# Зло в маске

Деннис Уитли

Наполеон – в зените своего могущества, он абсолютный самодержец. Жажда власти толкает его на ведение бесполезных войн, которые обескровливают Францию. Главный герой приключенческого романа, Роджер Брук – сильный, умный, смелый и самый ценный и находчивый из секретных агентов, – действует в Европе и за ее пределами. Роджеру приходится иметь дело с людьми, решения которых определяют судьбы народов: Талейран, Меттерних, шах Персии… Историческую картину происходящего развлекает и украшает развитие любовной связи Роджера с прекрасной Лайзалой де Помбал – женщиной столь же распущенной, сколь и прекрасной, которая играет свою роль в судьбе Брука, усложняя его и без того рискованную, наполненную опасными приключениями жизнь…

EVIL IN A MASK

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2025

## Глава 1. На поле брани

Роджеру Бруку очень повезло.

Ему было уже под сорок, и добрую половину жизни, начиная с девятнадцатилетнего возраста, он провел на Континенте, выполняя миссию секретного агента всесильного британского премьер-министра Уильяма Питта Младшего. Однако всего один раз был он уличен, да и то другом, который разделял его взгляды на будущее Европы и не убил его, как поступил бы со шпионом любой другой. Он прошел неразоблаченным через горнило Французской революции, участвовал в осаде крепости Сен-Жан-д’Акр, в Египетской экспедиции, в сражении под Йеной и во многих других кровавых войнах. И только однажды, в сражении при Маренго, он был ранен.

Но на этот раз удача ему изменила.

При встрече с Роджером в светском салоне или на балу у многих дам начинали быстрее биться сердца. Он был немногим выше шести футов ростом, широкоплечий, узкий в бедрах. Откинутые назад пышной волной каштановые волосы открывали высокий лоб. У него был задиристый прямой нос и яркие голубые глаза. Годы опасной жизни ужесточили линию его рта, но мелкие морщинки в уголках губ выдавали смешливый нрав. Твердый подбородок и челюсти свидетельствовали о решительности характера; красиво вылепленные руки с длинными пальцами и стройные икры в шелковых чулках придавали изящество его фигуре.

Даже в то февральское утро 1807 года, когда он сел на своего боевого коня, в сапогах со шпорами и в длинном, подбитом мехом плаще от мороза, женский глаз безошибочно выделил бы его из толпы галантных фигур, сгрудившихся немного позади императора Наполеона. Но за последнее время его положение сильно изменилось, и он не рассчитывал пережить следующую ночь.

За пятнадцать месяцев до этого через короткие промежутки времени произошли два перелома в войне, которую последние четырнадцать лет вели между собой Британия и Франция – с коротким перерывом непрочного мира в 1803 году. В октябре 1805 года победа Нельсона в битве при Трафальгаре, наконец, освободила Англию от угрозы вторжения.

Но в том же самом месяце Наполеон нанес сокрушительный удар третьей коалиции, созданной благодаря твердой решимости Питта. Император уничтожил основные силы австрийцев в сражении при Ульме и в ноябре с триумфом вошел в Вену. Месяц спустя при Аустерлице он нанес еще одно сокрушительное поражение австрийцам и их русским союзникам. Потерпев окончательный разгром, Австрия запросила мира. В Прессбурге Наполеон заключил мир с Австрией. Но он стоил императору Францу трех миллионов подданных и шестой части его дохода.

Потеря владычества над многочисленными территориями привела в августе следующего года к отречению императора Франца и отказу от титула императора Священной Римской империи, и он остался только императором Австрии. Тысячелетняя Священная Римская империя распалась.

Тем временем Наполеон, стремясь сохранить Пруссию нейтральной, чтобы развязать себе руки в войне с Россией, вступил в переговоры с королем Фридрихом Вильгельмом III. Поскольку французские войска заняли британскую территорию Ганновер, император смог предложить ее как оплату за нейтралитет. Беспринципный, недалекий король согласился принять Ганновер в обмен на мирный договор, подписанный в Шённбрунне.

Но ни одна сторона в этом договоре не была честной с партнером. Наполеон втайне начал зондировать почву насчет мира с британским правительством, обещая вернуть им Ганновер, а Фридрих Вильгельм в свою очередь обманул Францию и вступил в тайные переговоры с царем Александром I. Когда император и король узнали о вероломстве друг друга, оба поняли, что война между ними неизбежна. В сентябре король, делая ставку на традиционную непобедимость прусской армии, направил Наполеону ультиматум. Но это оказалось бесполезным жестом, потому что армия энергичного императора была уже на марше и продвигалась с такой скоростью, что в середине октября обе армии сошлись.

Пруссия столь долго находилась в выжидательной позиции, что ее армия потеряла все сходство с великолепной военной машиной, созданной Фридрихом Великим, в то время как французские войска были воодушевлены нескончаемой вереницей побед и имели замечательное командование. В битве при Йене с помощью быстрого сосредоточения корпусов Ланна, Сульта, Ожеро и гвардии Наполеон одолел половину армии Фридриха Вильгельма. В это время у Ауэрштедта маршал Даву, хотя и с вдвое меньшими силами, чем у противника, одолел вторую половину армии пруссаков.

Преследуемые издалека кавалерией Мюрата, уцелевшие силы пруссаков отступили на восток. У Эрфурта шестнадцатитысячные остатки прусской армии сдались Мюрату. Сдавалась крепость за крепостью, и 25 октября Даву взял Берлин.

В ноябре, находясь в Берлине, император разработал новую стратегию, нацеленную на то, чтобы поставить Англию на колени. Эта стратегия известна под названием континентальной блокады; она запрещала доступ британским кораблям в любой порт, принадлежащий французам или их союзникам. К этому времени Англия была единственной страной, которая пережила промышленную революцию. Именно благодаря своей торговле она зарабатывала огромные богатства, дающие ей возможность субсидировать армии ее союзников на европейском материке. Таким образом, Наполеон надеялся, что, лишив ее европейского рынка, он не только не даст ей возможность субсидировать армии союзников в будущем, но и приведет ее к финансовому краху.

Тем временем его армии быстро двигались в северо-западные области Польши, при разделе перешедшие к Пруссии, и 19 декабря император устроил свою ставку в Варшаве. Вскоре после сражения при Йене Фридрих Вильгельм принялся нерешительно спрашивать об условиях перемирия, однако Наполеон отказался вступать в переговоры, пока неприятель не перейдет за Вислу, отдаст ему всю Западную Пруссию и станет его союзником в войне против России.

Только к Рождеству французы остановились на зимние квартиры, и передышка, данная императором своим войскам, была слишком коротка. В его неугомонном уме уже сложился новый план, как получить преимущество над русским царем.

До того как Польша потеряла свой статус суверенного государства после третьего происшедшего в конце прошлого века раздела ее территории между Пруссией, Австрией и Россией, она была могучей державой; ее народ славился своей храбростью. Император всячески стремился поднять поляков против их русского владыки, предлагая воссоздать независимую Польшу под своим протекторатом. Но Фридрих Вильгельм собирал в Восточной Пруссии другую армию, и, если ее удалось бы объединить с русской армией, она бы превзошла своей численностью французские войска. Поэтому Наполеон решил, что должен действовать быстро.

Однако русская армия, привыкшая к сражениям среди льда и снега, опередила его. Главнокомандующий царя генерал Багратион[1]совершил смелый выпад на запад в надежде спасти Данциг от захвата французскими войсками. К несчастью, он наткнулся на корпус Бернадота. Узнав об этом, Наполеон повернул свои войска на север, намереваясь оттеснить русских к морю. От пойманного перебежчика Багратион узнал о намерении императора. Он потихоньку отступил к Кенигсбергу, но около маленького городка Эйлау[2]повернул лицом к своим преследователям, и произошла самая кровавая за последнюю сотню лет битва.

Ночью 8 февраля Роджер лежал на поле сражения при Эйлау, и у него не оставалось надежды выжить.

Такой ужасной кампании еще не выпадало на долю Великой Армии. Еще не оправившись от тяжелых потерь после сражений при Йене и Ауэрштедте и напряжения от многочисленных схваток с преследуемыми пруссаками, она испытывала недостаток провианта и прочих ресурсов. Она продвигалась по обширной малонаселенной равнине, покрытой снегом, и по льду замерзших озер. Время от времени наступали внезапные частичные оттепели, и равнина превращалась в океан грязи, в которой вязли сапоги солдат, и их удавалось вытаскивать с большим трудом. Холода были мучительными, а рационы сокращены до минимума, войска находились в полуголодном состоянии. Офицеры уже даже не пытались предупредить мародерство и зверства своих солдат. Изголодавшие и полузамерзшие солдаты с крайней жестокостью обходились с нищим населением в каждой деревне, которая попадалась им на пути, они отбирали у людей пищу, пытали, чтобы заставить отдать спрятанные припасы, сносили их жалкие лачуги, чтобы разжечь костер и обогреться, а затем бросали их умирать и уходили.

В ночь на 7 февраля после нескольких схваток русские покинули маленький городок Эйлау и отступили на прочные позиции на склонах холмов, образовав неровную линию.

Сквозь темные, низко нависшие облака просачивался рассвет. Когда французские войска тронулись в путь, с обеих сторон вступила в дело артиллерия. Войска Даву теснили русскую армию слева, а в центре на них по приказу Наполеона принялись наступать войска Ожеро. Пробиваясь сквозь снежную бурю, его авангард достиг невысокой возвышенности, что могло дать французам важное преимущество. Но у русских были хорошие пушки. Их чугунные жерла выплевывали один залп за другим, осыпая противника крупной картечью, кося целыми рядами пехоту Ожеро и почти уничтожив ее. Когда пехота была отброшена назад, на уцелевших набросился отряд казаков и завершил их уничтожение. Корпусу Даву пришлось немного лучше, он был просто вынужден отступить под массированным огнем русских батарей.

К середине дня битва превратилась в дикую неразбериху. Повсюду небольшие группы пехотинцев вступали в храбрые, но бесполезные сражения с кавалерией противника. Ничуть не обеспокоенный этим, Наполеон был полон решимости одержать победу; он объединил восемьдесят кавалерийских эскадронов и бросил их против центра русских. С отчаянной смелостью кирасиры набросились на пехоту противника, откинули ее со своего пути и, добравшись до неприятельской пушки, принялись крошить саблями артиллеристов. Но Багратион еще не ввел в действие свои резервы. Огонь из второй линии его пехоты остановил французскую кавалерию. Через мгновение на нее обрушилась свежая казачья сотня, и французы были вынуждены в беспорядке отступить.

Тем временем отряд из четырехсот русских гренадеров, вырвавшись из гущи боя, с ожесточением, не уступающим фанатизму своего противника, проложил себе дорогу через их строй прямо к деревне Эйлау.

Там, посреди кладбища, находящегося на возвышенности, стоял император со своим штабом и наблюдал за сражением. Начальник штаба Бертье, испугавшись, что их всех убьют или захватят в плен, скомандовал: «По коням». Но Наполеон продолжал стоять и лишь подал команду вступить в бой своему мощному резерву – Императорской гвардии.

Весь день эти ветераны, закаленные в сотнях сражений, оставались в мрачном бездействии. Теперь же, отдохнувшие и сильные, эти самые привилегированные войска Великой Армии устремились в атаку, обрушились на русских гренадеров и уничтожили их.

Когда наступила темнота, исход сражения все еще был непонятен. Самые свои заветные надежды французы возлагали на Даву. Его войскам удалось закрепиться в деревне, которую они захватили этим утром. Оттуда они угрожали неприятельскому флангу; решительный удар по нему мог бы решить сражение в пользу французов. Но этого не произошло. По настоянию Шарнхорста прусский генерал Лесток во главе дивизии в восемьсот человек совершил форсированный марш из Кенигсберга. Они подоспели как раз вовремя, чтобы остановить атаку Даву.

В самом начале сражения корпус Нея находился в нескольких милях от основной армии. Услышав пушечную канонаду, он также совершил форсированный марш в направлении сражения. Подоспей он вовремя, он смог бы спасти почти обессилевшие войска Даву от уничтожения прибывшими силами прусского генерала.

Вовлеченные в сражение силы противников были почти равными: приблизительно по 75 тысяч человек с каждой стороны. Из-за снега наступившая ночь не принесла темноты. На больших пространствах снежная равнина была взвихрена или утоптана на местах, где находились позиции батарей, проходила атака кавалерии или марш пехоты. Повсюду были видны пятна крови людей и животных. Тут и там белый покров прерывался и уступал место беспорядочным грудам мертвых тел в несколько футов высотой. Множество тел были рассеяны по всей площади, парами или по одному, где они встретили смерть или были ранены. Здесь на снегу полегли 15 тысяч человек; одни были мертвы, другие при смерти или тяжело ранены. Одним из них был Роджер.

В течение всего дня он, как и другие адъютанты, проскакал не одну милю, развозя приказы императора войскам и дивизионным командирам. Многие из адъютантов не вернулись, некоторые истекали кровью от ран, полученных, когда скакали с приказами императора. Роджер оставался невредим почти до самого конца сражения. Уже наступила ночь, когда прискакал гонец от Даву и сообщил о безнадежном положении, в котором находился корпус маршала. В течение всего дня Ней слал сообщения о том, что его корпус движется к месту боя. Спасти Даву могло только его прибытие. Наполеон оглядел стоящую перед ним поредевшую группу офицеров. Его посыльный должен был бы либо сделать большой крюк, либо проехать через лес, в котором закрепились русские, но дорога была каждая минута. Его взгляд упал на Роджера. Поскольку его лично знали все старшие командиры во всей Великой Армии, было излишне давать ему письменный приказ. Подняв руку, император позвал его на своем грубом французском языке с итальянским акцентом:

– Брюк! К Нею! Скажите ему, что я рассчитываю на него. И что без него сражение может быть проиграно.

Роджер немедленно пришпорил своего коня. Он не был трусом и обладал репутацией лучшего фехтовальщика Франции. На его счету было много дуэлей, и он готов был сразиться с кем угодно в честном бою со шпагой или с пистолетом. Но он ненавидел сражения; ведь во время сражения ты всегда беззащитен от выстрела из мушкета или пушечного ядра. Как бы то ни было, благодаря удаче, а порой и умышленному обману, вызванному его деятельностью секретного агента, он прослыл героем, совершившим множество подвигов, и получил известность во всей Великой Армии под именем «храбрый Брюк». Наполеону была известна его репутация совершенно бесстрашного человека, и именно поэтому он избрал его для этой опасной миссии. Как бы хотелось Роджеру сделать крюк и объехать деревню Эйлау, но у него не было выбора: он должен был спуститься по склону холма напрямик, через позиции, еще удерживаемые русскими.

Прижавшись к спине коня, он ехал зигзагом, ему приходилось объезжать изуродованные орудия, иногда он заставлял своего коня перепрыгивать через тела и кочки. Когда он приблизился к лесу, его сердце забилось сильнее.

В постоянном напряжении он подстегнул коня бежать, и тот пошел рысью. Вдоль края леса заблестели вспышки мушкетных выстрелов, над его головой засвистели пули. С него сорвало украшенную перьями шапку. Весь в холодном поту от страха, он прибавил хода. Внезапно его конь покачнулся. Роджер понял, что его ранило. Самого его выбросило из седла. Но было уже слишком поздно. Пуля попала животному в сердце, конь рухнул, увлекая Роджера за собой и подмяв под своей тушей ногу всадника, которую он не успел вынуть из стремени. Он почувствовал непереносимую боль в лодыжке и понял, что зажатую между обледенелой землей и боком лошади ногу сломало металлическим стременем.

Несколько минут он лежал неподвижно, затем попытался освободиться. Если бы он не сломал лодыжку, ему, возможно, удалось бы высвободить ногу из-под коня. Но как только Роджер попытался это сделать, он потерял сознание от боли.

Когда он пришел в себя, в него уже больше не стреляли, и он слышал только отдаленные одиночные выстрелы. Он снова попытался освободить ногу из-под туловища мертвой лошади, но с каждой попыткой боль становилась все сильнее, она отдавалась в его сердце, и, несмотря на ужасный холод, он весь покрылся потом. В конце концов Роджер был вынужден смириться с тем, что, если его никто не вызволит, он так и останется здесь пленником.

Он не имел понятия, успел ли Ней прийти на помощь Даву и кто вышел победителем из этого кровавого сражения. Насколько он мог судить, битва закончилась вничью, поэтому любую претензию на победу могла бы предъявить та сторона, которая не отошла в течение ночи на более укрепленные позиции. По крайней мере, было похоже на то, что в русских Наполеон нашел равных себе соперников, но они были более упорными бойцами. Он сам так о них говорил: «Русского солдата мало убить, его нужно еще и повалить».

Но Роджера больше не касался исход битвы. Это была не его ссора, и теперь он лежал, проклиная себя за то, что ввязался в нее. После Трафальгара он прекрасно мог бы остаться дома в Англии и обосноваться в деревне в качестве помещика. Будучи храбрым по природе, от своей матери-шотландки он унаследовал бережливость и смог скопить почти все свое жалованье. Эти накопления вместе с наследством, полученным от его отца адмирала, составили приличное состояние. Он отправился снова за границу не по велению долга, а из-за неудовлетворенности и беспокойства.

Лежа здесь на снегу, укрыв голову от пронизывающего холода меховым капюшоном своего плаща, он снова перебирал в уме события, которые побудили его принять такое решение. Он признавал, что в этом нельзя было винить одну Джорджину, однако непостоянство этой прекрасной, своенравной, горячей женщины привело к тому, что он снова тайно проник во Францию.

Он был женат дважды и имел много любовниц; но Джорджина, ныне вдовствующая графиня Сент-Эрминс, была его первой женщиной и оставалась великой любовью всей его жизни. К ее возмущению, он часто упрекал ее в том, что она соблазнила его в ранней юности, но это произошло давным-давно, совсем незадолго до его побега из дома в курсанты военно-морского училища. Только через четыре года вернулся он с европейского материка. К тому времени она была уже замужем, но это не помешало им стать любовниками. В прошедшие с того времени годы он много раз подолгу находился за границей, но в каждый свой приезд домой он возобновлял страстную связь со своей возлюбленной. Случилось так, что оба заново вступили в брак, но затем с нечестивым восторгом снова стали спать вместе. После того как они оба вторично овдовели, при каждом своем возвращении с материка он умолял ее выйти за него замуж. Но она заявляла, что не в его природе склонность к оседлой жизни, и даже если забыть об этом, то их долгое пребывание вместе в новом качестве жены и мужа неизбежно привело бы к утере остроты волшебной радости, которую они приносили друг другу, когда на месяц или два объединялись после долгой разлуки.

В конце концов он согласился с этим; поэтому, возвратившись после Трафальгарской битвы, он не стал настаивать. Но он рассчитывал, что будет желанным гостем в ее хлебосольном доме в «В тихой заводи», неподалеку от Рипли, где они так часто были счастливы вдвоем.

Однако его ожидания не оправдались. Непредсказуемая и импульсивная Джорджина внезапно стала серьезной. Подобно тому как она могла в какой-то момент пожаловаться на то, что устала от балов, приемов и толпы поклонников, постоянно пытающихся затащить ее в постель и превратить в образцовую жену, интересующуюся лишь деревенскими занятиями, – теперь она заявляла, что все в долгу перед флотом, который спас Англию от ужаса вторжения, и что свой долг она намерена заплатить.

В ее планы входило купить большой дом неподалеку от Портсмута и превратить его в санаторий для выздоравливающих, способный приютить от пятидесяти до сотни моряков. Она намеревалась нанять врача и штат сестер милосердия и взять на себя роль сестры-хозяйки. Под ее наблюдением несчастные, немощные и раненые герои должны полностью выздороветь и научиться какому-нибудь ремеслу, которое в дальнейшем помогло бы им зарабатывать на жизнь в гражданском обществе.

Роджер сердечно одобрил ее мысль, потому что в те дни британские власти обращались с людьми, ставшими инвалидами в результате ранений, полученных на военной службе, просто возмутительно. Как только они могли передвигаться на костылях или, полуослепшие, обучались различать дорогу, их выпускали из госпиталей без копейки за душой и бросали на произвол судьбы. Тысячи таких несчастных наводняли улицы городов, прося милостыню.

Огромное богатство Джорджины дало ей возможность немедленно приступить к осуществлению проекта. Роджер помог ей найти подходящий большой дом, обставить его подобающим образом и нанять персонал. К февралю в доме появились первые постояльцы, и Джорджина, отказавшись от своих драгоценностей, без которых она обычно не появлялась за границей, и сменив свои блестящие и пестрые наряды на более строгое убранство, приступила к выполнению своей роли ангела-хранителя.

Все шло хорошо. Однако Роджеру это скоро наскучило. Прошли те счастливые годы в «Тихой заводи», когда Джорджина устраивала роскошные приемы и Роджер мог общаться с множеством гостей, среди которых были государственные деятели, послы, художники и драматурги; ушли в прошлое обеды на пятнадцать человек с танцами и игрой в карты до поздней ночи. Закончились безмятежные будни, которые они проводили вдвоем, до полудня нежась в огромной кровати, а потом устраивая пикник в лодке на прекрасном озере.

В санатории жизнь была полна трудов; состояние питомцев приводило в отчаяние. Напрасно пытался Роджер примириться с ролью утешителя и советника, когда ему приходилось терпеливо выслушивать рассказы раненых моряков. А Джорджина кинулась выполнять свои обязанности с такой решимостью, что зачастую к ночи настолько уставала, что у нее не было сил заниматься любовью.

Чтобы как-то нарушить однообразие утомительного распорядка жизни, Роджер совершил несколько поездок в Лондон. Но они тоже не смогли его удовлетворить. Он был членом клуба консерваторов, но он так много времени провел за границей, что у него почти не осталось друзей. Все чаще он скучал по компании тех веселых паладинов, с которыми разделял опасности в Италии, Египте и за Рейном.

В Англии он был никем: просто сыном покойного адмирала сэра Кристофера Брука. Во Франции он был «храбрым Брюком» и адъютантом императора, близким другом императрицы Жозефины и всех членов семьи Бонапарта. Он был одним из нескольких полковников, которым за личные заслуги Наполеон присвоил второй ранг в его новом табеле о рангах. Роджер имел звание командора ордена Почетного легиона, и как рыцарь в новой наполеоновской иерархии был удостоен титула шевалье де Брюк.

В мае ему уже порядком надоели санаторий Джорджины и Лондон, в котором он не получил никакого продвижения, и он решил вернуться во Францию.

В 1800 году, когда Талейран послал его в качестве полномочного чрезвычайного посла в Англию с предложением мира, он поссорился со своим начальником Питтом из-за того, что тот не принял это предложение. С тех пор он уже больше не служил правительству Британии, хотя и выполнял иногда поручения премьер-министра и, когда было возможно, старался блюсти британские интересы.

Он собирался поехать к Питту в мае 1806 года и узнать, какие сведения о британском неприятеле смог бы он раздобыть. Но в январе этого года новость об Аустерлице и крахе Третьей коалиции разбила сердце этого великого и смелого человека, который на протяжении двадцати лет служил главным оплотом сопротивления заразе Французской революции, распространившейся по всей Европе, и сэр Питт скончался.

На смену его министерству пришло так называемое «Министерство всех талантов», возглавляемое Чарльзом Фоксом. Этот великий виг был одним из друзей Джорджины, так что Роджер часто встречал его в «Тихой заводи» и находил, что противиться его личному обаянию очень трудно. Но было известно, что Фокс проявлял явные симпатии к Французской революции и активно содействовал тому, чтобы Англия тоже стала республикой. Многие годы он последовательно противодействовал и пытался сорвать планы Питта, направленные на поражение Наполеона, и в короткий период мира 1803 года был принят во Франции с большой помпой. Такого предательства Роджер простить не мог, и ничто не могло бы заставить его служить под началом этого человека.

Поэтому без особого восторга, но веря, что если и не принесет пользы, то не нанесет вреда англичанам, участвуя в войнах Наполеона на материке, Роджер снова отправился на службу, где был тепло принят императором и своими французскими друзьями.

И вот теперь, погребенный под тяжестью своей павшей лошади, околевающий от сильного мороза, он понял, какую большую глупость совершил, рискуя жизнью в одном из сражений Наполеона, вместо того чтобы вести безопасную, хотя и однообразную жизнь в Англии.

У него почти не было шансов выжить. Возможно, французские санитары-носильщики случайно наткнутся на него; но их было сравнительно мало, а раненных в сражениях было много тысяч. Была столь же слабая вероятность, что его найдут русские; но, скорее всего, он станет добычей мародеров – стервятников поля боя – и будет ими убит.

В те дни за всеми армиями тащились толпы сопровождения: женщины, которые зарабатывали на жизнь как войсковые проститутки, и мужчины, которые после каждой стычки выходили ночью на поле боя, чтобы грабить раненых, лишая их всего, чем они владели, и даже сдирая с них одежду. Но, судя по всему, он будет лежать здесь в снегу, пока не замерзнет до смерти.

Ему казалось, что он пролежал под тушей уже много часов, но было лишь немного за полночь, когда до него донеслись голоса. Откинув меховой капюшон плаща, он услышал резкий голос, который произнес по-французски:

– Вон еще один. Судя по его лошади и плащу, подбитому мехом, он, должно быть, офицер, так что это будет хорошая добыча.

В поясе, который Роджер всегда носил с собой, у него было около сотни золотых монет. Он понимал, что предлагать их в обмен на свою жизнь было бесполезно. Эти стервятники только посмеются, убьют его и заберут луидоры. Изогнувшись, он достал свой пистолет из кобуры, находящейся на седле его лошади.

Его движение насторожило мародеров, и один из них воскликнул:

– Быстрее, Жан! Этот еще жив. Стукни его по голове своим железным стержнем и пошли его вслед за остальными, которых мы уже прикончили.

С бешено бьющимся сердцем Роджер повернулся. Над ним нависли две высокие фигуры, показавшиеся ему огромными из-за меховых одежд, которые они украли у нескольких убитых и накинули на себя. Подняв пистолет, он прицелился в ближайшего к нему. Молясь про себя, чтобы порох не оказался отсыревшим, он нажал на спуск. Сверкнула вспышка, и раздался грохот, прорезавший тишину ночи. Мужчина, в которого он целился, приглушенно вскрикнул, согнул колени и замертво упал в снег.

С бешеными проклятиями другой бросился на Роджера. Пистолет был однозарядным, поэтому он не смог еще раз выстрелить. Несмотря на свою застрявшую ногу, он все еще мог рассчитывать на свои мускулистые руки и торс; поэтому он отчаянно вцепился в нападавшего, притянув его к себе.

Мужчина был сильный и жестокий. Схватив Роджера за глотку, он принялся его душить. В таких случаях обычно Роджер ударял коленом в пах, но его положение не позволяло ему это сделать сейчас. Ловя воздух, чтобы не задохнуться, он сжал пальцы и сильно ткнул ими своему обидчику в лицо. Один его палец попал противнику в левый глаз. С криком боли тот ослабил захват на шее Роджера и отскочил вверх. Понимая, что его жизнь висит на волоске, Роджер не упустил этого мгновенного преимущества. Он быстро схватил мужчину за глотку. Произошла ожесточенная схватка. Противник яростно бил Роджера кулаками по лицу, стремясь освободиться от него. Как в кошмаре Роджер ощущал, что ему подбили глаз, разбили рот, губы его распухли, и он чувствовал солоноватый вкус крови, текущей из носа. Но, не обращая внимания на боль, он не разжимал рук.

Постепенно получаемые им удары слабели, затем прекратились. В лунном свете, отраженном снегом, он увидел, что лицо нападающего посинело. Глаза его выкатились, между неровных зубов был виден язык. Через некоторое время, показавшееся Роджеру вечностью, мародер потерял сознание, удушенный, и упал рядом с Роджером.

Обессилевший, едва сдерживающий стоны, Роджер слабо оттолкнул от себя свою жертву. Задыхаясь от напряжения, он лежал, все еще не в силах освободиться от трупа лошади. То, что ему удалось отразить это нападение, было чудом. Бешеная схватка на время согрела его, но была еще ночь, заметно холодало, и это не оставляло ему надежды дожить до утра.

## Глава 2. Счет представлен

От нападения мародеров Роджер даже получил некоторую выгоду: оба были одеты в толстые меховые тулупы, которые они, по всей видимости, сорвали с других своих жертв, найденных на поле боя. Хотя зажатая тушей нога не позволяла Роджеру двигаться, он ухитрился стащить большой грубый медвежий тулуп с мужчины, которого он задушил. Тот, которого он застрелил, лежал вне пределов досягаемости, но Роджер смог воспользоваться медвежьим тулупом, чтобы укрыть от холода тело и свободную ногу, почти окоченевшую.

Через некоторое время его мысли снова вернулись к Джорджине. Без сомнения, цыганская кровь, унаследованная ею от матери, позволяла ей довольно точно предсказывать будущее и установить с Роджером странную психическую связь, которую он сам объяснял их полным взаимопониманием и долголетней привязанностью. Случалось, когда он переживал опасные моменты, а она находилась за много миль от него, он ясно слышал ее голос, предостерегающий его и подсказывающий, как ему спастись. Однажды, когда она чуть не утонула в Карибском море, он, находясь в Париже, потерял сознание и упал с лошади, а позднее узнал, что его дух пришел к ней на помощь и дал ей сил доплыть до берега.

Теперь же он гадал, знает ли она о его отчаянном положении и сможет ли каким-нибудь образом помочь ему. Однако он не представлял, как это возможно, поскольку перепробовал уже все способы освободиться, и ему не нужно было никакого предупреждения о приближении стервятников, пока он мог удержаться от сна.

От Джорджины его мысли перешли к другой красавице – графине Марии Валевской, последней любовнице Наполеона.

Когда Наполеон женился на Жозефине, он любил ее отчаянно, а она была к нему равнодушна, она лишь позволила своему прежнему любовнику, в то время всемогущему члену Директории Баррасу, уговорить себя согласиться на этот брак. Она была настолько равнодушна к нему, что не скрывала своей измены с красивым армейским интендантом по имени Ипполит Шарль, случившейся, пока Наполеон участвовал в Итальянской кампании. Ее супруг узнал об этом, но он находился под властью ее чар, поэтому простил ее. Потом, когда он отправился в Египет, Жозефина позволила себе другие любовные связи.

Семья Наполеона ее ненавидела и, когда он вернулся, представила ему точный и подробный отчет о ее неверностях в надежде, что он от нее отделается. Находясь в Египте, Наполеон имел страстную связь с неотразимо очаровательной женщиной, известной под именем Беллелотта, и теперь был склонен уступить требованиям семьи, но дети Жозефины от первого брака, Эжен и Гортензия Богарне, которых Наполеон любил как своих, со слезами заступились за мать, и так убедительно, что и на этот раз супруга была прощена.

Но с этих пор Наполеон без всяких угрызений совести овладевал любой женщиной, которую желал, а безразличие Жозефины к нему, к несчастью для нее, сменилось вдруг любовью. В интервалах между интрижками с красотками из «Опера» и «Комеди Франсез», которые проводили одну-две ночи в его постели, были более длительные романы: с Грассини, итальянской певицей; мадемуазель Жорж – Нелл Гуин[3]его сераля, которая искренне любила его и часто поднимала ему настроение своими остроумными замечаниями; с талантливой драматической актрисой Терезой Бургуэн; своевольной и заядлой картежницей мадам де Водей, которая была одной из придворных дам Жозефины; и, наконец, с мадам Дюшатель, восхитительной блондинкой с васильковыми глазами, еще одной придворной дамой Жозефины.

В этот период сообщения об изменах Наполеона вызывали у Жозефины бурные истерики. Чуть не сходя с ума от ревности, она порой врывалась в комнату, где ее супруг развлекался с Дюшатель. А он гневно заявлял, что не таков, как остальные мужчины, и выше пошлых супружеских условностей, потом выставлял Жозефину из комнаты.

Однако он продолжал испытывать к ней большую привязанность. Он по-прежнему часто спал с ней, а когда Наполеон находился в тревожном настроении, она читала ему на ночь. Ему сильно недоставало ее во время Прусской кампании, и он часто писал ей нежные письма, уговаривая ее ради него броситься навстречу северным ветрам и суровой зиме и приехать к нему.

Но вскоре после его приезда в Варшаву тон писем к Жозефине изменился: их основным мотивом становится уверение, что климат здесь слишком суров для нее и ей лучше остаться в Париже.

Причина такой резкой перемены настроения была известна всем, кто находился поблизости от него. 1 января по пути в Варшаву его карета была окружена огромной толпой, приветствующей легендарного полководца, который, по слухам, собирался вернуть Польше ее былую славу. В гостинице, куда вкатили его карету, две дамы умолили Дюрока, старшего адъютанта Наполеона и его гофмейстера, позволить им воздать честь герою. Дюрок вежливо согласился. Одной из этих дам была светловолосая, голубоглазая восемнадцатилетняя графиня Мария Валевска.

Наполеон, пораженный ее красотой, конечно, узнал ее, когда она появилась на большом балу, данном в его честь через несколько дней в Варшаве, где он обосновался в древнем дворце польских королей. Но от застенчивости юная девушка отказала ему, когда он пригласил ее на танец. Вне всякого сомнения, это разожгло его аппетит, и он преследовал ее несколько дней, с досадой и разочарованием получая отказы в ответ на письма и приглашения.

Мария Валевска, юная жена семидесятилетнего дворянина, была невинна, чрезвычайно сдержанна и набожна. Мысль о том, чтобы завести любовника, пугала ее. И хотя Наполеон не привык слышать «нет» в ответ на свои домогательства, в этом случае ему пришлось прибегнуть к посторонней помощи.

Князь Понятовский, глава движения за освобождение Польши, объяснил ей, сколь важно было бы для дела ее родины, если бы она стала любовницей всемогущего императора. Взволнованная до слез подобным обращением к ее патриотическим чувствам, она все еще упорствовала в своем отказе.

Эту историю стали обсуждать в городе; мужчины и женщины, знакомые и родственники объединились, чтобы выклянчить у бедной маленькой Марии согласие выполнить свой патриотический долг. Доведенная до отчаяния, бедняжка наконец позволила Дюроку проводить ее в покои Наполеона. Дюрок, который был одним из ближайших друзей Роджера, впоследствии рассказал ему, что, хотя эта пара провела наедине три часа, Мария все это время была в слезах и покинула комнату столь же невинной, какой вошла в нее.

Доведенный до крайнего отчаяния, Наполеон выложил свою козырную карту – послал своего драгоценного министра иностранных дел Талейрана поговорить с ней. Сей элегантный аристократ, бывший при прежнем режиме епископом, лидером либералов во время революции и ссыльным в годы Директории, в последние восемь лет стал одним из самых могущественных после Наполеона людей во Франции и недавно был наделен титулом князя Беневентского; он был не только хитрым как змей дипломатом, но и непревзойденным мастером в обольщении женщин. После того как все потерпели неудачу, он убедил Марию, что Бог благословил ее, подарив ей возможность послужить своей родине и в то же самое время согреть любовью самого могущественного человека на земле.

Наполеон всегда был добр и вежлив с женщинами и необыкновенно великодушен и щедр со своими любовницами. Его благородство и обаяние вскоре завоевали сердце Марии. Их счастливый союз длился несколько лет. Она была одной из немногих женщин, которых он по-настоящему любил, и с течением времени она родила ему сына.

Шарль Морис де Талейран-Перигор, внук графа Шале, не мог наследовать от своего отца титул маркиза, потому что, перенеся в молодости неправильно сросшийся перелом лодыжки и оставшись на всю жизнь хромым, был непригоден к службе в армии. Он сыграл самую значительную роль в жизни Роджера.

В девятнадцатилетнем возрасте Роджер был сильно избит и без сознания принесен в дом Талейрана. Прислушавшись к тому, как бредил его гость, Талейран узнал, что тот не был, как он предположил, французом, родившимся в Страсбурге и после смерти матери воспитанным ее сестрой в Англии, но на самом деле был сыном леди Мэри Брук и британского адмирала. Он сохранил секрет юноши и в течение многих лет верил, что Роджер, как это было довольно распространено в те дни, был иностранцем, решившим сделать карьеру в другой стране и полностью лояльным к ней.

Но в конце концов Талейран узнал, что Роджер оставался лояльным по отношению только к своей родине, и уже в 1798 году благодаря связям, которые у него были во Франции, он работал шпионом на британского премьер-министра. Но у Талейрана были две важные причины, которые удерживали его от того, чтобы арестовать Роджера. Во-первых, в годы Террора Роджер раздобыл для Талейрана документы, которые помогли ему сбежать из Франции. Во-вторых, с самого начала своей дипломатической карьеры Талейран имел тайную цель примирить Британию и Францию; он был убежден, что не может быть прочного мира в Европе, пока эти две могущественные державы окончательно не перестанут воевать.

Для своей эпохи Талейран был человеком уникальным: аристократ по рождению и воспитанию, он сохранил привычку одеваться в шелка и надевать на приемы пудреный парик, но при этом ухитрялся повелевать толпой решительных, выбившихся из низов людей, которых революция привела к власти. Циничный, корыстный, аморальный, он невозмутимо пробивал себе дорогу на поле боя и при дворе, хотя и ненавидел отправляться вслед за Наполеоном в его военные походы – на пути в Варшаву его карета на целую ночь застряла в снегу.

В Париже он жил в величайшей роскоши и, чтобы оплачивать колоссальные расходы, домогался огромных взяток от иностранных послов; однако эти подношения он взимал лишь за то, чтобы выслушать их просьбы, а не содействовать их удовлетворению – подобная практика была на протяжении многих столетий распространена в министерствах иностранных дел в каждой европейской стране. Он никогда не отрицал того, что он аморален, он мог насчитать множество красивых женщин, с которыми в то или иное время он ложился в постель. Но он был человеком огромной прозорливости, чьим постоянным стремлением было добиваться прочного мира и процветания Франции.

У большинства людей, придерживающихся подобных взглядов и находящихся на службе у господина, для которого война является жизненной необходимостью, давно бы уже опустились руки. Но не таков был Талейран. Снова и снова спокойно, хладнокровно, даже с явной охотой он склонялся под ударами бурь и вел переговоры о заключении соглашений, разработанных вопреки его советам; в нем не угасала надежда, что если он останется на своем посту, то придет время, когда он сможет упрочить положение Франции в ее естественных границах и добиться от других государств Европы дружеского к ней отношения.

Еще в октябре 1805 года Талейран направил из Страсбурга Наполеону тщательно продуманный документ. Его смыслом было то, что разрушение Священной Римской империи может только навредить Европе. Оставшись сильной, она могла бы служить противовесом Пруссии и противостоять диким варварским ордам России. После того как Наполеон с триумфом вошел в Вену, Талейран принял его политику, умоляя императора позволить поверженным австрийцам потихоньку уйти, а затем заключить с ними союз и таким образом избежать отделения Венгрии и ее объединения с царем.

Депеша Талейрана попала к императору сразу после Аустерлица; в этом сражении он нанес последний решающий удар по Австрии, а также разгромил русскую армию. Воодушевленный двойной победой, он отверг мудрый совет своего министра иностранных дел и наложил суровый штраф на императора Франца, забрав у него его венецианские и далматинские территории, а также и другие обширные земли, чтобы отблагодарить немецких князей, которые послали свои войска сражаться на стороне французов.

Тем летом он объединил тридцать шесть немецких князей и образовал под своим протекторатом Рейнский союз. Талейран послушно заставил их подчиниться, хотя воротил от них свой слегка курносый нос. Он и его австрийский коллега князь Меттерних прекрасно понимали, что такая разноперая рыба, собранная в одном котле, не может служить заменой сильной Австрийской империи.

Тем же летом Талейран снова попытался заключить мир с англичанами. Всю свою жизнь Чарльз Фокс был таким непоколебимым франкофилом, что его приход к власти этому способствовал, но переговоры зашли в тупик из-за будущего Сицилии.

Это была эпоха, когда Наполеон принялся разбазаривать старинные троны Европы. Совсем недавно он сделал своего старшего брата Жозефа королем Неаполя, своего младшего брата Людовика – королем Голландии, а своего зятя Иоахима Мюрата назначил великим герцогом Берга. Но до тех пор Жозеф владел землями в половине Королевства двух Сицилий. Король Фердинанд Бурбонский убежал из Неаполя на остров и под защитой британского флота удержал его. Наполеон настолько ненавидел королеву Каролину, жену Фердинанда, – старшую сестру-интриганку Марии-Антуанетты, – что решил отвоевать остров при первом же удобном случае и объявил его частью королевства Жозефа. Торжественно поклявшись защищать Бурбонов и связав себя этим словом, британцы не могли бросить их на произвол судьбы. Тогда же, в сентябре, страдающий чрезвычайным ожирением Фокс последовал за своим предшественником и многолетним оппонентом Питтом в могилу.

Затем развернулась стремительная Прусская кампания. После поражения при Йене и Аустерлице Фридрих Вильгельм стал просить о переговорах. И снова Талейран настаивал на том, чтобы император проявил милосердие к побежденным и связал их с собой союзом. Наполеон об этом и слышать не захотел. Союз – да, но не раньше, чем Пруссия отдаст половину своих территорий. Напрасно Талейран настаивал на том, что после полного поражения Пруссии и Австрии не останется силы, способной противостоять полчищам русских, которые заполонят Центральную Европу и вторгнутся во Францию. Но Наполеон, ставший к тому времени властелином Европы от Южной Италии до Балтики и от Карпатских гор до Северного моря, был слишком уверен в своем могуществе и способности разобраться с любой и каждой ситуацией, отказался его слушать. Пруссаки мрачно отступили на север и оказывали царю любую помощь, какую могли.

Снова пошел снег большими, пушистыми, тяжелыми хлопьями. Роджер еще плотнее закутался в свои меха и подумал, что скоро всему придет конец. В этот день при Эйлау французы получили ужасную взбучку, но никто не мог оспаривать военный гений Наполеона. Роджер поспорил бы на годовое жалованье, что еще до конца года с помощью одного из своих молниеносных маневров войск император застанет русских врасплох и нанесет им ужасное поражение. Но что потом?

Одна только Великобритания останется в боевой готовности, чтобы противостоять мощи европейского владыки. Но она находится в гораздо худшем положении, чем раньше, в начале войны. Так называемое «Министерство всех талантов» почти полностью состоит из слабых, некомпетентных людей, у которых нет твердой политики, и они постоянно ссорятся между собой.

Если наполеоновская континентальная блокада окажется действительно серьезной угрозой для британской торговли, интересы промышленников могут вынудить теперешнюю никчемную шайку правителей согласиться на унизительный мир. А если Наполеон добьется успеха в войне против русской армии, то у него не останется врагов, кроме Англии, и он переместит Великую Армию назад, в Булонь. В данный момент благодаря поражению при Трафальгаре вторжение наполеоновской армии в Англию немыслимо; но, получив в свое распоряжение любую верфь Европы, император сможет за год или два построить достаточно сильный флот, чтобы противостоять британским военно-морским силам. Великий Нельсон умер. Сможет ли его преемник нанести поражение французскому флоту, или – эта мысль невыносима! – гусары Лассаля и гренадеры Удино будут жечь и разорять мирные фермы Кента или Сассекса?

По мере того как падающий снег покрывал толстым слоем скрюченное тело Роджера, он понимал, что скорый конец неотвратим; но он старался подбодрить себя и посмотреть на вещи оптимистически.

Имеется и другая возможность. За последний год у императора развилась мания величия. Он полностью поверил в свою звезду и возомнил себя высшим существом, которое никогда не ошибается. Поэтому он резко сменил политический курс, отказавшись от дальновидной политики Талейрана. Недаром говорится, что гордыня до добра не доводит. Не только армии и правители Австрии и Пруссии были унижены поражением. Народы этих стран, бесчисленные тысячи людей внезапно стали гражданами иностранных государств, и были крайне возмущены судьбой, которую уготовил им Наполеон.

По крайней мере, есть шанс, что в патриотическом порыве они обратят свой гнев на угнетателей. Именно народ Франции в период с 1792 по 1796 год не только сверг монархию, но и бросил вызов, а затем нанес поражение хорошо обученным армиям Австрии, Пруссии, Пьемонта и Испании. Если Наполеон отвернется от них, – например, отвлечется на вторжение в Англию, – не могут ли немцы и астрийцы объединиться, вырезать французские гарнизоны, оставленные в их городах, и отвоевать свою свободу?

Фанатизм, присущий в прошлом республиканской армии, а также храбрость, позволявшая добиваться поразительных побед, навели Роджера на мысли о теперешней Франции, управляемой милостивой, но твердой рукой императора. В 1799 году, когда он стал первым консулом, страна находилась в состоянии анархии. Правосудия не существовало. У каждого муниципалитета был собственный закон, и каждого гражданина, который не сбежал за границу, откровенно грабили любыми возможными средствами. Дороги не приводились в порядок и постепенно стали почти непроезжими. Страна наполнилась шайками дезертиров, которые безнаказанно убивали и грабили. Церкви в городах превратили в игорные дома и бордели, половина домов была разрушена и кишела крысами, а улицы были завалены мусором и отбросами.

За год благодаря своей неистощимой энергии, преодолевающей любое препятствие, первый консул навел порядок во всей стране. Продажные муниципалитеты были заменены префектами, отчитывающимися только перед ним. Дороги были отремонтированы, снова стали ходить дилижансы по расписанию, города были очищены, открылись тысячи новых школ, правосудие было восстановлено, финансы упорядочены. То, что один человек смог достичь такого в столь короткий срок, было чудом. Наполеон-администратор вызывал у Роджера искреннее восхищение. Но не цена, которую пришлось заплатить стране за его услуги. Французский народ потерял свою с трудом завоеванную свободу. Благодаря ряду быстрых, ловких изменений в Конституции Бонапарт стал диктатором, чья воля не могла быть никем оспорена. Однако из-за того, что Наполеон навел порядок в этом хаосе и снова дал народу безопасность, французы безропотно приняли это новое иго.

Когда Роджер вспоминал те дни лихорадочных попыток вывести Францию из ужасающего беспорядка, в который она впала за десять лет революции и Директории, в его голове возникал образ еще одной личности.

Он вспомнил Жозефа Фуше. Если не считать Наполеона, именно он, наравне с Талейраном, в течение многих лет был одним из самых могущественных людей Франции. Он также был тем вторым человеком, который знал, что Роджер на самом деле сын английского адмирала.

Фуше был полной противоположностью Талейрана. Он начал свою карьеру как мирской учитель в религиозном ордене, тесно сдружился с Робеспьером и стал депутатом от Нанта в революционном Конвенте. В 1793 году он оказался самым жестоким и безжалостным среди якобинцев. Будучи комиссаром Невера, он разграбил кафедральный собор и отправил на гильотину бесчисленное множество буржуа. В Лионе он подавил мятеж либералов, заставил вырыть вокруг города траншеи, затем выстроил в ряд пойманных мятежников – мужчин, женщин и детей – вдоль этих траншей и расстрелял их шрапнелью из пушек.

В годы реакции во время Директории ему посчастливилось бегством сохранить свою жизнь. Находясь в сорока лье от Парижа, он зарабатывал на жизнь, разводя свиней. Каким-то образом ему удалось стать вербовщиком в армию, накопить небольшое состояние, а затем внезапно выплыть наверх в должности начальника полиции.

С первого года пребывания во Франции и до осени 1799 года между Роджером и Фуше существовала жестокая вражда. Оба имели друг на друга зуб и не упускали случая, чтобы позлословить друг о друге. Но во времена Брюмера, когда Наполеон попытался завоевать власть, их интересы совпали, и они прекратили вражду.

Роджер втайне объединял аристократа Талейрана и грубого демагога Фуше, потому что он знал, что Бонапарт станет «человеком с мечом», способным расчистить авгиевы конюшни, в которые превратилась Франция. Талейран тщательно готовил государственный переворот в Сен-Клу, а в это время Фуше закрыл ворота Парижа, предотвратив тем самым вмешательство войск, все еще лояльных Конвенту и Революции.

Получив от Бонапарта подтверждение своей должности начальника полиции, Фуше стал творить чудеса. Его шпионская сеть была всеобъемлющей. Его досье содержали подробные отчеты о каждом заметном французе на территории страны и за ее пределами. Он работал по восемнадцать часов в день и окружил себя обширным штатом высококвалифицированных подчиненных. Он знал о каждом зарождающемся заговоре и о каждом более или менее значительном любовном романе. Сам будучи якобинцем, он безжалостно уничтожал своих прежних коллег, если они были против Бонапарта. Он управлял огромной армией агентов, и его могущество возросло до такой степени, что его слово стало законом на всей территории Франции. Тем временем он успел сколотить себе огромное состояние.

К осени 1802 года он стал таким могущественным, что даже Наполеон его побаивался, и поэтому он снял его с должности и разделил его министерство на два. Но к лету 1804 года император неохотно начал понимать, что, когда он уезжает в свои военные походы, Фуше единственный мог бы предотвратить беспорядки во Франции, и поэтому он восстановил прежнее министерство полиции и предоставил Фуше чрезвычайные полномочия на случай любых непредвиденных событий.

Фуше был высок, мертвенно-бледен и выглядел как живой труп. Обычно он избегал смотреть в глаза собеседнику. У него были глаза дохлой рыбы, и, поскольку он всегда страдал от простуды, у него постоянно текло из носа. В отличие от Талейрана он был безразличен к одежде, его сюртук часто был покрыт пятнами. И в отличие от Талейрана он не проводил ночи в кровати с красивыми женщинами. Он был абсолютно верен своей скучной супруге, такой же уродливой, как он сам.

В 1804 году, когда Наполеон начал создавать новую аристократию для поддержки своего трона, он дал Фуше титул герцога д’Отранто.

Хотя Талейран и Фуше объединились, чтобы помочь генералу Бонапарту прийти к власти в качестве первого консула, их взгляды на жизнь различались, как вода и масло, и они ненавидели друг друга. Но Роджер, который испытывал глубокую привязанность к первому, восхищался вторым за его необыкновенную расторопность и деловитость и уже давно находился в наилучших отношениях с обоими.

По мере того как непрерывно идущий снег наметал большой сугроб над его меховыми шубами, конечности Роджера постепенно коченели. Ему очень хотелось спать, но он знал, что, если заснет, это будет конец. Он никогда не проснется. Он смутно сознавал, что менее безболезненной смерти не бывает. Но несмотря на это, пока мог, он инстинктивно продолжал бороться за жизнь в своем теле. Время от времени он сильно тер уши и лицо и молотил руками себя по груди, махал свободной ногой. Но постепенно он двигал ими все реже, а его память перепрыгивала с одного отрывочного эпизода на другой.

Он вспоминал свою божественную Джорджину в постели: вот она просит покусать ей ухо – она это обожала; он вспоминал себя, сердито говорящего с Питтом, который в 1799 году отказался от условий мира, предложенных Бонапартом; Роджер тогда заявил, чтобы тот оставил себе его жалованье и раздал его солдатам и морякам, раненным на войне; вспомнил тот вечер, когда на островке в Венецианской лагуне он без посторонней помощи спас Наполеона от шайки заговорщиков, которые намеревались его убить; ему вспомнилась сестра императора, прекрасная принцесса Полина, обнаженная, в своей парижской гостиной, умоляющая Роджера не побояться гнева ее брата и попросить ее руки; он вспомнил свой ужас и бешенство той темной ночью в Индии, когда он застал Клариссу умирающей в результате сатанинского культа, которому подверг ее злодей Мальдерини; Роджер вспомнил солнце и цветы Карибского моря, которые он так полюбил, когда женился на своей второй избраннице Аманде, там он некоторое время был губернатором Мартиники. Снова перед его внутренним взором возник образ Джорджины, весело играющей со своим сыном Чарльзом и дочерью Роджера Сьюзан, которая воспитывалась в раннем детстве вместе с юным графом. Потом к нему пришли воспоминания его собственного детства – вот он поит молоком из блюдечка ежика в саду их дома в Лимингтоне. Но вдруг воспоминания потускнели, и он заснул.

Он проснулся с криком оттого, что кто-то грубо тряс его за плечо. Голос что-то произнес на странном незнакомом языке. У Роджера было чутье к языкам. Он научился говорить по-русски от своей первой жены, прекрасной кошечки с нравом тигра Натальи Андреевны, жениться на которой его заставила Екатерина Великая; а в последние два месяца он стал немного понимать по-польски. Но этот язык не был похож ни на тот, ни на другой, но казался ломаным немецким. Он понял, что человек сказал:

– Здесь есть один живой.

Над ним склонились еще три человека. Они оттащили труп лошади с его ноги и проверили руками, целы ли его конечности, вероятно ища ранения. Когда они его отпустили, он оперся своим весом на больную ногу. Она подогнулась под ним, и с криком боли он рухнул рядом с лошадью.

Все его спасители были по глаза закутаны в меха. Один из них возвышался над другими, его рост был около двух метров. Нагнувшись, он поднес флягу ко рту Роджера и налил водки ему в горло. Огненная жидкость заставила его содрогнуться, но его сердце бешено застучало, восстанавливая кровообращение.

Выпрямившись, гигант заговорил с остальными на понятном немецком, но с сильным акцентом:

– У него сломана лодыжка. Но это пройдет. Отнесите его в фургон.

Оглядевшись, Роджер увидел, что снегопад прекратился. Вместо поля боя, испещренного темными фигурами убитых и раненых, перед ним была бесконечная белая равнина. Пока его то волокли, то тащили к фургону, он смог разглядеть холмики, под которыми лежали трупы русских и французов.

На опушке леса стоял крытый фургон. Совершенно не обращая внимания на его сломанную лодыжку, мужчины подняли и затолкнули его внутрь. Внутри была кромешная тьма, но Роджер почувствовал какое-то движение и понял, что, кроме него, там находится кто-то еще. Через мгновение хриплый голос произнес по-французски:

– Добро пожаловать в нашу компанию, товарищ. Ты здесь уже третий. Из какого ты полка и какое у тебя звание?

Наученный богатым опытом попадания в опасные ситуации, Роджер ответил не сразу. Но потом он решил, что ничего не выиграет, утаив свое имя, а правдивое признание может обеспечить ему лучшее обращение, поэтому он ответил:

– Полковник де Брюк, адъютант императора.

– Черт подери! – воскликнул другой голос. – Тот самый храбрый Брюк?

Роджер издал вялый смешок.

– Да, так меня называли. А вы кто?

– Сержант Жюль Фурнье, шестой батальон Императорской гвардии.

– Я рад, что попал в компанию старого солдата. А кто ваши товарищи?

Другой, более молодой голос тихо прозвучал в темноте, в его французском чувствовался немецкий акцент.

– Я Ганс Хоффман, полковник, рядовой 2-го Пехотного полка Нассау.

В ближайшие несколько минут Роджер узнал, что сержанту повредило коленную чашечку, а у рядового пулевое ранение в бедро. Оба страдали от сильной боли, но считали, что им повезло, что их спасли от неминуемой смерти от холода. Роджер разделял их чувства, и, как ни тяжело ему было сознавать себя военнопленным, он считал, что лучше быть подобранным немцами, чем русскими.

Через несколько минут в фургон втолкнули четвертое тело. Это был французский капрал стрелковой роты. В одной из атак Мюрата ему отстрелили большой палец на правой ноге, и он был сброшен с лошади. Он тоже сильно страдал от боли и, устраиваясь в фургоне, изрыгал проклятия в адрес своей жалкой судьбы. Они узнали, что его зовут Франсуа Витю и он родом из Марселя.

Двое из их спасителей, похожие на медведей в своих меховых тулупах, забрались в заднюю часть фургона, и он тронулся. Путешествие казалось нескончаемым, и каждый скачок неповоротливого экипажа доставлял раненым мужчинам мучения, так что они с трудом сдерживали стоны.

Наконец в предрассветных сумерках они смогли рассмотреть друг друга. Через полчаса фургон остановился. Четверых пленников бесцеремонно вытолкали на улицу и кинули в снег.

Посмотрев по сторонам, они увидели, что находятся на лесной поляне, в дальнем конце которой был виден небольшой мрачный замок. По обе стороны от него стояли большие сараи и конюшни. Роджер слегка удивился, не найдя лагеря для военнопленных, но он предположил, что под него отвели этот замок.

Волоча по снегу и подталкивая, пленных внесли в сарай, а не в замок. Посреди земляного пола в углублении мерцали раскаленные докрасна камни. По углам сарая были стойла с коровами. В одном конце сарая был чердак, забитый сеном.

Из кучи, наваленной у большой лестницы, один из мужчин подбросил на камни несколько веток, и огонь быстро разгорелся. Обрадованные теплом, исходящим от него, четверо пленников сгрудились вокруг огня.

Появились две женщины. Одна из них была высокая блондинка с грубыми чертами лица, с большой грудью, другая – сморщенная старая ведьма. Они принесли с собой тазы с водой и свертки грубого перевязочного материала. Они промыли и перевязали раны Роджера и других пленных. Затем гигант отнес их по очереди на чердак, развязал несколько тюков ароматного спрессованного сена и сделал им из него ложа.

Роджер был чрезвычайно изумлен. Во время той ужасной битвы много наполеоновских бойцов, должно быть, были взяты в плен; однако их не было видно. Когда гигант вместе со своими помощниками вошли в сарай и расстегнули свои меховые тулупы, под ними он не заметил никакой военной формы. Не находя ответов на свои недоуменные вопросы, Роджер заснул с дурным предчувствием испытаний, которые уготовила им судьба.

На следующий день пленники проснулись поздно, после полудня. Их разбудили высокий мужчина и странная женщина с большой грудью, поднявшись по лестнице к ним на чердак. Вместо меховой шубы на нем был кафтан. Он был не только высок, но и широкоплеч. Его соломенные волосы были взлохмачены, вздернутый подбородок был гладко выбрит. Глядя на французов сверху вниз, он ухмыльнулся, ударил женщину по заду и сказал на своем грубом немецком:

– Я барон Герман фон Знаменский, а это моя жена Фрида. Она будет перевязывать ваши раны, так что через некоторое время вы снова станете здоровыми людьми. На это уйдет несколько недель; но это не важно. К этому времени все ваши армии будут находиться глубоко на территории России либо царь отбросит их назад. В любом случае они будут слишком далеко отсюда, чтобы дать вам шанс быть спасенными одной из ваших армий.

Он на мгновение замолчал, затем, с ненавистью поглядев на них своими светло-голубыми глазами, выпалил:

– Вы, французские свиньи, и ваш самозваный император разорвали мою страну на части. Без всякой причины и обоснования вы наводнили ее полчищами саранчи, которая пожрала наши припасы. Вы украли на моих отдаленных фермах каждую голову скота, каждый центнер пшеницы.

Но вы четверо мне за это заплатите. Отныне вы мои рабы и будете работать на меня весь остаток своей жизни под приглядом моего надсмотрщика, восполняя ущерб, нанесенный мне и моим подданным вашим императором.

## Глава 3. Беспросветное будущее

Сказанное им было столь ужасным, что его даже трудно было осмыслить. Одно дело, когда тебе не повезло, и ты стал военнопленным, но стать навсегда рабочим скотом этого белобрысого великана – совсем другое.

Некоторое время Роджер молчал. Бесполезно было обнаруживать свою ярость, поэтому он заговорил спокойным голосом:

– Я понимаю ваши чувства, барон, по поводу потерь, которые вы понесли во время этой кампании; но существуют лучшие способы восполнить их, чем задерживать нас здесь для работы на ваших землях. Я офицер и…

– Были, – презрительно усмехнулась женщина. – А теперь вы ничем не лучше любого другого мужчины, и, когда ваша лодыжка срастется, вы будете пахать и мотыжить землю для нас.

– Gnдdige Frau[4]. – Роджер заставил себя улыбнуться. – Я не просто офицер. Я адъютант и личный друг императора. Прошу вас, сообщите ему, что я здесь. Я ничуть не сомневаюсь, что он захочет выкупить меня и трех мужчин, которых вы взяли в плен вместе со мной, за гораздо более крупную сумму, чем мы смогли бы наработать для вас за десять лет.

Барон хрипло засмеялся.

– Сообщить вашему кровожадному, помешанному на войне императору? А что потом? На следующий день он пришлет сюда эскадрон гусар, изнасилует женщин, уведет скот, меня повесит, а сарай и замок сровняет с землей. Вполне возможно, не правда ли? Нет, мой дорогой воробышек, вы останетесь здесь, а когда ваша лодыжка заживет, мы будем давать вам столько брюквенной похлебки по вечерам, сколько пота вы потеряете за день работы.

В данный момент, вероятнее всего, не о чем было больше разговаривать. Под неусыпным взором барона Фрида, энергично сотрясая своей огромной грудью, перевязывала им раны. Когда она закончила, по лестнице поднялся один из людей барона с огромной лоханью овощной похлебки. Лишь только он разлил ее по оловянным мискам, четверо пленников жадно набросились на пищу, несмотря на ее неаппетитный запах.

Глядя на них, барон дружески похлопал своего помощника по спине и сказал с улыбкой:

– Это Кутци, мой надсмотрщик. Будете его слушаться, как меня самого, иначе вам будет худо.

Кутци был небольшим худощавым мужчиной. У него была придурковатая усмешка, при которой обнаруживалась нехватка двух верхних зубов. За поясом он носил кнут с длинной кожаной плетью. Вытащив его, он шутливо огрел по очереди каждого пленника. Роджер почувствовал ожог от удара кнутом по икре и еле сдержал крик. Сержант перенес удар стоически. Молодой Ганс Хоффман громко застонал, а капрал Витю в ответ разразился бранью.

Барон и баронесса от души расхохотались; затем в сопровождении Кутци они спустились вниз и отправились в замок.

Немецкий был родным языком Хоффмана, а во время последней кампании Фурнье и Витю достаточно выучили немецкий, чтобы понять смысл сказанного бароном. Когда их тюремщики удалились, сержант пробормотал:

– Дьявол их всех побери. Что нам делать, полковник?

– Разработать план побега, – мрачно ответил Роджер.

– Вашей светлости легко это говорить, а как быть нам, мы ведь безнадежно изувечены ранами? – сказал Витю.

– Заткнись! – оборвал его сержант. – Иначе, когда мы вернемся, я накажу тебя за неуважение к офицеру.

Роджер временно решил не обращать внимания на нахальство капрала.

– Нам следует быть терпеливыми, – сказал он. – Ждать, пока наши раны заживут. Сейчас лучшей тактикой будет не доставлять этим людям никакого беспокойства и позволить им поверить, что мы смирились с нашей долей. Уже стемнело, и чем больше мы будем спать, тем быстрее выздоровеем. Обсудим все утром.

Больше они ничего не обсуждали, каждый остался наедине со своими мрачными мыслями. Каждый из них зарылся в сено, стараясь устроиться как можно более комфортабельно.

Все они проснулись рано. В первый раз Роджер принялся критически оценивать своих товарищей по несчастью и начал расспрашивать об их прошлом.

Сержант Фурнье был типичным старым солдатом, у него было отстрелено одно ухо, а его густые усы свисали вниз. Как заядлый санкюлот он сражался у Келлермана при Вальми, это сражение было поворотной точкой истории: французы просто с помощью быстрого маневра и точной пушечной стрельбы отбили атаку австрийцев, что привело в замешательство их командование и заставило отказаться от попытки вторжения во Францию. Во время победоносной Итальянской кампании 1796 года Фурнье служил в армии маршала Ланна, затем был переведен в Рейнскую армию, отличился в ходе великой победы генерала Моро при Хогенлиндене. Получил повышение и был переведен тогда в Консульскую, а теперь в Императорскую гвардию и с тех пор участвовал во всех сражениях Наполеона. Ему было сорок два года, но из-за множества морщин он выглядел гораздо старше. Он был семь раз ранен и награжден орденом Почетного легиона. Он был революционером старой закваски, однако боготворил Наполеона, а своего командира Императорской гвардии юного маршала Бессьера обожал. Роджер понял, что на него можно положиться.

Ганс Хоффман был ничтожеством. Он был один из многих тысяч подростков из Рейнской области, чьи земли были завоеваны Наполеоном, а они сами были призваны на военную службу и отправлены помогать Наполеону в его армию. Ганс втайне ненавидел французов, и, если бы ему представилась возможность, он бы дезертировал из армии, но ему не хватало смелости.

Капрал Витю был совсем не таков. Сын адвоката, известного в самом начале революции, он был хорошо образованным человеком под тридцать лет, женатым, успевшим обзавестись сыном. Но все это не помогло ему избежать внеочередного призыва в армию, который объявил Наполеон для пополнения поредевших рядов в своих войсках. У Витю были тонкие губы и горькая линия рта, длинный нос. Он много говорил, много знал и был агрессивен. Роджер вскоре понял, что по характеру он настоящий смутьян.

Когда они обсуждали свое положение, Витю заявил:

– Вот придет время, я рискну и попробую убежать. Но я не вернусь в армию.

– Вернешься! – сердито вскричал Фурнье. – Это твой долг, и я прослежу, чтобы ты это сделал.

– К черту долг! – заявил капрал. – Если бы речь шла о защите Франции, я бы снова воевал, как вы это делали при Жемаппе и Ватиньи. Но здесь, в этих чужих краях, какого черта мне здесь делать?

– Эти пруссаки сразу бросились бы через Рейн, если бы мы не дали им жару при Йене, а русские вслед за ними. Только дураки стали бы ждать, пока они смогут сражаться на своей родине, вместо того чтобы разбить врага на его территории.

– Ерунда! Никто из них не стал бы на нас нападать! Что бы они выигрывали, если бы начали войну? Ничего! С 1799 года Франции не угрожает никакая опасность. С тех пор мы являемся жертвой неуемных военных амбиций Наполеона. Он вытащил нас из наших домов и бросил в поход, заставил умирать с голоду, сражаться во всех частях Европы единственно ради своей славы, и мне все это надоело.

Роджер знал, что капрал выражает мнение большей части солдатской массы, но, как старший офицер, он не должен допускать таких замечаний, поэтому он сказал:

– Довольно, капрал! И Пруссия, и Россия – монархии. Если бы это было в их силах, они снова поставили бы во главе нашей страны короля. Если мы хотим удержать наши свободы, их следует победить.

– Свободы! – ухмыльнулся Витю. – Должно быть, вы ослепли за последние десять лет, полковник! Эпоха «Свободы, Равенства, Братства» так же далека от нас, как век обскурантизма. Все законы, введенные Конвентом, отменены или изменены, и новая Конституция VIII года, которую дал нам Бонапарт вскоре после того, как короновался в соборе Парижской Богоматери, превратила нас в расу рабов. А что касается Равенства, то, если бы люди, которые завоевали его для нас в девяносто третьем, могли увидеть, что происходит теперь, они перевернулись бы в своих могилах. Народные представители сделали из него императора, а из его братьев – королей. Его приспешники были большими сановниками, принцами, герцогами и тому подобное. Они украшали себя золотыми галунами, драгоценными камнями и перьями. Они жили в роскоши и добыли себе состояния, разграбив все страны, которые завоевали, в то время как нам, беднякам, платили только несколько франков в день и заставляли рисковать жизнью, чтобы они могли и дальше обогащаться.

– В ваших словах есть доля правды, – согласился сержант. – Но тем не менее я душой и телом предан императору. Он знает, что для Франции лучше, и никогда не даст пропасть своим людям.

– К тому же, – вмешался юный Хоффман, – я не думаю, что это правильно – заставлять людей из других стран сражаться за него. Там, где я родился, люди ни с кем не ссорились, голландцы тоже жили мирно, и итальянцы, и баварцы, но тем не менее нас в этой армии тысячи, мы годами сражаемся и находимся в походе, тогда как могли бы счастливо работать на наших фермах и виноградниках, могли жениться и содержать семью.

– Да, вам не повезло, – согласился Роджер. – Но вспомните, Франция освободила вас от вашего старого феодального строя, при котором все, кроме ваших дворян, были крепостными ваших наследных принцев. Франция дорого заплатила за это, лишившись за последние пятнадцать лет большей части своей молодой рабочей силы. Чтобы восполнить эту потерю, императору ничего не оставалось, как рассчитывать на своих союзников.

– Да, прежде все было вполне честно, – согласился Витю. – Тогда нам нужен был каждый человек, чтобы сражаться в Италии или на Мозеле. Но с тех пор все переменилось. Что Рейнская область или Голландия могут выиграть от того, что будут помогать завоеванию Польши? И что это была за кампания! Мы брели шатаясь, в грязи, в истрепанной в лохмотья форме, с трудом находя дорогу из-за метели. Это для вас, полковник, все хорошо и для штабных офицеров. Вы размещаетесь на постой в лучших домах городов, берете из каждого обоза с продовольствием все, что вам нужно, – еду и вина, ходите по роскошным балам, бегаете за женщинами. А тем временем нам приходится вытрясать душу из этих несчастных крестьян, чтобы раздобыть хоть немного пищи, чтобы унять урчание в животе, и спать в таких холодных сараях, что порой наши товарищи за ночь замерзают до смерти.

Роджер знал, что все это правда, но он также понимал, что единственную надежду на побег может дать только признание всеми остальными его лидерства, поэтому он сдержанно согласился, что последнее время армия переживает особые трудности, отметив, что в этом нет вины императора, а виновата чрезвычайно бедная и малонаселенная страна, в которой они ведут бои.

В последующие дни нелюбезная баронесса Фрида регулярно приходила, чтобы перевязать их раны, а Кутци приносил два раза в день бадью с похлебкой, в которой иногда попадались куски мяса, и по их сладковатому запаху Роджер предположил, что это была конина. Поскольку сильный холод сохранял дохлых животных от разложения, он не сомневался, что крестьяне во всей округе, а также уцелевшие из всех армий, оставшиеся в этой местности, питались этим мясом.

На третий день их пребывания на чердаке обнаружилось, что от глубокой раны в ногу у юного Хоффмана началась гангрена. Поскольку врача найти было невозможно, то с этим ничего нельзя было сделать. В течение нескольких часов он бредил по-немецки и на четвертый день умер.

Большую часть времени, пока они залечивали свои раны, они разговаривали в основном о тех кампаниях, в которых им пришлось участвовать, и о маршалах, под началом которых они служили. Все восхищались Ланном, Неем и Ожеро, которые неизменно вели свои войска в бой в полном обмундировании, на груди у них блистали звезды и ордена.

Бесспорно, Ланн был мастером самых славных штурмов в армии. Он был ранен дюжину раз, но при виде крепости, которую нужно было занять, размахивал саблей и был первым, кто взбирался по приставной лестнице на бастион неприятеля.

Рыжеголовый Ней был не только наиболее способным тактиком, но у него не было иных стремлений, как завоевать славу, и, чтобы добиться этого, всякой мало-мальски важной атакой он руководил сам.

Ожеро, крупный мужчина, неразборчивый в средствах, вышедший из рядов «гамэнов» революции, заядлый дуэлянт, которого уже никто не решался задирать, завоевал обожание своего корпуса. Они с Ланном оставались закоренелыми революционерами. Они слыли сквернословами и прилагали нечеловеческие усилия к тому, чтобы скрыть свое неодобрение Бонапарта за то, что он стал императором. Однако он слишком ценил их военные способности, чтобы избавиться от них.

Мнения о толстом гасконце Бернадоте, который отказывался подчиняться требованиям новой моды и продолжал носить длинные волосы, разделились. Он был единственным старшим генералом, который отказался поддержать Бонапарта во времена переворота. А во времена Итальянской кампании они откровенно выражали недовольство друг другом. В теперешней кампании он уже несколько раз опаздывал ввести свой корпус в действие; но бесспорно он был очень способным военачальником, и его любили и офицеры, и солдаты за то, как он о них заботился.

Ни Фурнье, ни Витю не смогли найти для Даву ни одного доброго слова. Он был холодный, жесткий человек и поддерживал самую строгую дисциплину во всей армии. Его единственным удовольствием, если представлялась возможность, были танцы. Все остальное время он тратил на то, чтобы вешать подозреваемых в шпионаже и раздавать наказания всем кому попало, в особенности старшим офицерам, которые как-либо нарушили его правила.

В течение короткого времени Роджер сам натерпелся от Даву, поэтому ему было за что его не любить. Но, несмотря на это, он уважал и восхищался этим самым непопулярным из маршалов. Как бы все другие ни были компетентны и фантастически храбры, Роджер пришел к убеждению, что единственным их преимуществом над прусскими или австрийскими генералами, которым они нанесли поражение, была их молодость и энергия. Даву же был исключением. Он не только был абсолютно предан императору, но и всесторонне изучил новые методы ведения войны Наполеона, освоил их и применял.

Император, всегда ревновавший к военным успехам своих подчиненных, в депешах в Париж описал сражение при Ауэрштедте как простой отвлекающий маневр во время битвы при Йене. Но Роджер был знаком с фактами. Хотя Даву находился в полной изоляции, он блестяще управлял своим корпусом и нанес поражение половине прусской армии. И тем самым продемонстрировал свой талант руководителя и солдата.

О ярком, цветистом Мюрате Фурнье и Витю сошлись во мнениях. Военная форма, недавно разработанная великим герцогом Берга для себя самого, возможно, была слишком эксцентричной, но и весь расшитый золотыми галунами, с развевающимися над головой перьями, он без малейших колебаний несся впереди своих кавалерийских полков против превышающей их численностью пехоты или против батарей, ведущих массированный огонь. Он был ранен несколько раз, но не слишком тяжело, и это не мешало ему гарцевать впереди своей конницы и добывать Наполеону все новые победы.

Роджер считал его пустоголовым, тщеславным глупцом, чьим единственным достоинством была беззаветная храбрость; и в политическом отношении он был бы ничем, если бы не женился на умной и болезненно тщеславной сестре Наполеона Каролине.

Героем Витю был Массена. Быть может, на пристрастия капрала повлиял тот факт, что маршал тоже родился на юге Франции – в Ницце. Но бесспорно, это был один из величайших солдат наполеоновской армии. В 1799 году, когда Наполеон все еще не вернулся из Египта, Массена удержал бастион в Швейцарии от натиска превосходящих сил, разбил врагов Франции и спас ее от вторжения неприятеля. Затем вместе с Сультом и Сурье, которые были его заместителями, он осадил Геную, гарнизон которой страдал от голода, а население было настроено враждебно, к тому же, изнуренный английским флотом, он не отступал ни на шаг в течение многих недель. Таким образом он удержал за пределами города сильную австрийскую армию, дав возможность Наполеону выиграть решающую битву при Маренго.

Массена все еще находился в Италии. Наполеон присвоил своему приемному сыну Эжену Богарне титул вице-короля, но господствовал на севере маршал, он требовал от городов большие суммы для поддержания своих войск, большая доля от этой дани осела в карманах маршала. Тем временем благодаря его обаянию и щедрости в раздаривании краденых драгоценностей у него не было отбоя от красивых итальянских женщин, желающих разделить с ним ложе.

В Центральной Италии маршал Макдональд господствовал над тем, что прежде называлось Папской областью. Ниже на юге слабоумный король Фердинанд и его вечно интригующая супруга, королева Каролина? опрометчиво пригласили в Неаполь англо-русские силы численностью в 20 тысяч человек, тем самым разорвав договор, по которому Франция соглашалась отвести свои войска.

Наполеон, сам будучи коварнейшим человеком, выл от ярости из-за того, что на этот раз ему отплатили его собственной монетой, и приказал талантливому Гувьену Сен-Сиру свергнуть Бурбонов с их трона. Последний поспешно сделал это, вынудив их сбежать на Сицилию.

К тому времени Бонапарт решил, что недостаточно ему одному носить корону для того, чтобы повлиять на древние династии Габсбургов и Романовых или даже не столь древние, как Гогенцоллерны и англо-германские Гвельфы. Поэтому он уговорил своего старшего умного, доброго, лишенного честолюбия брата-юриста Жозефа стать королем Неаполя.

Можно себе представить, как завидовали французские войска, участвующие в холодной кампании в Польше с ее покрытыми льдом озерами, обедневшими деревнями и ужасными метелями, своим собратьям, до бесчувствия напивающимся вином и греющимся на солнце в Италии. Однако, куда бы ни заставляла императора идти его решимость стать владыкой Европы, у них не было выбора, как только следовать за ним.

Сколько бы Роджер и его товарищи по несчастью ни оплакивали свою судьбу, они вынуждены были ей покоряться. Во всяком случае, им повезло, они остались живы, а по мере того, как их раны заживали, у них появилась надежда, что они смогут найти способ сбежать, перехитрив белобрысого великана барона Знаменского, который держит их в плену.

Баронесса Фрида слабо разбиралась в медицине, но ее знаний хватало для того, чтобы содержать их раны в чистоте, перевязывать расколотую коленную чашечку сержанта и держать в лубке сломанную лодыжку Роджера.

Поэтому через две недели они уже могли кое-как передвигаться. Основание оторванного пальца Витю зажило, хотя иногда и побаливало. Таким образом, все трое ужасно хромали. Но барон Знаменский решил, что они уже достаточно поправились, чтобы приносить пользу, поэтому их заставили работать: пилить бревна на первом этаже сарая.

Кутци стоял рядом и, когда их усилия ослабевали, с удовольствием подбадривал то одного, то другого быстрым ударом кнута по спине. Фурнье и Витю разражались бранью и оскорбляли его. Роджер переносил наказание молча. По натуре он не был мстительным, но, потея над пилой, он обещал себе, что рано или поздно придумает для Кутци ужасную смерть.

Но как это устроить? Смерть барона и его прихвостней – это была непростая задача. Бежать из замка было почти невозможно с их ранами, барон с его людьми легко бы их догнали.

Днем и ночью обдумывал Роджер эту проблему, пока не пришел к выводу, что нет никакой надежды ему с его двумя товарищами победить полдюжины немцев; но если получилось бы поймать барона, то у них появился бы шанс обмануть остальных, лишенных руководства, и добиться их покорности.

Наконец в начале марта ему пришла в голову мысль, как устроить ловушку для барона. Пилы, которыми они делили на поленья стволы сосен и лиственниц средней величины, могут в руках умелых людей стать опасным оружием, но, когда ими пользуются едва пришедшие в себя полуинвалиды, с трудом волочащие ноги, опасности никакой нет, поэтому, когда заканчивался рабочий день, пилы вешались на стену на первом этаже сарая.

Будучи почти калеками, они не смогли бы далеко уйти от своих преследователей, поэтому на ночь их оставляли без охраны, и им ничто не мешало взять пилу и поднять ее наверх, на свой чердак. План Роджера был таков: они должны были выпилить в полу чердака часть досок, образовав люк, который держался бы на задвижке; если бы ее убрали, крышка люка открылась бы вниз.

При таких ограниченных средствах задача была весьма сложной. К тому же, чтобы люк не обнаружили, надо было места спилов и снизу и сверху замаскировать грязью и упрятать устройство, открывающее люк, и веревку, идущую от люка к потолку.

На все это у них уходило по нескольку часов три ночи подряд, и, когда все было закончено, Роджер вовсе не был уверен, что план сработает. Он рассчитывал на то, что барон испытывает особое удовольствие, издеваясь над своими пленниками и делая оскорбительные замечания об их стране. Очень часто во время обеда или ужина Знаменский поднимался по лестнице на чердак и проводил там минут десять, дразня их и насмехаясь по поводу того, что они никогда больше не увидят своего дома; он с ухмылкой разглагольствовал о том, что, поскольку всем известно, что французские женщины – шлюхи, они могут не сомневаться, что их милашки прекрасно проводят время с целой кучей любовников.

Люк был пропилен на том месте, где обычно стоял барон, ухмыляясь до ушей, тряся клочьями своих пшеничных волос и произнося свои глумливые монологи. Вопрос состоял в том, что произойдет после того, как Роджер отпустит веревку и крышка люка упадет вниз.

Из-за проходящей балки они могли сделать люк шириной около 76 сантиметров, а Знаменский был высоким и крупным человеком. Однако, поскольку у него не было толстого живота, были шансы, что он не застрянет в отверстии; но сколь серьезно он покалечится, упав на твердый пол сарая? Хотя он свалится с высоты около четырех метров, трудно надеяться, что он свернет себе шею, ведь ясно, что он упадет на ноги. Но он может сломать ногу или, если повезет, спустившиеся вниз пленники смогут вывести его из строя, пока на его крики не сбегутся люди.

На следующий день после того, как они закончили люк, пленники ждали с почти непереносимым волнением, когда придет барон Знаменский, чтобы по обыкновению насмехаться над ними. Но их ожидание не оправдалось. И на другой день он не появился во время обеда, и они уже начали опасаться, не надоело ли ему их дразнить. Наконец настал вечер, и они с бьющимся сердцем услышали его тяжелые шаги на лестнице. Однако и тут оказалось, что какой-то злой рок предупредил его об опасности. Вместо того чтобы занять свою обычную позицию, с широко расставленными ногами и руками на бедрах, то ухмыляясь, то злобно глядя на них, он без устали ходил взад-вперед, изредка что-то бормоча. Ясно было, что у него что-то нехорошее на уме, и через некоторое время он все им выложил.

– Слушайте, вы, французские собаки, – выпалил он на своем гортанном немецком языке. – Если вы услышите всадников, скачущих в сторону замка, и много голосов, не воображайте, что это ваши люди, и не поднимайте шум, зовя на помощь. В окрестностях много казаков, и это могут быть только они. Если они найдут вас здесь, они заберут вас в лагерь военнопленных. Но я этого не допущу. Вы будете работать на меня. Работать, пока не упадете. Поэтому я пришлю Кутци с ружьем. Он теперь будет ночевать здесь. Если появятся казаки, первый из вас, кто начнет их звать, получит горсть свинца в живот.

Кончив говорить, он остановился посреди люка. Роджер сильно дернул за конец невидимой веревки, которую держал в руках, и крышка люка с шумом обрушилась.

Барон широко разинул рот, вытаращил глаза, и его светлые волосы, казалось, отделились от черепа, когда он рухнул вниз. Но, широко расставив руки, он сумел удержаться над дырой.

Пленники тайно запаслись чем-то вроде коротких дубинок из неотесанного дерева. Понимая, что исполнить свой план они могут либо теперь, либо никогда, они одновременно бросились на барона. Сержант первым нанес удар, затем Роджер. Каждый из этих ударов мог бы наповал убить человека, но тевтонский череп обладал железной прочностью и к тому же был защищен копной волос. Знаменский лишь издал крик, дико заморгал и, чтобы защитить себя от третьего удара, который ему готовился нанести Витю, он внезапно перестал опираться на края люка локтями и исчез из вида.

– За ним! – закричал Роджер и вместе со всеми бросился вниз по лестнице.

Они нашли барона на коленях на полу сарая. Он старался подняться, но, очевидно, у него была сломана нога. С воплем ярости и боли, с ненавистью в бледно-голубых глазах, он вытащил большой охотничий нож из-за пояса кафтана. Было ясно, что он еще не побежден, а любой из них, кто подойдет близко, чтобы прикончить его, не сможет увернуться от удара его ножа.

Решение пришло капралу Витю. Схватив трехметровый ствол лиственницы, он воспользовался им как копьем и ринулся на скорчившегося Знаменского. Заостренный конец ствола вошел ему в горло. Из шеи хлынула кровь, он упал назад. Фурнье наклонился над ним и принялся наносить удар за ударом своей дубинкой по черепу, пока барон не замер неподвижно.

Хромая на бегу, Роджер добрался до двери сарая и, приоткрыв ее, выглянул наружу, боясь, что крики барона всполошили Кутци или кого-нибудь еще в замке. Но никого не было видно.

– А теперь что, полковник? – прокричал сержант, все еще задыхаясь от напряжения.

– Когда Знаменского хватятся в замке, кто-нибудь придет, чтобы посмотреть, что его задержало, – быстро проговорил Роджер. – Кто бы это ни был, мы нападем на него и прибьем. Вероятнее всего, это будет женщина или Кутци. К тому времени остальные усядутся ужинать, потом пойдут спать. Если повезет, они до утра не узнают о том, что произошло. Но Кутци придет сюда наверняка. Барон приказал ему ночевать здесь и стеречь нас с ружьем.

Наступили сумерки, и, напряженно прислушиваясь, они стояли в тени, один с одной стороны двери, двое с другой. Время тянулось нескончаемо, и все трое понимали, что, возможно, их отчаянная попытка не удастся. Кутци может прийти с одним-двумя приятелями для компании, и нет никакой надежды, что им удастся захватить более одного человека врасплох. У всех людей барона были ножи, и они не колеблясь воспользовались бы ими. Трое искалеченных мужчин, вооруженные лишь дубинками, имели мало шансов выйти победителями из подобной схватки, и они знали, какую цену заплатят в случае своего поражения. Несомненно, за убийство своего мужа баронесса прикажет их убить, и, скорее всего, это будет мучительная смерть.

Им показалось, что они ждали целый час, однако прошло не больше пятнадцати минут, когда они услышали звук приближающихся шагов и свист. Они с облегчением поняли, что к сараю направляется Кутци – его щербатость придавала свисту особое звучание. Но был ли он один? От этого зависело все. Но они не осмеливались выглянуть наружу, потому что он мог бы это заметить и понять, что они спустились с чердака и устроили ему засаду.

Откуда-то сверху в сарай пробился луч света. В следующий момент, ничего не подозревая, вошел Кутци. Он нес под мышкой ружье, а в левой руке зажженный фонарь. Он даже не успел вскрикнуть. Ему на голову с одной стороны опустилась дубинка сержанта, а с другой стороны – дубинка капрала. Хотя на нем была меховая шапка, удар сбил его с ног. Колени его подкосились, он бросил ружье, фонарь и упал.

– Что нам делать с этой свиньей? – спросил сержант. – Редко я встречал подобных подлецов. Грех было бы убивать его на месте. У меня до сих пор побаливают раны от его кнута. Я предлагаю дать ему прийти в себя, а затем забить до смерти.

– Я с вами согласен, – поддакнул Витю. – Однако было бы лучше положить его ногами на раскаленные камни и держать, пока он не потеряет сознание, а затем бросить его всего в огонь и сжечь дотла.

– Нет, – резко ответил Роджер. – Если мы станем всем этим заниматься, на его крики сбегутся его сотоварищи. К тому же мы не можем понапрасну тратить время. Хотя я согласен, что негодяй должен умереть.

– Придумал! – воскликнул Витю. – Мы заткнем ему рот, свяжем, привяжем его руки за спиной к коленям и бросим его свиньям.

Фурнье засмеялся:

– Отличная мысль. Свиньи любят человечину. Я слышал о детях, которые падали в хлев, и эти твари съедали их в один миг, прежде чем кто-нибудь успевал их хватиться.

Без лишних слов двое подчиненных принялись срывать с находящегося без сознания Кутци его одежду.

Роджер хотел было вмешаться, но он понимал, что его товарищи возмутятся любым проявлением милосердия с его стороны к этому пруссаку, который с восторгом бил кнутом всех троих; он решил, что быть сожранным свиньями – менее болезненная смерть, чем быть заживо сожженным. Поэтому он предоставил младшим чинам осуществить их замысел.

Раздетого, связанного Кутци, с кляпом во рту, не способного издать даже тихого бормотания, выволокли из сарая и бросили в хлев к хрюкающим свиньям. Никогда в жизни не доводилось Роджеру присутствовать при более жестоком зрелище, но он прекрасно понимал, что его собственное выживание зависит от желания капрала и сержанта подчиняться его приказам, а тут, даже если бы он был самим архангелом Гавриилом, он был бы бессилен против их стремления убедиться, что смерть Кутци будет медленной и ужасной. Подобный метод сведения старых счетов вызывал у них радость и счастливый смех; нужно было смириться, чтобы они были готовы в дальнейшем безропотно выполнять приказы Роджера.

Отделавшись от барона и Кутци, они снова несколько минут напряженно прислушивались. В противоположной от замка стороне, но несколько ближе к нему, находилось помещение, в котором, как они знали, жили крепостные. Оттуда слабо доносились звуки печальной, но мелодичной песни.

Удовлетворенный этим, Роджер направился к другому сараю, в котором находились лошади. Там было семь лошадей. Выбрав из них три, он подсыпал им овса, а затем запряг их в тройку; упряжь они притащили из соседнего каретного сарая.

У него не было ни малейшего представления, где находится французская армия, но, сориентировавшись по звездам, он решил направиться на юго-запад, понимая, что, если им удастся в этом направлении избежать встречи с неприятельским патрулем, они рано или поздно доберутся до своих соотечественников.

Отвязав колокольчики, которые висели под дугой над шеей средней лошади в тройке и позванивали при езде, они влезли в повозку. Роджер взял в руки вожжи, и они поехали.

Взошла почти полная луна, и в ее отраженном от снега свете было все видно почти как днем. Когда тройка быстрой рысью выехала из-за деревьев, окружавших замок, Роджер увидел вдалеке черное пятнышко, быстро продвигающееся через белую замерзшую равнину. Почти сразу он сообразил, что это отряд всадников и они едут в их сторону. С внезапным ужасом он понял, что, по-видимому, казаки, которых опасался барон, решили навестить замок. В тот же самый момент Фурнье закричал:

– Это казаки! Я узнал их по малорослым лошадям!

Сильно натянув ближайшую к нему вожжу, Роджер заставил тройку почти развернуться вокруг собственной оси, желая сделать поворот и уехать в противоположном направлении, пока они не столкнулись нос к носу с русскими. Он мог только надеяться, что на фоне темных деревьев их тройка останется незамеченной. Пустив лошадей галопом, они мчались под прикрытием деревьев.

Казалось, что их маневр удался. Но вдруг сзади него Витю закричал:

– Боже мой! Они нас увидели. Они тоже сменили направление.

Роджер бросил быстрый взгляд через плечо. С рыси отряд перешел на легкий галоп. Их было около двадцати всадников, и на некотором расстоянии впереди ехал высокий офицер, который кричал, чтобы тройка остановилась.

Мгновение Роджер думал выскочить из повозки и броситься в лес, но далеко бы они не убежали со своими увечьями, если бы, конечно, казаки захотели их преследовать. А если и нет, долго бы они продержались без пищи и убежища, неспособные к пешей ходьбе в этом промерзшем лесу?

Поняв, что им не сбежать, Роджер отпустил поводья и остановил тройку. Он гневно ожидал, пока казаки, низко склонившись над своими малорослыми лошадками, с дикими криками радости неслись к их тройке. Отлично владея верховым мастерством, они резко осадили своих лошадей и замерли как вкопанные.

Наклонившись со своего седла, офицер спросил у Роджера по-русски:

– Кто вы такие? Почему хотели от нас убежать? Куда вы направляетесь?

Роджер достаточно хорошо знал русский, чтобы ответить ему:

– С вашего позволения в Вильно, господин.

Сколь ни испачкана и ни изорвана была их военная форма, в них легко было опознать французов.

Хлопнув себя по бедрам, офицер от души расхохотался:

– Что? По направлению к главному штабу неприятеля? Вы думаете, что я этому поверю? Вы французы и мои пленники.

## Глава 4. Отчаянная попытка

Спорить было бесполезно. Если Роджер мог бы в крайнем случае сойти за литовца или украинца, который снял французскую форму с мертвого воина, он никак бы не смог объяснить, кто его спутники.

Поскольку он смиренно опустил голову, офицер сказал:

– Мы направляемся в замок барона Знаменского. Это не такое уж плохое место для ночлега. Поверните вашу тройку и езжайте за нами.

Роджер сделал, как им было велено, но, когда их маленькая кавалькада направилась в просвет между деревьями, ведущий к въезду в замок, ему внезапно пришла в голову мысль, которая заслонила собой все остальное. Она настолько испугала его, что мгновенно кровь отхлынула от его лица.

Отказаться от надежд вырваться на свободу и попасть в плен к русским было само по себе достаточно неприятным. Но возвращение в замок неизбежно приведет к обнаружению тела барона, и ни у кого не будет сомнений в том, кто его убил. Фрида, тряся огромным задом и грудью, будет вопить и требовать отмщения, и Роджер был убежден, что офицер казаков не откажет ей в этом, немедленно приказав расстрелять Фурнье, Витю и его самого.

Спустя десять минут, когда они оказались около замка, Роджер увидел, что его наихудшие ожидания, по-видимому, оправдываются. Несколько зарешеченных окон нижнего этажа были освещены, и кучка людей с фонарями двигалась по направлению к большому сараю.

Как только кавалькада остановилась около Фриды, грудь которой вздымалась от рыданий, а прекрасные длинные волосы развевались на ветру, она подбежала к офицеру, отчаянно ругаясь на немецком языке. Следом за ней шли двое мужчин, неся грубые носилки, на которых лежало тело барона. Указав на него, а потом на Роджера и его товарищей, женщина объявила, что они убийцы ее мужа, и потребовала, чтобы их отдали ей для наказания, которое полагается за такое чудовищное преступление.

Большую часть ее требований русский офицер не понял, потому что она обращалась к нему по-немецки, но труп и тирада Фриды, направленная против пленников, вместе с тем фактом, что он поймал их убегающими из замка, не оставили у него сомнения в том, что произошло.

В подобной ситуации, когда их вина была столь очевидна, у Роджера было лишь одно слабое преимущество. По крайней мере, он мог говорить на неплохом русском языке и таким образом свободно общаться с человеком, в руках которого была их судьба. Когда баронесса наконец замолчала, чтобы набрать воздуха, он спокойно сказал офицеру:

– Конечно, мы убили эту свинью-пруссака. И я даже не буду оправдываться, говоря, что мы сделали это в целях самозащиты. Мы преднамеренно поймали его в ловушку и убили. Если бы вы попали в наше положение, вы бы сделали то же самое. Никогда не встречал подобного чудовища, он заслужил свою участь.

Русский удивленно посмотрел на него:

– Значит, вы признаетесь, что убили его? Я полагаю, вы понимаете, что, если вы не представите какое-то необыкновенное оправдание вашему поступку, я прикажу вас повесить.

– Офицеров, – спокойно заявил Роджер, – не вешают, а расстреливают.

– Верно, – согласился казачий офицер. – И хотя ваши эполеты и галуны сорваны с вашей формы, по вашим манерам и речи я могу понять, что вы не простой солдат. Но чин не дает права на убийство. Я гетман Сергей Дутов. А вы кто?

Роджер наклонил голову, чтобы скрыть блеск надежды, появившийся в его глазах. Значит, он имеет дело не с простым, вышедшим из низов казачьим офицером, но с гетманом – дворянином, с которым он может найти общих знакомых. Что ж, это поможет перевесить чашу весов и спасти его от расстрельной команды. Он поднял голову и гордо произнес:

– Я полковник шевалье де Брюк, командор ордена Почетного легиона, адъютант его величества императора Наполеона.

– В самом деле! – воскликнул гетман. – Значит, вы очень важный пленник. Настолько, что можно оставить в стороне это дело с убийством барона Знаменского.

– Я не ожидал, что так получится, – пожал плечами Роджер. – С вашего позволения, я предложил бы всем проехать в замок и там обсудить все за бутылкой вина.

– Клянусь святым Николаем Угодником! – засмеялся русский. – Вы, однако, хладнокровный человек. Но вы подали отличную идею. Мне не повредило бы что-нибудь согревающее.

Баронесса и ее слуги ни слова не поняли из их разговора. Она снова принялась кричать на Роджера, указывая на тело своего мужа. Роджер повернулся к ней и резко сказал:

– Замолчи, женщина! Этот русский дворянин требует пищи и вина для себя и своих людей. А потом он намерен расследовать обстоятельства смерти вашего мужа. А после этого, возможно, он расстреляет меня и моих товарищей.

Смягчившись от таких слов, баронесса повела их в замок и отдала приказания своим слугам подать еду и вино. Фурнье и Витю, оба очень встревоженные, были помещены казаками в высокий, скудно обставленный центральный зал, в котором единственным украшением были изъеденные молью головы оленей, медведей и рысей на стенах. Гетман и Роджер последовали за баронессой в смежную с залом столовую. Там была ужасная мебель из желтой сосны, и стоял застарелый запах пищи и собачьей мочи.

Неуклюжий слуга принес графин франконийского белого вина. Затем под неусыпным взглядом баронессы мужчины начали свой разговор. Русский дал понять, что намеревается вынести окончательный приговор, если Роджеру не удастся убедить его, что у него были достаточно веские основания самому свершить правосудие над бароном. Никогда прежде Роджер так ясно не сознавал, что его жизнь зависит от ловкости его языка. Если он не сможет убедить гетмана, что он не убивал Знаменского, а казнил его, Фурнье, Витю и он еще до наступления утра встретят свою смерть.

Но прежде всего Роджер постарался как можно дольше оттягивать расследование; он расспрашивал Дутова, когда тот в последний раз видел князя Петра Ивановича Багратиона, главнокомандующего русской армией, по происхождению немца[5].

Дутов хорошо был знаком с Багратионом; к его удивлению, оказалось, что Роджер тоже хорошо был с ним знаком. Затем он стал справляться о других друзьях и знакомых, которых он завел во время своего последнего пребывания в Санкт-Петербурге: о графе Александре Воронцове, брате русского посла в Лондоне, о капитане Мизянове из Семеновского полка Императорской гвардии, о бывшем премьер-министре графе Палене, в чьем загородном имении он провел целый месяц, и даже о самом царе Александре I, которому был представлен.

На Дутова не могло не произвести впечатления, что этот загнанный, изможденный француз был вхож в круг наивысшей знати его страны, а Роджер принялся описывать, какому ужасному обращению подвергался он и его сотоварищи у барона Знаменского. Но баронесса, которая мрачно и со всевозрастающей яростью взирала на то, как гетман с сочувствием выслушивает рассказ Роджера, внезапно вмешалась с бешеной руганью на исковерканном немецком. Поскольку она не умела объяснить дела словами, она указывала пальцем на Роджера и жестом пыталась изобразить, что его надо повесить.

Русский ободряюще покивал в ее сторону, погладил свои пышные усы и сказал:

– Полковник, все, что вы мне рассказали, не оставляет у меня сомнений в том, что вы жили в Санкт-Петербурге, пользовались там дружбой многих могущественных и знатных людей и что вы являетесь аристократом и в то же время храбрым солдатом. Кроме того, я испытываю к вам глубокое сочувствие за то грубое обращение, которому вы здесь подвергались. Но все же остается факт, что всего несколько часов тому назад вы вместе с вашими товарищами заманили в ловушку владельца этого замка и предали его чрезвычайно мучительной смерти. За такое преступление, как бы мне лично ни было жаль, вас и ваших товарищей придется расстрелять.

Роджер вздохнул и развел руками типично французским жестом.

– Поскольку вы подобным решением выполняете свой долг, мне не на что жаловаться. Во-первых, готовы ли вы признать, что как частное лицо барон был вправе удерживать меня, сержанта Фурнье и капрала Витю в качестве пленников?

Дутов отрицательно покачал головой:

– Нет, ни в коей мере. Он должен был сразу же передать вас и ваших товарищей в ближайший прусский или русский штаб.

– Хорошо. И вы готовы согласиться, что мы имели право совершить побег, если бы нам это удалось?

– Любой военнопленный, который не дал слова, имеет такое право, но способом получения свободы не должно быть совершение преступления.

– Но обстоятельства сложились чрезвычайные, – пытался спорить Роджер. – Это чудовище заставило своих людей подобрать нас на поле боя в ночь после битвы при Эйлау. Он действовал не как сознательный патриот Пруссии, стараясь подобрать как можно больше пленных неприятелей, пока их не нашли и не спасли соотечественники. Он пришел туда собирать людей, чьи раны не могут в дальнейшем лишить их трудоспособности, и намеревался их удерживать в качестве своих рабов всю оставшуюся жизнь.

Нахмурившись, русский откинулся назад, выпил глоток вина и сердито сказал:

– Подобное поведение непростительно. Совершенно ясно, что барон опозорил все дворянское сословие. Но эти тевтонские рыцари еще большие варвары, чем считаемся мы, русские.

Он помолчал некоторое время, а затем добавил:

– Все равно, полковник, убийство есть убийство. Ваша попытка совершить побег полностью оправдана; но это не дает вам права хладнокровно заманивать в ловушку и убивать людей. Каковы бы ни были причины вашей ненависти к нему и страха перед ним, ничто не может извинить вас за то, что вы отняли у него жизнь. Хотя я очень плохо понимаю, что говорит баронесса, очевидно, что она требует справедливости, и мой долг проследить, чтобы ее требование было удовлетворено. Хотите ли получить отсрочку до рассвета, или приказать сержанту немедленно покончить с этим неприятным делом?

Роджер выложил все свои козырные карты: связи в высшем петербургском обществе, незаконное пленение, описание истязаний кнутом, которым их подвергали. Ему казалось, он ясно изложил причину, по которой они применили силу против человека, обрекшего их на пожизненное рабство. Но все безрезультатно.

Теперь у него остался всего один неразыгранный козырь, и он был самым опасным. Однако они уже были приговорены к смерти, и он подумал, что хуже им уже не будет. Их стаканы с вином были пусты. Он обернулся к злобно смотрящей на него баронессе и сказал по-немецки:

– Этот русский намерен меня расстрелять, но прежде я должен кое-что ему рассказать, поэтому прикажите вашим людям открыть еще бутылку вина.

Ошеломленная подобным нахальством и явным безразличием перед лицом близкой смерти, она позвала слугу, и он открыл бутылку и наполнил их стаканы. Повернувшись к гетману, Роджер сказал:

– Прежде чем вы прикажете меня расстрелять, я хочу, чтобы вы узнали, что побудило нас убить барона. У него был надсмотрщик по имени Кутци – твердый орешек, но неплохой парень. Хотя они обыскали нас после того, как подобрали на поле боя, у меня в поясе были припрятаны около пятнадцати наполеондоров, и мне удалось утаить их. Когда наши раны несколько зажили, мы начали строить планы, как убежать. Поскольку все трое были искалечены, мы понимали, что не сможем уйти от преследования без лошадей. С помощью денег мне удалось подкупить Кутци, он должен был прийти к нам этой ночью, как только стемнеет, и помочь нам сбежать на тройке.

Роджер немного помолчал, а потом продолжал:

– Но барон как-то узнал об этом. Вы не поверите, что он сделал с несчастным Кутци. Но пойдемте со мной, и я покажу вам.

Поднявшись, Роджер направился из комнаты. Его сердце отчаянно стучало, ведь он не имел ни малейшего представления о том, что стало с Кутци после того, как его бросили голым к свиньям. Поэтому он делал ставку на свой счастливый жребий.

Ведь возможно, Кутци удалось развязать веревки и убежать, и он притаился где-нибудь в темноте, ожидая случая отомстить французам, которые обрекли его на такую жестокую смерть. Или свиньи не стали его трогать, тогда он мог все еще находиться там, живой и отбивающийся от свиней, а когда у него вынут кляп, он как-нибудь сможет рассказать гетману правду о том, что с ним произошло.

Если окажется так, то Роджер не сомневался, что очень скоро он вместе со своими товарищами будут поставлены к стенке с завязанными глазами и расстреляны.

Несмотря на сильный мороз, пот тек с его лба, когда он шел по направлению к скотному сараю. Хотя Дутов, очевидно, испытывал к нему симпатию, он был офицером, для которого долг был превыше всего. Роджер готов был спорить на все свое состояние до последнего пенни, что, если Кутци окажется жив, он, Фурнье и Витю могут считать себя уже мертвыми.

Из хлева раздавалось хрюканье, это свидетельствовало о том, что свиньи не спали. Вряд ли Кутци мог уцелеть среди них. Но что, если он все еще жив и способен рассказать правду о том, как он туда попал? Это был жизненно важный вопрос.

Подняв фонарь, который он прихватил из замка, Роджер наклонился над невысоким барьером, отделяющим свиней. С большим облегчением он убедился, что Кутци не способен издать ни звука. Он был почти неузнаваем; его тело было изуродовано и кровоточило, в то время как свиньи со свирепым хрюканьем пожирали его мясо.

Баронесса, сопровождавшая их, издала вопль и невольно закрыла глаза руками, затем отняла их от лица, посмотрела на Роджера и закричала:

– Значит, это еще одна из ваших отвратительных проделок. Вы признались в этом только потому, что вас уже приговорили к смерти, и вы, по-видимому, гордитесь своей жестокостью.

Он покачал головой и ответил по-немецки:

– Nein? Gnдdige Frau Baronin. Это дело рук вашего мужа. Я подкупил Кутци, чтобы он помог нам бежать, но барон узнал и решил вот таким образом наказать несчастного слугу.

– Это ложь! – завопила она. – Кутци никогда бы не предал своего хозяина!

Почувствовав приступ тошноты, Дутов отвернулся. Не обращая внимания на баронессу, Роджер сказал ему:

– Ну, гетман, что вы теперь скажете? Можно ли нас обвинять в том, что мы уничтожили это чудовище после того, как он бросился к нам, намереваясь разрушить наш план побега, и рассказал нам об ужасной мести, которую он сотворил над несчастным надсмотрщиком?

Русский кивнул.

– Вы выиграли дело, полковник. Было бы противно человеческой натуре не воспользоваться случаем и не воздать этому животному по заслугам. Конечно, вы все трое останетесь моими пленниками, но я напишу рапорт, в котором будет объяснено, как барон, узнав, что мы направляемся сюда и можем забрать вас у него, в своей ненависти к французам зашел так далеко, что решил вас казнить; но вы убили его в порядке самообороны.

Почувствовав величайшее облегчение, Роджер принялся благодарить. Поняв, что ей не дадут отомстить, баронесса снова разразилась яростными проклятиями, но Роджеру повезло, что Дутов и казаки не понимали ни слова из того, что она выкрикивала. Он утихомирил ее, сказав, что гетман намерен отвезти их завтра в штаб, где их будет судить военный трибунал, и не остается никаких надежд на то, что им удастся избежать смертного приговора.

Затем, снова перейдя на русский, он перевел Дутову сказанное женщине и добавил:

– Все равно, она вся полна ядом, и, если я и другие заночуем в замке, я думаю, она способна приказать своим слугам объединиться и попытаться захватить нас, чтобы убить. Поэтому, если вы были бы так любезны, я бы предпочел занять наш чердак в сарае, а вы поставите охрану. Хотя я дам вам слово, что мы не попытаемся бежать.

Гетман ответил согласием. Через двадцать минут Роджер присоединился к сержанту Фурнье и капралу Витю. Последние два часа они были уверены, что у них нет шансов избежать смерти. А как они были бы напуганы, если бы им довелось участвовать в ужасной игре, которую затеял Роджер, когда повел Дутова в свинарник! Когда он рассказал им, что ему удалось приписать смерть Кутци барону и что теперь они будут взяты лишь в качестве военнопленных, старый сержант в приливе чувств расцеловал Роджера в обе щеки; у капрала Витю на глазах выступили слезы облегчения.

На следующее утро Дутов распорядился взять лучшую лошадь в конюшне, чтобы Роджер смог ехать верхом вместе с ним. Баронесса была в ярости, но он только пожал плечами в ответ на ее протест и настоял на том, чтобы она приняла реквизиционную расписку, в которую он также включил тройку для двух других пленников.

Оставив замок, казацкая сотня направилась не на юг, откуда они приехали, но по дороге через лес, которая вела на север. Проехав милю или больше, они выехали из леса и приблизились к предместью Знаменска, которое дал барону его родовое имя. Это было захудалое место, состоящее из сотни одноэтажных деревянных домов. Немногие люди, которых они встретили, выглядели полуголодными и были закутаны в грубые овчинные тулупы. С порога своих темных хижин они следили мрачными, враждебными взглядами за казаками, проезжавшими по главной улице к реке Прегель. Большую часть года для переправы через нее использовался большой деревянный паром, привязанный веревкой, но сейчас река была скована льдом, и они, не боясь, что он расколется под тяжестью всадников, переехали ее.

На том берегу реки дорога свернула на восток, и они отправились по ней на Инстербург, как сказал Роджеру Дутов. Пока офицеры ехали вдвоем во главе всей кавалькады, они беседовали самым дружеским образом о кампаниях, в которых участвовали, сплетничали об общих знакомых в Санкт-Петербурге.

Последний раз Роджер был там в 1801 году, но до этого он провел некоторое время в русской столице в 1788 году, когда еще царствовала Екатерина Великая. Поскольку Дутов был на несколько лет моложе Роджера, он не был знаком с этой самоуверенной, прекрасной, образованной и распущенной женщиной и с большим интересом слушал рассказ Роджера о великолепных балах, о роскоши, вольных нравах и веселости ее двора. Сам он знал только нравы мрачного и скучного двора ее сына, ненормального царя Павла I, и спокойный, респектабельный двор нынешнего государя Александра I.

То рысью, то переходя на шаг, они проехали расстояние в двадцать с чем-то миль между Знаменском и довольно большим городком Инстербургом за три с лишним часа и прибыли туда немного раньше полудня.

Остановившись у лагеря военнопленных для нижних чинов, состоящего из группы хижин на краю города, Дутов передал Фурнье и Витю дежурному офицеру. Прежде чем расстаться со своими товарищами по несчастью, Роджер записал имена и адреса их ближайших родственников и обещал, что если он найдет способ, то сообщит домой, что они живы и были только легко ранены.

Когда он вернулся к Дутову, гетман сказал:

– Полковник, к моему огромному сожалению, я должен отвезти вас в здание, где помещаются военнопленные высших чинов. Но я не вижу причин, по которым я должен сделать это сразу. По крайней мере, я могу предложить вам позавтракать вместе с моими товарищами.

– Вы очень любезны, – ответил Роджер, – и я принимаю ваше предложение с большим удовольствием.

Они подъехали к одному из лучших домов в городе, передали своих лошадей ординарцу и через просторную прихожую прошли в комнаты гетмана, где Роджер, по крайней мере, смог умыться и попытаться расчесать свои спутанные волосы. Затем Дутов провел его в комнату, где несколько казацких офицеров беседовали за бокалом вина.

Умывания было недостаточно Роджеру, чтобы привести себя в приличный вид. Утром перед сражением под Эйлау на нем была блестящая военная форма. Но Знаменский сорвал с нее все золоченые галуны и его шарф адъютанта. Один его сапог был разрезан так, чтобы можно было перебинтовать сломанную лодыжку; вместо него ему дали потрепанный деревянный башмак. Барон также отобрал у него меховой плащ, а нынче утром ему не могли подыскать ничего лучшего, чем рваную медвежью шкуру. Его сюртук и брюки, в которых он работал и спал пять недель не снимая, дополняли его оборванный и грязный туалет. Поскольку со времени сражения у него не было возможности побриться, он отрастил длинную бороду.

Поэтому не было ничего странного в том, что офицеры не смогли скрыть своего удивления при появлении гостя Дутова, столь неприглядно и неопрятно одетого. Но когда гетман представил его и вкратце изложил его историю, они стали более дружелюбными.

Дар ладить с людьми быстро помог Роджеру завоевать симпатию своих хозяев. Они сочли его необычным. Тот факт, что он был адъютантом легендарного корсиканского бандита, заставил их смотреть на него с восхищением. Многие из этих казацких офицеров были выходцами из далеких областей и никогда не бывали в Санкт-Петербурге. Во время завтрака он был вынужден рассказать, что в ранней юности был приглашен пообедать наедине с императрицей Екатериной II и еще о том, как однажды ночью они вместе с великаном, прославленным адмиралом князем Алексеем Орловым, одним из многочисленных фаворитов Екатерины, напились вдвоем допьяна.

После Эйлау обе армии были столь ослаблены, что не было и речи о наступлении в ближайшее время, поэтому казаки находились здесь только в качестве заслона и лишь изредка совершали вылазки, чтобы пополнить запасы. В конечном итоге они просидели за завтраком до пяти часов, и компания разошлась уже в сумерках.

Роджер храбро налегал на спиртные напитки, но все время помнил об одном важном деле, которое он надеялся уладить прежде, чем расстанется с Дутовым, и поэтому ухитрился не опьянеть. Когда они встали из-за стола, он подошел к гетману и сказал:

– Гетман, у меня к вам просьба. Я уверен, вы согласитесь, что ни один военнопленный не желает оставаться в плену дольше, чем вынужден. Я имею счастливую привилегию быть хорошо знакомым с императором Наполеоном еще с тех пор, как он снискал свои первые лавры в качестве храброго артиллерийского офицера при осаде Тулона. Если ему сообщат, что я не умер, но нахожусь в плену, я уверен, что он устроит мой обмен на офицера такого же звания. Не будете ли вы столь любезны, не сообщите ли князю Багратиону, что я нахожусь здесь, в Инстербурге, и не попросите ли его послать сообщение об этом во французский Генеральный штаб при следующей же оказии?

– Конечно, сообщу, – ответил Дутов, – и очень охотно. Я искренне надеюсь, что ваш обмен будет согласован.

Выйдя во двор, он потребовал привести лошадей. Они проехали на лошадях около трех четвертей мили к большому дому, находящемуся в дальнем конце города. Он был окружен садом и огородом, отгорожен забором, снаружи которого лениво патрулировали часовые. У главных ворот находилась сторожка, переделанная в приемный зал. Здесь Дутов сдал своего пленника, вместе с подробным отчетом о всех его обстоятельствах. А после этого Роджер и Дутов сердечно распрощались.

Сопровождаемый лейтенантом, который немного говорил по-французски, Роджер, спешащий познакомиться со своим новым местожительством, пересек сад и вошел в большой дом. Внутри, в большом зале, собралось около дюжины угрюмых офицеров. Некоторые дремали, сидя на старых диванах, некоторые вяло беседовали, другие играли в карты. Они удостоили Роджера ленивого взгляда, когда лейтенант провел его через зал сразу наверх, где распахнул перед ним дверь бедно обставленной спальни и сказал:

– Месье, вам повезло, потому что сейчас у нас не слишком много пленных офицеров. И поскольку вы полковник, вам отведена отдельная комната. Один из денщиков принесет вам предметы туалета и, может быть, найдет вам одежду получше. Ужин будет накрыт примерно через час. Если желаете, можете спуститься вниз и познакомиться с остальными.

Поскольку у Роджера не было никакого багажа и ему не надо было распаковываться, он сел на край кровати и, осмотревшись, решил, что, если бы комната не была такой холодной, у него не было бы к ней никаких претензий.

Через несколько минут пришел денщик и принес мыло, бритву и очень маленькое полотенце. Затем он знаками объяснил, что умывальная находится в конце коридора.

Он был очень удивлен, когда Роджер поблагодарил его по-русски и попросил раздобыть ему еще одно одеяло и сапоги.

Мужчина пообещал это сделать. Он подумал, что сможет найти подходящую медвежью шкуру, а утром сходить в госпиталь. Иногда тяжело раненные офицеры, попавшие в плен, умирали в госпитале, и их одежда поступала в распоряжение других, которые в ней нуждались.

Снова оставшись один, Роджер посмотрелся в маленькое зеркальце, которое, если не считать распятия, было единственным украшением голых стен. Роджер ужаснулся, увидев свое отражение. Из-за недоедания его щеки запали; волосы, несмотря на то что он расчесал их перед завтраком, выглядели как воронье гнездо, а нижняя часть его лица была покрыта темной дюймовой щетиной.

Захватив туалетные принадлежности, он собрался идти в умывальную комнату, чтобы сбрить щетину, но передумал. Когда-то он носил бороду, и, учитывая обстоятельства, может быть, борода теперь ему не повредит. В настоящее время даже неплохо принять несколько другой облик, чем тот, к которому он привык.

С материнской стороны у него был кузен почти такого же возраста, как он сам, который унаследовал титул графа Килдонена. Родственники его матери были приверженцами Якова II, и они страшно разгневались, когда его мать вышла замуж за его отца, адмирала, решительного сторонника Ганноверской династии. Они ее не признавали, и после неудавшейся попытки принца Чарльза Эдуарда снова завоевать трон для своего отца в 1745 году они отправились в ссылку в Рим, сопровождая двор претендента из династии Стюартов. Поэтому кузен Роджера был настолько далек и от Франции, и от Англии, что Роджер иногда выдавал себя за него.

Сделав еще одну попытку пригладить волосы, он спустился вниз. И снова компания унылых офицеров, собравшаяся в большом гулком зале, не обратила на него внимания, только некоторые поприветствовали его кивком. Они решили, что новенький не представляет для них особого интереса – просто еще один несчастный, обреченный влачить их жалкое существование. Но один из них, молодой человек, встал и, улыбаясь, произнес:

– Месье, есть немало поводов, чтобы приветствовать вас здесь, но, по меньшей мере, нам приятно видеть новое лицо в нашей несчастной компании. К вашим услугам, капитан Пьер Эсперб из полка конфланских гусар.

Роджер улыбнулся ему в ответ:

– Вы и впрямь должны быть храбрым малым, если получили этот чин у такого строгого командира, как бригадир Жерар. Рад с вами познакомиться. Меня зовут Брюк, и я имею честь состоять в свите его императорского величества.

Внезапно в комнате среди офицеров возникло ощутимое напряжение. Те двое, которые дремали, приподнялись. Четверо за карточным столом прекратили играть, и один из них воскликнул:

– Не тот ли храбрый Брюк, совершивший сотни подвигов и спасший императора от смерти, когда мы были в Венеции?

– Так меня называли, хотя я считаю это нелепым прозвищем, – скромно ответил Роджер. – Уверен, все, что мне удалось сделать, любой из вас, попади он на мое место, сделал бы столь же охотно.

Все встали и сгрудились вокруг него, забросав его вопросами:

– Давно ли вы в плену?

– Как им удалось вас захватить?

– Вы хромаете, кажется, вас ранило в ногу?

– Вы, наверно, из госпиталя?

– У вас есть новости с театра военных действий?

– Как случилось, что с вашего мундира сорваны все знаки отличия, так что вас можно принять за младшего офицера?

В следующие двадцать минут Роджер отвечал своим новым товарищам на все интересовавшие их вопросы. Затем их позвали на ужин. Ужин был накрыт в длинной, плохо освещенной комнате. Пищи было достаточно, но она была очень простая. Вина не подавали, что для французов, которые сопровождают всякую пищу вином, было весьма мучительно. Однако каждому полагалась порция водки.

Во время ужина и после него, когда они перешли в зал, Роджера осаждали вопросами об императоре. В огромной новой французской армии очень немногие из молодых офицеров удостоились чести разговаривать с императором или с членами семьи Бонапарта; поэтому им было очень интересно услышать что-нибудь о нем и его окружении.

Роджер рассказывал с большим восхищением об администраторских и военных способностях своего господина. А когда он перешел к рассказу об императорской семье, он старался, чтобы его критика не была слишком резкой.

Мать Наполеона, Летиция, сказал он, была женщиной огромной воли, но ограниченного ума. Оставшись вдовой, она преодолела множество трудностей, чтобы воспитать своих восьмерых детей честными и богобоязненными. Будучи типичной корсиканкой, Летиция однажды заметила, что, если бы дело дошло до вендетты, она смогла бы рассчитывать на две сотни родственников, которые встали бы на ее защиту с оружием в руках.

Ее родным языком был диалект итальянского; по-французски же она говорила с большим трудом. Летиция категорически отказывалась принимать участие в самовозвеличивании Наполеона; так что ему пришлось смириться с ее титулом «госпожа матушка». Когда другие ее дети ссорились между собой, она всегда принимала сторону слабейшего. Мать Наполеона решительно не одобряла роскоши, которой ее сын, став императором, окружил себя. Она не верила в долговечность его невероятного успеха и приберегала большую часть денег, которые он настойчиво посылал ей, «на черный день». В случае краха, который могли потерпеть он или многочисленные короли, принцы и принцессы – такие титулы раздал новоиспеченный император своим братьям и сестерам, – у нее будет достаточно денег, чтобы поддержать их всех. Она была религиозна, аскетична, но при случае, давая волю своему нраву, могла нагнать страха даже на своего великого сына.

Единственный человек, к чьим советам «госпожа матушка» прислушивалась, был ее сводный брат, Жозеф Феш, простой аббат, который во время первой победоносной Итальянской кампании Наполеона на время покинул церковь, заделался армейским подрядчиком и разбогател на продаже обмундирования сомнительного качества армии своего «племянника». Затем он вернулся к исполнению своего религиозного призвания. Когда Наполеон заключил соглашение с папой, в сделку было включено возвышение «дядюшки» Феша до архиепископа Лиона. Очень жадный и изобретательный, когда дело шло о деньгах, он стал владельцем обширных имений и разбогател.

Жозеф, самый старший из сыновей Летиции, получил юридическое образование, он был очень способным человеком. Толстый, добродушный и честный, он доставлял Наполеону меньше неприятностей, чем его младшие братья. Но он не был дипломатом, был никудышным солдатом и плохим администратором. Несколько месяцев тому назад императору буквально силой пришлось заставить старшего брата принять титул короля Неаполя, ведь тот предпочитал вести спокойную, безответственную жизнь.

Люсьен, высокий нескладный парень с болтающимися руками, был l’enfant terrible[6]всей семьи. С ранней юности он был пламенным революционером – даже принял новое имя Брут. Люсьен был депутатом Конвента, и, судьба распорядилась так, что в период, предшествующий государственному перевороту, он оказался председателем Конвента и как мог способствовал избранию своего брата первым консулом. Но он всячески пытался помешать энергичным мерам, которые предпринимал его брат, чтобы стать диктатором. Хотя Люсьен и объявил себя подлинным народным избранником, он не колеблясь, занимая пост министра внутренних дел, положил миллионы франков из казны в свой карман и, используя свою власть, увеличил состояния целой группы честолюбивых людей. А в качестве платы за это требовал, чтобы их жены становились его любовницами, удовлетворяя его прирожденную тягу к разврату. Со временем, нахватав достаточно золота, чтобы стать на всю оставшуюся жизнь независимым от своего брата, он бурно поссорился с ним и поселился в Италии как частное лицо. Роджер откровенно заявил, что ненавидит его и презирает.

Когда Наполеон был бедным учеником военной школы, он послал за своим братом Людовиком, чтобы тот разделил с ним скромное жилье и чтобы иметь возможность заняться его воспитанием. Многие годы император питал тщетные надежды на то, что у Людовика есть задатки военных талантов. Но Людовик ненавидел войну и разочаровал своего брата. Императрица Жозефина, желая упрочить свои позиции в семье супруга, которая ее ненавидела, заставила свою дочь Гортензию де Богарне выйти замуж за Людовика. Поскольку оба супруга испытывали взаимную неприязнь, брак оказался явной неудачей. У Людовика развились болезненная ревность и ипохондрия. Полный непреклонной решимости возвеличить свою семью, Наполеон присвоил ему титул короля Голландии. Но Людовик ненавидел всех, кто с ним соприкасался, и, будучи по своей природе человеком неблагодарным, старался всеми силами насолить своему знаменитому брату.

Жером, самый младший сын Летиции, тоже причинял массу беспокойства. Его определили во флот. В 1803 году, во время визита вежливости его корабля в Соединенные Штаты, он сошел на берег в Балтиморе, где его так приветствовали в качестве брата легендарного консула, генерала Бонапарта, что он остался там без разрешения. Влюбившись в дочь торговца мисс Элизабет Петерсон, он женился на ней.

Наполеон, уже строивший планы о браках своих братьев и сестер с европейскими принцами и принцессами, пришел в ярость. Тщетно пытался он заставить римского папу аннулировать их брак; не успокоившись, он расторг его специальным императорским декретом, когда стал императором. Крайне недовольный, Жером вернулся во Францию и совсем недавно, прошлой осенью, мрачно покорился приказу своего всемогущего брата жениться на принцессе Екатерине Вюртембургской.

Брак самой старшей из его сестер Элизы тоже вызвал недовольство Наполеона. В 1797 году, когда он был в Италии, его мать за его спиной выдала ее замуж за корсиканского землевладельца по имени Бачокки, слабоумного парня, которому потребовалось пятнадцать лет, чтобы дорасти в армии от младшего лейтенанта до капитана. Поняв, что от него не будет никакой пользы, Наполеон дал Бачокки выгодную административную должность на Корсике и отправил туда супружескую пару.

Неумная и некрасивая, Элиза, однако, обладала не меньшим эротическим зарядом, чем все ее братья и сестры, и жадно цеплялась за всякую возможность расширить свой сексуальный опыт. Но, будучи прирожденным синим чулком, она питала честолюбивые планы стать знаменитой хозяйкой литературно-художественного салона. Она уговорила своего брата разрешить им вернуться в Париж, где и открыла салон.

Однако она смогла привлечь туда лишь второстепенных представителей мира искусства и сделала себя посмешищем, введя для всех членов своего литературного кружка униформу. Тем временем император Наполеон, он же король Италии, хотя и не любил ее, даровал ей княжества Пьомбино и Лукка; она управляла ими с такой ловкостью, что позднее он сказал о сестре, что она его лучший министр.

Что касается Полины, самой красивой из сестер Бонапарт, признанной самой красивой женщиной Парижа, то Роджер высказывался о ней сдержанно, умолчав о том, что ее красота равнялась ее распутству. Когда она была совсем молоденькой девушкой, Наполеон одобрил ее брак с генералом Леклерком, потому что он был аристократического происхождения. Но Леклерк умер от желтой лихорадки на острове Доминика.

Затем Полина стала любовницей Роджера, но во время его вынужденного отсутствия в Париже снова вышла замуж, на этот раз за князя Боргезе – не потому, что любила его, но из-за его огромного богатства и для того, чтобы носить его знаменитые семейные изумруды. Боргезе оказался никудышным партнером в постели, но, даже если бы он был в ней гением, он не смог бы удержать прекрасную Полину от искушения проводить все свое время в обществе красивых молодых людей – так было и до, и после ее второго замужества. Наполеон передал в ее полное распоряжение княжество Гастальское, но она была столь пресыщена, что совсем этому не обрадовалась. Она не желала покидать роскошный дворец в Париже, на украшение которого с восхитительным вкусом потратила уйму денег, к тому же она постоянно испытывала недомогание.

Младшая из сестер, Каролина, обладала, если не считать Наполеона, самым острым умом в семействе Бонапарт. Так же как и он, она была наделена неуемным честолюбием и жестокостью, но ей не хватало его доброты и лояльности к друзьям. Когда совсем молодой она влюбилась в ослепительного Мюрата, Каролина упрямо сопротивлялась всем попыткам Наполеона уговорить ее принять другие предложения, которые более соответствовали его планам. Сразу после окончания школы она вышла замуж за этого знаменитого кавалерийского генерала.

Став императором, Наполеон присвоил звания императорских величеств жене Жозефа Жюли и жене Людовика Гортензии, но он не присвоил таких же титулов своим сестрам. На праздничном семейном обеде, когда он объявлял об этих своих милостях, Полина отсутствовала, она была в Италии. Остальные двое с трудом сдерживали свою ярость из-за того, что он ими пренебрег; на следующий день они отбыли в Тюильри. У всех Бонапартов был крайне взрывной темперамент, и они устраивали отвратительные сцены всякий раз, когда им приходилось испытать разочарование. Обе женщины осыпали бранью своего брата, пока он не пообещал сделать их и Полину императорскими величествами.

За 1806 год император полностью перекроил карту Германии. Прежде всего он объединил многочисленные маленькие княжества в Рейнский союз. Он отнял у многих государств значительные части их территорий и создал великое герцогство Берг-Клевское, сделав Мюрата его сувереном. С тех пор Каролина не успевала тратить свои доходы, но ее честолюбие оставалось неудовлетворенным, и она отправила своего глупого, храброго мужа в Польшу в надежде, что Наполеон сделает его королем этого государства.

Остался еще приемный сын императора, Эжен Богарне. Наполеон всегда испытывал к нему большую нежность и, когда тот был еще подростком, брал с собой в военные походы в качестве своего адъютанта. Хотя Эжен не блистал умом, он был честным, способным и преданным своему отчиму. В 1805 году Наполеон подарил ему титул вице-короля Италии, а в следующем году заключил очень важный союз, женив его на принцессе Августе Баварской.

Большая часть всего, что он рассказывал, была уже известна аудитории Роджера, но офицеры пришли в восторг от его описаний членов семьи Бонапарта, их привычек и того, как они наживались благодаря своему знаменитому брату. Обходясь нации в сотни миллионов франков, они тратили деньги с вульгарным ожесточением в тщеславной надежде, что смогут этим произвести впечатление на семьи прежних суверенов Европы и заставят смотреть на себя, как на настоящих принцев крови.

Пожилой майор заметил:

– «Маленький капрал» так много сделал, чтобы вернуть Франции ее величие, что не стоит ставить ему в упрек то, что он облагодетельствовал своих родственников. Но мне не по вкусу, что он дал такие вольности своим маршалам.

– Они тоже имеют какие-то права на Францию, – ответил Роджер, – потому что многие из них внесли значительный вклад в победы императора.

– Совершенно верно. Ней при Ульме, Даву при Ауэрштедте, а в прежние времена Ожеро при Кастильоне и Ланн в Арколе, а это значит, что в некотором отношении причастны и мы все. На наших войнах они сделали себе большие состояния, но нам не досталось ни крупицы. Наша участь – сражаться за небольшое жалованье. А оно часто задерживается.

– Мне почти нечего на это возразить, – сказал юный драгунский капитан, – лишь бы только войны прекратились и мы смогли вернуться домой.

В ответ на это послышался хор одобрительных возгласов, и Роджер знал, что это мнение подавляющего большинства в армии. Некоторые пожилые люди сражались или служили в отдаленных гарнизонах уже более десяти лет. Только в случае везения их полки изредка возвращались во Францию, что давало им возможность получить отпуска и провести короткое время с семьями.

Роджер сочувствовал им, но понимал, что его положение требует, чтобы он, по крайней мере, поддержал их моральный дух, и поэтому он сказал:

– Я знаю, вам тяжело, господа. Но император не сможет установить мир, пока не победит пруссаков и русских полностью и окончательно. Без этого через год или два нам пришлось бы снова становиться под знамена, чтобы защитить Францию от вторжения неприятеля, вместо того чтобы воевать с ним на чужой территории.

– А если бы нам пришлось сражаться дома? – возразил лейтенант инженерных войск. – Естественная граница Франции проходит по Рейну, и мы смогли бы удержать ее без труда. Если уж надо сражаться, то пусть это будет, по крайней мере, там, где между битвами мы могли бы селиться в удобных домах, питаться сытной едой и пить хорошее вино, да и женщины были бы, стоило только захотеть. В то время как в этой богом забытой стране мы замерзаем, умираем с голоду и живем не лучше, чем вшивые местные крестьяне.

– Весной будет лучше, а теперь уже до весны недалеко, – сказал Роджер, считая своим долгом подбодрить их. – Когда кампания будет продолжена, понадобится всего одна победа императора, и неприятель будет вынужден принять его условия, включающие в себя пункт, по которому все военнопленные будут отпущены на свободу.

– А что дальше? – вмешался драгунский капитан. – Это будет хорошо для вас, полковник. Вы и весь золотой штаб весело поедете верхом в Париж вместе с императором. Но большинство из нас будут оставлены здесь, в гарнизонах городов и крепостей, которые мы заняли.

– Это так, – подхватил пожилой майор, – и насчет золотого штаба верно. В старые времена они проходили путь от рядового до офицера и были крепкими, храбрыми парнями, которые с готовностью делили с нами невзгоды военной жизни. Но с тех пор как Бонапарт в соборе Парижской Богоматери надел корону, он все это изменил. Он приветствовал возвращение бывших эмигрантов и окружил себя толпой молодых хлыщей – аристократов из бывших, которые предпочитают ухаживать за красивыми женщинами на балах, а не рисковать своей шкурой на поле боя.

Роджер нахмурился, наклонился вперед и резко спросил:

– Не хотите ли вы сказать?..

– Нет, нет! – поспешно перебил его майор. – Я не хотел вас обидеть, полковник. Всей армии известны подвиги храброго Брюка. А благородное происхождение – не преступление. Но старые солдаты Республики вроде меня обижаются, когда им приходится выполнять приказы бывших аристократов, которые жили в праздности в Англии или Кобленце, пока мы сражались на Рейне, в Италии и Египте.

Пожав плечами, Роджер решил не заострять вопрос, он понимал, что многое из сказанного майором верно. Многие тысячи лучших бойцов Франции не вернулись из прежних, ранних кампаний, и хотя до сих пор ядром армии являются они, младшие офицеры и сержанты, рядовой состав по большей части – молодые и часто не по своей воле попавшие в армию новобранцы; в то время как политика Наполеона, состоящая в том, чтобы соединить новую Францию со старой, привела к тому, что он назначил на высшие должности значительное число неопытных юнцов из благородных семейств, многим из которых не хватало смелости и порыва тех людей, которыми он раньше окружал себя. По своей численности армия была даже больше, чем раньше, но значительно хуже качеством.

На следующее утро русский солдат-денщик принес Роджеру пару полевых сапог, которые были ему великоваты, но достаточно удобны, и китель с кивером гусарского офицера, который недавно умер в местном госпитале. Следующие шесть дней Брук провел в более приличном виде в компании своих мрачных сотоварищей, они совершали прогулки по двору или подремывали в креслах со сломанными пружинами и беседовали о прежних сражениях. И все это время, собрав все свое терпение, он ждал каких-нибудь признаков того, что гетман Дутов выполнил свое обещание попросить генерала Багратиона устроить его обмен.

На седьмой день его надежды оправдались. Офицер, распоряжающийся пленными, сообщил ему, что пришел приказ о его переводе в Тильзит, где находился штаб главнокомандующего. Днем он распрощался со своими товарищами по плену, не говоря им ничего о причинах своего перевода, а затем, сопровождаемый пехотным младшим чином, он отправился в хорошо снаряженных санях в штаб главнокомандующего русской армией.

Тильзит находился на Немане, в тридцати с лишним милях от Инстербурга, поэтому путешествие оказалось длительным и холодным и проходило среди скованных морозом равнин, скрашивалось оно только тем обстоятельством, что Роджеру дали меховую шубу, а сопровождающий его молодой офицер предусмотрительно захватил с собой полдюжины больших булок, начиненных черной икрой, несколько яблочных штруделей из сдобного теста и бутылку трофейного французского коньяка.

К вечеру они приехали в более крупный город, и вместо того, чтобы привезти его прямо во дворец, занимаемый Багратионом, его отправили в большой лагерь для военнопленных, что вызвало у него дурные предчувствия.

Лагерь состоял из нескольких хижин. В них жило около тысячи солдат, а около семидесяти офицеров жили в обнесенном изгородью доме. Среди последних он увидел трех своих знакомых, которые встретили его приветливо, но были столь же подавлены, как и те, которых он оставил в Инстербурге. На самом деле они были даже больше удручены своими перспективами, так как им стал известен исход битвы при Эйлау.

В лице русских император впервые встретил равного себе противника. В этом кровавом сражении французы не одержали победы, но Наполеон заявил, что он победил. Но он смог это сделать только потому, что удержал свои позиции, в то время как более осторожный Багратион, не послушавшись совета своих генералов, в течение ночи снялся со своих позиций. В действительности кровавая бойня закончилась вничью.

И снова, опасаясь вызвать среди своих товарищей по несчастью ненужную зависть, Роджер не стал распространяться о скором конце своего заключения, о возможном обмене. Но теперь он был уверен, что на следующий день будет вызван в Генеральный штаб, где ему сообщат о продвижении переговоров о его освобождении. Но ничего не произошло…

Он был этим сильно раздосадован, и еще несколько дней ему пришлось выслушивать нескончаемые жалобы своих собратьев на судьбу, пославшую их в эту ужасную кампанию, с ее метелями, недоеданием, непослушанием рядового состава, нехваткой обмундирования – ведь все это подорвало их дух более, чем необходимость вступать в бой с противником. Охваченные ностальгией, они вспоминали о своей родной Франции, или о солнечной Италии, или даже о Египте, который находился за две тысячи миль от их дома и был отрезан от родной страны английским флотом, – но благодаря неусыпным заботам Бонапарта Каир был превращен в некое подобие Парижа на Ниле.

На четвертый день пребывания Роджера в Тильзите комендант лагеря собрал пленных офицеров и обратился к ним.

– Господа, – начал он. – Наступает весна. Уже начинают вскрываться реки. Ваш император не даст травке вырасти под ногами, то есть мы должны предвидеть, что он скоро продолжит кампанию. Естественно, что наш государь надеется нанести ему поражение. Но никогда нельзя предсказать превратностей войны. Поэтому князь Багратион решил, что будет разумно отправить всех пленников этого лагеря – и офицеров, и рядовых – в центр России. Мы постараемся сделать все, чтобы вы не подверглись плохому обращению, но нам негде раздобыть для вас транспорт, поэтому вы отправитесь к месту назначения пешком, часто останавливаясь на отдых. Пожалуйста, будьте готовы завтра отправиться в путь.

Его сообщение было принято гробовым молчанием. Все понимали, что возражать бесполезно. Немного погодя Роджер выступил вперед и обратился к офицеру по-русски:

– Господин, можно поговорить с вами наедине?

Кивнув, офицер вывел Роджера наружу и спросил:

– Ну, что вы хотите мне сказать?

Роджер вкратце сообщил ему, что по его просьбе гетман Дутов должен был обратиться к Багратиону с предложением организовать его обмен; затем попросил его о встрече с генералом и о разрешении остаться в Тильзите, пока не будет достигнута договоренность об обмене.

Комендант покачал головой:

– Сожалею, полковник, но не могу оказать вам эту услугу. Мне никто не сообщал о предстоящем обмене; а сегодня генерал Багратион в отъезде, он инспектирует войска к югу от Тильзита. Я же имею ясный приказ. Исключений я не могу делать, и завтра, когда ваши соотечественники военнопленные отправятся на север, вы пойдете с ними.

## Глава 5. Превратности судьбы

Роджер в ужасе смотрел на коменданта. Было неудивительно, что офицер его положения мог и не знать о готовящемся в Генеральном штабе обмене заключенными. Но приказ об отправке военнопленных в отсутствие главнокомандующего генерала Багратиона и невозможность связаться с ним оказались слишком сильным ударом судьбы.

Это означало крах надежд Роджера на скорое освобождение. В России так плохо работает связь, что за исключением крупных городов письма целыми месяцами идут до места назначения, а по всей видимости, пленных отправят в далекую глубинку. Его перевод из Инстербурга в Тильзит указывал на то, что Дутов выполнил свое обещание попросить генерала вступить в переговоры с французским Генеральным штабом об обмене Роджера и его перевод произошел в предвидении того, что обмен состоится. Но такие вопросы не улаживаются за один день, и может пройти некоторое время, пока придет ответ.

Одним из достоинств Наполеона была его лояльность по отношению к своим друзьям. На самом деле он был настолько добр, что часто отменял наказания офицеров, которые служили вместе с ним в его ранних кампаниях, даже когда секретная полиция Фуше представляла неопровержимые доказательства того, что те вступали в сговор против него. Самое худшее, что он мог сделать, – это отправить служить в отдаленный гарнизон, чтобы предупредить какие-либо неприятности, которые такой человек может причинить в Париже. Поэтому Роджер не сомневался, что, как только император узнает, что он жив, он тут же предпримет меры, чтобы «храбрый Брюк» и дня лишнего не провел в плену.

Но у князя Багратиона много других забот, кроме улаживания обмена пленными, и, когда ему сообщат, что Роджера уже нет в Тильзите, он, возможно, забудет о нем. Да и у Наполеона тоже много других проблем, и, как только откроется весенняя кампания, император будет так сильно занят, что могут пройти месяцы, прежде чем он снова вспомнит о Роджере. Даже если Багратион и пошлет приказ о его возвращении, сколько времени пройдет, пока он попадет в лагерь военнопленных в глубине России?

Подобные отчаянные мысли набегали одна на другую в его возбужденном мозгу, но вдруг он подумал, что если генерала Багратиона нет в Тильзите, то некоторые члены его штаба знают о готовящемся обмене и могут за него вступиться. Он тут же стал умолять коменданта сходить в штаб и навести там справки. Комендант, пожилой любезный мужчина, сразу согласился это сделать.

В этот предвечерний час пленные офицеры угрюмо готовились к завтрашнему этапу. Их всех снабдили ранцами, дали им фляжки с водкой, раздали прочную обувь и теплую одежду тем, у кого ее не было. Пока они укладывали свои вещи, жаловались друг другу на свою печальную судьбу. Если бы они остались в Тильзите и Наполеон завершил разгром русских, о чем они все молились, это бы приблизило их освобождение; но если они будут находиться за сотни миль отсюда, на Украине или, может быть, в Эстонии, их положение будет совсем другим.

У французов не было способов узнать, жив ли каждый из них или погиб на поле боя в Эйлау, поэтому, если император не одержит решительную победу, у него не будет возможности потребовать, чтобы их отпустили. Следовательно, если царь захочет возобновить войну после того, как ему удастся собрать новую армию, он может, чтобы ослабить противника, отпустить только ограниченное число пленников, и, если они не окажутся в числе счастливчиков, это будет означать для них вечный плен.

Ожидая вестей от коменданта, Роджер провел беспокойные часы. Если Генеральные штабы уже ведут переговоры о его обмене, он может считать себя почти свободным, но если нет, он опасался, что не позже чем через неделю он будет мертв. Комендант сказал, что они будут двигаться пешком легкими переходами, и заверил, что примет меры, чтобы пленные не испытывали ненужних лишений. Все это очень хорошо, но с начала зимы Роджеру приходилось встречать французские войска на марше, и печальное зрелище этих этапов напоминало игру в «зайца и собаку» с бумажным следом, но вместо обрывков бумаги оставались на земле тела людей. Не полностью оправившиеся от недавних ран, ослабленные голодным содержанием люди без сил падали на землю. Поскольку не было транспорта для перевозки больных, их так и оставляли умирать под тихо падающим снегом.

Комендант казался ему порядочным пожилым человеком, однако офицер, под чье начало они попадут во время перехода, может оказаться совсем другим. Живое воображение Роджера вызвало в памяти казаков, подгонявших кнутом несчастных отставших, их заставляли идти до последнего вздоха, пока они не падали замертво. Возможно, офицеры избегнут такого обращения, но его плохо сросшаяся сломанная лодыжка сделала его калекой и до сих пор доставляла ему боль, когда он переносил тяжесть тела на больную ногу. Он сильно сомневался, сможет ли пройти более трех миль и не упасть. И что дальше? У русских мало причин любить французов, и оставленный тут или там на обочине дороги француз так и умрет, не вызвав у них большого сожаления.

Он также знал, по какой местности им придется идти, потому что он пересек ее однажды в противоположном направлении, не заезжая в Тильзит, из Санкт-Петербурга через Псков, Двинск, Вильно, Гродно, Варшаву и Бреслау прямо в Дрезден – восемьсот миль равнин, плоских, как океан, вплоть до самой саксонской столицы. Тогда он путешествовал днем и ночью, с максимальной скоростью, какую может развить частный экипаж, передвигался на перекладных и получал на станциях лучших лошадей, и, проехав следующие пятьсот миль до Парижа, он чувствовал себя полумертвым от усталости. Но, по крайней мере, он был защищен от непогоды каретой и согревался под кучей меховых шуб, в то время как, двигаясь пешком по нескончаемым дорогам, он и его товарищи по несчастью не смогут укрыться от метели и ледяного ветра.

Наконец наступил вечер, а он все продолжал ждать коменданта. Но тот не пришел и не послал за Роджером. Как обычно, в восемь часов пришел солдат и запер их на ночь. В отчаянии Роджер попросил отвести его к коменданту, но солдат сказал ему, что комендант ночует на своей даче в миле или более отсюда и его нельзя будет увидеть до следующего утра.

За многие годы военной службы Роджер часто попадал в сложные положения и провел много тревожных ночей, но он не смог припомнить такого случая, чтобы ему за всю ночь не удалось хоть на час-другой задремать. Он изо всех сил старался гнать дурные мысли, но не смог заснуть ни на минуту. Заснуть и замерзнуть во сне считается легкой смертью, но не от страха подобной смерти он ворочался всю ночь. Это было сильное чувство обиды и несправедливости: он избежал горькой судьбы на поле боя в Эйлау и еще более ужасной – в имении барона Знаменского, и вот теперь, когда удача, казалось, улыбнулась ему, из-за своего увечья он был обречен в числе многих других пасть на обочине дороги во время этого ужасного движения на север.

Наступило утро, и колокол в обычный час прозвонил пленникам подъем. Умывшись и съев горячий завтрак, военнопленные собирали свои вещи, ожидали, когда будет дан сигнал к отправлению, и прождали до десяти часов.

Наконец пришел приказ, и они выстроились на перекличку. Появился комендант и направился прямо к Роджеру. Более изможденный от бессонной ночи, чем обычно, Роджер сделал шаг вперед и приветствовал его, затем затаил дыхание в надежде, что сейчас ему дадут отсрочку. Закрутив свой седой ус, пожилой офицер сказал:

– Я подумал, что, возможно, генерал Багратион приедет сегодня утром из своей инспекционной поездки, поэтому я пошел в штаб только полчаса тому назад. Я сожалею, но он еще не вернулся, а старший офицер уехал с ним. Так как никто ничего не знает о вашем обмене, мне ничего не остается, как отправить вас на север вместе с остальными.

Усилием воли Роджер скрыл свое разочарование при крахе своих надежд и извинился перед комендантом за доставленное ему беспокойство, затем снова отступил в строй.

Под конвоем конной охраны из казаков длинная колонна пленников вышла из главных ворот лагеря; группа из семидесяти офицеров шла впереди. Держась прямо и шагая в ногу, чтобы продемонстрировать хорошую выучку, они вышли на главную улицу города под взглядами толпы любопытных. Когда французы приблизились к центральной площади, они поняли, почему их отправка задержалась до полудня. Группа офицеров в блестящих мундирах, верхом на конях, наблюдала за их маршем. По всей видимости, генерал, замещавший Багратиона в его отсутствие, решил проинспектировать их в этот час.

Когда голова колонны поравнялась с группой конных офицеров, прозвучала команда: «Равнение направо!» Роджер автоматически повиновался. Внезапно его отсутствующий взгляд загорелся от удивления. В двух ярдах от основной группы на гнедой лошади сидел мужчина примерно тридцати лет в простом военном мундире с единственной звездой на груди. Это был царь Александр.

На мгновение Роджер совсем растерялся. Он был представлен царю в 1801 году. Но ведь прошло семь лет. Можно ли ожидать, что монарх припомнит одного из многих сотен человек, которых он принимал при дворе? Возможно ли приблизиться и заговорить с ним, так чтобы казаки, охраняющие колонну, не успели его убить? Но смерть ждет его и на краю дороги, ведущей на север.

Как один из высших чинов, Роджер находился с краю колонны. Все его товарищи смотрели в другую сторону, потому что они все еще выполняли команду. Отскочив от идущего рядом с ним офицера, он нырнул под шею казацкой лошади и пробежал двенадцать ярдов, отделяющих его от царя.

Зная, что русский суверен привык к божественному поклонению, он схватился за царский сапог двумя руками и поцеловал его в носок. Чтобы сделать это, он нагнулся, и это спасло ему жизнь. Ближайший казак бросился за ним и ударил его копьем. Вместо того чтобы пронзить тело Роджера, оно лишь задело кожу на его плече. Прежде чем казак смог снова поднять его для следующего удара, Роджер закричал:

– Ваше императорское величество! Умоляю, выслушайте меня! Я был среди тех, кто кричал: «Слава Александру Павловичу!» утром 12 марта 1801 года. Я друг графа Палена и приехал к вашему двору с дипломатическими верительными грамотами. Поскольку я калека, пеший марш на север убьет меня. Прошу вас, сжальтесь надо мной.

Быстрым жестом поднятой руки царь остановил казака, который собирался вонзить копье в спину Роджера. Глядя сверху на пленного, он сказал:

– Ваше лицо мне слегка знакомо, но без бороды. Кто вы?

Этот вопрос поверг Роджера в замешательство, и, охваченный внезапным порывом, он рискнул жизнью, чтобы получить шанс спасти ее. Он колебался всего лишь мгновение, прежде чем ответить.

– К вашим услугам, ваше императорское величество. Я пользовался доверием и господина Талейрана, и покойного господина Питта. Будьте столь любезны, окажите мне честь и предоставьте короткую аудиенцию, и я уверяю вас, что вы поймете, что я способен сослужить вам боYльшую службу, чем иной батальон гренадер.

Александр холодно улыбнулся.

– Тогда я предоставлю вам шанс доказать, что вы можете выполнить свое хвастливое обещание. – Повернувшись в седле, он сделал знак одному из своих адъютантов и добавил: – Отведите этого джентльмена во дворец. Проследите, чтобы ему дали возможность принять более презентабельный вид и сменить одежду. Затем охраняйте его, пока не получите моих дальнейших указаний.

Беспорядок, внесенный Роджером в ряды пленных, остановил колонну всего на минуту. Увидев, что она снова тронулась в путь, он почувствовал к своим бывшим сотоварищам жалость, которая смешалась с радостью оттого, что его отчаянная попытка спасти свою жизнь удалась. Совсем непросто будет объяснить тот факт, что, когда он в последний раз видел царя, он называл себя Роджером Бруком, секретно аккредитованным полномочным представителем британского премьер-министра, а некоторое время спустя он оказывается пленным русской армии полковником шевалье де Брюком. Но, по крайней мере, ему больше не нужно бояться лютой смерти на обочине дороги под снегом. С гораздо более жизнерадостным прихрамыванием он прошел короткое расстояние до дворца вслед за адъютантом, которого к нему приставили.

Во дворце Роджер насладился горячей ванной. Слуга перевязал ему легкую царапину на плече, избавил его от вшей и постриг волосы по современной моде; затем ему дали тонкую рубашку и галстук, чулки, пару башмаков с пряжками и синий почти новый костюм. Он не спрашивал, откуда эта одежда, но, поскольку он был приблизительно такого же роста, как и царь, решил, что, возможно, это что-то из обносков императора. Для членов королевских семей было обычным делом брать в путешествия гардероб из двух сотен костюмов; будучи близко знаком с Полиной, ставшей теперь принцессой Боргезе, он знал, что у нее было около тысячи пар обуви.

Позднее днем, впервые после долгого недоедания, он отдал дань отличному обеду, который ему накрыли в отдельной столовой, в обществе адъютанта, графа Антона Чернышева, красивого молодого человека, не слишком умного, но с приятными манерами. За едой они обсуждали теперешнюю кампанию и другие интересующие их вопросы. Хотя Роджер и был обеспокоен тем, что в своей отчаянной попытке получить защиту царя он наобещал ему больше, чем мог выполнить, но этой ночью, впервые после того, как он покинул Варшаву, он смог отдохнуть и заснуть в удобной кровати. Перед сном он поблагодарил всех богов за то, что он больше не лежал на соломе в сарае или в вонючей хижине нищего крестьянина, что как раз и было участью его товарищей-военнопленных, бредущих вглубь России.

Но как только рассвело, он проснулся, и в его голове зашевелились новые сомнения. Когда в Санкт-Петербурге он познакомился с царем, он был английским дворянином. Обычно не в правилах дворянина становиться шпионом. Даже если безденежье или пламенный патриотизм, столь сильный, что заставил преодолеть условности, толкнули его к тому, чтобы стать секретным агентом, можно ли счесть благовидным, что через несколько лет он настолько решительно внедрился в ряды французов, что был назначен одним из адъютантов Наполеона и таким образом завоевал положение, позволившее ему быть посвященным во многие секретные планы императора?

Постепенно он пришел к мысли, что наилучший выход для него – сказать правду, и будь что будет – или, по крайней мере, как можно ближе придерживаться истины, чтобы рассказ был правдоподобным. Но прошло еще одиннадцать часов, прежде чем его позвали для разговора, от которого зависело его будущее, а может быть, и жизнь.

Он провел приятный день у потрескивающей изразцовой печки, то беседуя с Чернышевым, то просматривая русские и немецкие газеты, которые принес ему адъютант. В десять часов он лег спать, а двумя часами позже Чернышев его разбудил и сказал, что его императорское величество в данный момент ужинает, но, когда закончит, пожелал видеть Роджера.

Вспомнив о странном обычае русских заниматься делами посреди ночи, Роджер поспешно оделся и в сопровождении адъютанта отправился через целую галерею комнат и коридоров в свободную библиотеку. Там им пришлось подождать около двадцати минут, затем появился царь.

Александр был красивым мужчиной, с густой кудрявой шевелюрой и залысинами у лба, бакенбардами, прямым носом и красиво очерченными губами. На нем снова был простой мундир, но с расшитым золотом четырехдюймовым стоячим воротником, доходящим сбоку до ушей и даже частично их закрывающим, а плотный шелковый шарф был завязан под подбородком.

Не считая Наполеона, Александр обладал самым интересным и оригинальным характером среди современных им монархов. Он был воспитан при либеральном дворе своей бабки, Екатерины Великой, а воспитателем его был швейцарец Лагарп. Благодаря ему Александр проникся основополагающими принципами Французской революции о человеческих правах, и если бы не объединенное противостояние знати, которое он не смог преодолеть при восхождении на трон, то император освободил бы миллионы крепостных рабов, которые составляли большую часть его подданных.

Екатерина настолько ненавидела и презирала своего сына Павла, что решила сделать молодого внука Александра своим наследником, но умерла, не успев подписать составленное уже новое завещание. Однако в жены ему она предназначила очаровательную принцессу Марию Луизу Баденскую, и молодые люди влюбились друг в друга с первого взгляда. Результатом этого было то, что их двор считался самым респектабельным в Европе.

Великий князь Павел в царствование своей матери был весьма эксцентричен, все свое время он проводил в муштровании и обучении бригады солдат, которую предоставили в его распоряжение, чтобы отвлечь от каких-либо проказ, а когда он взошел на трон, то начал проявлять все более явные признаки душевного нездоровья. Его часто охватывали неконтролируемые вспышки гнева, и в такие моменты он без всякого повода ссылал придворных в Сибирь. Одержимый идеей, что против него готовится заговор с целью его устранения, он счел необходимым удалиться от жены, сыновей и своих министров, хотя семья была абсолютно лояльна по отношению к нему. Однако этого нельзя было сказать о министрах, которые, опасаясь за свое положение, решились на его убийство.

Если учесть, что все эти восемь лет царствования Павла I его наследник беспрестанно находился под угрозой пожизненного заключения в крепость, было поразительным, что, взойдя на престол, Александр не превратился в мрачного тирана. Напротив, он сохранил свои высокие идеалы, и хотя на некоторое время он оставил на местах министров своего отца, позже собрал вокруг себя группу своих друзей: Виктора Кочубея, Николая Новосильцева, Павла Строганова и Адама Чарторыжского, которым не терпелось ввести широкие реформы для облегчения положения русского народа. Однако вопреки своей склонности к демократии Александр продолжал ощущать себя самодержцем, чье мнение неоспоримо и окончательно.

Коротким кивком он ответил на глубокий поклон Чернышева и Роджера, затем отпустил адъютанта. Сидя перед прекрасным столом в стиле Людовика XV, царь несколько минут изучал Роджера, прежде чем начать разговор.

Роджер стоял по стойке смирно. Он подумал, что, наверное, когда на тебя так внимательно смотрит император, стоит опустить глаза. Но по опыту он знал, что дерзость всегда бывает вознаграждена, поэтому не отвел взгляда от царя, хотя и придал ему выражение, в котором читалось глубокое восхищение.

Наконец Александр холодно произнес:

– Я заглянул в ваши документы. Оказывается, вы полковник, командор Почетного легиона и член персонального штата императора Наполеона. Теперь, когда вы сбрили бороду, я без сомнения узнаю в вас англичанина, который был в Санкт-Петербурге весной 1801 года и был замешан в смерти моего отца. Что это значит? Я не понимаю, кто вы на самом деле. Объясните, если сможете.

Роджер знал, что Александр непричастен к убийству отца, он даже упал в обморок, когда ему сообщили об этом. Помнится, он с большой неохотой согласился не казнить убийц; так что первое препятствие, которое Роджеру надо преодолеть, – это объяснить, что он не один из них.

– Государь, – торжественно сказал он. – Вы помните, что отец вашего императорского величества из ненависти к вашей венценосной бабушке отказался от всей ее политики. В то время как она была готова присоединиться к державам, вошедшим в Первую коалицию, чтобы уничтожить банду террористов, которые тогда господствовали во Франции, царь Павел Первый заключил с ними соглашение. Это было такой серьезной угрозой интересам Англии, что я был послан премьер-министром Питтом поддержать царских министров и других влиятельных людей, которые опасались потерять свое положение и состояние, в выступлении против вашего отца. Я клянусь, что не убивал его, но вынудил его отречься, чтобы сделать вас регентом – подобно тому, как у нас в Англии назначили принца Уэльского, когда король Георг Третий стал душевнобольным. Это верно, что я был среди полусотни других заговорщиков, которые собрались в доме графа Палена в эту роковую ночь, что позже я пришел во дворец вместе с генералом Беннигсеном и братьями Зубовыми; но ни генерал, ни я ни в коей мере не причастны к убийству вашего отца. Все происходило в полном мраке, неведомо для нас, после того как отец вашего императорского величества отказался подписать отречение.

Александр кивнул:

– Да, это я допускаю, я получил в свое время объяснения генерала Беннигсена. Но это не ответ на вопрос, почему вы, аккредитованный всего несколько лет тому назад как секретный представитель британского премьер-министра, возникаете сейчас как член штаба императора Наполеона.

Пожав плечами, Роджер развел руками и ответил:

– Позвольте сказать, ваше императорское величество, я был лишь игрушкой в руках обстоятельств. На самом деле я англичанин, сын адмирала сэра Кристофера Брука, но сестра моей матери вышла замуж за дворянина из Страсбурга, и у них был сын примерно моего возраста. В юности я был зачарован новым идеалом «Свобода, Равенство, Братство», рожденным либеральной революцией во Франции. Я убежал из дома к своей тете в Страсбург и, живя в ее семье, научился свободно говорить по-французски. Я мечтал поехать в Париж и внести посильный вклад в дело революции. Случилось так, что мой кузен погиб, а затем Британия вступила в войну с Францией. Поэтому я приехал в столицу как француз, сменив мое имя на «де Брюк» и выдав себя за него.

Роджер замолчал, и царь кивнул:

– Это очень интересно. Продолжайте.

Роджер поклонился.

– Я прожил там всю Директорию и понял, что революция сменилась кровавой анархией. Разочарованный и недовольный тем, что увидел, я вернулся в Англию. Отец направил меня к премьер-министру, чтобы я как очевидец описал ему, что происходило в Париже. И тогда господин Питт предложил мне вернуться туда и информировать его о том, что происходит во Франции.

Царь нахмурил брови. Откинувшись назад, он спросил с мрачным неодобрением:

– Вы хотите сказать, что вы, дворянин, согласились стать шпионом?

– Государь, – Роджер пожал плечами, – я стал им. Я был убежден, что это самая ценная услуга, которую я могу оказать моей стране. И мне не стыдно за ту роль, которую я играл эти последние шестнадцать лет. Мне повезло, что я познакомился с генералом Бонапартом, когда он был неизвестным артиллерийским офицером во время осады Тулона. С тех пор я выполнил много миссий как под моим собственным именем Роджера Брука, так и под именем шевалье де Брюка, которые дали возможность Англии срывать планы Наполеона. Не последнюю роль сыграл я в том, чтобы ускорить ваше вступление на трон, что привело к разрыву союза между Францией и Россией и вашему союзу с Англией. То, что время от времени мне приходится предавать императора, который считает меня своим другом, много лет помогает моей военной карьере, награждает меня, часто противно моей натуре, потому что во многих отношениях я им восхищаюсь. Но для меня на первом месте стоят интересы моей страны. И я могу только просить у вашего величества понимания моей странной судьбы, приведшей меня сюда в качестве французского пленного, который на самом деле много лет служит Англии как секретный агент.

Лицо Александра смягчилось, и он произнес с легкой улыбкой:

– Господин Брук, хотя ваши этические принципы остаются на вашей совести, я не могу не выразить своего восхищения человеком, который много раз рисковал своей жизнью, чтобы достать для своей страны важные сведения. Состоите ли вы, или, вернее, состояли ли перед пленением, в связи с британским правительством?

Роджер покачал головой:

– Нет, государь, после смерти господина Питта у меня нет склонности служить его бездарным преемникам. Я вернулся на европейский материк только из-за скуки. Мне надоело вести праздную жизнь в Англии, и, поскольку во французской армии я человек известный и у меня там больше друзей, чем в моей родной стране, я решил вернуться в штаб императора. После Трафальгара Англия больше не опасается вторжения наполеоновской армии, так что теперь она находится в стороне от центра конфликта. Я никогда особенно не любил пруссаков, так что не возражал повоевать против них, просто из-за того удовольствия, которое я испытываю от деятельной жизни. Но стоит только Англии вновь почувствовать какую-нибудь угрозу, я, разумеется, сделаю все, чтобы помочь ей.

Немного помолчав, царь сказал:

– Господин Брук, мне кажется, вы не осознаете реального положения дел. Я союзник Англии. Стоит моим армиям потерпеть поражение, храни нас Николай-угодник, Бонапарт тут же воспользуется тем, что у него развязаны руки для нанесения вреда вашей стране. Хотя, быть может, он больше не будет в состоянии вторгнуться в Англию, он всегда вынашивал честолюбивые замыслы стать вторым Александром Македонским на Востоке. Вполне возможно, что он направит свои легионы против Турции и Персии, затем изгонит Англию из Индии и лишит таким образом вашу страну одного из главных источников богатства. Желаете ли вы, как вы заявили позавчера, когда, нарушив строй, бросились к моим ногам, служить мне, как вы служили господину Питту, помогая готовить поражение Франции?

И снова Роджер поклонился.

– Мне понятно, что вы имеете в виду, ваше императорское величество. Если вы устроите дело так, чтобы меня обменяли на русского офицера такого же звания, я сделаю все, что смогу, чтобы быть вам полезным.

– Хорошо, – кивнул царь. – Тогда завтра мы продолжим наш разговор. – Взяв со стола серебряный колокольчик, он позвонил в него.

Вошел Чернышев, который ждал снаружи, он проводил Роджера обратно в его комнату. Было уже около часа ночи. Удовлетворенный тем, какой оборот приняли его дела, Роджер разделся и повалился на кровать.

На следующий день, в воскресенье, после окончания службы в большой православной церкви, царь послал за Роджером. На этот раз Александр был вместе с князем Адамом Чарторыжским и секретарем, сидящим за маленьким столиком и готовым записывать. Князь Адам, хотя и поляк по национальности, был министром иностранных дел и близким другом царя. Он много путешествовал, два раза подолгу бывал в Англии и бегло говорил по-английски.

Александр был совсем не так прост, и, по-видимому, он решил убедиться, что Роджер и в самом деле был англичанином, а не французом, говорящим по-английски и втайне преданным Наполеону. Поэтому разговор начал Чарторыжский, который задал ему ряд вопросов о лондонских клубах и хозяйках известных салонов.

Это слегка позабавило Роджера, ведь он был членом клуба консерваторов и легко сумел убедить князя, что ему хорошо известен лондонский свет; вскоре выявилось, что у них много общих знакомых, включая ближайшего друга Роджера лорда Эдуарда Фицдеверела, которого близкие друзья называли Друпи[7]Нед.

Полностью удовлетворенный проверкой, Александр пригласил его сесть и выпить вместе с ними бокал вина, а затем начал задавать ему вопросы о французской армии.

Роджер сказал, что, по его мнению, ее численность достигла 75 тысяч человек и среди них только половина французов. Но схватка под Эйлау, длившаяся целый день, была столь кровавой и жестокой, что на треть сократила численность воинов за счет убитых, раненых и пленных.

В ответ на это царь улыбнулся:

– Мы тоже очень тяжело пострадали, но мои владения более просторны, чем у Франции, Австрии и Пруссии, вместе взятых. Мобилизовать солдат и доставить их на фронт занимает много времени, но со дня на день пополнение прибудет. Кроме того, в ближайшее время я уезжаю в Мемель для встречи с прусским королем, и я очень надеюсь, что мы вместе сможем выставить армию значительно более многочисленную, чем французкая.

Роджер покачал головой:

– Я бы на это не рассчитывал, государь. Главным козырем Бонапарта всегда являлись его организаторские способности и быстрота выполнения своих планов. Вы должны знать, что в течение двенадцати часов после того, как ему оказали сопротивление при Эйлау, его начальник штаба разослал множество курьеров в страны, находящиеся в данный момент под владычеством Франции, – в Польшу, Ганновер, Рейнский союз, Голландию, Пьемонт, Венецию, Далмацию и Италию, а также и во Францию, – с требованием немедленной присылки подкреплений. Меня не удивит, если численность его армии удвоится к следующему генеральному сражению с вами.

– Может быть, – заметил Чарторыжский. – Но тогда его войско будет состоять из плохо обученных новобранцев. Если судить по поведению некоторых полков при Эйлау и по пленным, которых мы там взяли, то ясно, что Великая Армия уже не та неодолимая сила, что при Ульме и Аустерлице.

– Совершенно верно, князь, – ответил Роджер. – Инородные элементы, естественно, недовольны тем, что им приходится воевать за величие Франции, да и французы больше не проявляют тот пыл, что раньше, кроме тех случаев, когда на них смотрит император или когда их привлекает легкая добыча. Многие из них мечтают поскорее покончить с кампанией и вернуться домой. Это относится и к некоторым маршалам. Они бы не слишком огорчились, если бы им больше не пришлось рисковать жизнью, а вместо этого довелось бы оставшиеся годы провести в роскоши, богатстве и почестях.

Царь взял щепотку нюхательного табака.

– Должно быть, они очень необычные люди, сведения о неприятельских генералах никогда не бывают лишними. Расскажите мне, что вам о них известно.

Роджер улыбнулся.

– Единственное, что у них у всех общего, государь, – их сравнительно молодой возраст и большой военный опыт. Из тех, кто активно действует в настоящее время, за исключением Бертье, начальника штаба императора, и тупоумного Монси, шефа жандармерии, все возрастом чуть выше сорока. Это вздорная, упрямая компания, и они так болезненно завидуют друг другу, что только один Наполеон может держать их в узде. Вероятно, самый талантливый из них – это Массена, но, когда их в 1804 году всех произвели в маршалы и друзья поздравляли его, он с отвращением воскликнул: «Не вижу, чему тут радоваться – всего лишь один из четырнадцати».

– Я думал, их было восемнадцать, – вставил князь.

– Так и было, но четверо из них – Келлерманн, Лефевр, Периньон и Серюрье – были только почетными маршалами, с учетом их заслуг в революционных войнах. Как вы знаете, политикой императора было преодоление враждебности самых влиятельных якобинцев, которые не могли простить ему, что он стал монархом. Ланн, Ожеро, Журден и Бернадот были пламенными республиканцами, но после этого стали послушными. Последнему, хотя он и был злейшим врагом Наполеона, он присвоил титул князя де Понто-Корво, почти все остальные носили титулы герцогов.

– А кто из них, по вашему мнению, самый смелый? – спросил царь.

– Ней, Ланн и Мюрат могут разделить эту честь, государь. Как командующий кавалерии Мюрат неподражаем. Он сам руководит каждой крупной атакой, в им самим придуманном мундире, усыпанном золотом и драгоценными камнями, украшенном кивером со страусовыми перьями длиной в фут.

– А самый способный?

– Массена, Сульт, Мортье и Даву. Когда им всем присвоили звания маршалов, все презрительно усмехались, услышав имя Даву, но с тех пор он не раз оправдал это звание.

При Ауэрштедте без помощи и руководства императора он одержал большую победу над армией, вдвое превышавшей численностью его корпус, а после этого, я уже говорил об этом, он спас французов от разгрома при Эйлау. Быть может, я должен включить и Бертье, не как генерала, а за особые таланты. В его большой голове просто живая картотека. Он сможет в любой момент сообщить вам, где находится какое-либо армейское подразделение и сколько потребуется времени, чтобы переместиться из одного места в другое. Он бесподобен в качестве начальника штаба.

– Вы не упомянули Бессьера и Брюна.

– Продвижение Бессьера тоже многим не понравилось, ваше высочество, из-за его молодости. Но как командующий Императорской гвардией он превосходен – я не хочу ничего дурного сказать о вашей Дворцовой гвардии! – он превратил свой корпус в самую слаженную военную машину во всей Европе. Что же касается Брюна, то он полное ничтожество и получил свой маршальский жезл только потому, что победил англичан, когда они послали свой экспедиционный корпус в Голландию незадолго до того, как Наполеон вернулся из Египта. Но любой болван мог бы превзойти в военном искусстве такого глупого человека, как наш герцог Йоркский.

– А что вы можете сказать об остальных? – спросил князь. – Судя по тому, что я слышал, Мармон, Макдональд, Сюше, Виктор и Жюно были не хуже многих других.

Роджер рассмеялся:

– Это надо было видеть, чтобы поверить, – ярость, которую они проявляли по целым неделям. Мортье фактически был назначен вице-королем Далмации, и я не знаю, почему он не получил свой маршальский жезл. Макдональд, Сюше и Виктор также заслужили жезлы за свои подвиги в Италии. Но Жюно – другое дело. Наполеон понял, что он не годится в командующие корпусом, но император никогда не забывал своих старых друзей, а ведь много лет назад Жюно фактически содержал его, когда у Наполеона было очень мало денег. Поэтому он успокоил старого друга, сделав военным комендантом Парижа.

Они беседовали около часа о военных кампаниях Наполеона и его административных способностях. Наконец царь сказал:

– Хоть он и выскочка, я не могу не восхищаться человеком, который вывел Францию из состояния анархии и установил в ней порядок, а также его кодексом законов, воплотившим в жизнь многие послабления, которые я хотел бы дать своему народу. По очевидным причинам, господин Брук, я должен обращаться с вами как с военнопленным, но, как только будет возможно, договорюсь о вашем обмене, и питаю надежду, что в течение месяца после того, как вы будете освобождены, вы найдете способ передать мне информацию о наиболее важных намерениях Наполеона.

– Это будет нелегко сделать, государь, – задумчиво сказал Роджер. – Не могли бы вы назвать хоть один способ, которым я смог бы воспользоваться?

На это ответил Адам Чарторыжский:

– Вы составили неверное мнение о польском народе по тому, что вы видели. Моя нация разобщена сейчас. Половина верит смутным обещаниям Бонапарта, что если поляки помогут нанести поражение России, то он восстановит независимость Польши. Другая половина, которая включает большинство наших знатных семейств и просвещенных людей, не верит расплывчатым посулам самозваного императора, который не раз нарушал свое слово. Они предпочитают довериться его императорскому величеству, который обещает, что под защитой России они получат независимое правительство. Вам нетрудно будет познакомиться с несколькими польскими офицерами, служащими в настоящее время во французской армии; прощупайте их на предмет их взглядов, если вы найдете одного или нескольких, которые неохотно воюют с Россией, убедите их дезертировать при первой же возможности и передайте с ними любую полезную информацию, которая у вас будет для нас.

Роджер знал, что он еще жив потому, что за исключением тех редких случаев, когда у него не было выбора, он никому не рассказывал о том, что он секретный агент; поэтому он сразу решил, что не может принять план князя. Тем не менее он ответил:

– Без сомнения, эту мысль надо использовать. Но если возникнут благоприятные обстоятельства, при которых я смогу, не подвергая себя ненужному риску быть убитым, позволить снова взять себя в плен, я воспользуюсь этим; тогда я смогу представить вам намного более полную картину состояния армии французов, чем если б доверился любому посыльному.

Аудиенция была закончена. Царь попрощался с Роджером, и тот удалился с поклоном и был препровожден Чернышевым обратно в свою комнату.

Прошли две недели, в течение которых он имел три долгие беседы с князем Чарторыжским о состоянии французской армии; но все остальное время Роджер был обречен на праздность, он проводил время за чтением французских книг, которых немало оказалось в дворцовой библиотеке.

Утром последнего дня марта Чернышев приветствовал его веселой улыбкой и приятной новостью.

– Вопрос о вашем обмене улажен. Я получил приказ сопровождать вас в деревню на реке Алле, в нескольких милях выше Алленштейна[8], и там произвести обмен.

Это означало, что предстоит путешествие более чем в сто десять миль, но уже установилась оттепель, и вместо саней они смогли использовать хорошо обитую изнутри карету. Их сопровождали форейторы, которые выполняли функции слуг, у них был запас продовольствия, так что слуги могли приготовить еду в любом месте, где путешественники пожелали бы остановиться и пообедать.

Во многих местах снег растаял очень быстро, и вода стекала ручьями, образуя маленькие озера и реки; в других местах сугробы еще были целы и лежали ледяными горами в несколько футов высотой, через которые карету приходилось провозить с осторожностью. Таким образом, они достигли Алленштейна лишь через четыре дня и там заночевали.

Рано утром пятого дня Роджер распрощался с Чернышевым, и с некоторым риском был перевезен через стремительную речку Алле под белым флагом. На другом берегу его ожидал русский полковник, который его тепло приветствовал. Пожав взаимно руки, они поздравили друг друга с близкой свободой; затем русский полковник взошел на паром и отправился на другую сторону реки, в расположение русской армии.

Встретивший Роджера французский офицер рассказал ему, что, проведя неделю в окрестности Эйлау, чтобы закрепить за собой победу в той битве, император отвел армию за реку Пасленку и верхнее течение реки Алле, где теперь армия и находится на зимних квартирах. Главной базой армии стал Торунь, находящийся сзади, на Висле, но штаб разместился в Остероде, в двадцати милях отсюда.

Получив верховую лошадь и четырех гусар в сопровождение, Роджер отправился в Остероде, а когда приехал туда, узнал, что император в данный момент находится на некотором расстоянии, в замке Финкенштейн.

Добравшись туда, он обнаружил, что этот замок совсем не похож на замок Знаменского, который был просто старым укрепленным помещичьим домом. Финкенштейн был огромным, мрачным, обнесенным зубчатой стеной зданием, в котором могли бы разместиться несколько сотен человек, во внутреннем дворе толпились конные офицеры, постоянно прибывали и уезжали ординарцы.

Справившись о герцоге Фриульском, Роджер был рад узнать, что его старый друг находился здесь. В прежние времена, до Империи, герцог был просто полковником Дюроком, главой адъютантов Наполеона. Затем, когда образовался двор, ему присвоили звание генерала и назначили обер-гофмейстером империи. Однако Наполеон неоднократно посылал его с дипломатическими миссиями – он часто таким образом использовал самых умных членов своего штаба.

Мишель Дюрок встретил Роджера с распростертыми объятиями, сочувственно выслушал рассказ о его злоключениях последних двух месяцев, а затем рассказал ему все последние новости, касающиеся положения во французской армии.

Битва при Эйлау оказалась еще большим несчастьем, чем предполагал Роджер. Корпус Ожеро, потеряв дорогу во время метели, попав под обстрел русских пушек, был полностью разбит, его остатки расформированы, и уцелевшие солдаты переведены в другие полки. Наполеон обычно преуменьшал французские потери в официальных бюллетенях, которые он выпускал после крупных сражений. На этот раз он определил их как 1900 убитых и 5700 раненых; но в действительности боевой состав сократился почти на 30 тысяч человек, а 45 тысяч оставшихся находились в очень трудном положении.

Мяса почти невозможно было раздобыть, и они еле-еле существовали на голодных пайках из сухарей и корнеплодов. Их мундиры изодрались, многие из них замерзали по ночам, линия фронта все время менялась, они жили в постоянном страхе перед рейдами казаков, поскольку их собственная кавалерия была неспособна их защитить из-за крайнего истощения лошадей, которые едва передвигали ноги.

Пораженный, Роджер воскликнул:

– Но ведь это не в правилах императора – позволить своей армии дойти до такого жалкого состояния. Разве он ничего не сделал за эти два месяца, чтобы исправить положение?

Дюрок пожал плечами.

– После Эйлау Наполеон послал полномочных представителей к прусскому королю Фридриху Вильгельму с предложением вернуть часть его территорий, он воздержался от прежнего своего предложения Пруссии стать его союзником против России. Но царю удалось уговорить этого несчастного, нерешительного монарха не соглашаться с нашими предложениями, – ответил он, а затем продолжил: – Бертье, или, как теперь его надо называть, маршал князь Невшательский, работает не жалея сил, собирая резервы в Польше, Баварии, Саксонии, на Рейне, он даже шантажировал испанцев, вынудив их послать корпус для удержания Ганновера для нас, чтобы забрать оттуда французский гарнизон и перевести сюда. Во Франции объявили новый призыв восьмидесяти тысяч мужчин, или, вернее, мальчиков. Это уже третий за последний год, и этих мальчиков призвали за одиннадцать месяцев до того, как они достигли призывного возраста. Мортье, я имею в виду герцога Тревизского – никак не могу привыкнуть к этим новым именам, – был отозван со своего наблюдательного поста в шведской армии, который он занимал в Стралсунде. Неделю тому назад шведы перешли в наступление, так что он двинул свой корпус назад, чтобы помешать их продвижению. Тем временем Австрия снова стала неспокойной, и стоит ей объединиться с нашим неприятелем, как мы будем отрезаны от Франции.

– Ну и картина, – сказал Роджер, напустив на себя обеспокоенный вид. – А что с Англией? Я предполагаю, что она не бездействовала в такой благоприятный момент и сделала сильный выпад против своего безжалостного врага?

Дюрок засмеялся:

– Напротив, впервые за многие годы она перестала демонстрировать свой агрессивный нрав. Наша разведка сообщила нам, что было предложение послать экспедиционный корпус на помощь шведам в Стралсунд. Но она может собрать не более двенадцати тысяч человек, хотя это ниже ее достоинства – делать такой ничтожный вклад в войну против нас на Континенте. Говорят, Англия вызывает у русского царя недовольство как союзник, который никогда не оказывает ему военную помощь и даже не выделяет достаточных субсидий, чтобы платить жалованье собственным войскам. Все, что их бездарное правительство сделало до сих пор, – это послало флот, который в феврале ворвался в Дарданеллы, потом появился у Константинополя с той целью, чтобы вынудить султана Селима уступить в споре с Россией, так чтобы царь смог отвести несколько своих дивизий с Дуная и использовать их здесь для войны с нами; они также хотели потребовать сместить нашего посла генерала Себастьяни. Но Себастьяни так успешно держал Селима в руках, а народ Константинополя был настолько разгневан нахальными требованиями англичан, что всего лишь за день они подтащили к Босфору тысячу пушек, нанесли неприятельскому флоту большой урон и заставили его с позором удалиться.

Нахмурившись, Роджер перевел разговор на другую тему.

– Все, что ты говоришь мне о здешнем положении, кажется мне совершенно странным. Всем известна способность Бертье доставлять подкрепление так, что подводы никогда не приходят на место вовремя и скапливаются, загромождая пути. Но что ты скажешь об императоре? Почему он, со своим выдающимся умом, не выработал политику, которая привела бы к раздору между нашими врагами, так чтобы они не выступили сообща, чтобы их можно было разбить по отдельности?

– Друг мой, тебя так давно не было в штабе. Хочешь верь мне, хочешь нет, но Наполеон потерял всякий интерес к ведению войны. Он здесь с Марией Валевской. Я допускаю, что она очаровательное юное существо – благородная, скромная, лишенная честолюбия. Теперь она отвергнута своим престарелым супругом и беззаветно полюбила нашего государя. Он же стал совершенно другим человеком. Он как будто сбросил с себя годы, стал как юноша-подросток. Он полностью находится во власти ее чар. Иногда он целыми днями не выходит из ее покоев и не желает обсуждать дела. Десять дней тому назад, или немного больше, у нас здесь были миссии от турок и персов. И только раз он согласился принять этих дипломатов. А они оба могли бы оказать нам неоценимую помощь, изматывая русские войска. Естественно, что они обиделись и стали неуступчивы, но я ничего с этим не мог поделать.

Роджер выразил свое сочувствие, но в глубине души он порадовался, что, по-видимому, злейший враг Англии теряет свою хватку и через несколько недель будет разбит русскими и пруссаками; его мишурная империя распадется на части, Европа восстановит свои прежние границы.

Попросив Дюрока, чтобы тот договорился об аудиенции у императора как можно скорее, Роджер отправился в столовую для высшего офицерского состава. Там его с восторгом встретила группа старых товарищей, но многих уже не было в живых, и он с огорчением узнал, что они погибли при Эйлау.

Три дня ждал Роджер, не получая никакого ответа от своего суверена, и с каждым днем он становился все более нетерпеливым, потому что лелеял мысль о том, как бы поскорее уехать из Польши.

Много лет тому назад Роджер купил себе маленький замок неподалеку от Сен-Максима, на юге Франции. Под предлогом слабых легких и пули, которую он поймал при Маренго, он часто получал отпуск зимой и уезжал туда; это давало ему возможность незаметно посетить Англию и лично доложить господину Питту о положении дел во Франции.

Но в этом году он попал в водоворот событий. После того как в мае прошлого года он вернулся во Францию, он с удовольствием провел лето в Париже. Не в его правилах было просить об отпуске раньше декабря, так что, естественно, он сопровождал императора, когда тот начал в сентябре кампанию против Пруссии. После двойной победы при Йене и Ауэрштедте он с удовольствием воспользовался возможностью попутешествовать: Роджер посетил Берлин и Варшаву, где раньше не бывал. Таким образом, когда настал декабрь, он больше не состоял на службе британского правительства, да к тому же ему не о чем было докладывать. Что могло бы пойти на пользу его ныне отживающей свой век стране? Он вместо того, чтобы попросить об отпуске, остался при штабе императора. Наполеон снова начал военные действия в январе, намного раньше, чем ожидалось, и это поставило Роджера в неловкое положение. Он уже не мог попроситься в отпуск, чтобы провести остаток зимы на юге Франции, это было бы воспринято его товарищами как трусость, потому что они не знали о его искусно придуманной болезни. Поэтому он принял участие в войне, и это закончилось для него в Эйлау.

Однако сейчас, когда только начиналась весна, еще предстояло несколько недель холодов и несколько недель слякоти, он передумал и принял решение при первой же встрече с Наполеоном просить у него отпуск на два месяца, чтобы избежать ужасного положения, которое ожидало армию еще некоторое время. Он решил как можно скорее уехать из Польши на берег Средиземного моря, где никто не думает о войне, разве что в тех случаях, когда проходят торжественные праздники в честь побед императора с роскошными обедами и реками шампанского. Там Роджер сможет вести праздную жизнь богатого и блестящего офицера, расцвеченную веселыми торжествами в компании элегантных мужчин и красивых женщин не очень строгой морали.

У него не было ни малейших угрызений совести из-за того, что он не сможет послужить Александру. Он всегда придерживался правила «на войне и в любви все дозволено» и считал, что его полностью оправдывает то, что он получил свободу, введя в заблуждение царя.

Утром четвертого дня в замке Финкенштейн он шел по коридору и внезапно увидел, что к нему приближается император.

Лицо Наполеона засветилось от радости, и он воскликнул:

– А! Мой храбрый Брюк! Я боялся, что вас убили. Когда мне сообщили, что вы попали в плен к этим чертовым русским и вас можно обменять, я по-настоящему обрадовался. А в данный момент вы мне здесь очень нужны. И турки, и персы послали ко мне свои посольства. Это побудило меня придумать план, как ударить этому дураку Александру в спину. Поэтому я посылаю генерала Гардана с миссией сначала в Турцию, потом к шаху. В нее войдут много офицеров. Но мне нужен хоть один, который был бы мне лично предан, чтобы он частным образом держал меня в курсе продвижения дел.

Внезапно Наполеон поднял руку, схватил Роджера за ухо и дернул его.

– Вы, Брюк, с вашим знанием Востока, как раз для этого подходите. Собирайтесь, берите с собой все, что сможете, за мой счет и готовьтесь отправиться в Константинополь.

## Глава 6. Величайший политик своей эпохи

Роджер сморщился от боли: ведь хотя этот жест Наполеона всегда означал его расположение, он был далеко не безобидным.

В тот же момент он понял, что эта идея императора угрожает его планам. Прощайте мечты о беззаботном, праздном отдыхе на солнцепеке на Ривьере; прощайте теплые воды и песчаные пляжи Средиземноморья; прощайте приятные поездки в Сен-Тропез и в Ниццу, где он смог бы познакомиться с какой-нибудь очаровательной дамой, стать ее любовником и скрасить свои дни и ночи восторгом и экстазом. А вместо этого его ожидают нескончаемые переезды по плохим дорогам, остановки на ночь в дрянных гостиницах, путешествие по полуварварским Балканам в страны, где всякая мало-мальски смазливая женщина строго охраняется в гареме, а пища, должно быть, отвратительна на вкус. Он обязательно должен тем или иным способом отговорить императора посылать его в эту миссию, грозящую разрушить мечты Роджера, которые он лелеял вот уже несколько недель.

Придя в себя, он ответил:

– Ваше величество, мне необыкновенно повезло, что при моей слабой груди мне удалось избежать пневмонии и смерти в плену у русских; но мне здорово досталось, как вы можете увидеть по моему изможденному виду. Я как раз собирался просить у вас двухмесячный отпуск, так чтобы я смог подлечиться на юге Франции.

Наполеон пожал плечами:

– Но, дорогой Брюк, миссия, которую я вам предлагаю, может с таким же успехом послужить этой цели. Вспомните, что зимой 99-го года по вашему же собственному желанию вы, вместо того чтобы поехать в ваш замок в Сен-Максиме, поехали как мой тайный личный представитель на острова Карибского моря, чтобы проверить правдивость донесений моих жалких адмиралов об их неуспехах с английским флотом. Эта поездка в Турцию и Персию мало отличается от той. Вы сможете сбежать от холодов и туманов этой проклятой страны в теплые края, где целыми днями светит солнце, которое так вам необходимо.

На самом деле у Роджера тогда были свои важные причины согласиться отправиться в Вест-Индию. Но он не мог в этом признаться. Поэтому он попытался действовать по-другому.

– Ваше величество, я боюсь, что смогу принести мало пользы в качестве члена такой делегации. Я никогда не был ни в Турции, ни в Персии и не говорю на их языках.

Наполеон сделал нетерпеливый жест, чтобы отмести его возражения.

– Это не имеет значения. В вашем распоряжении будут хорошие переводчики, а также большой запас подарков, чтобы подкупить там посредников между Гарданом и пашой, и эти люди будут вас информировать об их разговорах; так что вы сможете мне сообщать об успехах миссии и о правдивости посылаемых мне донесений. А то иногда они имеют целью сохранять мне хорошее настроение.

Роджер был не в восторге от такого задания, он не хотел шпионить за своими же товарищами-офицерами. Его донесения об эффективности французского флота в Вест-Индии имели своей целью дезориентировать Наполеона и таким образом помочь его стране. Но зная, что у императора отсутствуют угрызения совести, Роджер не стал ему рассказывать о своих. Он просто сказал:

– Я очень сомневаюсь, что смогу судить о ходе таких переговоров, потому что ничего не знаю о политике этих стран, о том, как их государственные деятели ведут свои дела.

Наполеон тут же отверг эти его возражения.

– Вы проедете через Варшаву. Талейран находится сейчас там, и он сможет вам все рассказать о планах турок и персов. А что касается повадок их государственных деятелей, – Восток есть Восток, а вы в моей свите самый крупный знаток в этой области.

Опять Роджер попался в ловушку. Своим назначением в адъютанты он был обязан тому, что он путешествовал в Индию и обратно через Красное море и Египет. Наполеона всегда притягивал Восток; и случилось так, что после своей триумфальной Итальянской кампании он снова обратил внимание на Роджера, который только что возвратился из Индии. Бонапарт, который уже видел себя владыкой Нила и вторым Александром Великим, провел несколько вечеров, с увлечением слушая рассказы Роджера о его путешествии. Затем, поняв, что тот обладает многими ценными качествами, генерал сделал его постоянным членом своего штаба.

Роджер воскликнул в отчаянии:

– Ваше величество, вы не можете смешивать в кучу все восточные страны, как если бы они были населены одним и тем же народом. В одной Индии больше различных народностей, чем в Европе; и ни одна из них не похожа на персов или турок.

Внезапно лицо императора сделалось хитрым.

– В этом, без сомнения, вы правы. Но я хочу, чтобы эти страны начали причинять беспокойство русскому царю, в этом цель моей миссии. Одна из задач Гардана во время переговоров в Персии – нащупать пути, с помощью которых позже, после того, как я нанесу поражение России в союзе с шахом, мы смогли бы быстро добраться до Индии. И вы, Брюк, с вашим знанием Индии, способны лучше любого другого помочь ему в достижении этой цели.

Напрасно стал бы Роджер убеждать его в том, что, хоть он и был одним из немногих европейцев, пересекших страну от Калькутты до Бомбея, он не знал ни одного из сотни городов и десятков рек на этой территории. Император считал его авторитетом в этой области, как счел бы знатоком Испании человека, проскакавшего от Сан-Себастьяна до Гибралтара. А если уж Наполеон что-либо вобьет себе в голову, разубедить его в этом невозможно.

Сохраняя свою обычную почтительность и веселость, которую он взял за правило демонстрировать своему императору, но внутренне кипя от ярости, Роджер удалился, понимая, что, если не произойдет ничего непредвиденного, его надежды на жизнь в роскоши под солнцем Южной Франции испарятся как дым и через несколько дней он будет находиться на пути в Константинополь.

Ничего непредвиденного не произошло. Наоборот, на следующее утро за Роджером прислали от Бертье. Подобно Мюрату, маршал имел пристрастие к расшитым мундирам, которые он сам придумывал, но, в отличие от красавчика-кавалериста, безобразный низкорослый начальник штаба, со слишком крупной для его тела головой, достиг лишь того, что стал явно смешным. Поздравив Роджера с тем, что он получил свободу, Бертье сказал:

– Его величество сообщил мне, что приказал вам присоединиться к делегации генерала Гардана, которая отправляется на Восток. Он желает, чтобы я проинформировал вас о тамошней ситуации и о том, чего он желает достичь. Англичане пытаются отколоть Турцию от союза с нами. Пока им это не удается, но у султана возникли осложнения с его собственным народом, поэтому он хочет, чтобы мы помогли ему укрепить его положение, тем самым мы еще крепче привяжем его к нам. Этого мы надеемся достичь тем, что снабдим его современным оружием и затем пошлем французские войска ему в поддержку. Но у одной Турции не хватит сил доставить серьезные неприятности России на этом театре военных действий, поэтому приезд сюда делегации от шаха подсказал императору идею заключить Тройственный союз между Францией, Турцией и Персией. Поскольку персы хорошо к нам относятся, – продолжал маршал, – а с Россией они враждовали веками, есть большие шансы, что им понравится идея объединиться с турками и отнять у царя большие территории, пограничные с ними, в то время, когда он полностью занят войной с нами здесь, на севере.

– С другой стороны, – сказал Роджер, – наш государь намерен создать для русского царя сложности на юге, чтобы отвлечь часть его войск отсюда, с севера.

Бертье кивнул своей массивной головой:

– Да, таково намерение, и, поскольку у персов имеется значительная армия, состоящая из воинов с репутацией упорных бойцов, оно, возможно, осуществится.

– Очень хотел бы, чтобы вы оказались правы. Однако, по-моему, у них только что закончилась эра «лука со стрелами», я предвижу, что несколько русских полков дисциплинированных гусар отобьют нападение такой орды.

– Я не согласен с вами. Если существуют в мире конные воины, равные по силе казакам, то это персы. Кроме того, в намерения императора входит послать войска не только султану, но и шаху. А с ними и офицеров, которые смогут научить генералов этих восточных суверенов самым современным методам ведения войны.

Роджер заметил с несколько циничной усмешкой:

– Рад услышать, что новый образ жизни нашего государя не лишил его способности заботиться об успехах своих блестящих замыслов, поддерживая их практическими мерами.

Лишенный чувства юмора, Бертье только нахмурился.

– Его величество без отдыха трудился на благо Франции, он, как никто иной, заслужил несколько недель отдыха. Теперь мы перейдем к вопросу об Индии.

– Да. Император упомянул мне о своих замыслах относительно этой страны.

– Он так мне и сказал, но не входя в детали. Персы вели войну против северных индийских штатов еще дольше, чем против России. Как только мы уладим наши дела с царем, его величество рассчитывает использовать силы персов, чтобы прогнать англичан из Индии.

– Офицеры Гардана должны разведать пути до Дели из Египта, Сирии и Персии, а также осмотреть портовые города на Красном море и в Персидском заливе, чтобы можно было отправлять войска и сухопутными путями, и по морю. Следует убедить шаха создать корпус из двенадцати тысяч отборных воинов, вооруженных французским оружием, они должны будут атаковать русских в Грузии, а за это Персии обещано присоединение Грузии. Впоследствии к этому корпусу должны подойти двадцатитысячные французские войска, и образованная таким образом армия продвинется на Восток. Возможно также, к ней присоединится принц Махратта. Если это произойдет, то у нас хватит сил победить не только британские войска, но и армию любого другого правителя, которому вздумается выступить против нас.

Услышав о таком грандиозном замысле, Роджер понял, что, сколько бы времени ни тратил император на развлечения с маленькой польской графиней, он все же оставался гениальным стратегом, способным захватить неприятеля врасплох с помощью хитроумного плана.

После недолгого молчания Бертье продолжал:

– Генерал Гардан весьма способный человек, и он очень подходит для того, чтобы возглавить такую миссию. Но его величество считает, что вы сможете оказать ему существенную помощь.

– В этом он совершенно ошибается, – печально сказал Роджер, – и я умоляю вас, маршал, переубедить его. Верно, что я однажды путешествовал по Индии, но о Персии и Турции я ничего не знаю.

– Ох, ладно уж, дорогой полковник! Как вы можете такое говорить? Ни я, ни император не жалуемся на свою память. Я припоминаю, что, когда вы были в Каире, он посадил вас под арест, потому что вы ворвались в гарем паши и выкрали оттуда красавицу гурию, которая оказалась не больше не меньше дочерью покойного султана. Но фортуна покровительствовала вам, и вам удалось с ней близко… познакомиться.

– Верно, – согласился Роджер, – но мать принцессы Занте была французская дворянка родом с Мартиники, а сама Занте в ранней юности вышла замуж за наместника султана в Египте. Когда она жила в Константинополе, она не имела права одна покидать гарем, поэтому от нее я не смог ничего узнать о турецком народе – уж не говоря о взаимоотношениях султана с другими странами. Кстати, она была кузиной теперешнего султана, Селима Третьего, но это ничем не выделяет ее из толпы бесчисленных родственников султана из-за распространенного в этой восточной державе многоженства.

Бертье пожал плечами и развел свои короткопалые руки с неухоженными ногтями.

– Это убеждает меня, Брюк, что вы против того, чтобы сопровождать генерала Гардана на Восток. Но Наполеон уже издал приказ, и вы должны туда ехать, поэтому нам нечего обсуждать. Посылайте ваши отчеты мне как можно чаще, в них описывайте, как продвигаются дела. А теперь вы должны простить меня, я заканчиваю наш разговор, у меня еще тысяча всяких дел.

Поскольку последняя надежда Роджера избежать этой поездки исчезла, он покинул маленького деловитого начальника штаба и отправился искать генерала Гардана, с которым он раньше несколько раз встречался, но был плохо знаком.

Генералу уже сообщили, что Роджер будет его сопровождать. Ему, естественно, и в голову не приходило, что этот дополнительный член делегации будет посылать о нем секретные донесения, поэтому генерал разговаривал с ним свободно и на равных, зная, что Роджер является членом личного штаба Наполеона. За несколькими стаканами ароматизированной травами водки они проговорили целый час о положении на Востоке, и познания генерала в этой области произвели на Роджера большое впечатление. Генерал был несколькими годами старше него и, хотя он не слишком много путешествовал, казался хорошо информированным о странах Восточного Средиземноморья. Он был сильным, хорошо воспитанным и любезным человеком, и это подтвердило мнение Роджера о том, что обычай Наполеона посылать вместо дипломатов своих наиболее умных генералов с дипломатическими миссиями (когда эти миссии имели военные цели) был вполне разумен.

К удивлению и огорчению Роджера, когда они стали прощаться, генерал сказал:

– Конечно, вам известно, что мы отправляемся завтра рано утром?

Это был окончательный крах надежд Роджера, что ему еще удастся найти способ избежать этого нежелательного для него путешествия. Ему оставалось только поклониться и ответить:

– Мой генерал, я с удовольствием ожидаю нашего совместного путешествия.

Поспешив в расположение генерал-квартирмейстера, он реквизировал там все, что могло ему оказаться полезным в таком путешествии. Позже он снова нанес визит Бертье и получил от него ордер в казну. Там ему выдали две сотни золотых наполеондоров. Их он сложил в денежный пояс. И еще чек на оставшуюся тысячу франков французскому банкиру в Константинополе.

Тем вечером, недовольный, но не смирившийся, он рано пошел спать, раздумывая о том, какой еще сюрприз припасла ему судьба.

12 апреля делегация генерала Гардана отправилась в путь. Она насчитывала не менее пятидесяти членов; среди старших офицеров были Роджер; полковник инженерных войск Кутон, долговязый мрачный мужчина; полковник Ладу из артиллерийских частей, бойкий парень с озорным чувством юмора; подполковник Ридо, бородатый ветеран Египетской кампании, и подполковник Мондальон, который несколькими годами раньше сопровождал генерала Себастьяни в его разведывательной миссии 1802 года, целью которой было создание неприятностей англичанам в Алжире, Египте, Сирии и на островах Ионийского моря. Было еще около дюжины младших офицеров, а остальные были повара, конюхи, слуги и переводчики, отозванные из Турецкой и Персидской миссий. Все они продвигались медленно, делая частые остановки для отдыха.

Через два дня миссия Гардана достигла Варшавы, где предстояло переночевать и пополнить скудные запасы продовольствия, которые им удалось получить в замке Финкенштейн. Отпросившись у Гардана, Роджер направился прямо в старинный дворец, сотни лет служивший резиденцией польских королей, где после отъезда Наполеона хозяином стал Талейран.

После недолгого ожидания Роджер был тепло встречен бывшим епископом, а ныне его высочеством принцем Беневенто. В безукоризненном костюме синего шелка с кружевными манжетами и воротником, с квадратным моноклем в золотой оправе, висящим на шее, опирающийся на украшенную драгоценными камнями трость из ротанга, этот самый могущественный пятидесятитрехлетний представитель прежнего режима направился, прихрамывая, навстречу Роджеру и сказал с улыбкой:

– Дорогой друг, только позавчера я узнал о том, что вы пережили Эйлау. Не могу и сказать, как я был рад. Но что я вижу – вы тоже начали хромать?

Роджер улыбнулся ему в ответ:

– Если бы только я смог научиться это делать так же элегантно, как и вы, ваше высочество, я не стал бы жаловаться. Я пережил множество страданий во время плена, но самое главное – это то, что я жив и снова свободен. А как вы живете?

– Не слишком-то счастливо. До сих пор я теоретически являюсь главой министерства иностранных дел его императорского величества, но фактически я превратился в его главного армейского маркитанта. Не проходит и недели, чтобы он не отказывался от моих рекомендаций в области внешней политики. «К черту дипломатию. Шлите мне хлеб, мясо, все, что вы сможете раздобыть для моих войск, и фураж для лошадей».

Роджер, смеясь, ответил:

– Уверен, что вас это вполне устраивает. Подобные контракты очень способствуют увеличению вашего и без того значительного состояния.

Талейран вздохнул.

– Увы, нет. В отличие от нашего друга Фуше мои принципы не позволяют мне обогащаться, продавая негодный товар нашей же армии. Чтобы удовлетворить мои скромные вкусы, мне приходится время от времени принимать подношения от того или другого нашего союзника за обещание отстаивать их интересы – если, конечно, они не противоречат интересам Франции.

Роджер огляделся, стараясь оценить, что его друг понимает под «скромными вкусами». Комната представляла собой высокий салон шестидесяти футов длиной, с синими стенами, позолоченными панелями и замечательно расписанным потолком, с которого свисали две хрустальные люстры. Ковер из мастерских Обюссона и кресла, накрытые вышитыми чехлами, дополняли меблировку. На огромном булевском столе, рядом с одним из двух шестисвечных канделябров, стояла открытая обитая бархатом шкатулка, в которой переливалось бриллиантовое ожерелье – несомненно, предназначенное в подарок какой-нибудь красивой польской даме, ставшей недавно любовницей утонченного царедворца.

Предполагалось, что он стоит в реквизированном «жилище», но роскошь этой комнаты не уступала той, которой он обычно себя окружал; к тому же было хорошо известно, что состояние, которое он сколотил на поборах с иностранных послов, за последние десять лет достигло нескольких сотен миллионов франков.

Позвонив в серебряный колокольчик, Талейран произнес:

– Я надеюсь, вы согласитесь пообедать со мной и ночевать у меня. Так вы сможете рассказать мне все, что с вами случилось, а потом мы обсудим, каким образом я смог бы быть вам полезен. Вы, без сомнения, помните, насколько я не люблю работать, но, увы, я все же должен пробежать несколько писем, прежде чем они будут отправлены. Мои секретари весьма компетентны в составлении их для меня, но иногда они не могут уловить точные нюансы смысла. А тем временем вас проводят в ваши покои и принесут вам вина, чтобы вы могли освежиться после долгой дороги.

Пока Роджер выражал свою благодарность, появился слуга. Он повел гостя в красиво меблированную комнату, где Роджер с удовольствием нежился некоторое время в огромной мраморной ванне, затем выпил пару стаканов шампанского и уничтожил целое блюдо сэндвичей со страсбургским паштетом.

За обедом он оказался за столом в компании примерно двадцати пяти человек, с некоторыми из которых он был знаком. После долгого времени, проведенного на спартанском рационе, он отдал должное эпикурейским блюдам и тонким винам. В конце обеда пили императорский токай, который Талейран недавно получил в подарок от императора Австрии. После того как все встали из-за стола, хозяин дома уделил остальным гостям всего полчаса, затем вежливо извинился и, взяв Роджера под руку, увел его в маленькую библиотеку.

Талейран не приезжал в Берлин и Варшаву, когда Роджер находился в этих городах, поэтому они встречались последний раз очень давно, и им было о чем поговорить. Роджер вкратце описал свои злоключения после Эйлау, затем добавил:

– Я был бы вам очень благодарен, если бы вы мне сказали, может ли быть успешной эта миссия, в которой мне против моей воли пришлось принять участие.

– Насколько хорошо вы осведомлены о Турции и Персии? – спросил Талейран.

– О Персии я ничего не знаю, о Турции – очень мало. Возможно, вы помните, что я вам рассказывал, как в Египте и Сирии у меня завязался роман с турецкой принцессой по имени Занте. От нее я узнал, что со времен ее детства при дворе султана произошли необыкновенные перемены. Ее матерью была Эме Дюбук де Ривери, молодая французская дама с Мартиники, кузина императрицы Жозефины.

Талейран кивнул:

– Я часто слышал рассказ о необыкновенном пророчестве, которое сделала этим двум молодым женщинам предсказательница, – о том, что им суждено стать королевами. Получив воспитание во Франции и возвращаясь на Мартинику, она была похищена пиратами, а затем послана алжирским беем своему суверену, султану Абдулхамиду Первому, в качестве подарка.

После паузы Роджер продолжил:

– Судьба распорядилась так, чтобы она попала к нему в очень удачный для нее момент. Наследником Абдулхамида был Селим, сын черкешенки Кадин, старшей над всеми женщинами гарема. Одна из жен Абдулхамида, женщина злобная и завистливая, пыталась убедить султана, чтобы он убил Селима, чтобы ее собственный сын, Мустафа, смог стать наследником. Черкешенка Кадин приметила Эме и обучила ее, как завоевать расположение Абдулхамида, и той удалось этого добиться; ей также удалось защитить Селима, и теперь он султан.

И снова Талейран кивнул:

– Эме не только стала старшей женой Абдулхамида, но с тех пор Селим стал ее преданным другом. Сын Эме Махмуд стал бесспорным наследником. В прежние времена султаны имели обычай держать своих наследников заключенными в специальных покоях из страха перед тем, что они могут устроить заговор с целью их устранения. Но доверие Селима к Эме было столь велико, что он предоставлял ее мальчику полную свободу и вообще был для него как родной отец. Кроме того, она убедила Селима провести множество реформ, постоянно переписываясь со своей кузиной Жозефиной. Эме была причастна к установлению союза между Турцией и Францией. Этот союз пострадал после того, как Наполеон захватил Египет в 1798 году и лишил Турцию одной из ее самых богатых провинций. Затем при Абукире он полностью разбил турецкую армию, посланную против него. Но в 1801 году он вернул Египет Турции, так что наш союз с ними был восстановлен. Благодаря этой поразительной женщине за последние двадцать лет двор султана проникся французской культурой.

Роджер пожал плечами:

– Я вижу, князь, что вы так же хорошо информированы относительно царствующей турецкой семьи, как и я. Но я совершенно ничего не знаю о положении и чаяниях турецкой нации. Я буду благодарен, если вы меня в этом вопросе просветите.

Откинувшись на спинку кресла, Талейран ответил:

– Ключом к турецкой политике всегда были и до сих пор продолжают быть ее отношения с Россией. Много лет русские бросают алчные взгляды на владения султана на Балканах, стремясь получить доступ к Средиземному морю. Со времен Екатерины Второй их надежды завоевать европейские земли султана все возрастают, потому что Турецкая империя больше уже не является великой державой, какой она была раньше, при Абдулхамиде, она все больше приходит в упадок.

Он помолчал немного и продолжал:

– Как вам известно, из-за многоженства, которое дает возможность султану иметь много сыновей, возникла ужасная, но довольно распространенная практика, при которой каждая жена султана стремится уничтожить сыновей своих товарок по гарему, чтобы именно ее сын стал наследником. Абдулхамиду повезло, что он избежал смерти, но и их отцы тоже боялись, что сыновья постараются их убить, чтобы поскорее занять место правителя. Поэтому несчастный принц был заточен своим предшественником, Мустафой Третьим, в золоченую клетку, где его продержали сорок три года.

– Господи, как ужасно! – воскликнул Роджер.

– Малоприятный опыт, – кивнул Талейран. – И согласитесь, едва ли можно рассчитывать, что страна получит умного и сильного правителя после этого. Поэтому за шестнадцать лет правления он потерял контроль над большей частью своих владений. Мамелюки перестали повиноваться его наместнику в Египте и постепенно стали править страной сами. В верховьях Дуная князья, платящие ему дань, господари Валахии и Молдавии, отказались исполнять его указы, а потом и сербы взбунтовались.

Такова была ситуация, – продолжал дипломат, – когда Селим Третий взошел на трон. Благодаря покровительству и дружбе матери вашей… хм… очаровательной подруги он не испытал тех трудностей, которые выпали на долю его предшественников и привели к потере ими воли и сообразительности. Наоборот, он проникся западными идеями о долге суверена перед своими подданными и провел потом множество реформ, которые должны были облегчить их судьбу.

Не следует, однако, забывать, сколь обширна его империя. Она простирается от Марокко до Красного моря, от Южной Аравии до Дуная и включает в себя все Балканы. Только римский император, обладающий мудростью Марка Аврелия и железной волей Адриана, мог бы руководить губернаторами таких колоний, управляющими столь громадными территориями, расположенными так далеко от столицы.

Таким образом, не удивительно, что попытки султана провести реформы всегда расстраивались его пашами, которые постепенно подчинили себе королей самых отдаленных колоний. Естественно, они сопротивлялись всякому ограничению своей власти. Ему удалось с огромным трудом справиться с мятежом Вахабиса в провинции Неджд. Сербы потребовали независимости, а один из их лидеров-патриотов по имени Карагеоргий стал владыкой Белграда. На севере господари Валахии и Молдавии обратились за помощью к России, чтобы освободиться от него.

И последнее, но совсем не самое незначительное – это неприятности с янычарами. Вам должно быть известно, что это самые отборные войска и их численность достигает многих тысяч; по большей части они состоят из черкесов, которых забрали у матерей при рождении и воспитали с единственной целью сделать их замечательно выученными и абсолютно лояльными личными воинами султана, готовыми в любой момент пожертвовать жизнью за своего повелителя.

Давно прошло то время, когда они были дворцовой стражей. Абдулхамид послал большой отряд янычар для укрепления своей армии в дальних провинциях. В последние несколько лет многие из этих профессиональных воинов перешли на сторону пашей, которые восстали против Селима. Даже его личная преторианская гвардия в Константинополе была настроена против него, потому что им не нравились реформы, которые он начал проводить.

Он применил хитрый прием, противопоставив им вновь созданный корпус, известный как Низам-и-джедад. Он состоит в основном из турок, которые заявили о своей преданности Селиму, но каждый год он укрепляет этот корпус, переводя в него некоторое число отборных янычар и предоставляя им особые привилегии. Я сомневаюсь в том, что это мудро с его стороны.

Чтобы укрепить свое влияние, ему нужна поддержка либо Англии, либо Франции. Теперь Англия является союзницей России, и русские помогают восставшим пашам на Дунае; поэтому в последнее время он больше, чем когда-либо, настроен профранцузски. Эме по-прежнему имеет на него большое влияние, а недавно она получила поддержку со стороны генерала Себастьяни, который в августе прошлого года приехал в Константинополь в качестве нашего посла. Вы должны помнить, что в 1803 году Бонапарт послал его на разведку в Алжир, Египет, Сирию и на острова Ионийского моря и его данные тогда оказались очень ценными. Он отличный человек: очаровательный, проницательный и смелый. В нем вы найдете очень ценного сотрудника. Между прочим, он женился на очаровательной Фанни Куаньи, отца которой вы, должно быть, встречали в прежние дни в Версале – он был близким другом Марии-Антуанетты.

Роджер кивнул, а политик продолжал:

– Из всего, что я сказал, вы поймете, что миссия генерала Гардана будет нелегкой. У султана Селима слишком мало средств, чтобы поддерживать порядок в своих доминионах, и у меня имеются серьезные сомнения насчет того, что он сможет собрать достаточную армию, чтобы начать такое наступление на царя, которое вызвало бы у него серьезную озабоченность.

– А что по поводу персов? – спросил Роджер.

– Персы вызывают у меня безмерное восхищение, – ответил Талейран. – Персидская цивилизация была одной из самых ранних в мире, а много веков спустя именно этой нации удалось нанести поражение римским легионам. – Внезапно улыбнувшись, он добавил: – Если не считать народа, к которому принадлежит ваша матушка, – шотландцев. Но мне говорили, что большей частью они обязаны этим такому обилию чертополоха в этой стране, что он нанес серьезный вред босым ногам легионеров, – и к тому же они зашли так далеко на север, что в этой стране уже нечего было завоевывать.

Роджер рассмеялся:

– Шотландцы тоже были босыми, должно быть, они просто были крепче. Но со времен Древнего Рима Персия потерпела не одно поражение.

– Верно. Конечно, ее победили в седьмом веке полчища арабских завоевателей, которые внедрили исламскую религию во всей Северной Африке и на Ближнем Востоке, а потом в двенадцатом веке их завоевали полчища монголов. Но она никогда не теряла своего лица. Даже ее религия отличается от большинства магометанских религий, подобно тому как протестантизм отличается от католичества, а в отдельных районах сохранился древний зороастризм.

Велик был вклад Персии в искусство и науку. В то время как Афины были всего лишь государством-городом, Кир и Дарий жили во дворцах, соперничавших своей роскошью с дворцами Вавилона. В то время, когда Европа переживала век обскурантизма, исламские нации славились своими учеными, философами, врачами и астрономами. Самый крупный из них, Авиценна, был персом. Их поэты, Фирдоуси, Саади и Хафиз, написали самые прекрасные стихи из всех пришедших с Востока, и народ относился к ним с боYльшим почтением, чем к генералам. В эпоху итальянского Возрождения в Персии тоже происходило Возрождение, однако они не были связаны друг с другом. Их живопись по слоновой кости, узоры для ковров и мозаик того времени не были никем превзойдены; мечети и храмы, построенные ими, являли собой чудеса мастерства и совершенного вкуса. Они были искусными садоводами, и мы обязаны им культурами многих прекрасных цветов. Поверьте мне, я считаю, что вам повезло, что вы едете в страну шелков и роз.

– Безусловно, вы меня очень утешили перед этим долгим и утомительным путешествием, – заметил Роджер, – но вы говорили о прошлом. А что в настоящем? Продолжается ли их развитие, и как вы думаете, хорошо ли они примут французскую делегацию?

– Насколько мне известно, жизнь в Персии мало изменилась со времен великого шаха Аббаса. Он царствовал двести лет тому назад. Именно благодаря ему возродилась Персия: он покровительствовал талантливым людям своего поколения и был первым правителем, который открыл свою страну для европейцев. Вскоре после того, как португальские мореплаватели обогнули мыс Доброй Надежды, они построили укрепления на острове Ормуз в Персидском заливе. Обладая более совершенным флотом и вооружением, они представляли серьезную угрозу Персии, они совершали набеги в их порты и чрезвычайно грубо обращались с населением. Естественно, что шах смотрел на них очень враждебно. Затем, сто лет спустя, когда великий Аббас взошел на трон, на сцене появились англичане и прогнали португальцев.

Аббас выразил свою благодарность, дав им торговые привилегии к величайшей выгоде обеих наций. Позже пришли французы, и нашим влиянием мы в большой мере обязаны основанию монастыря ордена капуцинов в Исфахане. Теперешняя ситуация благоприятна для нас. Вы, должно быть, помните, что в 1800 году Наполеон добился расположения царя Павла Первого. Они согласовали между собой план вторжения в Индию через Персию и обратились за поддержкой ныне царствующего шаха Фатх-али. Англичане прослышали об этом проекте и послали в качестве агента из Индии капитана Джона Малколма. Он был способным человеком и убедил шаха не соглашаться на этот проект. Однако он в любом случае провалился бы по причине убийства Павла Первого, к тому же его наследник Александр Первый был настроен против Франции. Теперь же, учитывая, что самая горячая мечта Фатх-али – отвоевать Грузию у России и что Гардан не столкнется с внешней оппозицией, – велики шансы, что шах согласится стать союзником Франции.

– Я искренне благодарен вашей светлости за столь блестящую лекцию, – сказал Роджер. – За последний час я узнал больше, чем мог почерпнуть из книг, которые собирался купить и изучить во время путешествия.

Некоторое время они молчали, потом Талейран спросил:

– Поскольку вы вернулись на службу к императору в мае прошлого года, продолжаете ли вы поддерживать связь с британским правительством?

Роджер отрицательно покачал головой:

– Нет. Вы, конечно, понимаете, если бы был какой-нибудь способ служить моей родине, я бы им воспользовался. Но поскольку ею теперь управляет кучка трусливых дураков, я не вижу у них никаких планов, которым можно было бы помочь заранее собранными сведениями.

– Верно. Экспедиция, которую они послали в Египет и против турок, была напрасной тратой сил. Но я вижу, что вы не в курсе событий. В прошлом месяце так называемое «Министерство всех талантов» было послано в отставку королем Георгом, потому что они все же сделали еще одну попытку нарушить закон об освобождении от дискриминации католиков. Теперь премьер-министром стал герцог Портлендский, а министром иностранных дел стал Каннинг.

– Неужели! Вы пробуждаете во мне надежду. Каннингу покровительствовал господин Питт, и мы с ним хорошо знакомы. Он способный и волевой человек, и можно ожидать, что Британия теперь выберет более твердую политику.

– Согласен. Можно ожидать еще одного десанта в Голландию или более успешной экспедиции для помощи шведам в Штральзунде. Если им удалось бы нанести поражение Мортье, они смогли бы обойти войска императора с фланга на севере. К тому же Ганновер, Гессе-Кассель и Западная Пруссия могут подняться в его тылу и отрезать его от Франции.

Роджер поднял брови.

– Вы считаете, что немцы уже подумывают о том, как сбросить французское иго, и только ждут подходящей возможности?

– Полагаю, что да. И если они это сделают, то нашему императору некого будет в этом винить, кроме себя самого. Я умолял его быть более снисходительным к этим народам и постараться сделать их друзьями Франции. Но он не желал меня слушать. Навязав им жестокие условия, он лишь вызвал у них раздражение, и теперь они думают только об отмщении. То же самое можно сказать и об Австрии. После Ульма, и особенно после Аустерлица, он бы мог согласиться на условия, которые сделали бы Австрию его союзницей против России. Но, будучи по характеру корсиканским бандитом, он настаивал на том, чтобы ограбить ее, отняв Тироль и ее венецианские и швабские территории. В результате венский двор с затаенной злобой вынужден довольствоваться ролью зрителя. Я уверен, что граф Стадион, который в прошлом году сменил Кобенцля в роли главного министра императора Франца, одобряет возобновление войны против России. Только советы эрцгерцога Карла, который также считается их лучшим генералом, заставляют воздерживаться, пока армия не оправилась от своих потерь в последней кампании, помогают держать в руках Франца; и мне предлагали взятку за то, чтобы я убедил Наполеона не лишать Австрию ее «Польских земель» в случае, если он восстановит независимость Польши.

– Вы думаете, что он на самом деле превратит Польшу в королевство?

– Это возможно. Мюрат надеется на повышение, его уже не устраивает титул великого князя Клеве и Берга. Людовик тоже метит выше, хотя этот наиболее глупый, тщеславный и бездарный из братьев Бонапарт предпочел бы этот титул титулу короля Голландии, он уже явился с сотней костюмов для подкрепления своих претензий. Но поляки быстро разочаровались в «добрых намерениях» императора по отношению к ним. Считая его своим спасителем, они приветствовали его с распростертыми объятиями, но теперь они пришли к заключению, что он всего лишь их использовал.

– Значит, несмотря на многочисленные победы Наполеона, его будущее предстает не в таком уж радужном свете.

Талейран взял понюшку табака, стряхнул несколько крошек со своих шелковых отворотов кружевным платком и только тогда ответил:

– Далеко от этого. По-моему, он достиг уже вершины власти и славы – и вряд ли сможет еще что-нибудь сделать для Франции. Вы знаете обстоятельства моей жизни лучше, чем кто-нибудь другой. Хотя я человек знатного происхождения, я стал лидером либеральной революции в 1789 году, целью которой было лишить доброго, но глупого короля Людовика Шестнадцатого абсолютной власти и обеспечить высшим и средним классам голос в делах нации. Короче говоря, мы стремились к демократическому правлению, подобному тому, которое сделало Англию такой богатой и могущественной.

Экстремисты погубили лучших из нас и развязали террор. Именно вам, мой друг, я обязан тем, что сумел бежать из Франции и спасти свою жизнь. Окруженный ненавистью и презрением своих собратьев-эмигрантов за то, что помог началу революции, я должен был ждать, когда Террор закончится. Как только стало безопасно, я вернулся во Францию и, продолжая надеяться на лучшие времена, предложил свои услуги той презренной хунте карьеристов, которая была у власти шесть лет во время Директории.

Когда Бонапарт вернулся из Египта, я понял, что это тот человек, который может спасти Францию, навести порядок, прекратить хаос. Мы оба с вами помогли ему взять власть, и наши надежды осуществились – он даже согласился предложить мир Англии. Ведь мир, мир! – прочный мир – вот в чем так отчаянно нуждается Европа. Превыше всего – и мы всегда с вами понимали – это честное согласие между нашими двумя странами, это единственный способ обеспечить мир и процветание во всем мире. Нашей общей трагедией было то, что Питт, Гренвил и ваш король оказались слишком подозрительными и отклонили попытку примирения.

Но я не потерял надежды. Первый консул обратился ко мне и посвятил бесчисленные часы тому, чтобы усвоить начала дипломатии, которые я ему преподавал и в которых он, будучи солдатом, ничего не понимал. Снова и снова предостерегал я его от поспешных действий, когда речь шла о внешней политике Франции. Однако со временем он все чаще пренебрегал моими советами. За несколько последних месяцев я столько раз оставлял без внимания взрывы его дурного характера, позволял ему ругать меня в площадных выражениях. Все это я выносил только по одной причине. Потому что я верил, что, пока я сохраняю свой пост министра иностранных дел, я могу лучше, чем кто-нибудь другой, руководить политикой во благо Франции.

Все мои усилия, все унижения, которые я вынес, оказались напрасными. Ему вскружили голову его фантастические успехи. Здравый смысл, которым он когда-то обладал, был вытравлен его нездоровым стремлением стать повелителем всего мира. Его уже не интересует благосостояние Франции. Его бессмысленные кампании обескровили ее. Цвет двух поколений нашей молодежи погиб на полях сражений, заплатив этим за его личную славу.

Я намерен продолжать уверять его в своей преданности. Я надеюсь дождаться времени, когда мой опыт и мое влияние понадобятся Франции. Поскольку я знаю о вашей деятельности, вы целиком в моих руках. Но даже если бы это было не так, я доверился бы вам, считая вас близким другом со взглядами, совпадающими с моими собственными, поэтому я с вами так откровенен. Начиная с сегодняшнего дня я буду работать во имя падения Наполеона, потому что я отлично понимаю, что, только разрушив власть этого сумасшедшего, можно спасти Францию от уничтожения.

## Глава 7. Снова тайный агент

На следующий день, когда вместе с кавалькадой экспедиции генерала Гардана Роджер уехал из Варшавы, ему было о чем подумать. Ему уже давно было известно мнение Талейрана о том, что прочного мира в Европе не может быть, пока Франция и Англия не придут к приемлемому для обеих стран соглашению. Это было понятно, но совершенно неожиданным было заявление министра о том, что от пассивного сопротивления политике Наполеона он собирается перейти к таким действиям, которые станут причиной падения императора. От такого могущественного человека следует ожидать невероятных поступков.

Однако в тот момент Роджера больше занимали его собственные проблемы. Мало того, что уже полтора года он не отправлял секретной информации британскому правительству. Но после смерти господина Питта он совсем не был расположен делать этого. Чтобы его донесениям поверили, он должен был бы сообщить, что они исходят от него. А это могло оказаться чрезвычайно опасным, поскольку он издавна слыл верным сторонником Питта, в то время как члены «Министерства всех талантов» были его злейшими врагами. Поэтому было слишком рискованно доверить хотя бы одному из этих людей секрет своей двойной жизни. Роджер мог подвергнуть себя такому риску, только если бы счел посылаемые им сведения чрезвычайно важными для своей страны.

Но теперь прежнее министерство пало. Вместо него там Джордж Каннинг, что полностью меняет ситуацию. Он знает о прежней службе Роджера, они встречались много раз по разным поводам и не раз спорили о ходе войны за обеденным столом в доме Питта в Уимблдоне.

Проект Наполеона заключить союз с турками и персами, чтобы изматывать русских на юго-востоке, не наносил прямого урона Британии, но любое действие, которое вызвало бы трудности у России, вредило общему делу союзников. Если Каннинг узнал бы о намерении императора, он смог бы оказать достаточное давление на султана и шаха, чтобы заставить одного из них, а может быть, и обоих, соблюдать нейтралитет. Поэтому накануне вечером Роджер решил, что он каким-то образом должен отправить эти сведения в Лондон.

Вся проблема заключалась в том, как это сделать. Маршрут, по которому должна была продвигаться миссия Гардана, был намечен до отъезда из Финкенштейна. Поскольку Франция была в состоянии войны с Россией, они не могли двигаться через Варшаву, Львов, Одессу и оттуда через Черное море. Поэтому из Варшавы они должны направиться на юг через Краков на Будапешт, потом по Дунаю до Констанцы, а оттуда на корабле до Константинополя.

Вопрос в том, как найти человека, с которым можно отправить в Лондон эти сведения. Польша была под контролем Франции, Саксония выступала в последней войне вместе с Пруссией, но сдалась, и Наполеон обещал ей приемлемые условия, таким образом, она стала одним из его союзников.

Австрийская империя теперь соблюдала нейтралитет, но Будапешт, будучи столицей Венгрии, подчинялся Вене, поэтому там не было ни одного дипломата. Чем дальше к востоку, тем меньше возможностей; а пока он приедет в Константинополь и свяжется с британскими дипломатами, аккредитованными при дворе султана, пройдет много недель, а потом еще много – пока посланное им сообщение попадет оттуда в Лондон.

После долгих размышлений Роджер решил, что единственная возможность – попытаться это сделать в Вене. До распада третьей коалиции Британия и Австрия были союзниками. Хотя австрийцы потерпели поражение от французов, и император Франц переехал из столицы, но после подписания мира с французами он и его двор вернулись туда. Пожалуй, если Роджер попадет в Вену, могут появиться шансы решить эти проблемы.

Но Вена находится в ста сорока милях от Будапешта, а Роджер знал, что Гардан уже выслал вперед верхового, чтобы раздобыть судно и приготовить его к их приезду для дальнейшего продвижения по Дунаю; так что в венгерской столице они, скорее всего, не задержатся более двух дней.

На ночь они остановились в единственной гостинице какого-то маленького скучного городка. Старшие офицеры разместились в комнатах, младшим пришлось занять близлежащие дома, а их слугам – сараи и конюшни. Поскольку они захватили с собой пищу и поваров, то еда была сносной. После ужина Роджер обратился к Гардану:

– Мой генерал, я большой любитель путешествий и побывал в большинстве европейских столиц, но не был в Будапеште. Поэтому хотел бы провести там четыре или пять дней. Скорость передвижения вашей миссии, естественно, ограничена – все вместе мы доберемся туда еще не скоро. Поэтому я уверен, что вы не станете возражать, если я поеду завтра вперед. Тогда я смогу провести несколько лишних дней в Будапеште.

Хотя формально Роджер и принадлежал к миссии Гарда-на, у него не было постоянных обязанностей, а тот факт, что он был членом личного штаба Наполеона, ставил его в привилегированное положение. Генерал был слишком здравомыслящим человеком, чтобы конфликтовать с кем-нибудь из приближенных императора. Да и зачем противиться такой вполне безобидной просьбе. Поэтому он ответил с улыбкой:

– Разумеется, Брюк. Я желал бы и сам покинуть свою экспедицию и провести четыре или пять вечеров в Будапеште, пошлепывая по попкам красивых венгерских девушек.

В этот первый после Варшавы день они проехали около сорока миль, и Роджер прикинул, что до Будапешта они доедут не ранее чем через неделю. А он нередко скакал по сто миль в день, так что легко сможет проделать это путешествие за три дня. Таким образом, он получит четыре свободных дня и успеет съездить из Будапешта в австрийскую столицу и вернуться назад еще до того, как Гардан со своей миссией прибудет туда.

На следующий день он поднялся в четыре часа утра, оставил своего денщика следить за вещами и отправился налегке в направлении Кракова, куда приехал в тот же вечер. Самый лучший постоялый двор в этом большом городе был вполне удобным, и он с удовольствием поужинал там. Долгая дорога утомила его боевого коня, и Роджер оставил его главному конюху с тем, чтобы его передали миссии, когда она прибудет, а сам отправился дальше в почтовой карете.

Следующую ночь ему пришлось провести в жалкой гостинице; он прибыл в Будапешт в полдень 19-го числа. Решив, что он заслужил так необходимый ему отдых, он сразу же лег в постель и проспал пять часов. Проснувшись и одевшись, он сделал приготовления для следующего дня.

Еще в Финкенштейне он раздобыл у квартирмейстера мундир – один из многих, оставшихся от офицеров, умерших от ран; он был не менее элегантным, чем тот, который Роджер надел утром перед битвой под Эйлау, но совершенно новым и совсем ему впору. Но не было и речи о том, что он может нанести визит английскому дипломату в мундире французского офицера. Поэтому, достав несколько золотых монет из своего пояса, он поручил владельцу «Головы турка», где он остановился, достать ему подержанный штатский костюм хорошего качества.

К тому времени, когда он поужинал раками, сваренными с укропом, гуляшом из телятины и паштетом из гусиной печенки, обильно орошенными крепким красным вином «Бычья кровь», хозяин гостиницы успел принести множество разных предметов туалета ему на выбор. Роджер выбрал бежевые брюки для верховой езды, сюртук сливового цвета с медными пуговицами – не потому, что он ему понравился, а потому что лучше всего подошел по размеру, – желтый жилет в цветочек и серую шляпу, затем попросил разбудить его в три часа утра и отправился спать еще до десяти часов.

Отдохнув после второго пятичасового сна, задолго до рассвета на почтовой лошади он отправился в Вену. В его путешествии это был самый трудный день, потому что австрийскую столицу от венгерской отделяли сто сорок миль. В десять часов он позавтракал на почтовой станции, пока меняли лошадь. В четыре часа дня он пообедал на другой станции, а затем немного подремал в кресле. На последнем перегоне он очень устал, но, подкрепившись из фляжки с абрикосовым венгерским бренди, Роджер в восемь часов вечера въехал в Вену.

Соскочив с коня во дворе «Двуглавого орла», он бросил повод конюху, подождал слугу, чтобы передать ему маленький чемодан, который был при нем, затем ворвался в эту замечательную гостиницу. Слишком усталый, чтобы думать о еде, он заказал кварту глинтвейна и направился в сопровождении слуги прямо в свой номер. Ароматный горячий напиток принесли как раз в тот момент, когда он, скинув с себя одежду, нырнул в постель. Выпив только половину, он задул свечу и погрузился в глубокий сон.

Когда он проснулся на следующее утро, у него все болело, но ему не нужно было спешить, поэтому он сел в поясную ванну и вылил туда дюжину кружек горячей воды. Горячая ванна расслабила его мышцы, и, проведя в ней около четверти часа, он почувствовал себя совершенно готовым к предстоящему трудному дню. Он также ощутил зверский голод и заказал себе хороший завтрак. Затем попросил принести бумагу и чернила и сел писать письмо господину Каннингу.

Поздравив министра с его недавним назначением, Роджер выразил уверенность, что с его приходом министерство иностранных дел Британии будет проводить более энергичную политику, чем это было при прежнем беспомощном правительстве.

Затем он рассказал о том жалком состоянии, в котором находилась Великая Армия после Эйлау, и кратко описал цели миссии Гардана, ее возможные последствия в том случае, если миссия окажется успешной.

Вместо того чтобы подписать бумагу, он написал следующее:


«Это письмо написано тем, кто сопровождал Вас обратно в Лондон после обеда в Уимблдоне той ночью, когда соскочило одно из колес Вашей кареты и когда Вас сильно бросило в сторону, помните? – вы сильно поранили себе щеку».

Он был уверен, что Каннинг не забыл этого случая и что никто больше, в чьи бы руки ни попало это письмо, не может знать, что спутником Каннинга в тот вечер был Роджер Брук.

Посыпав песком и запечатав свое письмо, он справился о дороге в Хофбург и пошел в город.

Столица большой империи Вена давно соперничала с Парижем за репутацию самого красивого города Европы, поэтому его не удивило обилие красивых зданий, роскошных экипажей с ливрейными кучерами и форейторами и хорошо одетой публики на улицах. Дойдя до Хофбурга, он попросил одного из привратников указать ему дорогу в министерство иностранных дел. Как он и предполагал, оно находилось в одном из флигелей огромного дворца. Пройдя через два внутренних дворика, он нашел его и спросил у служащего, сидящего в высоком вестибюле, где находится английское посольство. Узнав, что оно расположено недалеко, в конце площади Марии-Терезы, он решил идти туда пешком и по пути наслаждался зрелищем прекрасных садов, окруженных замечательными домами.

Придя в посольство, он узнал, что в настоящее время английский посол не аккредитован при венском дворе, но последние десять месяцев должность полномочного представителя занимает господин Роберт Адлер. Назвав себя Джоном Хиксоном, Роджер сказал, что он английский подданный и был бы благодарен, если представитель согласится на короткое время принять его по очень важному и срочному делу.

Подождав около десяти минут, Роджер был препровожден дородным мажордомом вверх по большой мраморной лестнице в высокую квадратную комнату, богато украшенную позолотой. За большим столом сидел мужчина средних лет с пышными бакенбардами. При виде Роджера он встал. Они обменялись приветствиями, и мужчина спросил:

– Что я могу для вас сделать, господин Хиксон?

Роджер вынул письмо и произнес:

– У меня всего-навсего простой вопрос, милостивый государь: не могли бы вы переслать эту бумагу безопасным путем и как можно быстрее господину Каннингу?

Адлер поднял свои густые черные брови и сказал:

– Пересылка частной корреспонденции не является для нас принятой практикой, но поскольку ваше письмо адресовано министру иностранных дел… Могу ли я спросить, вы с ним знакомы?

– Нет, мой господин, – убедительно солгал Роджер, – но содержание письма будет, я уверен, представлять для него значительный интерес.

Посланник сделал Роджеру рукой знак сесть в кресло.

– Может быть, вы будете так любезны и объясните мне, почему вы так думаете.

Роджер сел и, улыбаясь, сказал:

– Я не хотел отнимать у вас драгоценное время и утомлять вас, господин посланник, подробностями о себе. Но поскольку вы того желаете, то объясню вам мое положение. Я являюсь главой одной из фирм, которая имеет свою долю в большом предприятии, называемом «Английский Завод», в Санкт-Петербурге. В основном мы ведем торговлю мехами; одним из лучших наших рынков является Будапешт. Недавно я там был по делам. Я свободно говорю на нескольких языках, так что, путешествуя по землям, оккупированным французской армией, я выдавал себя за немца. Однажды вечером, обедая в гостинице в Восточной Пруссии, я увидел трех французских офицеров, по всей видимости, высоких чинов, которые сидели за соседним столом. Поскольку я говорил с официантом по-немецки, они, должно быть, решили, что я не знаю их языка, и разговаривали между собой весьма свободно. Они обсуждали некий план императора Наполеона, который мог бы нанести значительный вред союзникам. Поэтому я счел своим долгом сообщить об услышанном министру иностранных дел.

– В самом деле! – Интерес посланника заметно возрос. – Но есть ли какая-нибудь причина, по которой вы не можете рассказать об этом мне?

– Никакой, господин посланник. Но поскольку дело касается Ближнего Востока, очень мало шансов, что вы сможете помешать этому проекту здесь, в Вене. Поэтому я решил, что разумнее переслать эту информацию непосредственно господину Каннингу.

С минуту посланник оставался задумчивым, затем сказал:

– Ну, раз вы приняли такое решение, я не буду вас отговаривать. Но очевидно, господин Хиксон, вы занимаете высокое положение, что позволяет вам составить свое суждение о международных делах, и очень сознательно относитесь к своему долгу перед родиной. Мне бы очень хотелось подольше поговорить с вами, поэтому я прошу вас остаться на завтрак.

Роджер поднялся. Положил письмо на письменный стол, улыбнулся и поклонился.

– Своим приглашением вы оказали мне большую честь, господин посланник, и я был бы счастлив его принять. Но с большой неохотой я вынужден отказаться, потому что я сделал крюк в сто сорок миль, чтобы отправить это письмо в Лондон; по деловым причинам я должен как можно быстрее вернуться в Будапешт. Я планирую отправиться сегодня же после полудня.

Они сердечно распрощались, и Роджеру показалось, что он достиг своей цели. Никто не узнает, что господин Роджер Брук, или полковник шевалье де Брюк, посетил Вену. Он не хотел открывать посланнику содержание своего письма, чтобы через него или его сотрудников раньше времени не стало известно, что Англия знает о планах Наполеона относительно Турции и Персии. Даже если оно будет вскрыто над паром или попадет в чужие руки по пути в Лондон, он, по крайней мере, сделал все, чтобы не узнали о его авторстве.

Покинув посольство, он бродил час или два по старой части города, на минуту зашел в великолепную церковь Св. Стефана да заглянул в ювелирную лавку.

На пути из Варшавы он провел значительное время, обдумывая, как ему следует действовать, когда он попадет в Константинополь. Отослав письмо Каннингу, он мало надеялся на то, что ему удастся как-то помешать планам Наполеона. Он ломал голову над тем, как найти источник информации о ходе переговоров, чтобы знать больше, чем может сообщить ему Гардан. Если возможно, хорошо бы узнать, как турки смотрят на предложения генерала. Это, скорее всего, будет отличаться от того, что об этом думает сам Гардан, в силу особенностей восточной дипломатии.

Роджер полагал, что, если повезет, он сможет установить прямую связь с советниками султана; но чтобы завязать отношения с ними, он должен предложить хороший подарок. Поэтому у ювелира он купил пару не очень больших, но очень красивых золотых подсвечников.

# Примечания

1

Авторская неточность: главнокомандующим русской армией был генерал Леонтий Леонтиевич Беннигсен, а князь Петр Иванович Багратион командовал арьергардом. В то время у него было звание генерал-майора, а генеральское звание князь П.И. Багратион получил позже, в 1809 г. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

В русской исторической литературе этот городок называется Прёйсиш-Эйлау.

3

Гуин Нелл (Элеонор) (1651–1687) – актриса и любовница английского короля Карла II. Вышедшая из самых низов, она оказалась интересной и живой собеседницей в светском салоне.

4

Милостивая сударыня (нем.).

5

Автор допускает ошибку, Петр Иванович Багратион происходил из знатного грузинского рода.

6

Ужасный ребенок (фр.).

7

Друпи (droopy) – сутулый (англ.).

8

Алленштейн – ныне Ольштын.