А. Роуден
Тень Афродиты

«Я не люблю тебя; я мучаю тебя, как ты меня…

Искусство – это вечная вина, которую я не могу искупить.»

– Альбер Камю, «Падение»

АКТ I: ИСКУШЕНИЕ
Часть 1: Искра
Глава 1. Необработанный алмаз

Осенний свет, густой и тяжелый, как мед, заливал аудиторию № 14, ложась золотистыми прямоугольниками на потертый паркет. Пылинки танцевали в его лучах, словно мириады мельчайших бабочек. Крис Томас стоял у окна, наблюдая, как студенты рассаживаются по местам. Его пальцы, длинные и бледные, с тонкими пальцами, перебирали меловую пыль в кармане дорогих брюк. Ритуал. Подготовка к таинству.

Он ненавидел первые лекции. Это стадо испуганных ягнят, ждущих, когда им выдадут упакованные истины. Они не хотели знаний, они хотели дипломов. Он повернулся к аудитории, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по рядам.

– Искусство, – его голос, низкий и бархатный, с легкой британской примесью, приобретенной за годы учебы в Оксфорде, заполнил пространство, не нуждаясь в микрофоне, – это не про красоту. Это про правду. Самую неприглядную, самую животную. Это крик души, запертой в клетке плоти.

Он начал лекцию о Караваджо, о его бунте против идеализма. Говорил о свете, который рождает такие же густые, непроглядные тени. О грешниках, возведенных в святые. И в этот момент он увидел её.

Она сидела не в первых рядах, где обычно ютились самые амбициозные, и не на галерке, где отсиживались лентяи. Она была посередине, у окна. Каштановые волосы, такие длинные, что казалось, они могут укрыть ее, как плащ. Она не конспектировала судорожно каждое его слово. Она слушала, подперев ладонью подбородок, и смотрела прямо на него. Ее глаза… Серые? Зеленые? Он не мог определить. Они были цвета морской воды в пасмурный день, и в них не было подобострастия. Было голодное, жадное внимание.

Крис почувствовал странный толчок под ребрами, как будто кто-то на мгновение остановил его сердце, а потом отпустил. Он отвел взгляд, продолжил мысль о композиции «Призвания апостола Матфея», но уже видел только ее. Ее позу, изгиб шеи, как она раз за разом закручивала на палец прядь волос.

Он начал задавать вопросы. Риторические, сложные. И на один из них, о природе божественного света у Караваджо, он неожиданно для себя обратился к ней.

– Вы, у окна. Как вы думаете, свет исходит от Бога или он лишь вырывает грешников из небытия, чтобы подчеркнуть их уродство?

Аудитория затихла. Все обернулись. Девушка не смутилась. Она медленно подняла на него свои глаза.

– Свет – это насилие, – сказала она тихо, но так четко, что слова долетели до самого последнего ряда. – Он не спасает. Он обнажает. Он заставляет смотреть на то, на что мы предпочли бы закрыть глаза.

Крис замер. В ушах зазвенела тишина. Насилие. Она использовала именно это слово. Не «откровение», не «истина». Насилие.

– Интересная точка зрения, – произнес он, и в его голосе впервые за вечер прозвучала неподдельная заинтересованность. – Мисс…?

– Эллис. Каролина Эллис.

Каролина. Имя, звучавшее одновременно невинно и по-взрослому элегантно. Оно будто принадлежало другому, более утонченному миру, а не этой пыльной университетской аудитории.

Остаток лекции он провел, чувствуя ее взгляд на себе, как физическое прикосновение. Он ловил себя на том, что говорит уже не для всех, а только для нее, вплетая в речь особые, сложные метафоры, предназначенные лишь для ее уха.

Когда звонок возвестил об окончании пары, студенты зашумели, задвигали стульями. Крис сделал вид, что собирает бумаги. Он видел, как Каролина медленно встала, накинула просторный свитер и направилась к выходу, ни с кем не заговаривая.

Он подождал, пока аудитория не опустела, и подошел к тому месту, где она сидела. На полу лежала обычная шариковая ручка, синяя. Он наклонился и поднял ее. Пластик был еще теплым. Он зажал его в кулаке, ощущая крошечную частицу ее тепла.

Вернувшись в свой кабинет, заваленный книгами и репродукциями, он сел в кресло. Комната пахла старым пергаментом, дорогим кофе и одиночеством. Он положил ручку на чистый лист бумаги на своем столе. Это был первый экспонат в его новой, тайной коллекции.

Через неделю он получил первые работы своих студентов. Эссе на тему «Тень как художественный прием». Он отложил пачку в сторону и целый вечер пил виски, слушая Шопена, откладывая момент. Наконец, дошел до ее работы.

Заголовок: «Тень Афродиты: непризнанная муза Караваджо».

Он начал читать. И с каждой строчкой его дыхание сбивалось. Она писала не о технике, не об истории. Она писала о том, что за каждым светлым образом у мастера стоит его темный двойник, его непризнанная муза – тень. Что его святые были бы невозможны без тех грешников, чьи лица он им придавал. Что красота и уродство – две стороны одной медали, отчеканенной в мастерской души.

Он дочитал до конца и сидел неподвижно, уставившись в стену. В его голове стучало лишь одно слово, ритмично и навязчиво, как барабанная дробь: Моя.

Это была не просто талантливая студентка. Это была находка. Необработанный алмаз, скрытый в толще безликой породы. И он, Крис Томас, единственный, кто обладал достаточным мастерством, чтобы огранить его. Выявить каждую грань, направить свет так, чтобы она заиграла именно так, как он задумал.

Одержимость, тихая и безжалостная, как ползучий туман, начала подниматься в нем. Он не просто хотел учить ее. Он хотел знать каждый изгиб ее мыслей, каждую тайную трепетную струну ее души. Он хотел обладать не только ее умом, но и самим ее существованием.

Он взял ее работу и на чистом поле, красной ручкой, вывел: «Блестяще. Ваше понимание темы выходит за рамки академического. Я жду, чтобы обсудить это с вами лично. К.Т.»

Он не ставил оценку. Оценка была для обычных студентов. Для нее был только вызов. Приглашение в игру, правила которой знал только он.

Игра началась. И Крис Томас не собирался проигрывать.

Глава 2. Красные чернила

Кабинет Криса Томаса был его крепостью и коконом. Тишина здесь была иной, чем в пустой аудитории – не ожидающей, а насыщенной, густой, как будто стены впитали в себя годы молчаливого размышления. Запах старой бумаги, кожи переплетов и едва уловимой ноты дорогого деревянного лака создавал особую атмосферу, которую он тщательно культивировал. Это было место силы, где он был полновластным хозяином.

Стопка студенческих эссе лежала на краю его массивного дубового стола, немое упрек всей его субботе. Он отложил ее в сторону, налил в тяжелый хрустальный бокал виски – не для опьянения, а для ритуала, для нужной степени отстраненности. Только после третьего глотка, когда тепло разлилось по груди, он взял папку и нашел ее работу.

«Каролина Эллис. Тень как художественный прием».

Почерк был ровным, почти каллиграфическим, но в некоторых буквах проскальзывал неукрощенный росчерк, выдает личность, еще не до конца прирученную академическими правилами. Он откинулся на спинку кресла и начал читать.

Первые абзацы были грамотными, но предсказуемыми. Он почувствовал легкое разочарование, почти досаду. Неужели он ошибся? Но затем, ближе к середине, текст начал меняться. Слова приобрели иную плотность, мысль – остроту бритвы.

«…принято считать, что Караваджо – мастер света, – писала она. – Но это поверхностное суждение. Его гений не в свете, а в диалоге, который свет ведет с тьмой. Тень у Караваджо – это не отсутствие света, а самостоятельная, живая, дышащая субстанция. Она – «alter ego» его героев, их вытесненная греховность, их потаенное «я», которое свет насильственно вытаскивает на всеобщее обозрение. Это не просто физическая тень; это психологическая, почти метафизическая тень. Тень Афродиты, скрывающаяся за ее божественным сиянием…»

Крис перечитал этот абзац дважды. Его пальцы непроизвольно сжали край листа. «Alter ego». Вытесненная греховность. Насильственно. Он закрыл глаза, и перед ним встал не образ картины, а ее лицо – серьезное, с сосредоточенным взглядом, в котором читалось то самое «потаенное «я»».

Он продолжил чтение, и с каждым предложением его внутреннее возбуждение росло. Она не просто анализировала технику – она вскрывала самую суть, с интуицией, граничащей с ясновидением. Она говорила о том, о чем он годами думал, но никогда не формулировал вслух для студентов. Она видела ту самую «неприглядную правду», о которой он вещал с кафедры.

«В «Призвании апостола Матфея» свет, падающий из верхнего окна, – это не божественная благодать, а луч следователя на допросе. Он выхватывает из полумрака таверны не будущих святых, а испуганных, грешных людей, застигнутых врасплох. Их тени на стене – это их испуг, их желание сбежать, спрятаться. Матфей указывает на себя не с благоговением, а с недоумением и страхом: «Меня? Зачем?» Его тень в этот момент – это его прежняя жизнь, которая уже настигла его…»

Крис отпил виски. Рука, державшая бокал, была чуть более влажной, чем обычно. В его голове, всегда упорядоченной и дисциплинированной, поднялся хаос. Это было не просто эссе. Это был ключ. Ключ к уму, который работал с той же частотой, что и его собственный, но был свеж, неиспорчен и дик. Он чувствовал себя алхимиком, нашедшим философский камень, археологом, откопавшим бесценный артефакт.

Одержимость, поселившаяся в нем в той первой лекции, из смутного интереса превратилась в осязаемую, огненную жажду. Ему нужно было не просто наблюдать за этим умом со стороны. Ему нужно было прикоснуться к нему, направлять его, лепить его, владеть им. Она была не просто студенткой. Она была его незаконченным шедевром.

Он положил распечатку на стол и долго смотрел на чистые поля рядом с текстом. Обычно он испещрял работы студентов десятками замечаний зеленой ручкой – цвет нейтральный, исправительный. Но сейчас он взял другую ручку. С тонким красным стержнем.

Красный цвет. Цвет крови, страсти, предупреждения и власти.

Он не стал писать развернутую рецензию. Он не стал исправлять запятые или стилистические шероховатости. Это было бы банально. Это было бы для всех остальных.

Он провел ровную красную линию под фразой «Тень Афродиты». Затем, на чистом поле напротив кульминационного абзаца, его изящный, отточенный почерк вывел всего две строчки:

«Блестяще. Ваше понимание темы выходит за рамки академического. Я жду, чтобы обсудить это с вами лично. Кабинет 410, завтра, после шестой пары. К.Т.»

Он отложил ручку и перечитал написанное. Сообщение было кристально ясным. Он не ставил оценку. Он не предлагал «зайти в любое время». Он назначал время и место. Это был не запрос. Это был вызов. Приглашение в игру, где он задавал правила.

Он аккуратно сложил ее эссе и вложил его не в общую папку, а в тонкую кожаную папку-портфель, где хранил свои личные заметки и самые ценные вырезки. Синяя шариковая ручка, которую он подобрал неделю назад, лежала рядом. Он провел пальцем по ее холодному пластику.

Завтра. Он дал ей время подумать, проанализировать, испугаться или обрадоваться. Эта ночь неизвестности была частью плана. Частью обольщения.

Крис подошел к окну своего кабинета. На улице спускались ранние сумерки, зажигались огни. Его отражение в стекле было спокойным, почти бесстрастным. Но внутри бушевал огонь. Он предвкушал завтрашний день с интенсивностью, которую не испытывал много лет.

Игра переходила на новый уровень. И его ход был сделан. Красными чернилами.

Глава 3. Первый шаг в лабиринт

Шестая пара тянулась мучительно долго. Солнечный свет, еще недавно такой яркий, теперь казался выцветшим и усталым, как и лица студентов, уставших за день. Каролина сидела в той же позе, что и в их первую встречу, но сегодня внутри нее все было иначе. Спокойная уверенность сменилась натянутой струной, которая вибрировала от малейшего звука его голоса.

Эссе лежало в ее папке, и она чувствовала его физически, как раскаленный уголь. Две строчки, выведенные красными чернилами, жгли ее память. «Выходит за рамки академического… Обсудить с вами лично». Что это значило? Похвала от профессора Томаса была сродни милости монарха – редкой, ценной и вызывающей легкий трепет. Но эта записка… в ней был иной оттенок. Личный. Почти интимный.

Звонок прозвенел, резкий и неумолимый. Студенты зашумели, торопливо сметая вещи в рюкзаки. Каролина двигалась медленнее, будто в воде. Она видела, как Крис Томас так же неспешно собирал свои бумаги у кафедры, его взгляд скользнул по аудитории и на долю секунды задержался на ней. Этого было достаточно, чтобы струна внутри натянулась до предела.

Она подождала, пока большая часть потока не выплеснется в коридор, и лишь тогда направилась к выходу, делая вид, что проверяет что-то в телефоне. Сердце колотилось где-то в горле.

– Мисс Эллис.

Его голос прозвучал прямо за ее спиной, тихо, но так четко, что перекрыл весь остальной шум. Она обернулась.

Он стоял, держа свой изящный кожаный портфель. На нем был не пиджак, как во время лекции, а темно-серый кардиган из тонкой шерсти, делающий его менее формальным, более доступным. И все же он излучал такую мощную ауру контроля, что пространство вокруг него казалось более плотным.

– Профессор, – ее собственный голос прозвучал чуть сдавленно.

– Я надеюсь, вы получили мои заметки к вашему эссе, – сказал он, и уголки его гут тронула легкая, почти невидимая улыбка. Он не спросил «прочитали ли вы», он сказал «получили ли». Как будто это был не комментарий, а некий предмет.

– Да, конечно. Спасибо вам. Я… я польщена.

– Не стоит благодарности. Истина заслуживает быть узнанной, – он сделал небольшой жест рукой, приглашая ее пройти обратно в опустевшую аудиторию. Она последовала за ним, чувствуя себя марионеткой. Дверь с мягким щелчком закрылась, приглушая звуки из коридора. Они остались одни в тишине, пахнущей мелом и ушедшим днем.

Он прислонился к краю кафедры, скрестив руки на груди. Он изучал ее, и этот взгляд был уже иным – не преподавательским, а глубоко личным, анализирующим.

– Ваша интерпретация тени как «alter ego»… Вы не боитесь, что проецируете современные психоаналитические концепции на искусство семнадцатого века? – спросил он. В его голосе не было вызова, было любопытство. Вызов интеллектуальной игре.

Каролина почувствовала, как в ней просыпается азарт. Тревога отступила, уступив место давно знакомому ей удовольствию от дискуссии.

– Я думаю, великое искусство именно тем и велико, что оно трансисторично, – ответила она, голос окреп. – Караваджо, возможно, не знал термина «alter ego», но он интуитивно понимал двойственность человеческой натуры. Он жил этой двойственностью. Его герои – не иконы, а люди. А у каждого человека есть сторона, которую он прячет в тени.

Он медленно кивнул, его взгляд загорелся одобрением, от которого по ее коже пробежали мурашки.

– Верно. Прекрасная формулировка. Вы говорите о тени как о самостоятельной сущности. А что, по-вашему, происходит в момент, когда свет эту тень насильственно обнажает? Это акт катарсиса или акт травмы?

Вопрос был поставлен с такой точностью, что у Каролина перехватило дыхание. Это был самый нерв ее эссе, то, о чем она сама лишь смутно догадывалась, но не решалась сформулировать до конца.

– Я… я думаю, и то, и другое, – сказала она, подбирая слова. – Но катарсис – для зрителя. А для героя… это всегда травма. Насильственное обнажение. Свет не исцеляет его раны, он их вскрывает. Заставляет смотреть на них. Как хирург без анестезии.

Он замер, и в его глазах вспыхнул настоящий, живой огонь. Он оттолкнулся от кафедры и сделал шаг позади нее, сократив дистанцию вдвое. Теперь она могла разглядеть мельчайшие детали: тонкую сеть морщин у глаз, идеально выбритые щеки, глубокий цвет его радужки, который оказался не просто карим, а цветом темного янтаря.

– «Хирург без анестезии», – медленно, смакуя, повторил он. – Потрясающе. Вы обладаете редким даром, мисс Эллис. Даром видеть суть, не цепляясь за академические условности.

Его комплимент был подобен прикосновению. Теплому и опасному.

– Спасибо, – прошептала она, чувствуя, как кровь приливает к щекам.

– Нет, благодарить следует меня, – он улыбнулся, и на этот раз улыбка была широкой, открытой, преображая все его лицо. Оно стало моложе, почти мальчишеское. – За возможность говорить с кем-то, кто не просто слушает, а слышит. Интеллектуальный голод – штука одинокая.

Он посмотрел на нее, и в его взгляде была внезапная, оголенная искренность, которая обезоружила ее сильнее любой утонченной фразы.

– Я хотел бы предложить вам кое-что, – продолжил он, его голос вновь стал деловым, но в нем сохранился теплый оттенок. – У меня есть несколько специализированных текстов, которые не входят в программу. Монографии, которые как раз развивают ту идею, которую вы затронули. Я думаю, они будут вам чрезвычайно интересны.

Он снова сделал паузу, давая ей осознать предложение.

– Если вы свободны завтра, после пар, вы могли бы зайти в мой кабинет? Я их вам приготовлю. И, возможно, мы сможем продолжить наш разговор. Он был… невероятно стимулирующим.

Слово «стимулирующим» повисло в воздухе, наполненное двойным смыслом. Интеллектуальным и чем-то еще, более темным и притягательным.

Каролина чувствовала, как ее разум кричит о предостережении, но все ее существо, изголодавшееся по такому признанию, по такому вниманию, рвалось навстречу. Он видел в ней не просто студентку, а равного собеседника. Коллегу. Музу.

– Я… да, конечно, – выдохнула она. – Я свободна.

– Прекрасно, – его улыбка вновь стала сдержанной, но глаза продолжали искриться. – Кабинет 410. До завтра, Каролина.

Он назвал ее по имени. Впервые. Без «мисс». Это прозвучало как посвящение.

– До завтра, профессор Томас, – кивнула она и, повернувшись, вышла из аудитории.

Ее ноги несли ее по коридору сами, будто она парила над землей. В ушах звенела тишина, а в голове звучал его голос, произносящий слова «интеллектуальный голод» и «стимулирующий». Она сделала первый шаг в лабиринт, даже не подозревая, что у него есть центр. И что она уже не хочет из него выходить.

Часть 2: Сближение
Глава 4. Случайная встреча

«Аркадия» была одним из тех немногих мест в городе, где время текло иначе. Небольшое кафе, затерянное на тихой, мощеной булыжником улочке, славилось своим горьким шоколадом, ароматным кофе и царившей в нем атмосферой интеллектуального убежища. Стены, уставленные книгами в потрепанных переплетах, которые можно было брать и читать, густой запах свежемолотых зерен и старой бумаги – все это создавало ощущение частной библиотеки, где случайно подавали отменный эспрессо.

Именно здесь Каролина проводила свободные часы, скрываясь от суеты университетского городка. Здесь она чувствовала себя в безопасности. Здесь она принадлежала самой себе.

В тот вечер она сидела в своем любимом углу, в глубоком кожаном кресле, уткнувшись в монографию о символизме в работах северного Возрождения – одну из тех книг, что он ей дал. Текст был сложным, требующим полной концентрации, но она погрузилась в него с жадностью, ощущая, как границы ее понимания раздвигаются. Мысли профессора Томаса, его замечания, сделанные на полях, были для нее подсказками в сложном квесте, и каждая найденная ей самой параллель казалась маленькой победой, которую она мысленно посвящала ему.

Дверь кафе с мягким звонком открылась, впуская внутрь прохладный вечерний воздух. Каролина не подняла глаз, погруженная в разбор интерпретации образа зеркала у Яна ван Эйка¹.

– Невероятное совпадение.

Голос, низкий и узнаваемый, прозвучал прямо над ней. Она вздрогнула и подняла голову.

Перед ней стоял Крис Томас. На нем не было ни кардигана, ни пиджака – только темно-зеленая водолазка из тонкого кашемира, подчеркивающая широкие плечи, и джинсы, что делало его поразительно моложавым. В руке он держал сверток от букинистического магазина. Выглядел он непринужденно, как завсегдатай, но в его глазах читалась та самая удивленная искорка, что и в голосе.

– Профессор Томас! – Каролина невольно выпрямилась в кресле, закрывая книгу. Сердце принялось бешено колотиться, сбивая ритм. – Я… не ожидала вас здесь увидеть.

– Полагаю, что нет, – он улыбнулся, и его взгляд скользнул по корешку книги в ее руках. – Я вижу, вы не теряете времени даром. «Символика отражений». Сложный материал. Как вам рассуждение Бахтина о диалогичности зеркала?

– Ошеломляющее, – честно ответила она, все еще не в силах опомниться от его появления. – Но я пока не совсем понимаю, как применить это к технике Яна ван Эйка.

– Это потому, что вы ищете прямое применение, а не диалог, – легко парировал он. – Позвольте предложить вам кофе? В качестве компенсации за внезапное вторжение в ваш вечерний ритуал. – Он сделал паузу, и его взгляд стал чуть более пристальным. – И, пожалуйста, зови меня Крис. Вне университетских стен это звучит уместнее.

Крис. Его имя на ее языке казалось запретной сладостью.

– Я… хорошо. Спасибо. Эспрессо, пожалуйста.

Он кивнул и жестом подозвал официанта, заказав два эспрессо, даже не спрашивая, как она его пьет. В этом жесте была та самая уверенность, что и в его лекциях – безупречное знание того, что является правильным.

Он присел в кресло напротив, отложив свой сверток. Пространство между ними вдруг сократилось, стало камерным, почти интимным.

– «Аркадия» – мое маленькое убежище, – сказал он, оглядываясь по сторонам с легкой нежностью в голосе. – Здесь можно спрятаться от вечной погони за дедлайнами и почувствовать вкус настоящих мыслей. Я давно подумывал, не завести ли здесь свою постоянную табличку.

Он говорил непринужденно, но Каролина поймала себя на мысли, что это слишком идеальное совпадение. Слишком театральное. Но мысль эта была такой же мимолетной, как мушка у окна, и тут же улетела, сраженная обаянием его присутствия и пьянящим чувством избранности.

Кофе принесли. Густой, черный, с золотистой крема́. Он поднес свою чашку к носу, вдыхая аромат, и его глаза закрылись на мгновение. Это было простое действие, но в его исполнении оно выглядело как акт чувственного удовольствия.

– Итак, Бахтин и Ян ван Эйк, – вернулся он к теме, открывая глаза. Их взгляды встретились. – Зеркало на картине «Портрет Четы Арнольфини»² – это не просто отражение. Это взгляд из другого измерения. Взгляд свидетеля. Возможно, взгляд Бога. А возможно… – он сделал паузу, и в его глазах заплясали чертики, – взгляд той самой «тени Афродиты», о которой вы так проницательно писали. Того, что остается за кадром, но определяет все, что в кадре.

Он не просто обсуждал с ней искусство. Он продолжил их личную, тайную игру, начатую в пустой аудитории. Он говорил с ней на их общем языке.

Разговор тек легко и свободно, переходя от искусства к литературе, от литературы к музыке. Он рассказывал о своей диссертации, о месяцах, проведенных в Италии, о пыльных архивах Флоренции. Он спрашивал ее мнение, и он действительно слушал ее ответы. Он смеялся – низким, грудным смехом, от которого по ее спине бежали мурашки, – когда она позволила себе небольшую, острую шутку о напыщенности современных искусствоведов.

Он смотрел на нее. Не на студентку, а на женщину. Его взгляд задерживался на ее губах, когда она говорила, скользил по линии ее шеи, когда она откидывала голову, смеясь. И этот взгляд был уже не просто интеллектуальной оценкой. В нем было чисто мужское, не скрытое теперь любопытство и влечение.

Она чувствовала себя самой умной, самой интересной, самой видимой версией себя. Он был зеркалом, в котором ее отражение казалось безупречным.

Когда эспрессо был давно выпит, а сумерки за окном сгустились в полноценную ночь, он посмотрел на свои часы – элегантные, с тонким кожаным ремешком.

– Мне пора, к сожалению. Завтра раннее совещание с деканом, – он вздохнул с преувеличенной скорбью, и она улыбнулась. – Но я надеюсь, наши… случайные встречи… будут повторяться. Было невероятно приятно, Каролина.

Он встал, и она последовала его примеру.

– Мне тоже, – прошептала она. – Крис.

Он кивнул, и его взгляд на прощание был долгим, полным невысказанного обещания. Затем он развернулся и вышел из кафе, его силуэт растворился в темноте за стеклянной дверью.

Каролина медленно опустилась в кресло. Ее руки дрожали. Воздух вокруг все еще был наполнен его запахом – древесным, пряным, дорогим. Она снова взяла в руки книгу, но слова расплывались перед глазами.

Это была не случайность. Она знала это с какой-то животной, интуитивной уверенностью. Это была охота. Искусная, тонкая, замаскированная под изящную светскую беседу.

И самое ужасное было в том, что ей это нравилось. Нравилось до головокружения. Нравилось до того, что она уже с нетерпением ждала следующей «случайной встречи».

Она сделала еще один шаг вглубь лабиринта. И стены вокруг стали еще выше.

Глава 5. Особый студент

Семинар по искусству Ренессанса проходил в малой аудитории, где столы были расставлены буквой «П», создавая иллюзию равенства между преподавателем и студентами. Но иллюзия была хрупкой. Крис Томас восседал во главе этого каменного подковы, и его власть была абсолютной и неоспоримой.

Каролина сидела чуть в стороне, стараясь не привлекать внимания. После вечера в «Аркадии» она чувствовала себя обнаженной, будто на лбу у нее светилась невидимая надпись: «Она та самая». Каждый взгляд однокурсников казался ей оценивающим, каждый шепот – обсуждением ее персоны.

Тема семинара была сложной: «Динамика власти в меценатстве Медичи: как деньги создают канон». Крис вел занятие с привычной виртуозностью, задавая вопросы, бросая идеи, как искры, и наблюдая, кто из студентов осмелится раздуть из них пламя.

– Мисс Эллис, – его голос прозвучал четко, разрезая воздух. Все головы повернулись к ней. – Вы изучали переписку Лоренцо Великолепного с Верроккьо. Как вы думаете, в какой момент патрон перестает быть спонсором и становится со-творцом? Где грань между финансированием и идеологическим насилием над художником?

Вопрос был не просто сложным. Он был капканом, требующим тонкого понимания и баланса. Стандартный учебник такого ответа не содержал. Это был вопрос из тех материалов, что он дал ей лично. Вопрос, предназначенный именно для нее.

Она почувствовала, как по ее спине пробежал и холодок страха, и волна жара от возбуждения. Он бросал ей вызов публично. Он демонстрировал всем, что ее ум – на ином уровне.

Каролина сделала глубокий вдох, собирая мысли.

– Я полагаю, грань проходит в моменте интерпретации, – начала она, голос вначале дрогнул, но быстро набрал силу. – Лоренцо не просто диктовал сюжеты. Он формировал интеллектуальную среду, в которой дышал художник. Его «насилие» было не в прямых указаниях, а в создании такого культурного кода, следование которому было единственным путем к признанию. Художник был свободен в выборе красок, но не в выборе идей. Идеи принадлежали Медичи.

В аудитории воцарилась тишина. Несколько студентов переглянулись. Крис Томас не сводил с нее глаз, его лицо было непроницаемым. Затем уголки его гут дрогнули в едва заметной улыбке одобрения.

– Тонкое замечание, – произнес он, и его голос прозвучал как официальная печать на ее вердикте. – Вы ухватили самую суть. Не явный диктат, а создание парадигмы. Парадигмы, в которой комфортно существовать лишь тем, кто мыслит в нужном направлении.

Его взгляд скользнул по остальным студентам, и в нем читалось легкое пренебрежение.

– Кто-нибудь еще хочет дополнить мысль мисс Эллис?

Ответом ему была сконфуженная тишина. Каролина почувствовала прилив гордости, острой и сладкой, как крепкий ликер. Она была на его стороне. Против всех.

Оставшуюся часть семинара он обращался к ней еще несколько раз, всегда с самыми каверзными вопросами, всегда ожидая и получая блестящий ответ. Он создавал для нее особую сцену, где только они двое вели изящный интеллектуальный танец, а остальные были лишь зрителями, не всегда понимающими его правила.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Ян ван Эйк – величайший художник Северного Возрождения – знаменит еще и тем, что изобрел новый состав масляных красок, которым пользуются и поныне.

Вернуться

2

«Портрет четы Арнольфини» – картина Яна ван Эйка, первый известный в европейской живописи парный портрет.

Вернуться