёлся быстро. Сын вызван на работу по поводу очередного ЧП, Вика одна ни за что к ней не поедет. Мужа Валентина заранее спровадила в санаторий, а подруги уже все отметились на работе. Вале стало скучно. Вообще ей давно скучно.

Пенсия. Это такой рубеж в сознании женщины, после которого кажется, что жизнь катится под горку быстрее, чем прежде, и хочется успеть схватить последние полагающиеся радости. Какие?

Валентина весь вечер, не включая света, сидела у окна и думала именно об этом. Какие радости полагаются ей на склоне лет? Вечер наливался синевой и уходил в ночь, телефон молчал, чай стыл в белой чашке среди пирожных и вазочек с вареньями. Это и есть жизненные итоги? Или ещё не совсем итоги? А скоро ли наступит окончательный расчёт?

Валентина Михайловна копила на пенсию с самого цветущего возраста.

До замужества она денег не считала, они и были-то папины и мамины. Да и в начале семейной жизни Валя не экономила. Жили они с мужем в коммуналке, из мебели был куплен шкаф, тахта и стол в комплекте с двумя стульями. На стенках повисли полки с книгами, а телевизор завёлся году на третьем совместной жизни.

Всё, что удавалось сложить в течение года в потрёпанный кожаный кошелек, спрятанный в коробку с пряжей, Валя с Виктором отвозили на юг в августе месяце и тратили без остатка.

Остатка и не могло быть, хотя отдых был скорее скромным. Каждый раз муж сводил сальдо и сообщал Вале истраченную сумму уже в автобусе на подъезде к дому. Та ахала в душе, но делала блаженное выражение лица и нежно улыбалась супругу. Так она поощряла его согласие отдыхать каждый год у моря.

Она всегда выражала лёгкое пренебрежение к финансовым проблемам, если видела, что муж уж очень сильно страдает от невысоких доходов. Она легко отказывалась от любых приобретений в пользу спокойных домашних отношений. На этих добрых побуждениях произрастала репутация Валентины как особы легкомысленной и непрактичной, что было достаточно далеко от истины.

Она закончила творческий вуз, специализировалась на организации массовых мероприятий, имела небольшой, но несомненный исполнительский талант, обожала представления с шумовыми эффектами, гремящей музыкой и неистовой толпой.

Её работа на первых порах не была особо доходной, но она давала множество положительных эмоций, о которых знают лишь творческие люди. Валентине удавались городские праздники, ведомые ею, самодеятельные коллективы занимали призовые места на конкурсах не реже, чем требовалась.

Артистов своих Валентина гоняла с концертами по районам, добывала костюмы, упрашивала сварливых свекровей отпускать поющих невесток на репетиции. Сама она с удовольствием выходила в длинном кружевном платье на сцену в особо торжественных случаях и пела жестокие романсы.

Иной раз Валя с ребятами из ансамбля совершали дерзкие рейсы по дачным поселкам в субботние летние вечера. Скучающая молодежь мгновенно являлась на танцульки, музыканты собирали «в шапку» приличный денежный куш.

Начальник отдела культуры всегда с опозданием узнавал об этом и грозил страшными казнями, но ансамбль опускал головы и не сознавался никогда. Безнаказанность дарила дополнительное удовольствие.

В один прекрасный день Валентина посчитала свою специальность данью молодости и ветрености и направила свои способности в другое русло.

Собственно, ничего прекрасного в этом решении не было, а прекрасное было в другом. Валентина наконец-то забеременела, и планы на жизнь приобрели более чёткие и грозные очертания. Её работа в Доме культуры в этих планах была слабым звеном!

Работа Виктора тоже не была сильным звеном. Да и сам Виктор со временем становился всё более слабой опорой.

Сильным звеном был свёкор Максим Петрович, который втиснул Валентину в бухгалтерию строительной организации и настоял на её поступлении в техникум на бухгалтерский учёт.

Валентина осторожно огляделась на новом месте работы, подивившись количеству бухгалтеров в одной отдельно взятой конторе. Дамы за столиками сидели всё больше в возрасте и всегда не в настроении. На Валю взирали мимо очков снисходительно и даже, как ей казалось, брезгливо.

Методист культурно-массовых мероприятий был им не по нутру в принципе, а внедрение молодухи в коллектив по блату устанавливало довольно прочную и колючую преграду между новенькой и ветеранами.

Жизнь потекла размеренная, разумная, скучная. Валентине было трудно осваиваться в работе и строить отношения с грустными тетками. Но она была от рождения хваткая, достаточно исполнительная и беспроблемная. Работа стала получаться, отношения сглаживались.

И всё наладилось. Валентина родила сына, получила диплом, окунулась с головой в обычные житейские проблемы и думы.

Неожиданно Валя ощутила значительное своё превосходство над своими незатейливыми, сосредоточенными на работе коллегами. Образование первое было высшее и совершенно отличное от бухгалтерского.

Город районный не блистал достижениями культуры и искусства, но он рос, прислонившись к великому прародителю: Ленинграду, поэтому даже в бухгалтерию строительной фирмы долетали осколки сведений о фестивалях, концертах и премьерах.

А Валя разбиралась в делах, далёких от дебета с кредитом, и она исподволь преимущество своё демонстрировала. То рассказывала про новый спектакль, то роняла билеты с концерта, то читала книжку в перерыве. После отпуска делилась восторгами от морских ванн и красот Сочи. Коллеги, выросшие на шестисоточных огородах, смотрели на Валю опять мимо очков и зверски завидовали.

Но презирать уже не смели, чувствуя интеллектуальное превосходство противника. Валентина вела себя всё увереннее и в коллективе, и в профессии, и даже получила первое повышение.

Это было как нельзя кстати, потому что слабое звено Виктор потихоньку линял из семьи, попивал, отсутствовал, нёс околесицу, потом уже и оправдываться перестал. А сын рос, и Валя нажимала на работу, её поддерживали и коллеги, и начальство. Она постепенно меняла внешний облик и стиль жизни: ровная, доброжелательная, трудолюбивая, только излишне тревожная. Ну, там все такие были.

Валя подрабатывала параллельно в других формах, клепала балансики, спорила с налоговой, сочиняла претензии, отбивалась в судах.

Сын рос, Виктор исчез. Валя даже не могла точно определить, когда видела его последний раз. Она неуверенно определяла свой статус, когда это требовалось: замужем или уже нет.

Да и то сказать, материальной выгоды от его существования не замечалось. Когда он появлялся на Валиной территории, то приносил незначительные суммы. Вроде, помощь. А когда покидал семью, то просил заочно взаймы. И Валя переводила ему деньги, а потом сводила сальдо и получала отрицательное значение.

С одной стороны, статус замужней умалял Валину тревожность, с другой – положение жены алкаша расшатывало её не слишком устойчивое настроение.

Работа не была Валентине в радость, но она приносила всё более ощутимый доход и повышала самооценку.

Сын рос, свёкор дряхлел. Помогать родителям мужа, своей родне, учиться на всяческих курсах, быть сыну и трепетной мамой, и сноровистым папой – сил и времени требовалось всё больше, тут уж не до театров с концертами.

Валя сравнялась с приятельницами по запросам и бытовым привычкам. Она получила от городских властей те же шесть соток, яростно бросилась их осваивать, растить всякую огородную еду, обрезать, опрыскивать, перекапывать, мариновать урожай на зиму.

Разговоры в отделе усреднились до рецептов заготовок и пирогов да сетований на невесток, зятьёв и соседей. Валя слилась с подругами по работе и интеллектуально, и зрительно. Она располнела, нацепила очки и научилась на всё неприятное смотреть мимо них.

Она покупала и носила такую же одежду и тасовала в голове те же мысли. Дамы в каждом отделе непременно надевали каждый день чёрные брюки и разноцветные кофточки с кружевами, бахромой или стразами.

В праздники они наряжались в длинные лёгкие цветастые платья и туфли на высоких каблуках. К наряду полагалась сумочка, зверский макияж и дорогие духи, бьющие наотмашь. Иногда на посиделках пели, и Валентина с удивлением обнаруживала, что голос её звучит не ярче, чем у подружек, и совсем не профессионально. Так как-то, средненько, без куража. И песни пелись одни и те же, невыразительные и заунывные.

Но Валентина не предавалась сожалениям. Доход неуклонно уверенно подрастал; суммы, отложенные на важные приобретения, увеличивались; перспективы рисовались красивые и радостные.

Сын рос, росла и Валя. Валентина Михайловна.

Строительная контора имела собственное общежитие, которое руководству наконец-то удалось перевести в жилой фонд, а потом и приватизировать. Валентинино положение позволило ей урвать себе кусок квартирного блага в виде двух смежных комнат и обменять их на очень приличную однушечку для сына.

Свёкор Максим Петрович умер неожиданно, и Вале пришлось переселиться к свекрови: та резко сдала и приохотилась жаловаться и болеть. Приходилось бегать между всеми работами, школами простой и спортивной, больницами и магазинами. Валентина уже и сама не блистала здоровьем. Лишний вес, за ним давление, щитовидка, на горизонте замаячил диабет. Как и все женщины в её конторе, она мало заботилась о себе, отдавая всю энергию сыну и родственникам. Она и помыслить не могла о собственных потребностях.

Так уж принято в её семье, в её кругу знакомых и соседей: сон, еда, отдых для женщины – это всё только после того, как все накормлены, ухожены, уложены. А то, что выпадает из круга забот о близких, это всё блажь, капризы и голый эгоизм. Какое уж тут пение?

Хотя иной раз Валя порывалась пойти в свой бывший Дом культуры, но она никак не могла объяснить самой себе, с какой целью. Петь в самодеятельности? Очень умно.

Наконец сын окончил школу, незаметно мелькнул его университет, похоронили свекровь, и сын привёл красивую и нахальную Вику.

Разъехались. Вика отнеслась к Валентине холодно, но уважительно, однако помощь и наставления отвергала решительно. Деньги молодые поклялись зарабатывать самостоятельно.

Валентина загрустила. Это был тупик: деньги есть, заняться нечем, никому не нужна.

В мечтах Валентина видела себя уважаемой свекровью, обожаемой бабушкой, окружённой стаей милых малышей, центральной фигурой большой и дружной семьи. Почему всё пошло не так?

Муж всю жизнь дистанцировался от всепроникающей Валиной энергии, сын бунтовал против, казалось бы, разумных доводов и законных требований. Невестка воздерживалась беременеть, и обсуждать с Валей свои планы в этом отношении отказывалась наотрез.

Вот и итог: вечерние сумерки, одиночество, достаток и скука.

Валентина включила свет, открыла ящик шкафа, порылась в старой коробке, достала старую кожаную сумочку, вынула из неё сложенный вчетверо лист. Пересчитала на калькуляторе столбики цифр. Денег за жизнь она скопила достаточно, чтобы оставить работу и не тужить. Но что делать с утра до вечера?

Валентина почему-то вспомнила студенческие годы, первую работу, праздники в Доме культуры, весёлый заводной коллектив, себя у рояля, поющую во весь голос красивую неаполитанскую песню. Потом почитала поздравления коллег на открытках, застыдилась, что они ей не интересны и не милы. Расстроилась и обиделась на свою жизнь. Потом села к столу, выпила пару рюмок, съела любимый пирожок с картошкой, выпила холодный чай и рано пошла спать.

Через неделю Валентина поехала на семинар в Питер. День выдался тяжёлый, учеба показалась Валентине сложной, безрадостной, бесполезной. Она очень устала и расстроилась. Возвращаться домой не хотелось, напрашиваться к кому-то в гости тем более.

Она не поехала транспортом, решив прогулкой снять усталость и разгрузить голову. Строгая, прямая и величественная улица вывела её на широкий шумный проспект. Город стыл в полном отчуждении и безразличии к Валиным горестям. Это добавляло ей печали. Ведь раньше все площади, дома и закоулочки были дружественны, любимы и внимательны. Театры и кафешки встречали её по очереди, были узнаваемы и неизменны.

Проспект проводил Валю на набережную, она прогулялась вдоль Малой Невы и вышла к стадиону. Где-то на арене совершенно не ко времени гремел джаз, децибелы зашкаливали. У Валентины совершенно не по настроению задвигались ноги в такт, отлетели тягостные мысли, в голове пронёсся ветерок.

Она подивилась давно забытому ощущению беспечности и тайному предчувствию. Так и шла, пританцовывая, до электрички, уже оставив далеко позади грохот музыки и отключившись вообще от всех звуков города. Музыка жгла её изнутри.

На следующее утро она позвонила на стадион узнать, нет ли у них вакансии, скажем, билетёра, или там кассира. Ей ответили, что, к сожалению, нет. Им нужен только методист по организации массовых мероприятий.

На три голоса

Она пришла в мою группу случайно. Если, конечно, признавать случайности в принципе. Просто пришла в клинику навестить знакомого и увидела моё объявление, набранное мелким шрифтом на листочке формата А4. То есть именно не случайно.

Я работаю психологом в разных местах, и в этом заведении я вела динамическую группу. Она и пришла: ей всё подряд было интересно, как потом выяснилось. Сначала она плохо ориентировалась в происходящем, сидела с выгнутой спиной, деревянным лицом, на котором отражались героические усилия понять, что происходит. А надо было не понимать, а почувствовать.

С чувствами у неё было вообще туго, поэтому один только мозжечок отдувался за всю её судьбинушку. И она всю свою достаточно долгую жизнь пребывала в уверенности, что мозг приведёт её к успеху или, на худой конец, к правильному образу жизни. Одним словом, тяжёлый терапевтический случай.

Вопросы она воспринимала, как повод оскорбиться, уходила через час групповой работы вся гневная, обиженная, с красными пятнами на лице и молниями во взоре. Я думала, что она сбежит, но нет, возвращалась.

Мне было очень трудно расшевелить её способность раскрыть чувства, невозможно было пробиться сквозь бетонную стену защиты в виде высокомерия и агрессии. С другими участниками группы она вела себя отчуждённо, но не враждебно, прятала холодность и равнодушие за искусственной доброжелательностью. Тем не менее, она охотно велась на их манипуляции, хотя считала себя разумной и понятливой.

Постепенно она отогревалась, снимала броню, с изумлением училась распознавать свои чувства. Когда она впервые заплакала на занятии, я поняла, что лёд тронулся. Хотя я сначала отнесла её к неоперабельным, в том числе из-за возраста, но она после долгих попыток начала пробуждаться.

Возраст тут имеет двойное значение. Человек на пенсии обладает выраженной ригидностью, это раз. А два – это то, что он вырос в атеистическую эпоху и приучен опираться исключительно на силу собственного духа и рассудка. И это путь в глубины отчаяния именно в старости.

Я спросила, верит ли она в Бога. Отвечала уклончиво, но не отрицательно, скорее допускала присутствие в её жизни неких невнятных высших сил. Этого достаточно, чтобы я знала, на что опираться в работе. Для любого человека важно иметь того, кому можно перепоручить заботу о себе самом, кому довериться, у кого просить помощи, того, кому это по силам.

Со временем она научилась чувствовать высшую защиту и поддержку, но путь к церковной жизни был для неё отягощён гордыней и маловерием. Хотя я точно знала, что она читает Библию с упоением и ежедневно. Это тоже казалось мне подозрительным и отдавало тщеславием. Так или иначе, со мной она прикоснулась к обрядовой стороне веры и продвинулась дальше. Она научилась молиться и была у причастия.

Однажды я позвала её в Печоры к старцу. Мы собирали небольшую группу. Она согласилась не сразу, тревожась за то, что не умеет вести себя в монастыре. И она не имела к старцу вопросов. Я заверила, что вопросы появятся на месте. Поездка ей показалась обещающей…

…

Выехали на рассвете. Елена Максимовна вела машину сама. Она тронулась в путь раньше других, вырвалась далеко вперёд, и остальная группа догнала её уже у самого Пскова. Все вместе выпили кофе на заправке, перезнакомились. Утро просыпалось недовольное и неприглядное.

Пока Елена разглядывала из окна машины придорожные поселения, читала их смешные названия, с азартом уходила вперёд от компании, когда умелый водитель пытался её догнать, поездка походила на любую воскресную вылазку с друзьями. Днём предстояло поселиться в гостинице и найти старца, чтобы задать важный вопрос. Об этом Елена старалась не думать, отодвинув поиск темы до нужного часа.

За столиком кафе в середине пути Елену Максимовну дружно похвалили за мастерство вождения и вообще за выезд. Мол, возраст не помеха отважным и решительным женщинам. Елена пожала плечами. Она считала себя трусихой и слепой курицей, и на дорогу её выносило только неистребимое любопытство и жажда путешествий.

Дальше ей было велено двигаться в хвосте, потому что маршрут предлагался витиеватый. Елена рулила вслед за машиной друзей, разглядывала новые пейзажи, дивилась красоте долины и непривычной гармонии, разлитой в воздухе серого осеннего дня.

Прохладное уныние заполняло стылые равнины и тёмные перелески, окутывало тихие башенки колоколен и одиночные купола крохотных старинных церквушек, затекало в салон и проникало в беспокойную душу Елены Максимовны. Остатки старинных монастырей, раскиданные по холмам и урочищам, нисколько не оживляли картину, скорее завершали настроение прощанья и безысходности.

Елена думала о бренности всего сущего, о своей жизни, бегущей к закату, о красоте и возвышенности мира, о скором собственном уходе из него и встрече с неизвестным и непостижимым.

Что она скажет монаху? Что боится умирать? И тогда он сразу поймёт её неверие и спросит, какого лешего она жала педаль четыре часа, чтобы доехать до монастыря. Зачем улыбалась случайной компании незнакомых людей на остановках в кафе, где только сама Антонина, друг, психолог и вожатый в новый духовный мир, ей близка и мила? Зачем она изображала паломницу среди искренне верующих людей, когда она всего лишь туристка и экскурсантка?

«Да, – пришло вдруг осознание, – я и в жизни туристка. Осмотрела экспонаты, и на выход. А зачем это всё было, так и не поняла».

Елена Максимовна снова представила себе неизбежную встречу с высшим и грозным судьёй. А ему что она скажет? Или там уже не спрашивают, а только выносят приговор? А как его смягчить при жизни?

Елена возблагодарила Антонину за все те трудности, которые они преодолели вместе на психологических тренингах. Вспомнила, как несколько лет назад попала в её группу, как училась понимать себя, любить себя, доверять жизни и, наконец, принять высшую помощь. Эту помощь она не просто ощущала, а, оглядываясь на свою путаную, противоречивую жизнь, видела во времени и в каждом корявом и капризном запросе. Словно голос с высот иронизировал над Еленой:

– Хочешь этого соблазна? На. Получи и распишись. Понравилось? То-то. Переходим к следующему упражнению.

Елена спохватилась и поблагодарила того, кто прячется в этих серых высях, за Антонину. Это действительно была судьбоносная встреча, изменившая её взаимоотношения с миром.

Однажды на занятии группы, задыхаясь от важности какого-то открытия и желая всему миру подобных инсайтов, Елена спросила психолога:

– Почему бы объявление про твою работу не написать на большом листе и не повесить на видном месте вместо тетрадного оборвыша у гардероба?

– Кому надо, найдёт. Ты же увидела?

И вот теперь она едет с Тоней задавать вопрос монаху-провидцу. И не знает, что для неё самое важное в оставшемся ей коротком отрезке времени. И Тоня не подскажет.

Они прибыли, припарковали машины, прошли на территорию монастыря, и вся стайка убежала неизвестно куда. Елена не успела сориентироваться, боязливо обошла открытые храмы и ещё какие-то помещения. Оторопела от длинных очередей, не выясняя, чего в них жаждут приезжие. Нашла экскурсионную кассу и, почувствовав облегчение от знакомого формата, купила билет.

Ровесница Елены провела экскурсию добротно и трепетно, с надлежащим уважением и к истории, и к религии. Подтянулись попутчики. Шёпотом спрашивали, почему она не подошла к старцу. Елена соврала, что опоздала. Одна Антонина в ответ на этот обман взяла её за руку и повела в помещение церкви, где очередь совсем иссякла, и только человек десять переминались с ноги на ногу то ли от усталости, то ли от беспокойства перед лицом прорицателя.

Монах был стар, мал ростом, тих, но строг. Он сидел на низкой скамеечке, куда к нему присаживались страждущие откровений, и Елена плохо видела происходящее. Иногда доносились обрывки фраз, завершающих разговор.

– И никаких детей! – грозно возвещал старец очередной посетительнице.

В полумраке церкви этой женщине в платке и длинном одеянии можно было дать от сорока до пятидесяти. Она уже шагнула от батюшки, но оторопела, дёрнулась вернуться, но старец предостерегающе выставил ладонь.

– Никаких детей, – уверенно и властно повторил он. – Иди!

Елена изумилась. Но она умела не делать скорых выводов. Может быть, речь шла об усыновлении, может, о поселении взрослых детей в одной квартире с родителями, может, о неуместных ожиданиях в отношении детей. Елена больше напряглась от грозных модуляций в голосе вещавшего. И беспокойно продолжила перебирать в уме варианты собственных вопросов. Её очередь приближалась.

…

Отец Трифон тяжело вздохнул, прошептал Иисусову молитву, сделал знак следующему.

– Ох, грехи мои тяжкие, – то ли посетовал, то ли пожаловался старик про себя, – каждый день одно и то же, одно и то же. Горько им, болезным, тягостно, безысходно. Болезней одних сколько, скорбей телесных, а уж душевных и вовсе не счесть. И всё-то они не о своей душе пекутся. Родители болеют, дети не слушаются, мужья выпивают. О себе редко кто печалуется. О своей бессмертной душе никто и не помнит, и не беспокоится.

Он омочил кропило в серебряной чаше со святой водой, махнул в сторону коренастого мужичка, от которого крепко несло табачным смрадом, усердно помолился, чтобы не впасть в гнев.

– Да, опять просьба о ближнем, – вздохнул монах и дослушал, собираясь с мыслями. Ныло колено, ныла спина, ныла душа. Сочувствовал мужичку, но и помощи не обещал. Да, дочке под сорок, да, не замужем, да, одинока. Но, неужели Господь должен её замуж приладить? Или, может, мы с тобой, трепетный папаша, совладаем? Как не понять, что каждому уготована его судьба и его задача?

Он ещё раз окропил дурно пахнущего посетителя и заговорил:

– Не может никакой человек решить судьбу другого человека. Дай ей волю, не присматривай, не вяжись, займись своим делом, да не гневи Господа жалобами.

Отец Трифон мог бы сказать, что сегодня, как и всегда, многие посетительницы жаловалась на мужнины побои и просили благословения покинуть постылого, грубого, нелюбимого сожителя. И так по очереди: найти мужа, да образумить мужа, да оставить мужа. Э-хе-хе… Но каждый прав в своих поисках. Господь знает, куда ведёт. Вот и эта женщина, что робко присела на краешек и мнётся с вопросом, Еленой назвалась, сейчас будет просить изменить начертанную Всевышним судьбу, свою ли, чужую ли. Губы дрожат, спросить не смеет. Эх, гордыня.

– Батюшка, – голос-то дрожит, – я к вере очень поздно пришла, годам к шестидесяти, – плачет.

– Ох, вот-те на! Трудно тебе будет, матушка, трудно.

Монах унял осуждение, вспыхнувшее в душе. Вот так: всю жизнь грешить, гоняться за химерами, хулить Бога, а под старость замаливать содеянное да по монастырям прогуливаться. Уверовала она…

– Я люблю Бога, – шепчет женщина, – но не исполняю завет. – Слёзы. Искренние, тихие, обильные.

– Не исполняю. Я никак не могу научиться любить людей, – она размазывает слёзы по лицу, плачет уже в голос. – Нет, я не испытываю злобы или ненависти. И стараюсь любить. Но раздражают они меня. Как только послушаю, что они говорят, так и почувствую осуждение, а то и гнев. Никак мне не совладать с собой. Как быть, батюшка? Бог велел любить ближнего, а я…

Отец Трифон помолчал. Что тут скажешь? Трудная задача. Самая трудная. Помнить, что Господь говорит с тобой через каждого встречного. Вот и он сам, Трифон, каждый день выходит к длинной очереди страждущих прихожан, внимающих ему, ловящих каждое слово, как откровение.

– Я так же, как и ты, – думает монах, – каждый день борюсь с осуждением, гневом и унынием, но снова слушаю жалобы, упреки, оговоры, внимаю страстям и безумию, ищу слова утешения и оправдания. Тяжкое послушание, ох, тяжкое. Но я несу его с молитвой и благодарностью. А что я скажу тебе? Тебе не по силам такой подвиг. Люди раздражают.

Отец Трифон смотрит на женщину с пониманием и ещё раз кропит скорбную фигуру святой водой.

– А ты, матушка, меньше с ними общайся. Да, поменьше разговаривай, и не будет тебе соблазна. И словно улыбается просветлённому лицу с мокрыми полосами на щеках.

– Так просто? – изумляется Елена Максимовна.

– А зачем посылать себя на подвиг, который не по силам? Ступай, матушка, да молись вместо пустых разговоров.

…

Мы возвращались из Псково-Печерской обители. Я всегда вожу туда своих клиентов. Не всех, а только тех, кто готов принять помощь Высших Сил, как бы они это не называли. Таким людям легче получать и психологическую помощь. Те, кто надеется только на себя, быстро выбывают из терапии, буквально после первых улучшений состояния. А потом лучше не знать про их падения.

Я считала, что Елена не пройдёт путь даже до середины. Но я, к счастью, ошиблась.

На обратном пути я ехала с ней. Мы молчали. Каждая обдумывала подарок отца Трифона. Я не спрашивала, она не рассказывала. Но она стала проще и ближе. Так происходит не всегда. Но происходит.

АРХЕТИПИЧЕСКОЕ

Ехали давно. Микроавтобус оставил далеко позади себя асфальт и трясся по грунтовке со скоростью курицы и грацией молодого козлика. Он подпрыгивал, брыкался, и временами его задок заносило вперёд носа.

Пассажиры приноравливались к его стремительным взлётам и жёстким посадкам, переносили неудобства стойко и изобретательно, цеплялись за скользкие выступы и мелкие впадины автомобильного интерьера. Три мужчины и две женщины.

– Послушайте, эй, послушайте! Вот вы, вы, мужчина, – голос молодой девушки был слаб, тих, но капризен, – скажите, наконец, водителю, чтобы ехал аккуратнее. Душу вытряс. Спросите его, сколько ещё такой дороги будет?

– Так Вы можете и сами спросить, – улыбнулся пожилой сосед с густыми седыми усами и красивыми седыми локонами до плеч.

Молодка поджала губы и повела плечиком, тяжко вздохнула и отвернулась от попутчиков.

– Эй, командир! Долгое у нас будет родео? – громко и весело прокричал плечистый парень с переднего сиденья, – невозможно ни читать, ни киношку поглазеть. – Как тебя? – он бросил взгляд на лобовое стекло с приклеенными записками разного рода. – Балуев Нестор, долго ещё скакать?

– Потерпите. Лишь бы машина выдержала, а не вы, – шутканул устрашающе водитель с редким именем.

Ещё минут десять автобусик сражался с ямами и канавами, потом взрыднул, протарахтел и испустил дух. Пассажиры замерли, с надеждой ожидая успокоительного комментария Нестора. Тот попробовал возродить к жизни двигатель, покумекал, произвел ещё какие-то действия и вычисления в уме. Потом вышел из кабины, присел на придорожный валун, порылся по карманам, закурил и потянулся.

Размявшись и отстрелив щелчком хабарик, Нестор вернулся на своё место и ознакомил коллектив с ситуацией:

– Всё, – он был весел и ласков, – кончились ваши страдания. Дальше авто не поедет. Располагайтесь на травке, вольно.

После короткого, но энергичного, обсуждения стало известно, что стуканул мотор, что до ближайшего поселения километров сорок, что связи в этих местах нет из-за впадины, внутри которой лежит их маршрут, что проколесить в этих местах может только случайный ездок, и, стало быть, никакой скорой помощи.

Но была и хорошая новость. Если маршрутка не вернётся к месту назначения, её будут искать, и искать будут в этой низине на этой горбатой дороге. Потому что на всём маршруте именно здесь отсутствует мобильная связь.

Помолчали. Повздыхали. Потыркали в телефоны под насмешливым взглядом Балуева. Ещё помолчали. Осмотрели местность, потом повнимательнее рассмотрели друг друга. Совсем погрустнели.

– Ну, мы так и останемся незнакомцами? – ни к месту плотоядно улыбнулась дама постарше, оглядев спутников и задержав взгляд на спортсмене.

Мужчины суетливо начали переглядываться, не зная, кому начинать знакомиться. Средних лет, модно и дорого одетый гражданин убрал с колен портфель, слегка согнувшись в условном полупоклоне, внятно с пафосом представился:

– Королёв Христофор Сергеевич, директор предприятия «Севрыба», еду в командировку по обмену опытом. – Он слегка замялся и добавил, – для своих Крис. А свои у меня все, – он широко развел руками, показывая, что все пассажиры злополучного микроавтобуса, включая шофера Балуева, теперь его.

Это было приятно, потому что у всех успело сложиться мнение, что во всей вселенной до них больше никому дела нет.

– Сейчас попробуем продумать тактику и определить очередность действий. Дамы, прошу не унывать. – Он заботливо улыбнулся даме постарше и протянул руку седому соседу.

Тот её пожал, элегантно откинул седую прядь со лба и заговорил хорошо поставленным голосом оратора со стажем.

– Умников Антон Петрович, – назвался он, тоже условно привставая. – Преподаватель теории вероятности, профессор, доктор наук. Для своих Тосик. И, да, Крис прав, мы тут все на неопределённое время свои. Думаю, следует подождать, когда мироздание само предположит нам развязку и приоткроет завесу над своим замыслом, по которому мы все здесь и сейчас. Прошу прекрасных дам любить нас и жаловать. – И тонко так улыбнулся.

Плечистый приосанился, выдержал паузу и с нажимом произнёс:

– Геннадий Бондаренко, подводник. – Он нарочито потупился, выдержал паузу и добавил: – Для своих просто Бонд. – И на всякий случай косо посмотрел на водителя.

Балуев с любопытством наблюдал за сценой знакомства. Наступила очередь женщин.

Красивая дама лет тридцати пяти, непринуждённо и картинно откинувшись на спинку, проворковала:

– Венера Страстбург, специалист по связям с общественностью. Ехала на фестиваль медийных проектов, но теперь уже не уверена, что успею к поезду. Что ж. Всё прекрасно, если случай свёл меня с интересными собеседниками и содержательными людьми. Приятно познакомиться. – Улыбка у неё была опасная, это почувствовали все трое. – Для своих всё та же Венера.

Наконец взгляды переместились на молодую симпатичную рыжеволосую девушку, уткнувшуюся носом в угол, молча и обижено его же и разглядывавшую.

Она подняла хмурое лицо и промямлила:

– Меня зовут Изиля Фозориева. Я студентка консерватории по классу флейты. Друзья зовут меня Инфузория, я не обижаюсь. Слово красивое. И инфузория тоже имеет право на существование. – Она покраснела и снова нахмурилась, поводила глазами вокруг машины и по лицам собеседников. – А где здесь туалет?

Остальные огляделись, как будто надеялись его увидеть у дороги.

– Так, – решительно скомандовал Королёв, – действительно. Девочки – направо, мальчики – налево. Далеко не уходить, не подсматривать.

Неловко выбрались из машины, участники экспедиции скрылись друг от друга с двух её сторон для решения насущной проблемы. Вернулись. В машину не полезли, а забрав личные вещи, расположились живописной группой на дороге чуть поодаль. Инфузория приободрилась и голосом, более громким и уверенным, заявила о следующей потребности:

– Пить хочу. И есть.

Группа интенсивно порылась в сумках и рюкзаках. На узорчатый шарфик Венеры легли: пачка печенья, остатки шоколадки, солёные сухарики, пол-упаковки чипсов, три баранки. Никто запаса еды с собой не вёз.

Водитель, внимательно наблюдавший за действиями невезучих пассажиров, удовлетворенно ухмыльнулся и полез в багажное отделение. Оттуда он извлёк и открыл большую клеёнчатую полосатую дорожную сумку, вытащил из неё термос, пластиковые стаканчики, упаковки сахара, кофе и чая, два белоснежных батона, длинный огурец и нарезку колбасы. В сумке нашлась одноразовая скатерть, салфетки и гель для рук.

Балуев всё это богатство разложил на скатерти, которую он опытной рукой разостлал на густой и мягкой зелёной травке. Затем он ловко кинул замершим попутчикам пачку газет и широким жестом пригласил к импровизированному застолью. Упрашивать себя никто не заставил. Уселись на столь полезные газеты.

Перекусили, успокоились, Венера и Нестор покурили. Поев и развалившись вокруг скатерти-самобранки на манер древних римлян, потерпевшие почувствовали способность генерировать идеи.

Королёв настаивал на действии. Дескать, он пойдёт вперёд, а Бонд вернётся назад. Тот, кому повезёт больше, найдёт людей, связь или транспорт.

Умников пошевелил губами, что-то посчитал, обдумал и выразил опасения, что это только вызовет затруднения. Например, Королёв приведёт помощь, а надо будет тащиться на поиски Бонда. Или наоборот. А ещё он выразил опасения, что тот, кто найдёт попутку, на ней и смоется. Оба мужчины вскипели, но и задумались. Женщины наотрез отказались от разделения группы.

Помолчали. Королёв посетовал, что машину не проверили хорошенько перед выездом.

Умников, вздохнув, возразил, что не в Швейцарии живём, чтобы иметь такой сервис в глубинке.

Бонд в ответ выразил желание набить морду неизвестному механику, поскольку дело и вправду происходит не в Швейцарии.

Снова обсудили план Королёва и снова от него отказались.

Венера устала сидеть и полулежать, поднялась и пошла размяться. Она походила вокруг машины, покружилась, проделала целую серию вроде бы физических упражнений, а на самом деле затейливых завлекательных движений.

– Эй, кавалеры, давайте танцевать, раз у нас нет более серьёзных дел. Тем более, что дело к вечеру.

Путешественники скромно заулыбались, но с места не сошли. Балуев отреагировал быстро, словно только и ждал от путешественников дурацких идей и готовился к любому предложенному действию. Он включил радио в машине, нашёл романтическую мелодию и составил Венере пару.

Музыка негромко несла из салона лёгкую мечтательность и чуток эротизма, дама безмятежно запрокидывала голову, подставляя красивое лицо как бы голубизне неба, а на самом деле коварным прищуренным глазам Нестора. Водитель умело, но как-то без особых чувств, кружил партнершу, успевая замечать перемещения других персонажей.

Раздался всхлип. Танцоры замерли, и все обратили головы к Инфузории.

– Я домой хочу. Меня жених ждёт. И у меня голова болит. Сделайте музыку потише. Я спать буду.

Нестор проводил даму до кресла, перешёл на водительское место, сделал движение рукой и завёл машину. Пассажиры повскакали со своих газет, завопили, захохотали, бросились обнимать друг друга и хлопать по плечам Балуева. Даже Инфузория запрыгала, затопала, захлопала и обняла за шею довольного шофёра. Торопливо расселись по местам, словно опасаясь, что машина передумает, и двигатель снова заглохнет.

Автобус напрягся, разогнался и поскакал по буеракам дальше.

– Слышь, а ты говорил, что движок загнулся, – задал вопрос Бонд по окончании приступа радости. Чё это было-то?

Балуев не сразу, и как бы додумывая долгую мысль, не поворачиваясь, ответил:

– Я в этом месте курю и пью кофе. Вот машина и выучилась здесь тормозить.

Потом повернулся, оглядел обалдевших пассажиров и беспечно признался:

– Ну, шутка же. Перерыв мне полагается? Полагается. Мотор перегревается? Да. И, спокойно, Бонд, не надо на меня так смотреть. Ну уж простите меня, примите в зачёт кофе с бутербродами.

Когда волнение улеглось, и все разулыбались и расслабились, он выдал вторую порцию секрета.

– На психологии учусь заочно. Изучаю архетипы. На практике. Так чудно: ситуация каждую поездку одна и та же, а реакция у людей самая разнообразная. Поэтому запасаюсь перекусом.

Пассажиры опешили, и по салону покатилась волна неприязни и даже агрессии. Нестор остановил машину, сунул руку в бардачок и достал бутылочку вишнёвой наливки.

– Десерт во имя науки! За вас, любезные архетипы!

БЕНЕФИС

Нина, несомненно, очень милая женщина. Знаете, бывают такие дамочки, которые вызывают одобрение людей с самыми разными установками, подходами, вкусами и предпочтениями. Ну не то, чтобы обязательно симпатию, скорее можно сказать, что они не вызывают неприязни. Их легче не заметить, чем рассердиться на них.

Нина образованна, много читает, разбирается в литературе и немного в искусстве. У неё много добрых друзей и миллион знакомых. Она прекрасный рассказчик и инициатор полезных и весёлых занятий для души и тела. Она чудесная родственница и щедрая душа. Вам уже скучно?

Нина обычная женщина, робкая и даже стеснительная. Не то, что слова грубого от неё не услышишь, но и мысли свои Нина упорно фильтрует с целью оставаться даже наедине с собой возвышенной и прекрасной. Но она же обычная женщина, и, как это бывает у обычных милых и возвышенных женщин, иной раз так вспылит, так разойдётся, что три дня посуда на полках звенит, и занавески колышутся. Не говоря уже о муже. Он тоже тогда звенит и колышется. Три дня.

Так случается не часто и, как вы правильно заметили, только дома, между полками и шторками. И разит гнев Нины исключительно супруга, потому что живут они вдвоём. У них даже кота нет. Хотя кот тут был бы на пользу. Ну где вы видели милую возвышенную женщину, орущую на кота? Или в присутствии кота. Я лично не видела.

Повторяю, это случается крайне редко. А в обычной жизни Нина гладит мужу рубашки, кормит его жареной свининой, водит в театр и устраивает к стоматологу. И ещё она законопослушна. Она платит за проезд, даже если кондуктор её не заметил, она в пустом кинотеатре садится только на своё место, она сдаёт книги в библиотеку вовремя, она скорее пропустит электричку, чем попросит продать ей билет без очереди.

И что-то в ней есть такое, что притягивает к ней приговор и наказание, если она нарушает закон. Я лично видела, как Нину встречают вахтёры. Сидит такой старец перед лестницей, уводящей в горние выси многоэтажной конторы, скучает, прикрывает кулаком рвущийся в неудержимой зевоте рот, разглядывает без интереса женские личики да ножки и вдруг видит Нину. И он делает стойку. То есть буквально он поднимается на ватных, затёкших от неподвижности ногах, наклоняет к Нине негнущийся корпус и шамкает глухо и важно:

– Ваш пропуск!

И ничего не значит, что вверх и вниз снуют стайки посетителей, которые не только пропуска никогда в жизни не имели, но и старикана этого решительно не видят и в ум не берут его страшный окрик. А Нина обмирает, лезет в сумку, словно документ там лежит на самом деле, роется, мямлит, что забыла. Наверное, с перепугу думает, что он там есть. Не знаю, что она там кумекает в этот момент. Но ищет. Я пинаю её в спину, тащу за рукав и говорю часовому:

– Нам назначено, – и увожу обмякшую подругу вверх по лестнице.

Но у себя дома Нина преображается, становится вальяжной и строптивой. И это нормально. Зачем нам дом, где мы не можем позволить себе расслабиться и покапризничать? Тем более, что муж Нину любит, лелеет, балует и предусмотрительно не нарывается. Потому что обычный домашний любящий мужчина никак не может повлиять на ситуацию, в которой милая возвышенная женщина неожиданно выходит из себя.

И в этом тоже есть проявление великой гармонии, когда отношения не обструганы и отполированы до тошноты и судорог голосовых связок, а имеется в них свободное пространство для выражения. А выразить можно и несправедливую претензию. И принять каприза от любимой женщины тоже можно. И вкусить радость примирения после бури и радуги. Сложно, да.

Так о чём я собственно повествую? О случайном перевоплощении. Слушайте меня.

Нина – большая любительница театра. Много интересного на сцене видела, спектаклей запомнила, катарсисов пережила. Но сама она в себе артистического дара сроду не имела и никогда не сожалела об этом. Участие в литературном монтаже в бесправные школьные годы было пиком её сценической карьеры и причиной отказа от таковой.

Она практически не играла, не сочиняла и даже никогда не врала, потому что для вранья надо сначала войти в роль, а потом из неё безопасно выйти. И надо следить за враньём, чтобы голос, жест, поза, мимика не выдали. Смелость нужна для вранья и вдохновение. Пропуск нужен, одним словом. А Нина без пропуска никуда.

Но один поход подарил ей незабываемый опыт, и достаточно часто вспоминает она обстоятельства того мистического дня. И все смеются.

Представьте себе пасмурный осенний питерский вечер, который должен завершиться долгожданным просмотром нашумевшего спектакля популярного режиссёра в любимом театре. Нина ждала этого дня с момента приобретения билетов, приготавливаясь получить удовольствие и разделить его с любимым мужем. Билетов было два.

Нина нарядилась, прихватила подходящую к моменту театральную сумочку, нарисовала на веках стрелочки и, задрав носик кверху, направилась навстречу интеллектуальному удовольствию, оттенённому предстоящей рюмочкой коньячка в театральном буфете.

Мужу следовало присоединиться к ней уже у театрального подъезда. На него, на мужа, и возлагалась обязанность угощать рюмочкой, возможно, пирожным и, разумеется, ароматным кофе из малипусенькой белой чашечки, вкуснее которого в городе не бывает. Потому что в театральном буфете кофе приправлен атмосферой и состоянием.

Но что-то пошло не так. Вечер, напоминаю, был тусклый, мокрый, холодный и безрадостный. А в такие вечера многие дамы впадают в грустное настроение и теряют самообладание.

Муж задерживался. Нина сначала не переживала. Она прогуливалась мимо высоких тройных дверей главного входа и наслаждалась ожиданием. Ей было радостно от предстоящей встречи с искусством и также приятно, что муж разделяет увлечение и театром, и буфетом. Но муж уже сильно опаздывал, чем ставил под сомнение угощение, а потом уже и сам спектакль.

Ручеёк счастливых обладателей билетов утекал за блистающую свежим лаком дверь цвета охры, из которой при открытии выплескивался клубок благоуханного тепла. Там за дверью двигались нарядные люди и слышались возбуждённые голоса, звучали объявления из динамика и трезвонили бессердечные звонки.

Нина металась пред входом разъярённой кошкой, выглядывая в толпе виновника опоздания. Настроение у неё менялось на плохое, потом очень плохое, потом жуткое, потом… уж и не подберёшь слова. Муж, кстати, с работы ехал. Всякое же бывает с человеком, который работает на огромном заводе, а потом едет по пробкам и светофорам в центр мегаполиса. Это каждый легко может понять и простить. Но осенний дождливый вечер в Питере даёт дамам особенные права.

Муж уже бежал, поэтому Нина, увидев его виноватый галоп, нетерпеливо развернулась лицом ко входу. Она рванула в двери, даже не желая знать, успел он за ней или докуривает на ходу. Скинув куртку в гардеробе, она, почти не глядя, уронила её в руки супругу, на счастье словившего её вовремя и без ущерба.

Пока непрощённый муж сдавал одежду в гардероб, Нина двинулась в зал. Он догнал её с попытками объяснить ситуацию, но супруга была непреклонна в своей праведной обиде. Она шла из фойе в зал парадным шагом и через плечо выговаривала нарушителю буфетного режима, какой он никуда не годный театрал, как он испортил ей удовольствие, как она его больше никуда с собой не позовёт.

И пусть он до скончания века сидит теперь у телевизора или вообще проводит вечера на своей любимой работе чтобы не омрачать вечера несчастной женщины своими промедлениями, несобранностью и несообразительностью. И вообще…

Она прошла, изливая праведный гнев, мимо дамы в строгом чёрном костюме, протянувшей к ней было руку. Ещё чего? За ней идёт этот пустоголовый муж, к нему и обращайтесь за билетом. Всё-таки мужчина он сегодня или уже нет?!

Вошли в зал: Нина поступью оскорблённой королевы и муж, с выражением лица на редкость озадаченным. Скорбно и с гримасой горькой обречённости повернула она к нему гордую голову со вздёрнутым носиком и спросила: «Где наши места?»

Муж, наслаждаясь моментом истины и невинно улыбаясь, произнёс: «Не знаю, Нина, билеты у тебя». Вот что такое уверенность!

Дамочке, проверяющей билеты, в голову не пришло остановить Нину и её распекаемого на все корки спутника. Ясно же, что важные люди идут в театр по делу и по праву. И дама такая строгая, что, не приведи господи, проштрафиться. К примеру, спросить: «А Вы кто такие?» Ясно же, что с должности вылетишь за один вопрос.

Весь мир – театр. Нина осознала всю пикантность ситуации, заметила озадаченные взгляды зрителей, прикусила губку. А любопытных случилось много, поскольку Нина задавала вопрос вредным и грозным голосом. Да и вся фигура Нины дышала опасностью и скандалом. Народ ждал развития драмы.

Нина спохватилась. Ей стало неловко, даже стыдно. Потом страшно, потом смешно. Потом ей жутко захотелось оглядеть сидящую публику свысока, улыбнуться и отвесить поклон, величественно и гордо. Но она спрятала глаза, юркнула в кресло и, давясь неудержимым смехом, сунула руку в сумочку в поисках билета. Спектакль она смотрела в приподнятом настроении, держа мужа под руку до антракта в ожидании рюмочки коньячка и благожелательного отзыва о выступлении. Своего, да.

Муж похвалил, разумеется. Он привык, что у милой Нины бывают заскоки. Но это была лучшая и неповторимая роль Нины, о которой она иногда рассказывает, и все смеются.

А так в жизни она робкая, стеснительная и законопослушная. И очень милая и душевная. Правда-правда.

ТЕКСТ, НАВЕЯННЫЙ полетом осы над компостной кучей и другими ЖИЗНЕННЫМИ ОБСТОЯТЕЛЬСТВАМИ

Плачет. Вытирает слёзы согнутым пальцем. Платок есть в другой руке, но она в него сморкается. Плачет тихо, скорее хнычет, лицо сморщено, и слёзы текут крупными каплями. И так каждый раз, стоит нам собраться за рюмочкой по поводу и без повода.

У кого хватает сил спокойно смотреть на плачущую женщину? Мы по очереди стараемся прекратить хныканье. Сначала мы произносим слова сочувствия, потом пытаемся перевести повод в шутку, потом обесценить, мол, какая фигня – эта твоя обида. Потом обещаем, что жизнь накажет обидчика, и что уже наказала, и что в данный момент продолжает исступлённо и жестоко наказывать.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.