Поль Феваль
Горбун

LE BOSSU

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2025

© Художественное оформление серии, ЗАО «Центрполиграф», 2025

Книга первая
Маленький парижанин

Часть первая
Мастера клинка

Глава 1
Луронская долина

Некогда на этом месте стоял город Лорр с языческими храмами, амфитеатрами и Капитолием. Теперь же это пустынная долина, по которой плуг гасконского земледельца тащится лениво, словно опасаясь зацепить своей сталью мрамор погребенных в земле древних колонн. Совсем рядом гора. Высокая цепь Пиренеев точно напротив вас разрывает свои снежные горизонты и открывает синее испанское небо в глубоком проеме, служащем дорогой контрабандистам из Венаска. В нескольких лье отсюда парижане кашляют, танцуют, смеются и мечтают исцелиться от неизлечимого бронхита на водах Баньер-де-Люшона; другие парижане – страдающие ревматизмом, полагают, что навсегда оставили радикулит в серных ваннах Бареж-ле-Бена. Вера будет вечно спасать Париж, без помощи железа, магнезии или серы!

Такова Луронская долина, расположенная между долинами Ор и Барусс, возможно, менее известная оголтелым туристам, ежегодно наезжающим открывать эти дикие края. Луронская долина, с ее цветущими оазисами, бурными ручьями, фантастическими скалами, со своей рекой, брюнеткой Кларабидой, этим темным кристаллом, что покоится между крутыми берегами со странными лесами, и со своим старым гордым замком, фанфаронистым и неправдоподобным, словно рыцарский роман.

Спускаясь с горы, слева от проема, по склону небольшой скалы Вежан, вы немедленно охватите взглядом весь этот пейзаж. Луронская долина вытянута в сторону Гаскони. Она веером расстилается между Энским лесом и теми прекрасными Фрешетскими лесами, что через долину Барусс доходят до райских кущ Молеона, Неста и Кампана. Земля здесь бедная, но вид у нее впечатляющий. Почва почти всюду испещрена глубокими трещинами. Горные потоки исполосовали лужайку, глубоко обнажив корни гигантских буков и основание скалы; вертикальные щели на ней прорезаны сверху донизу разросшимися корнями сосен. У подножия вырыл себе логово какой-то троглодит, а какой-нибудь проводник или пастух устраивает себе жилище на вершине утеса. С высоты птичьего полета уголок покажется вам безлюдным.

Энский лес начинается сразу за холмом, который резко расступается посреди долины, чтобы дать дорогу Кларабиде. Восточный край холма представляет собой отвесный склон, по которому никогда не была протоптана ни одна тропинка. Смысл его существования противоположен смыслу существования окружающих горных цепей. Он хочет закрыть долину, словно гигантская баррикада, воздвигнутая между горами, вот только река не дает ему этого сделать.

Этот сказочный район называют Ашаз – Удар топором. Разумеется, о нем существует легенда, но мы избавим вас от необходимости ее слушать. Именно здесь высился некогда Капитолий города Лорр, который, очевидно, и дал имя Луронской долине. Там еще видны руины замка Келюс-Таррид.

Издали руины эти выглядят величественно. Они занимают значительную площадь, и самое большее в сотне шагов от Ашаза среди деревьев еще различимы зубчатые верхушки старых башен. Вблизи же это укрепленная деревня. Все развалины заросли деревьями; одна сосна так стремилась к солнцу, что пробила свод из массивных камней. Но большинство этих руин когда-то были служебными помещениями, в которых дерево и утоптанная земля часто заменяли гранит.

Предание доносит, что один Келюс-Таррид (таково было имя этой ветви рода, знаменитой главным образом своими несметными богатствами) повелел воздвигнуть крепостную стену вокруг деревушки Таррид, чтобы защитить своих вассалов-гугенотов после перехода Генриха IV[1] в католичество. Звали его Гастон де Таррид, и носил он титул барона. Если вы посетите руины замка Келюс, вам покажут дерево барона.

Это дуб. Корень его уходит в землю на краю старинного рва, защищавшего замок с запада. Однажды ночью в него ударила молния. Дерево было уже большим; от удара оно рухнуло поперек рва. С тех пор оно так и лежит, выпуская молодые побеги там, где кора осталась живой в месте слома. Но, что странно, футах в тридцати или сорока от края рва ствол дал отросток. Он вырос и стал великолепным дубом, висящим в воздухе дубом, дубом-чудом, на котором вырезали свои имена уже две тысячи пятьсот туристов.

Род Келюс-Тарридов угас в начале XVIII столетия, последним был Франсуа де Таррид, маркиз де Келюсу, одно из действующих лиц нашей истории. В 1699 году маркизу де Келюсу было шестьдесят лет. Он состоял при дворе с начала царствования Людовика XIV, но особых успехов не добился и, недовольный, удалился в свои земли, где и жил вместе с красавицей Авророй де Келюс, своей единственной дочерью. В округе его прозвали Келюс Засов. И вот почему.

На сороковом году жизни маркиз, вдовствующий после смерти первой жены, которая не подарила ему детей, влюбился в дочь графа де Сото-Майора, губернатора Памплоны. Инес де Сото-Майор в то время исполнилось семнадцать лет. Это была истинная испанка с огненными глазами и сердцем более горящим, нежели глаза. Поговаривали, что маркиз не сделал счастливой свою первую жену, жившую взаперти в старом замке Келюс, где она и умерла в возрасте двадцати пяти лет. Инес объявила отцу, что никогда не станет супругой этого человека. Но в Испании, столь подробно описанной в драмах и комедиях, существует целая наука, как сломить волю девушки! Алькады, дуэньи, пройдошистые слуги и святая инквизиция, если верить авторам водевилей, и созданы-то были только ради этого!

В один прекрасный вечер печальная Инес, прятавшаяся за ставней, в последний раз выслушала серенаду младшего сына коррехидора[2], так хорошо игравшего на гитаре. На следующий день она уезжала во Францию вместе с маркизом. Тот брал Инес без приданого, подарив, кроме того, господину де Сото-Майору невесть сколько тысяч пистолей.

Испанец, более знатный, чем король, и гораздо более бедный, чем знатный, не мог устоять перед таким предложением. Когда маркиз привез в замок Келюс прекрасную испанку, скрытую под длинной вуалью, среди молодых дворян Луронской долины случилась настоящая лихорадка. В те времена еще не было туристов, этих странствующих ловеласов, зажигающих сердца провинциалок повсюду, куда только доходят поезда; но из-за постоянной войны с Испанией на границе существовали многочисленные отряды храбрецов, и маркизу следовало держаться начеку.

И он отважно принял вызов. Любой ухажер, попытавшийся завоевать прекрасную Инес, должен был для начала вооружиться осадными пушками. И речь шла не только об осаде сердца дамы: сердце скрывали крепостные стены. Сквозь них не могли пробиться нежные записочки, сладкие взгляды теряли свое пламя и томность, даже гитара оказалась бессильной. Прекрасная Инес была недоступна. Ни один волокита, охотник на медведей, дворянчик или капитан не мог похвастаться, что видел ее хотя бы краешком глаза.

Вот что означало держаться начеку. Через три или четыре года такой жизни бедняжка Инес наконец-то покинула этот жуткий замок, чтобы отправиться на кладбище. Она умерла от одиночества и тоски, оставив дочь.

С досады побежденные волокиты дали маркизу прозвище Засов. От Тарба до Памплоны, от Аржелеса до Сен-Годана вы не нашли бы ни одного мужчины, женщины или ребенка, кто называл бы маркиза иначе, чем Келюс Засов.

После смерти второй жены он намеревался жениться снова, поскольку обладал характером Синей Бороды, которого не обескураживали неудачи, но у губернатора Памплоны не было больше дочерей, а репутация господина де Келюса устоялась настолько прочно, что даже самые смелые девицы на выданье отказывали ему.

Он остался вдовцом, нетерпеливо ожидая времени, когда нужно будет держать под замком дочь. Окрестные дворяне его совершенно не любили, и, несмотря на несметные богатства, он жил в одиночестве. Скука выгнала его из родных стен. Он взял себе привычку каждый год ездить в Париж, где молодые придворные одалживали у него деньги и насмехались над ним.

В его отсутствие Аврора оставалась под присмотром двух или трех дуэний и одного старого дворянина.

Аврора была прекрасна, как мать. Причиной тому была текшая в ее жилах испанская кровь. С тех пор как ей исполнилось шестнадцать, жители деревни Таррид часто слышали по ночам собачий вой в Келюсе.

Примерно в это время Филипп Лотарингский, герцог де Невер, один из самых блестящих кавалеров французского двора, приехал в свой замок Бюш в Жюрансоне. Он едва достиг двадцатилетнего возраста и, поскольку слишком рано начал пользоваться всеми радостями жизни, теперь едва ли не умирал от общей слабости. Горный воздух пошел ему на пользу: после нескольких недель жизни на природе он, охотясь, добрался до Луронской долины.

В первый раз собаки Келюса завыли ночью, когда молодой герцог де Невер, совершенно выбившийся из сил, попросил жившего в Энском лесу дровосека пустить его на ночлег.

Невер прожил в своем замке Бюш год. Тарридские пастухи говорили, что он щедрый господин.

Также они рассказывали о двух ночных приключениях, имевших место во время его пребывания в здешних местах. Однажды в полночь через витражи старой часовни Келюса был виден свет.

Собаки не выли; но темная фигура, которую жители деревни уже стали узнавать, поскольку часто видели, скользнула в лес, когда спустился туман. В старых замках живет много призраков.

В другой раз, около одиннадцати часов ночи, Марта, наименее старая из дуэний Келюса, вышла из замка через главные ворота и побежала к хижине дровосека, где однажды нашел приют юный герцог де Невер. Вскоре после этого через Энский лес проехала карета. Потом из хижины дровосека донеслись женские крики. На следующий день этот славный человек исчез. Хижина осталась тому, кто пожелал бы в ней поселиться. В тот же день Марта тоже покинула замок Келюс.

С тех пор прошло четыре года. За это время никто не слышал ни о дровосеке, ни о Марте. Филипп де Невер не появлялся в своем поместье Бюш. Но своим присутствием Луронскую долину удостоил другой Филипп, не менее блестящий, не менее знатный сеньор. Это был Филипп-Поликсен Мантуанский, принц де Гонзаг, за которого маркиз де Келюс намеревался выдать замуж свою дочь.

Гонзагу было тридцать лет. Его лицо, несколько излишне женственное, отмечала редкая красота. Невозможно было найти более благородной внешности. Черные волосы, шелковистые и блестящие, вились у лба, более нежного и белого, нежели лоб женщины, и естественным образом образовывали ту пышную и несколько тяжеловатую прическу, которую придворные Людовика XV получали, лишь добавив к волосам, данным им при рождении, две-три накладные пряди. Взгляд его черных глаз был открытым и гордым, как у большинства итальянцев. Он был высок, превосходно сложен; его походка и жесты отличались театральным величием.

Не станем ничего говорить о доме, из которого он происходил. Имя Гонзаг звучит в истории не менее громко, нежели Буйон, Эсте или Монморанси[3]. И окружение его не уступало ему в знатности. У него было два друга, два брата, один из которых – отпрыск Лотарингского дома, а другой – Бурбон. Герцог де Шартр, родной племянник Людовика XIV, будущий герцог Орлеанский и регент Франции, герцог де Невер и принц де Гонзаг были неразлучны. Их взаимная преданность напоминала лучшие античные образцы дружбы.

Филипп де Гонзаг был старшим. Будущему регенту исполнилось всего лишь двадцать четыре года, а Неверу на год меньше.

Надо думать, тщеславию Келюса сильно льстила надежда получить такого зятя. Общее мнение приписывало Гонзагу несметные богатства в Италии; кроме того, он был двоюродным братом и единственным наследником Невера, которого все считали обреченным на раннюю смерть. А Филипп де Невер, единственный наследник громкого имени, обладал огромными земельными владениями, одними из крупнейших во Франции.

Конечно, никто не мог заподозрить принца де Гонзага в том, что он желает смерти своему другу; но не в его силах было запретить себе мечтать об этом – и то правда, ведь эта смерть делала его обладателем состояния в десять или двенадцать миллионов.

Будущие тесть и зять почти сговорились. Что же касается Авроры, ее мнения даже не спросили – сработала система Засова.

Стоял прекрасный осенний день 1699 года. Людовик XIV состарился и устал от войн. Рисвикский мир[4] был подписан, но на границе продолжались стычки между полурегулярными отрядами, и в Луронской долине оказалось немало таких нежеланных гостей.

В столовой зале замка Келюс полдюжины сотрапезников сидели вокруг богато накрытого стола. Какие бы недостатки ни были свойственны маркизу, но гостей он принимать умел.

Помимо маркиза, Гонзага и мадемуазель де Келюс, занимавших верхний конец стола, остальные присутствующие были людьми среднего звания либо находились на службе у троих первых. Прежде всего назовем отца Бернара, капеллана Келюса, заботившегося о душах жителей деревушки Таррид и хранившего в ризнице часовни книгу записей смертей, рождений и браков; во-вторых, даму по имени Изидора, уроженку Габура, сменившую при Авроре Марту; в-третьих, был господин де Пейроль, дворянин, состоявший при особе принца Гонзага.

Надо признать, в нашей истории он сыграет некоторую роль.

Де Пейроль был высоким сутуловатым мужчиной средних лет, с худым бледным лицом и редкими волосами. В наши дни трудно представить себе подобный персонаж без очков, но тогда мода на них еще не пришла. Черты его были словно смазанными, но близорукий взгляд не лишен дерзости. Гонзаг уверял, что Пейроль очень ловко орудует шпагой, которая нелепо болталась на его левом боку. Гонзаг вообще постоянно его расхваливал – он в нем нуждался.

Остальных сотрапезников, состоявших на службе у Келюса, можно рассматривать как простую массовку.

Мадемуазель Аврора де Келюс держалась за столом с холодным и молчаливым достоинством. Обычно о женщинах, даже о самых красивых, можно сказать, что они таковы, какими их делает чувство. Они могут быть обворожительными с тем, кого любят, и почти невыносимыми с прочими. Аврора же принадлежала к числу тех женщин, которые нравятся помимо собственной воли и которыми восхищаются, даже когда они того не добиваются.

Она была одета в испанский костюм. Три ряда кружев ниспадали на ее иссиня-черные вьющиеся волосы.

Хотя ей не было еще и двадцати лет, чистая и гордая линия ее рта уже говорила о печали; но сколько же света должна была вызывать улыбка на этих юных устах! Сколько лучей могли источать глаза, затененные длинными шелковистыми изогнутыми ресницами!

Нередки были дни, когда на губах Авроры не появлялось ни единой улыбки.

Ее отец говорил:

– Все будет по-другому, когда она станет принцессой.

После второй перемены блюд Аврора поднялась и попросила разрешения удалиться. Изидора бросила долгий, полный сожаления взгляд на принесенные сладости, варенья и компоты. Долг требовал от нее следовать за молодой госпожой. Как только Аврора вышла, маркиз оживился.

– Принц, – сказал он, – вы должны взять у меня реванш в шахматы… Вы готовы?

– Я всегда к вашим услугам, дорогой маркиз, – ответил Гонзаг.

По приказу Келюса принесли стол и шахматы. За те две недели, что принц жил в замке, это была их сто пятидесятая партия.

Такая страсть к шахматам у тридцатилетнего мужчины с именем и внешностью Гонзага наводила на определенные мысли. Одно из двух: либо он был пылко влюблен в Аврору, либо мечтал положить в свои сундуки ее приданое.

Ежедневно, после обеда и ужина, приносили шахматы. Засов был плохим игроком, но Гонзаг ежедневно позволял ему выигрывать дюжину партий, после чего торжествующий Засов засыпал в своем кресле, прямо на поле битвы, и храпел, как праведник.

Таким образом Гонзаг ухаживал за мадемуазель Авророй де Келюс.

– Господин принц, – сказал маркиз, расставляя фигуры, – сегодня я покажу вам одну комбинацию, которую нашел в наставлении Чессоли. Я играю в шахматы не так, как прочие, потому что стараюсь черпать знания из добрых источников. Не каждый сможет вам поведать, что шахматы были придуманы Атталом, царем Пергама, для развлечения греков во время долгой осады Трои. Лишь невежды или недобросовестные люди приписывают честь их изобретения Паламеду… Ну-ка, играйте внимательней, прошу вас.

– Не могу и выразить, господин маркиз, – произнес Гонзаг, – все то удовольствие, что доставляет мне игра с вами.

Партия началась. Остальные сотрапезники встали вокруг них.

Проиграв первую партию, Гонзаг подал знак Пейролю, который бросил салфетку и вышел. Мало-помалу капеллан и прочие последовали его примеру. Засов и Гонзаг остались одни.

– Римляне, – продолжал маркиз, – называли это игрой latrunculi или мелких воришек. А греки – latrikion. Саразен в своей прекрасной книге замечает…

– Господин маркиз, – перебил его Филипп де Гонзаг, – прошу у вас прощения за мою рассеянность; вы позволите мне взять назад последний ход?

Он по ошибке выдвинул вперед пешку, что принесло бы ему выигрыш. Засов немного поломался, но великодушие взяло в нем верх.

– Возьмите, господин принц, – разрешил он. – Но больше такого не повторяйте. Шахматы – это не детские игрушки. – Гонзаг глубоко вздохнул. – Знаю, знаю, – продолжал маркиз с насмешкой в голосе, – мы влюблены…

– До безумия, господин маркиз!

– Мне это знакомо, господин принц. Играйте внимательнее! Я сейчас съем вашего слона.

– Вчера, – сказал Гонзаг тоном человека, желающего прогнать тягостные мысли, – вы не закончили рассказ о дворянине, пытавшемся проникнуть в ваш дом…

– О, хитрец! – воскликнул Засов. – Вы пытаетесь меня отвлечь; но я как Цезарь, который диктовал пять писем одновременно. Вы знаете, что он играл в шахматы?.. Так вот, этот дворянин получил полдюжины ударов шпагой во рву. Подобные приключения случались неоднократно; так что злословие ни разу не посмело оскорбить дам рода де Келюс.

– И то, что вы предпринимали в качестве мужа, господин маркиз, – небрежно спросил Гонзаг, – вы сделали бы и как отец?

– Совершенно верно, – подтвердил тот. – Я не знаю иного способа охранять дочерей Евы… Schah moto, как говорят персы, господин принц! Вы снова проиграли.

Он откинулся в кресле.

– Из этих двух слов, schah moto, – продолжал он, устраиваясь, чтобы подремать, – которые означают «король умер», мы, как утверждают Менаж и Фрэр, сделали «шах и мат». Что же касается женщин, поверьте мне, добрые клинки вокруг добрых стен – вот наилучшая гарантия их добродетели!

Он закрыл глаза и заснул. Гонзаг поспешно покинул столовую залу.

Было чуть больше двух часов пополудни. Де Пейроль ждал своего господина, прохаживаясь по коридорам.

– Как наши мерзавцы? – спросил Гонзаг, едва завидев его.

– Прибыли шестеро, – ответил Пейроль.

– Где они?

– В харчевне «Адамово яблоко», за рвом.

– Кто те двое, что не явились?

– Мэтр Кокардас-младший из Тарба и брат Паспуаль, его помощник.

– Отличные фехтовальщики! – заметил принц. – А другое дело?

– Марта в настоящий момент находится у мадемуазель де Келюс.

– С ребенком?

– С ребенком.

– Как они вошли?

– Через окно бани, которое выходит на ров, под мостом.

Гонзаг секунду подумал, потом продолжил:

– Ты расспросил господина Бернара?

– Он нем, – ответил Пейроль.

– Сколько ты ему предложил?

– Пятьсот пистолей.

– Эта Марта может знать, где хранится регистрационная книга… Она не должна покинуть замок.

– Хорошо, – кивнул Пейроль.

Гонзаг двинулся по коридору широким шагом.

– Я хочу сам поговорить с ней, – прошептал он. – А ты уверен, что мой кузен Невер получил письмо Авроры?

– Его доставил наш немец.

– И Невер приедет?

– Сегодня вечером.

Они подошли к апартаментам Гонзага.

В замке Келюс пересекались под прямым углом три коридора: один вел в главное здание, два других – в крылья.

Апартаменты принца располагались в западном крыле, которое оканчивалось лестницей, ведущей в бани. В центральной галерее послышался шум. Это Марта выходила из покоев мадемуазель де Келюс. Пейроль и Гонзаг поспешно вошли в апартаменты принца, оставив дверь приоткрытой.

Через мгновение Марта пересекла коридор торопливым шагом. Стоял белый день, но был час сиесты – испанская мода перевалила через Пиренеи. В замке Келюс все спали. У Марты были все основания надеяться никого не встретить на своем пути.

Она проходила мимо двери Гонзага, когда Пейроль внезапно бросился на нее и с силой прижал платок ко рту, заглушив первый крик. Потом схватил в охапку почти лишившуюся сознания женщину и отнес в комнату своего господина.

Глава 2
Кокардас и Паспуаль

Один восседал на старой крестьянской кляче с длинной, спутанной гривой и костлявыми волосатыми ногами; другой сидел на осле с видом дворянина, путешествующего на лучшем своем скакуне.

Первый держался гордо, несмотря на жалкий вид лошади, чья голова уныло свисала между ног. Он был одет в кожаный камзол на шнуровке, с нагрудником в форме сердца, пикейные штаны и шикарные сапоги с широченными раструбами, столь модные при Людовике XIII. Помимо того у него была фанфаронская шляпа и огромная шпага. Это был мэтр Кокардас-младший, уроженец Тулузы, бывший парижский учитель фехтования, в настоящее время обосновавшийся в Тарбе, где кое-как перебивался.

Второй выглядел робким и скромным. Его костюм мог бы подойти мелкому клерку: длинный черный камзол, черные штаны, лоснящиеся от длительной носки. На голове – шерстяной колпак, глубоко натянутый на уши, а на ногах, несмотря на сильную жару, добрые туфли на меху.

В отличие от мэтра Кокардаса-младшего, обладателя роскошной густой шевелюры, черной, будто у негра, и всклокоченной, у его спутника к вискам прилипли лишь несколько редких светлых, словно выцветших, прядей. Тот же контраст наблюдался и между страшными, закрученными кверху усищами учителя фехтования и тремя белесыми волосками под носом у его помощника.

А между тем этот мирного вида путешественник был помощником учителя фехтования, и, поверьте, при случае он очень ловко управлялся с длинной грозной шпагой, колотившей по боку его осла. Звали его Амабль Паспуаль. Его родиной был Вильдье в Нижней Нормандии, город, который оспаривает у Конде-сюр-Нуаро первенство по части производства хороших сверл. Друзья обычно называли его братом Паспуалем, то ли из-за того, что внешностью он напоминал священника, то ли потому, что до того, как опоясаться шпагой, был слугой цирюльника и помощником аптекаря. Он был очень некрасив, но, несмотря на это, чувственный огонек загорался в его маленьких, часто моргающих голубых глазах всякий раз, когда на тропинке мелькала красная бумазейная юбка. Кокардас-младший, напротив, во всех краях мог считаться красивым малым.

Так вот они оба и ехали под южным солнцем. На каждом камушке кляча Кокардаса спотыкалась, а через каждые двадцать пять шагов осел Паспуаля начинал упрямиться, отказываясь идти дальше.

– Ну, дружище, – произнес Кокардас с сильнейшим гасконским акцентом, – вот уже два часа мы видим этот чертов замок на вон той проклятой горе. Мне кажется, он движется быстрее, чем мы.

Паспуаль ответил, гнусавя, как и все нормандцы:

– Терпение! Терпение! Мы прибудем достаточно рано для того дела, ради которого едем.

– Клянусь головой Господней, брат Паспуаль! – воскликнул Кокардас с шумным вздохом. – Умей мы себя вести, да с нашими-то талантами, могли бы выбирать работенку…

– Твоя правда, дружище Кокардас, – согласился нормандец. – Но наши страсти нас погубили.

– Игра, карамба! Вино…

– И женщины! – добавил Паспуаль, воздев глаза к небу.

В этот момент они проезжали по берегу Кларабиды, по самой середине Луронской долины. Ашаз, словно постамент, несший на себе массивные постройки дворца Келюс, высился прямо перед ними. С этой стороны укрепления отсутствовали. Был виден древний замок, который непременно стал бы причиной остановки для любителей грандиозных пейзажей.

Действительно, башня Келюс, достойно венчавшая эту высокую стену, в некотором смысле дочь конвульсии земли, память о которой давно стерлась. Под мхом и кустами, скрывавшими ее очертания, можно было различить следы языческих построек. Здесь чувствовалась сильная рука солдат Рима. Но это были лишь остатки, а все, что выходило из земли, относилось к ломбардскому стилю X–XI веков. Две главные башни, высившиеся по бокам жилого здания на юго-востоке и на северо-востоке, были квадратными и скорее приземистыми, чем высокими. Окна под козырьками были маленькими, без украшений, и их своды покоились на простых пилястрах, лишенных какой бы то ни было лепнины. Единственной роскошью, которую позволил себе архитектор, была своего рода мозаика. Выступющие кирпичи разделяли обтесанные и симметрично уложенные камни.

Таков был первый план, и эта суровая упорядоченность гармонировала с наготой Ашаза. Но за прямой линией старого жилого здания, воздвигнутого, кажется, еще при Карле Великом, следовало нагромождение крыш с коньками и башенками, которые уходили вверх по холму и выглядели неким амфитеатром. Донжон[5], высокая восьмиугольная башня, заканчивающаяся византийской галереей с аркадами трилистником, венчала эту массу крыш, напоминая великана посреди карликов.

В округе говорили, что замок намного древнее рода Келюсов.

Справа и слева от двух ломбардских башен были прорыты траншеи. Это были края рвов, некогда запертых стенами, чтобы не вытекала наполнявшая их вода.

За северным рвом, среди буков, проступали крайние домишки деревни Таррид. Дальше виднелась стрела часовни, построенной в начале XIII века в готическом стиле, на сверкающих витражах которой были изображены крестоносцы.

Замок Келюс был истинной жемчужиной пиренейских долин.

Но Кокардас-младший и брат Паспуаль не отличались любовью к изящным искусствам, они бросили взгляд на мрачную цитадель лишь с одной целью: прикинуть оставшееся до нее расстояние. Они направлялись в замок Келюс, и, хотя по прямой до него было всего-то пол-лье, необходимость огибать Ашаз грозила им еще добрым часом пути.

Кокардас был славным спутником, когда его кошелек приятно круглился, да и наивно-хитрая физиономия брата Паспуаля указывала на то, что обычно он пребывает в веселом расположении духа; но сегодня оба были грустны, для чего имелись веские причины.

Пустой желудок, пустой кошелек, перспектива, возможно, опасной работы. От подобного дельца можно отказаться, когда есть чем пообедать. К сожалению для Кокардаса и Паспуаля, их страсти сожрали все деньги. Потому-то Кокардас и говорил:

– Клянусь головой Господней! Я больше не притронусь ни к картам, ни к стакану!

– А я навсегда отказываюсь от любви! – вторил ему чувствительный Паспуаль.

И оба лелеяли прекрасные и вполне добродетельные мечты о своих будущих сбережениях.

– Я куплю полный выезд! – с энтузиазмом воскликнул Кокардас. – И наймусь солдатом в роту нашего Маленького Парижанина.

– И я, – подхватывал Паспуаль. – Стану солдатом или слугой у главного хирурга.

– А разве из меня не получился бы отличный солдат королевских егерей?

– В полку, куда я поступлю, по крайней мере, пускать кровь будут чисто.

И оба хором добавляли:

– Мы видели бы Маленького Парижанина! Время от времени спасали бы его от какой-нибудь затрещины.

– Он называл бы меня стариной Кокардасом!

– Он подшучивал бы, как прежде, над братом Паспуалем.

– Проклятие! – воскликнул гасконец, с силой стукнув кулаком свою клячу, которая еле тащилась. – Как низко пали мы – люди, зарабатывающие своей шпагой, дружище! Однако к грешникам надо проявлять снисхождение! Чувствую, с Маленьким Парижанином я бы мог стать лучше.

Паспуаль грустно покачал головой.

– Как знать, захочет ли он с нами знаться? – вздохнул он, бросив взгляд на свой костюм.

– Да что ты, приятель! – утешил его Кокардас. – У этого парня доброе сердце!

– А как он хорош в защите! – оживился Паспуаль. – А какой быстрый!

– Как держит оружие! Какая ловкость!

– Помнишь его двойной удар наотмашь при отходе?

– А его три прямых в атаке у Делеспина?

– Храбрец!

– Настоящий храбрец! Счастливый в игре, клянусь головой Господней! И пить умел!

– И женщинам голову кружил!

При каждой реплике они горячились все сильнее. Наконец оба остановились и обменялись рукопожатиями. Их волнение было искренним и глубоким.

– Смерть Христова! – воскликнул Кокардас. – Да мы стали бы его слугами, если бы Маленький Парижанин только пожелал этого! Верно, приятель?

– И сделали бы его важным сеньором! – добавил Паспуаль. – Тогда деньги Пейроля не сулили бы нам несчастья.

Из этого следовало, что отправиться в путь мэтра Кокардаса и брата Паспуаля заставил де Пейроль, доверенное лицо Филиппа де Гонзага.

Они хорошо знали этого Пейроля, и еще лучше принца де Гонзага, его господина. Прежде чем занялись обучением тарбских дворянчиков благородному искусству итальянского фехтования, они держали фехтовальный зал в Париже, на улице Круа-де-Пти-Шан, в двух шагах от Лувра. И если бы их пагубные страсти не съедали так много денег, они, возможно, заработали бы целое состояние, ибо к ним ходил весь двор.

Очевидно, в какой-то момент эта парочка приняла участие в легкомысленной и страшной шалости. Ведь они так ловко работали шпагой! Будем милосердны и не станем углубляться в причину, по которой, подсунув в один прекрасный день ключ под дверь, они покинули Париж так спешно, словно убегали от огня.

Известно, что в то время учителя фехтования общались с самыми знатными сеньорами и знали подноготную всех интриг лучше, чем даже сами придворные. Они были живыми газетами. Судите сами, сколько всего должен был знать Паспуаль, который к тому же был прежде цирюльником!

В таких обстоятельствах они очень рассчитывали друг на друга в том, чтобы извлечь пользу из своего искусства. Выезжая из Тарба, Паспуаль сказал:

– В этом деле счет нужно вести на миллионы. Невер – лучший фехтовальщик в мире после Маленького Парижанина. Если речь идет о Невере, ему придется проявить щедрость!

И Кокардасу оставалось лишь горячо одобрить столь разумную речь.

Было два часа пополудни, когда они въехали в деревушку Таррид, и первый же встречный крестьянин указал им харчевню «Адамово яблоко».

К их приходу маленький зал с низким потолком был почти полон. Девушка в яркой юбке и зашнурованном корсаже, какие носят крестьянки области Фуа, расторопно обслуживала посетителей, принося кувшины с вином, стаканы, огонь для трубок и все то, что могут требовать шесть доблестных мужчин после долгого пути по пиренейским долинам под палящим солнцем.

На стене висели шесть длинных боевых шпаг с перевязями.

На всех лицах читались слова «наемный убийца», да еще написанные крупными буквами. Физиономии у всех были загорелыми, взгляды дерзкими, усы вызывающе подкрученными. Добропорядочный буржуа, зайди он случайно в харчевню, свалился бы с ног от одного вида этих забияк.

За первым столом, у самой двери, сидели трое: три испанца, если судить по их лицам. За следующим столом расположились итальянец со шрамом от лба до подбородка, а напротив него мрачный малый, чей акцент выдавал немецкое происхождение. Третий стол занимал неотесанный с виду малый с растрепанными длинными волосами, произносивший слова с грассирующим бретонским выговором.

Троих испанцев звали Сальдань, Пинто и Пепе по кличке Матадор, все трое были эскримадорес[6]: один из Мурсии, второй из Севильи, третий из Памплоны. Итальянец был браво из Сполето; звали его Джузеппе Фаэнца. Немца звали Штаупиц, низенького бретонца – Жоэль де Жюган. Всех этих мастеров по части фехтования собрал господин де Пейроль, и все они были между собой знакомы.

Мэтр Кокардас и брат Паспуаль шагнули через порог «Адамова яблока», прежде поставив своих скакунов в стойло, и тут же оба отпрянули при виде этой честной компании. Свет в низкий зал поступал через единственное окно, и полумрак усиливало облако табачного дыма. Двое наших друзей сначала разглядели закрученные кверху усы, выделяющиеся на тощих профилях, и висящие на стене шпаги. Но шесть хриплых голосов воскликнули одновременно:

– Мэтр Кокардас!

– Брат Паспуаль!

Восклицания сопровождались ругательствами: на языке Папской области, языке берегов Рейна, кемперско-корантенском, мурсийском, наваррском и андалузском.

Кокардас приложил руку козырьком к глазам.

– Нечистая сила! – воскликнул он. – Todos camaradas!

– Все те же! – перевел Паспуаль, чей голос слегка дрожал.

Паспуаль был от рождения трусом, которого необходимость сделала храбрецом. По любому пустяку кожа его покрывалась мурашками, но в драке он был пострашнее самого дьявола.

Начались рукопожатия, те самые добрые рукопожатия, что причиняют боль фалангам пальцев; похлопывания по плечу – шелковые камзолы терлись друг о друга, соприкасались сукно и поношенный бархат. В костюмах этих авантюристов можно было найти все, что угодно, за исключением чистого белья.

В наши дни учителя фехтования, или, выражаясь их языком, господа преподаватели фехтовального искусства, являются законопослушными гражданами, верными мужьями и хорошими отцами, добросовестно исполняющими свои профессиональные обязанности.

В XVII же веке виртуоз рапиры и шпаги был либо любимцем двора и города, либо бедняком, готовым на все, лишь бы заработать денег, чтобы утолить жажду плохоньким дешевым винцом. Они еще не образовывали единого класса.

Наши знакомые из кабака «Адамово яблоко», возможно, знавали лучшие дни. Но их счастливая звезда скрылась за тучами. Они явно пострадали от одной и той же бури.

До приезда Кокардаса и Паспуаля три различные группы не успели сдружиться между собой. Бретонец не был ни с кем знаком. Немец общался только с итальянцем, а трое испанцев гордо держались особняком. Но Париж уже тогда был столицей изящных искусств. Люди вроде Кокардаса-младшего и Амабля Паспуаля, державшие открытый стол на улице Круа-де-Пти-Шан, за Пале-Роялем, просто обязаны были знать лучших мастеров клинка по всей Европе. Они стали связующим звеном между тремя группами, которые должны были уважать и ценить друг друга. Лед был растоплен, столы сдвинуты, и начались представления по всей форме.

Пошли рассказы о прошлых подвигах, и от этих рассказов волосы вставали дыбом! Шесть шпаг, висевшие на стене, отправили на тот свет больше христианских душ, чем мечи всех палачей Франции и Наварры, вместе взятые.

Бретонец, будь он гуроном, носил бы на поясе две-три дюжины скальпов; итальянца должны были тревожить по ночам двадцать с лишних призраков; немец убил двух гауграфов, трех маркграфов, пятерых рейнграфов и одного ландграфа – сейчас он искал бургграфа.

Но все это были пустяки в сравнении с подвигами троих испанцев, которые запросто могли бы утонуть в крови своих жертв. Пепе Матадор (Убийца) уверял, что меньше чем четверых за раз он не убивает.

Мы не можем сказать ничего более лестного в адрес наших гасконца и нормандца, чем то, что в этой компании головорезов они пользовались всеобщим уважением.

Когда все осушили по первому стакану и пыл хвастовства несколько поостыл, Кокардас сказал:

– А теперь, ребята, поговорим о наших делах.

Они подозвали прислуживающую им девушку, дрожавшую от ужаса в обществе этих людоедов, и велели подать другого вина. Девушка была толстой брюнеткой, слегка косоглазой. Паспуаль уже обратил на нее влюбленный взгляд, даже собрался пойти за ней следом и завязать разговор под предлогом того, что хотел бы получить вино похолоднее, но Кокардас схватил его за ворот.

– Ты обещал смирять свои страсти, приятель, – сердито напомнил он.

Брат Паспуаль с тяжким вздохом сел. Как только вино было принесено, служанку отослали, приказав больше не появляться.

– Ребята, – снова заговорил Кокардас-младший, – мы – я и брат Паспуаль – не ожидали встретить такое изысканное общество здесь, вдали от многолюдных городов, где вам пристало демонстрировать свои таланты…

– Эй! – перебил его браво из Сполето. – А ты знаешь город, где сейчас нужны твои услуги, Кокардас, caro mio?

И все покачали головой с видом людей, чьи добродетели не оценены по достоинству.

Гасконец уже открыл рот, чтобы ответить, но тут брат Паспуаль наступил ему на ногу.

Хотя Кокардас-младший считался старшим в их дуэте, он привык следовать советам своего помощника, человека разумного и осторожного.

– Я знаю, – сказал он, – что нас вызвали…

– Это сделал я, – перебил его Штаупиц.

– В обычных случаях, – снова начал гасконец, – брат Паспуаль и я вдвоем справляемся с любым делом.

– Carajo! – воскликнул Матадор. – Обычно, когда есть я, никого больше не требуется.

Каждый начал развивать эту тему в меру своего красноречия или степени тщеславия; наконец Кокардас заключил:

– Неужто нам придется иметь дело с целой армией?

– Нам, – уточнил Штаупиц, – предстоит иметь дело всего с одним человеком.

Штаупиц состоял при де Пейроле, доверенном человеке принца Филиппа де Гонзага.

Это заявление было встречено громовым хохотом.

Кокардас и Паспуаль хохотали громче всех, но нога нормандца по-прежнему стояла на ступне гасконца. Это означало: «Говорить буду я».

– И как же, – простодушно спросил Паспуаль, – имя этого великана, что сможет драться против восьмерых?

– Каждый из которых – черт побери! – стоит полдюжины хороших бойцов! – уточнил Кокардас.

– Герцог Филипп де Невер, – ответил Штаупиц.

– Но он, по слухам, умирает! – воскликнул Сальдань.

– Страдает отдышкой!

– Переутомлен, сломлен, болен легкими! – закончили остальные.

Кокардас и Паспуаль молчали.

Нормандец медленно покачал головой и отставил свой стакан. Гасконец последовал его примеру.

Их внезапная серьезность не могла не привлечь всеобщего внимания.

– Что с вами? Да что случилось? – посыпалось со всех сторон.

Все заметили, как Кокардас и его помощник молча переглянулись.

– Эй! Какого дьявола это означает? – вскричал ошеломленный Сальдань.

– Можно подумать, – добавил Фаэнца, – что вы хотите выйти из дела.

– Приятели, – серьезно заявил Кокардас, – вы недалеки от истины.

Его голос потонул в гуле возмущения.

– Мы видели Филиппа де Невера в Париже, – терпеливо пояснил Паспуаль. – Он ходил в наш зал. Этот умирающий вас всех изрубит на куски!

– Нас?! – ответил ему возмущенный хор.

И все презрительно пожали плечами.

– Вижу, – сказал Кокардас, обведя присутствующих взглядом, – что вы никогда не слышали об ударе Невера.

Все раскрыли пошире глаза и уши.

– Удар старого мастера Делапальма, – поддержал приятеля Паспуаль, – того самого, что воспитал семерых учеников от Руля до заставы Сент-Оноре.

– Все эти тайные удары – чепуха! – воскликнул Убийца.

– Крепкая нога, острый взгляд, хорошая защита, – вмешался бретонец. – С этим я плевал на ваши секретные удары, как на Всемирный потоп!

– Нечистая сила! – возмущенно заявил Кокардас-младший. – Я считаю, что у меня крепкие ноги, острый взгляд, и в обороне не слаб…

– И я тоже, – вставил Паспуаль.

– Настолько крепкая нога, хорошая оборона и верный глаз, что любой из вас может позавидовать…

– Если хотите, – вкрадчиво предложил Паспуаль, – мы можем это доказать.

– И тем не менее, – продолжил Кокардас, – удар Невера не кажется мне чепухой. Мне его продемонстрировали в моем же зале… Это что-то!

– Мне тоже.

– Удар в лоб, точно между глаз, и три раза подряд…

– Три раза в лоб между глаз!

– И все три раза я не успел даже попытаться его парировать!

Теперь шестеро спадассенов слушали внимательно. Никто больше не смеялся.

– В таком случае, – сказал Сальдань, перекрестившись, – это не тайный удар, это колдовство.

Низенький бретонец опустил руку в карман, где наверняка лежали четки.

– Тот, кто прислал нам вызов, правильно сделал, что собрал нас всех, ребята, – продолжил Кокардас с большей торжественностью. – Вы вот тут говорили об армии, так я бы предпочел иметь дело с армией. Поверьте мне, лишь один человек способен противостоять Филиппу де Неверу в бою на шпагах.

– И кто этот человек? – спросили шесть голосов одновременно.

– Маленький Парижанин, – ответил Кокардас.

– А, этот! – воскликнул Паспуаль с неожиданным восторгом. – Это настоящий дьявол! Маленький Парижанин!

– Маленький Парижанин? – пронеслось по кругу. – А имя у вашего парижанина есть?

– Имя его, мэтры, вы хорошо знаете: его зовут шевалье де Лагардер.

Похоже, все головорезы и впрямь знали это имя, потому что наступила полная тишина.

– Я с ним ни разу не встречался, – произнес наконец Сальдань.

– Тем лучше, приятель, – заметил гасконец. – Он не любит людей вроде тебя.

– Это тот, кого называют красавчик Лагардер? – спросил Пинто.

– Это тот, – добавил, понизив голос, Фаэнца, – кто убил троих фламандцев под стенами Санлиса?

– Это тот, – начал Жоэль де Жюган, – который…

Но Кокардас перебил его, напыщенным тоном произнеся следующие слова:

– Лагардер на свете только один!

Глава 3
Три Филиппа

Единственное окно низкого зала кабачка «Адамово яблоко» выходило на ведущий к рвам Келюса своего рода бруствер, засаженный буками. Пригодная для повозок дорога рассекала лес и вела к дощатому мосту, переброшенному через ров, который был очень глубоким и широким. Ров охватывал замок с трех сторон и обрывался в пустоту над Ашазом.

С тех пор как стены, призванные удерживать воду, разрушили, ров высох сам по себе, и земля его ежегодно давала по два великолепных урожая сена, предназначенного для конюшен господина.

Второй урожай был только что скошен. С того места, где сидели восемь головорезов, были видны косари, складывавшие сено в скирды под мостом.

Если не считать отсутствия воды, ров остался целым. Внутренний его край круто поднимался до бруствера.

В нем была единственная брешь, предназначенная для проезда телег с сеном. Она вела к дороге, проходившей как раз перед окном кабачка.

Вся стена, начиная со рва, была прорезана многочисленными бойницами, но человек мог войти лишь в одно окно – низкое, расположенное под могучим мостом, давным-давно заменившим подъемный. Окно это было забрано решеткой и толстыми ставнями. Через него воздух и свет поступали в баню замка Келюс – большую подземную залу, сохранявшую остатки великолепия. Общеизвестно, что в Средние века, особенно на юге Франции, бани устраивали с большой роскошью.

Куранты на донжоне пробили три часа. В конце концов, грозного бойца, которого называли красавчиком Лагарде-ром, поблизости не наблюдалось, и ждали не его; так что мастера по части фехтования, когда прошло первое замешательство, вновь принялись бахвалиться.

– Знаешь, что я тебе скажу, дружище Кокардас, – воскликнул Сальдань. – Я готов дать десять пистолей лишь за то, чтобы посмотреть на твоего шевалье де Лагардера.

– Со шпагой в руке? – уточнил гасконец, сделав большой глоток вина и щелкнув языком. – Ну что ж, – добавил он совершенно серьезным тоном, – желаю тебе быть в этот день в хорошей форме и поручить себя милосердию Божию!

Сальдань сдвинул шляпу набекрень. До сих пор еще ни один противник его даже не поцарапал: просто чудо! Похоже, вот-вот должна была начаться драка, но тут Штаупиц, стоявший у окна, воскликнул:

– Всё, парни, угомонитесь! Вот господин де Пейроль, доверенное лицо принца Гонзага.

И действительно, тот ехал по брустверу верхом на лошади.

– Мы слишком много болтали, – быстро произнес Паспуаль, – но ничего дельного не сказали. Невер с его тайным ударом стоит своего веса в золоте, приятели, вот что вы должны знать. Хотите на одном деле сколотить себе состояние?

Нет нужды приводить ответ товарищей Паспуаля. А он продолжил:

– Если хотите, предоставьте действовать мэтру Кокардасу и мне. Что бы мы ни говорили Пейролю, поддерживайте нас.

– Договорились! – воскликнули остальные хором.

– По крайней мере, – закончил брат Паспуаль, садясь, – тем, кого не продырявит шпага Невера, будет на что заказывать мессы за упокой убитых.

Вошел Пейроль.

Он первым снял свой шерстяной колпак, и сделал это весьма церемонно. Остальные ответили на приветствие.

Под мышкой у Пейроля был увесистый мешок с серебром. Он бросил его на стол со словами:

– Держите, храбрецы, вот ваша плата! – Потом, пересчитав их взглядом, он произнес: – В добрый час, рад, что все в сборе! Я скажу несколько слов о том, что вам предстоит сделать.

– Мы слушаем, мой добрый господин де Пейроль, – заявил Кокардас, поставив на стол локти. – Слушаем внимательно!

Остальные повторили:

– Мы слушаем.

Пейроль принял позу оратора.

– Сегодня, – сказал он, – около восьми часов вечера по дороге, которую вы видите за окном, приедет мужчина. Он будет верхом; спустившись через брешь в ров, он привяжет коня к опоре моста. Смотрите, видите вон там, под мостом, низкое окно, закрытое дубовыми ставнями?

– Отлично видим, мой добрый господин де Пейроль, – ответил Кокардас. – Еще бы! Мы же не слепые.

– Мужчина подойдет к окну…

– В этот момент мы на него и навалимся?

– Вежливо подойдете, – перебил Пейроль со зловещей усмешкой. – И заработаете ваши деньги.

– Клянусь головой Господней! – воскликнул Кокардас. – Милейший господин де Пейроль умеет пошутить!

– Договорились?

– Конечно; но вы, полагаю, еще не покидаете нас?

– Добрые мои друзья, я спешу, – проговорил Пейроль, уже делая движение к выходу.

– Как! – воскликнул гасконец. – Вы не сообщите нам имя того, кого мы должны… к кому мы должны подойти?

– Его имя вас не касается.

Кокардас подмигнул; тут же в группе головорезов поднялся недовольный ропот. Особенно задетым чувствовал себя Паспуаль.

– Вы даже не скажете, – продолжил Кокардас, – на какого благородного сеньора нам придется работать?

Пейроль остановился, чтобы взглянуть на него. На его вытянутом лице мелькнула тревога.

– Какая вам разница? – спросил он, стараясь принять высокомерный вид.

– Разница очень большая, мой добрый господин де Пейроль.

– Вам же платят!

– Возможно, мы считаем плату недостаточно высокой, мой добрый господин де Пейроль.

– Что это значит, дружок?

Кокардас встал, все остальные последовали его примеру.

– Клянусь головой Господней, мы хотели бы, – сказал он, резко сменив тон, – поговорить откровенно. Мы все здесь учителя фехтования и, следовательно, дворяне. А я, как вы знаете, гасконец, к тому же из Прованса! Наши шпаги, – и он похлопал по своей, с которой не расставался, – наши шпаги должны понять, что им предстоит делать.

– Вот так! – подхватил брат Паспуаль, куртуазно подставляя доверенному лицу Филиппа де Гонзага табурет.

Пейроль на мгновение заколебался.

– Храбрецы, – заговорил он, – поскольку вам так хочется знать, вы вполне могли бы догадаться. Кому принадлежит этот замок?

– Господину маркизу де Келюсу, кровь Христова! Доброму сеньору, чьи жены не доживают до старости. Это замок Келюса Засова. И что с того?

– Черт возьми, о чем тут еще думать! – добродушно произнес Пейроль. – Вы работаете на господина маркиза де Келюса.

– Ребята, вы в это верите? – с ухмылкой спросил Кокардас.

– Нет, – ответил брат Паспуаль.

– Нет, – послушно повторили остальные.

Впалые щеки Пейроля немного порозовели.

– Как вы смеете, негодяи! – воскликнул он.

– Потише! – перебил его гасконец. – Мои добрые друзья недовольны… Следите за своей речью! Давайте лучше поговорим спокойно, как приличные люди. Если я правильно понимаю, факты таковы: господин маркиз де Келюс узнал, что некий красавчик дворянин время от времени проникает по ночам в его замок через то низкое окошко. Так?

– Да, – подтвердил Пейроль.

– Он знает, что мадемуазель Аврора де Келюс, его дочь, любит этого дворянина…

– Все именно так, – подтвердил верный слуга Гонзага.

– Вы сами это сказали, господин де Пейроль! Значит, вы так объясняете причину нашего сбора в «Адамовом яблоке»? Иные могли бы счесть ваше объяснение правдоподобным, но у меня есть свои причины не верить ему. Вы не сказали нам правды, господин де Пейроль.

– Дьявол! – вскипел тот. – Какая наглость!

Но его голос был заглушен криками забияк:

– Говори, Кокардас! Говори! Говори!

Гасконец не заставил себя упрашивать.

– Во-первых, – сказал он, – мои друзья, как и я, знают, что этот ночной гость, порученный заботам наших шпаг, ни больше ни меньше, как принц…

– Принц! – произнес Пейроль, пожимая плечами.

Кокардас продолжал:

– Принц Филипп Лотарингский, герцог де Невер.

– Значит, вам известно больше, чем мне, вот и все! – заявил Пейроль.

– Нет, клянусь головой Господней! Это не все. Есть еще кое-что, чего мои благородные друзья, возможно, не знают. Аврора де Келюс не любовница господина де Невера.

– А!.. – вскричал доверенный человек Гонзага.

– Она его жена! – решительным тоном договорил гасконец.

Пейроль побледнел и пробормотал:

– А ты откуда знаешь?

– Знаю, и это главное. А откуда и как – не важно. А сейчас докажу, что знаю и кое-что еще. Тайный брак был заключен почти четыре года назад в часовне замка Келюса, и, если меня не ввели в заблуждение, вы и ваш благородный хозяин… – Он прервался, чтобы насмешливо снять шляпу, и закончил: – Вы были свидетелем, господин де Пейроль.

Тот больше не отпирался.

– Ну и к чему вы клоните, рассказывая эти сплетни? – только и спросил он.

– К тому, – ответил гасконец, – чтобы узнать имя блистательного хозяина, которому мы послужим этой ночью.

– Невер женился на дочери против воли ее отца, – сказал Пейроль. – Господин де Келюс мстит. Что может быть проще?

– Ничего не было бы проще, если бы милейший Засов знал о том, что готовится. Но вы оказались очень скромны. Господину де Келюсу ничего не известно… Клянусь головой Господней! Старик ни за что не упустил бы самой блестящей партии во всей Франции! Все давным-давно уладилось бы, если бы господин де Невер сказал старику: «Король Людовик хочет женить меня на мадемуазель Савойской, своей племяннице; я же этого не хочу, я тайно обвенчан с вашей дочерью». Но репутация Келюса Засова напугала бедного принца. Он боится за свою жену, которую обожает…

– Вывод? – перебил Пейроль.

– Вывод: мы работаем не на господина де Келюса.

– Это ясно! – вставил Паспуаль.

– Как день! – подхватил хор.

– А на кого же, по-вашему, вы работаете?

– На кого! Кровь Христова! На кого? Знаете историю трех Филиппов? Нет? Так я вам ее расскажу в двух словах. Эти сеньоры происходят из благороднейших домов, черт возьми! Один – Филипп Мантуанский, принц де Гонзаг, ваш хозяин, господин де Пейроль, разорившийся принц, осаждаемый кредиторами, готовый продаться хоть самому дьяволу, лишь бы тот дал хорошую цену; второй – Филипп де Невер, которого мы ждем; третий – Филипп Французский, герцог де Шартр. Право же, все трое красивы, молоды и великолепны! Так вот, постарайтесь представить себе самую крепкую, самую героическую, самую невозможную дружбу, и вы получите лишь слабое представление о взаимной привязанности, которую питают друг к другу три Филиппа. Вот что говорят в Париже. Если не возражаете, оставим в стороне племянника короля. Поговорим лишь о Невере и Гонзаге, этих Пифии и Дамоне[7].

– Смерть Христова! – воскликнул Пейроль. – Не собираетесь ли вы обвинить Дамона в желании убить Пифия!

– Вот еще! – ответил гасконец. – Настоящий Дамон спокойно жил во времена Дионисия, тирана Сиракуз; а настоящий Пифий не имел шестисот тысяч экю дохода.

– А наш Дамон, – вставил тут Паспуаль, – является ближайшим наследником Пифия.

– Вот видите, милейший господин де Пейроль, – продолжал Кокардас, – как это меняет суть дела; добавлю, что настоящий Пифий не имел такой очаровательной возлюбленной, как Аврора де Келюс, а настоящий Дамон не был влюблен в красавицу, точнее, в ее приданое.

– Вот так! – насмешливо заключил брат Паспуаль.

Кокардас взял свой стакан и наполнил его вином.

– Господа, – провозгласил он, – за здоровье Дамона… Я хочу сказать, Гонзага, который завтра же получил бы шестьсот тысяч экю дохода, мадемуазель де Келюс и ее приданое, если бы Пифий… я хочу сказать Невер, этой ночью расстался бы с жизнью!

– За здоровье принца Дамона де Гонзага! – воскликнули все спадассены во главе с Паспуалем.

– Ну, что вы скажете на это, господин де Пейроль? – торжествующе добавил Кокардас.

– Выдумки! – пробурчал доверенный человек Гонзага. – Ложь!

– Это резкое слово. Пусть нас рассудят мои доблестные друзья. Я беру их в свидетели.

– Ты сказал правду, гасконец, ты сказал правду! – послышалось от стола.

– Принц Филипп де Гонзаг, – заявил Пейроль, пытавшийся сохранить некоторое внешнее достоинство, – занимает слишком высокое положение, чтобы я стал опровергать подобные гнусные измышления.

– Тогда, – перебил его Кокардас, – присядьте, мой добрый господин де Пейроль.

И поскольку посланец Гонзага сопротивлялся, он силой усадил его на табурет и строго сказал:

– Мы сейчас поговорим о еще больших гнусностях. Паспуаль?

– Кокардас! – отозвался нормандец.

– Поскольку господин де Пейроль не сдается, твой черед его убеждать, приятель!

Нормандец покраснел до ушей и потупил глаза.

– Я… это… – пробормотал он, – не умею говорить на публике…

– Постарайся! – приказал мэтр Кокардас, подкручивая усы. – Эти господа извинят твою неопытность и молодость.

– Полагаюсь на их снисходительность, – прошептал робкий Паспуаль.

И голосом девушки, отвечающей урок катехизиса, достойный помощник учителя фехтования начал:

– Господин де Пейроль совершенно прав, считая своего хозяина безупречным дворянином. Вот одна деталь, которая стала мне известна; я не вижу здесь никакого подвоха, но злонамеренные умы могли бы рассудить иначе. Три Филиппа вели развеселую жизнь, такую развеселую, что король Людовик пригрозил выслать племянника в его владения… Года два-три назад я состоял на службе одного итальянского доктора, ученика великого Экзили, по имени Пьер Гарба.

– Пьетро Гарба и Гаэта! – поправил Фаэнца. – Я его знал. Тот еще мерзавец!

Брат Паспуаль добродушно улыбнулся.

– Это был порядочный человек, – снова заговорил он, – спокойный, глубоко религиозный, ученый, как самые толстые книги. Его работой было составление целебных снадобий, которые он именовал элексиром долгой жизни.

Спадассены дружно расхохотались.

– Нечистая сила! – воскликнул Кокардас. – Да ты прирожденный рассказчик! Валяй дальше!

Де Пейроль вытер вспотевший лоб.

– Принц Филипп де Гонзаг, – продолжил Паспуаль, – очень часто навещал добрейшего Пьера Гарбу.

– Потише! – невольно перебил его конфидент принца.

– Погромче! – воскликнули остальные.

Все это их безмерно веселило, тем более что за данным разговором маячило увеличение вознаграждения.

– Говори, Паспуаль, говори, говори! – требовали они, сжимая круг.

И Кокардас, погладив своего помощника по голове, с чисто отцовской интонацией произнес:

– Молодец, у тебя отлично получается, клянусь головой Господней!

– Мне неприятно, – вновь заговорил брат Паспуаль, – повторять то, что, кажется, не нравится господину де Пейролю; но факт остается фактом – принц де Гонзаг очень часто заходил к Гарбе, очевидно поучиться. Как раз в то время у молодого герцога де Невера появилась общая слабость.

– Клевета! – вскричал Пейроль. – Гнусная клевета!

– Кого же я обвинил, уважаемый? – простодушно осведомился Паспуаль.

И, поскольку доверенное лицо принца де Гонзага прикусил губу до крови, Кокардас констатировал:

– Добрейший господин де Пейроль сбавил спесь.

Тот резко поднялся.

– Полагаю, вы позволите мне уйти! – произнес он, едва сдерживая гнев.

– Конечно, – ответил гасконец, который смеялся от души. – Даже проводим до замка. Милейший Засов небось уже закончил сиесту; вот мы с ним и объяснимся.

Пейроль упал на табурет. Его лицо приобрело зеленоватый оттенок. Безжалостный Кокардас протянул ему стакан.

– Выпейте, вам станет лучше, – посоветовал он. – Мне кажется, вам как-то не по себе. Выпейте глоточек. Не хотите? Тогда успокойтесь и дайте высказаться этому ловкачу нормандцу, который излагает дело лучше, чем адвокат Верховного суда.

Брат Паспуаль с признательностью поклонился своему старшему товарищу и вновь заговорил:

– Повсюду пошли разговоры: «Бедняга Невер умирает». Двор и город всерьез забеспокоились. Ведь Лотарингский дом такой знатный! Сам король справлялся о его самочувствии; Филипп, герцог де Шартр, был безутешен.

– Еще более безутешным, – перебил его Пейроль, сумевший придать своему голосу особенную проникновенность, – был Филипп, принц де Гонзаг!

– Боже меня упаси спорить с вами! – заявил Паспуаль, чье добродушие могло бы служить примером всем спорящим. – Я верю, что принц Филипп де Гонзаг очень печалился; доказательство тому – его ежевечерние визиты к мэтру Гарбе, к которому он ходил переодетым в лакейское платье и постоянно повторял с видом полного отчаяния: «Как же долго, доктор, как же долго!»

В низкой зале «Адамова яблока» собрались одни убийцы, но и те содрогнулись. У всех по жилам пробежал холодок. Кокардас с силой саданул кулачищем по столу. Пейроль опустил голову и промолчал.

– Однажды вечером, – продолжал брат Паспуаль, словно помимо воли понизивший голос, – Филипп де Гонзаг пришел пораньше. Гарба измерил у него пульс; у него был жар. «Вы выиграли слишком много денег», – сказал Гарба, который его хорошо знал. Гонзаг рассмеялся и ответил: «Просадил две тысячи пистолей». И тут же добавил: «Невер хотел сегодня заехать в зал потренироваться в фехтовании, но не смог удержать в руке шпагу». – «В таком случае, – прошептал доктор Гарба, – это конец. Возможно, завтра…» Но, – поспешил добавиль Паспуаль почти веселым тоном, – в последующие дни все пошло совсем по-другому. Как раз назавтра Филипп, герцог де Шартр, посадил Невера в свою карету и – гони, кучер, в Турень! Его высочество увез Невера в свои владения. Поскольку Гарбы там не было, Неверу полегчало. Оттуда, в поисках солнца, тепла, жизни, он отправился к Средиземному морю и уехал в Неаполитанское королевство. Филипп де Гонзаг зашел к моему доброму хозяину и велел ему отправиться в те же края. В ту печальную ночь я как раз укладывал ему вещи, когда его перегонный куб взорвался. Бедный доктор Гарба умер, вдохнув пары своего эликсира долгой жизни!

– О, честный итальянец! – воскликнули все.

– Да, лично я его сильно жалел, – простодушно признался Паспуаль. – Вот и конец моей истории. Невер отсутствовал во Франции полтора года. Когда же он вернулся ко двору, все изумились: Невер помолодел на десять лет! Невер стал сильным, ловким, неутомимым! Короче, вы все знаете, что сегодня Невер – первая шпага в мире после красавчика Лагардера.

Брат Паспуаль замолчал и скромно потупился, а Кокардас заключил:

– Потому-то господин де Гонзаг и счел необходимым собрать восемь отличных фехтовальщиков, чтобы справиться с ним одним… Нечистая сила!

Наступило молчание. Нарушил его де Пейроль.

– И к чему была вся эта болтовня? К тому, чтобы увеличить плату?

– Во-первых, увеличить намного, – отозвался гасконец. – По правде говоря, нельзя брать одну цену с отца, мстящего за честь дочери, и с Дамона, желающего пораньше получить наследство Пифия.

– Чего вы просите?

– Утроить сумму.

– Хорошо, – согласился Пейроль без колебаний.

– Во-вторых, после дела мы все будем приняты на службу в дом Гонзага.

– Хорошо, – подтвердил уполномоченный принца.

– В-третьих…

– Вы слишком много просите… – начал Пейроль.

– Ай-ай-ай! – воскликнул Кокардас, обращаясь к Паспуалю. – Он считает, что мы просим слишком много!

– Будем справедливы! – примирительно сказал его помощник. – Вдруг племянник короля захочет отомстить за друга, тогда…

– В этом случае, – перебил Пейроль, – мы уедем за границу. Гонзаг выкупит свои владения в Италии, и мы будем там в безопасности.

Кокардас посоветовался взглядом сначала с братом Паспуалем, потом с остальными сообщниками.

– Договорились, – объявил он.

Пейроль протянул ему руку.

Гасконец не пожал ее, а похлопал по своей шпаге и добавил:

– Вот гарант, который ручается за вас, мой добрый господин де Пейроль. Так что не пытайтесь нас обмануть!

Пейроль, наконец получивший свободу, пошел к двери.

– Если вы его упустите, – сказал он с порога, – не получите ничего.

– Это само собой разумеется; можете не беспокоиться, мой добрый господин де Пейроль!

Уход доверенного человека принца де Гонзага сопровождался громким хохотом, а потом восемь веселых голосов заорали в унисон:

– Вина! Вина!

Глава 4
Маленький парижанин

Пробило всего-навсего четыре часа. Времени у наших забияк было в достатке. За исключением Паспуаля, жадно смотревшего на косую служанку, все остальные веселились.

Они пили, громко переговаривались, пели. На дне рва замка Келюс косари с ослаблением жары заработали быстрее: они связывали сено в снопы.

Вдруг с опушки Анского леса донесся топот копыт, и через мгновение со стороны рва долетели крики.

Кричали косари: они с громкими воплями разбегались от ударов шпагами плашмя, которыми их осыпали бойцы полурегулярного отряда. Те явились за фуражом, и, конечно, лучшей пищи для своих коней, чем трава, скошенная во рву замка Келюс, им было не сыскать во всей округе.

Наши восемь храбрецов подошли к окну, чтобы лучше видеть.

– Эти прохвосты смелые! – заметил Кокардас.

– Так себя вести прямо под окнами господина маркиза! – добавил Паспуаль.

– Сколько их? Три, шесть, восемь…

– Ровно столько же, сколько нас!

Тем временем фуражиры спокойно делали запасы, смеясь и весело переругиваясь. Они отлично знали, что старые егеря Келюса не дадут им отпора.

На них были камзолы из буйволовой кожи, шляпы с воинственно загнутыми полями, в руках длинные шпаги; по большей части это были красивые молодые люди, среди которых мелькали две-три пары седых усов; вот только, в отличие от наших фехтовальщиков, они были вооружены пистолетами, лежавшими пока в седельных кобурах.

Да и одеждой они отличались. В их костюмах узнавались вылинявшие мундиры различных регулярных частей. Два – егерского полка Бранка, один – Фландрского артиллерийского, один – горных стрелков и один мундир арбалетчиков, который, должно быть, помнил еще Фронду[8]. В общем, все это сборище вполне можно было принять за банду разбойников с большой дороги.

Впрочем, эти авантюристы, гордо именовавшие себя королевскими волонтерами, и были ничуть не лучше бандитов.

Закончив свою работу и нагрузив коней, они выехали на дорогу. Их главный, один из тех, на ком был мундир егерского полка Бранка с нашивками капрала, посмотрел по сторонам и сказал:

– Сюда, господа, вот как раз то, что нам нужно.

Он показывал пальцем на кабачок «Адамово яблоко».

– Браво! – закричали фуражиры.

– Господа, – прошептал Кокардас-младший, – советую вам взять ваши шпаги.

В мгновение ока все опоясались портупеями и сели за столы.

Запахло дракой. Брат Паспуаль миролюбиво улыбался в свои жидкие усы.

– Итак, – начал Кокардас, придав себе достойный вид, – мы говорили, что лучший способ противостоять левше, который всегда опаснее…

– Эге! – заявил в этот момент главарь мародеров, сунув в дверь свое бородатое лицо. – Парни, да харчевня-то полна!

– Надо ее очистить, – ответил один из следовавших за ним.

Это было просто и логично. Старший, которого звали Карриг, не возражал. Все спешились и бесцеремонно привязали своих коней к кольцам, вделанным в стену харчевни.

До сих пор фехтовальщики не шевелились.

– Эй! – бросил Карриг, входя первым. – Ну-ка, проваливайте отсюда, да поживее! Здесь есть место только для королевских волонтеров.

Ему никто не ответил. Только Кокардас повернулся к своим и шепнул:

– Терпение, ребята! Не будем заводиться, пусть господа королевские волонтеры покуражатся.

Люди Каррига уже закрыли за собой дверь.

– Ну? – спросил он. – Вам что сказали?

Мастера фехтования встали и вежливо поклонились.

– Попросите их, – посоветовал фландрский артиллерист, – выйти через окно.

С этими словами он взял полный стакан Кокардаса и поднес к своим губам.

– Эй, невежи, – усмехнулся Карриг, – вы что, не видите, что нам нужны ваши кувшины, ваши столы и табуреты?

– О чем речь! Мы все это вам отдадим, красавцы.

С этими словами Кокардас-младший разбил кувшин о голову артиллериста, а брат Паспуаль отправил тяжелый табурет в грудь Каррига.

Шестнадцать шпаг были обнажены одновременно. Здесь собрались опытные бойцы, храбрые и любящие драки. Они выхватили клинки с азартом.

Общий гул перекрыл тенор Кокардаса:

– Проклятие! Атакуйте их! Атакуйте!

На что Карриг и его люди ответили, бросившись на врага:

– Вперед! Лагардер! Лагардер!

Это был, что называется, театральный эффект. Кокардас и Паспуаль, находившиеся в первом ряду, отступили и повалили между двумя армиями массивный стол.

– А, черт! – воскликнул гасконец. – Опустите шпаги!

Троих или четверых волонтеров уже помяли. Их атака не удалась, и они быстро поняли, с кем имеют дело.

– Что вы сказали? – спросил брат Паспуаль, чей голос дрожал от волнения. – Что вы сказали?

Остальные мастера фехтования ворчали:

– Да мы бы порубали их, как сопляков!

– Мир! – властно приказал Кокардас. И, обращаясь к пребывавшим в смятении волонтерам, усмехнулся: – Ответьте откровенно, почему вы кричали «Лагардер»?

– Потому что Лагардер наш командир, – буркнул Карриг.

– Шевалье Анри де Лагардер?

– Да.

– Наш Маленький Парижанин! Наш любимец! – заворковал брат Паспуаль, и глаза его увлажнились.

– Секунду, – не успокаивался Кокардас. – Это какая-то ошибка! Мы оставили Лагардера в Париже на службе в гвардейском легкоконном полку.

– Так вот, Лагардеру это надоело, – пояснил Карриг. – Он командует ротой королевских волонтеров здесь, в долине.

– Тогда, – сказал гасконец, – остановитесь! Шпаги в ножны! Проклятие! Друзья Маленького Парижанина – наши друзья, и мы вместе выпьем за здоровье первой шпаги мира.

– Вот это здорово! – отозвался Карриг, понимавший, что он и его люди легко отделались.

Королевские волонтеры поспешно спрятали шпаги в ножны.

– Мы, по крайней мере, получим извинения? – поинтересовался Пепе Матадор, гордый, как кастилец.

– Ты, мой старый товарищ, – ответил ему Кокардас, – получишь удовлетворение в драке со мной, если пожелаешь; но, что касается этих господ, они под моим покровительством. За стол! Вина! Я себя не помню от радости. Вот так так! – Он протянул свой стакан Карригу. – Имею честь, – продолжил он, – представить вам моего помощника Паспуаля, который, не в обиду вам будь сказано, мог бы показать один выпад, о котором вы не имеете ни малейшего понятия. Он, как и я, преданный друг Лагардера.

– И горжусь этим! – перебил его брат Паспуаль.

– Что же касается этих господ, – продолжал гасконец, – простите их дурное расположение духа. Вы, храбрецы, были у них в руках; я вырвал кусок прямо из их рта… опять-таки не в обиду вам будь сказано. Чокнемся.

Все последавали его предложению. Последние слова, ловко вставленные Кокардасом, доставили удовольствие его товарищам, а волонтеры не сочли возможным обижаться на них. Они увидели смерть слишком близко.

Пока служанка, уже почти позабытая Паспуалем, ходила в погреб за холодным вином, табуреты и столы вытащили на лужайку, поскольку зал старой харчевни «Адамово яблоко» был недостаточно большим, чтобы вместить эту доблестную компанию.

Скоро все удобно расположились на бруствере.

– Поговорим о Лагардере, – воскликнул Кокардас. – Это ведь я дал ему первый урок фехтования. Ему не было и шестнадцати, а какие надежды он подавал!

– Сейчас ему едва восемнадцать, – заметил Карриг, – а он оправдал уже многие надежды.

Мастера фехтования помимо своей воли начинали проникаться интересом к личности этого героя, о котором им прожужжали все уши начиная с самого утра. Они слушали и убеждались, что не стоит встречаться с ним нигде, кроме как за дружеским застольем.

– Да, верно, – продолжал Кокардас, оживляясь, – он оправдывает надежды? Ай-ай! Он все так же красив и храбр, как лев?

– По-прежнему пользуется успехом у прекрасного пола? – прошептал Паспуаль, покраснев до самых кончиков своих больших вытянутых ушей.

– По-прежнему легкомыслен, – не унимался гасконец, – все так же упрям?

– Прошибатель голов, но такой добрый со слабыми!

– Крушитель стен, убийца мужей!

Два учителя фехтования подавали реплики поочередно, словно пастухи Вергилия: Arcades ambo.

– Счастливый в игре!

– Швыряет деньги налево и направо!

– Вместилище всех пороков, клянусь головой Господней!

– Всех добродетелей!

– Безмозглый..

– А сердце… сердце у него золотое!

Последнее слово осталось за Паспуалем. Кокардас с жаром поцеловал его.

– За здоровье Маленького Парижанина! За здоровье Лагардера! – закричали они хором.

Карриг и его люди с энтузиазмом подняли свои стаканы. Все выпили стоя. Мастера фехтования не могли возразить.

– Но, клянусь дьяволом! – воскликнул Жоэль де Жюган, низенький бретонец, ставя свой стакан на стол. – Я хочу узнать, что собой представляет ваш Лагардер!

– У нас аж уши чешутся, – добавил Сальдань. – Кто он? Откуда? Чем занимается?

– Милейший, – ответил Кокардас, – он дворянин, такой же знатный, как король; живет на улице Круа-де-Пти-Шан, занимается своими делами. Вы довольны? Если хотите узнать больше, налейте мне вина.

Паспуаль наполнил его стакан, и гасконец, на мгновение сосредоточившись, заговорил снова:

– Это не сказка, точнее – об этом не рассказать. Его надо видеть в деле. Что же касается его рождения, я сказал, что он знатнее короля, и не стану отрекаться от своих слов; но, в сущности, он никогда не знал ни отца, ни матери. Когда я его встретил, ему было двенадцать; произошло это во Дворе фонтанов, перед Пале-Роялем. Его избивали полдюжины бродяг, более взрослых, чем он. За что? Эти молодые бандиты хотели ограбить старушку, продававшую ватрушки под сводом особняка Монтескьё. Я спросил его имя. «Маленький Лагардер», – ответил он. «А родители?» – «У меня их нет». – «Кто о тебе заботится?» – «Никто». – «Где ты живешь?» – «В развалинах особняка Лагардеров на углу улицы Сент-Оноре». – «У тебя есть профессия?» – «Даже две: ныряю с Нового моста и вынимаю кости во Дворе фонтанов». – «Это ж надо! Две замечательные профессии!»

Вы, иностранцы, – сделал тут отступление Кокардас, – не знаете, что это за ремесло – нырять с Нового моста. Париж – город зевак. Парижские зеваки бросают с парапета Нового моста серебряные монетки в Сену, а проворные ребятишки вытаскивают эти монеты с риском для жизни. Это развлекает зевак. Проклятие! Самое приятное наслаждение – отколотить палкой этих тупых буржуа! Да и стоит это недорого.

Что же касается вытаскивания костей, этим занимаются повсюду. Так вот этот маленький прохвост Лагардер делал со своим телом все, что хотел: увеличивал рост, уменьшал, менял местами руки и ноги, и мне кажется, я и сейчас вижу, – кровь Христова! – как он изображает старого церковного сторожа Сен-Жермен-л’Оксерруа, у которого спереди и сзади было по горбу.

Ну вот, этот светловолосый парнишка с розовыми щеками показался мне симпатичным. Я вырвал его из рук врагов и сказал: «Приятель, хочешь пойти со мной?» Он мне ответил: «Нет, потому что я ухаживаю за мамашей Бернар». Мамаша Бернар была нищенкой, устроившей себе жилище в разрушенном особняке. Малыш Лагардер каждый вечер приносил ей добытые ныряниями и кривляниями деньги.

Тогда я нарисовал ему картину всех прелестей фехтовального зала, и у него загорелись глаза. Он мне сказал с тяжелым вздохом: «Когда мамаша Бернар выздоровеет, я приду к вам». И ушел. Я уж про него и забыл, а через три года в наш с Паспуалем зал вошел высокий парнишка, робкий и нескладный. «Я маленький Лагардер, – сказал он. – Мамаша Бернар умерла».

Несколько дворян, находившиеся в зале, расхохотались. Этот херувимчик покраснел, опустил глаза, а потом посшибал их с ног. Настоящий парижанин, чего там! Худой, гибкий, изящный, грациозный, словно женщина, но твердый, как сталь.

Через полгода у него случилась ссора с одним из наших помощников, который зло напомнил ему о его прошлом ныряльщика и акробата. Кровь Христова! Помощник и глазом моргнуть не успел, как получил отпор.

Через год Лагардер уже играл со мной так же, как я играл бы с господами королевскими волонтерами… не в обиду вам будь сказано.

Тогда он поступил в армию солдатом. Убил капитана, дезертировал. Потом, в Германскую кампанию, завербовался в полк головорезов Сен-Люка. Отбил любовницу Сен-Люка, дезертировал. Господин де Виллар отправил его в Фрибург-в-Брисгуа на разведку; он выбрался оттуда в одиночку, без приказа, и притащил с собой четырех солдат противника, здоровенных таких лбов. Виллар произвел его в корнеты; он убил полковника и был разжалован. Вот такой он мальчишка!

Но де Виллар его любил. А кого он не любил? Господин де Виллар поручил ему доставить королю известие о новом поражении герцога Баденского. Его увидел герцог Анжуйский[9] и пожелал сделать своим пажом. Когда он стал пажом, тут такое началось! Дамы дофины[10] с утра до ночи дрались друг с другом за его любовь. В общем, его уволили.

Наконец фортуна ему улыбнулась: он вступает в гвардейский полк легкой конницы. Клянусь головой Господней! Не знаю, из-за мужчины он покинул двор или из-за женщины, – если из-за женщины, тем лучше для нее; если из-за мужчины – de profundis![11]

Кокардас замолчал и наполнил свой стакан до краев. Он это заслужил. Паспуаль в знак благодарности пожал ему руку.

Солнце скрылось за верхушками деревьев. Карриг и его люди заговорили о необходимости возвращаться, и все налили по последнему стакану за новую встречу в будущем. Но тут Сальдань увидел мальчика, скользнувшего в ров, который явно старался остаться незамеченным.

Это был невысокий паренек лет тринадцати – четырнадцати, боязливый на вид. На нем был костюм пажа, но без герба господина, и пояс почтальона.

Сальдань указал на мальчика своим товарищам.

– Черт возьми! – воскликнул Карриг. – На эту дичь мы уже охотились. Недавно загнали коней, пока гонялись за ним. Это шпион губернатора Венаска. Мы его схватим.

– Согласен, – отозвался гасконец. – Но я не думаю, чтобы этот малец служил губернатору Венаска. Тут дело в другом, господин волонтер, и это наша дичь, не в обиду вам будь сказано.

Всякий раз, когда гасконец произносил эту фразу, он отыгрывал еще одно очко в глазах своих друзей-фехтовальщиков.

В ров можно было попасть двумя способами: по дороге для повозок и по лестнице, сделанной возле моста. Наши герои разделились на две группы и спустились по обоим путям одновременно. Когда бедный мальчик заметил, что его окружили, он даже не пытался бежать, и на глаза его навернулись слезы. Рука нырнула за отворот камзола.

– Мои добрые сеньоры! – воскликнул он. – Не убивайте меня. У меня ничего нет! У меня ничего нет!

Он принял их за обычных грабителей, на каковых они и походили всем своим видом.

– Не ври, – перебил его Карриг. – Ты перешел через горы сегодня утром?

– Я? – переспросил паж. – Через горы?

– К дьяволу! – вмешался Сальдань. – Он явился прямиком из Аржелеса, не так ли, малыш?

– Из Аржелеса? – повторил паренек и устремил взгляд на низкое окно, видневшееся под мостом.

– Да не бойся ты! – сказал Кокардас. – Мы тебя не съедим, юноша. Кому ты несешь это любовное послание?

– Любовное послание? – снова переспросил паж.

– Э, да ты родился в Нормандии, лапочка! – вскричал Паспуаль.

Парнишка отреагировал по-прежнему:

– В Нормандии, я?

– Надо попросту обыскать его, – предложил Карриг.

– О, нет! Нет! – воскликнул маленький паж, падая на колени. – Не обыскивайте меня, добрые сеньоры!

Это означало подлить масла в огонь. Паспуаль изменил свое мнение:

– Этот мальчишка мне не земляк – он не умеет врать!

– Тебя как зовут? – спросил Кокардас.

– Берришон, – ответил мальчик не задумываясь.

– Кому ты служишь?

Паж будто онемел. И мастера фехтования, и волонтеры, окружавшие его, начинали терять терпение. Сальдань схватил мальчишку за шиворот, а остальные повторяли:

– А ну, отвечай! Кому ты служишь?

– Ты подумай, дурачок, – усмехнулся гасконец, – у нас ведь достаточно времени, чтобы поиграть с тобой! Обыщите-ка его, ребята, и дело с концом.

И тут началось необычное представление: паж, еще мгновение назад перепуганный, резко вырвался из рук Сальданя и с решительным видом выхватил спрятанный на груди маленький стилет, более походивший на игрушку. Одним прыжком он проскользнул между Фаэнцой и Штаупицем и помчался в восточную часть рва. Но брат Паспуаль не зря многократно выигрывал состязания по бегу на ярмарке в Вильдьё. Сам юный Гиппомен, завоевавший в беге руку Аталанты, и тот не бегал лучше его. В несколько прыжков он настиг Берришона. Тот отчаянно защищался. Поцарапал Сальданя своим маленьким кинжалом, укусил Каррига и несколько раз яростно пнул по ногам Штаупица. Но силы были неравны. Зажатый со всех сторон, Берришон уже почувствовал на своей груди лапу одного из мастеров фехтования, как вдруг посреди его противников ударила молния.

Молния!

Карриг полетел вверх тормашками; Сальдань, перевернувшись через голову, ударился о стенку рва; Штаупиц заревел, точно оглушенный бык; да и сам Кокардас, Кокардас-младший собственной персоной, тяжело рухнул на землю.

Всех их расшвырял один-единственный человек – в мгновение ока, да к тому же одновременно.

Вокруг мальчика и вновь прибывшего сомкнулся круг. Шпаги не покидали ножен. Все опустили глаза.

– Вот негодяй! – пробурчал Кокардас, потирая ушибленные ребра.

Он был разъярен, но под усами, помимо его воли, рождалась улыбка.

– Маленький Парижанин! – сказал Паспуаль, дрожа от волнения или от страха.

Люди Каррига, не заботясь о своем лежащем на земле предводителе, почтительно прикоснулись к шляпам и произнесли:

– Капитан Лагардер!

Глава 5
Удар Невера

Это был Лагардер, красавчик Лагардер, проламыватель черепов и разбиватель сердец.

Шестнадцать человек, шестнадцать бойцов не осмеливались обнажить шпаги, хотя перед ними стоял лишь один молодой человек восемнадцати лет, скрестивший руки на груди.

Но это был Лагардер!

Кокардас был прав, Паспуаль тоже, но оба они преуменьшили правду. Сколько бы ни расхваливали своего идола, недостаточно много рассказали о нем. Он был сама молодость, которая привлекает и соблазняет, молодость, о которой сожалеют, молодость, которую не купить за все нажитые богатства, не обменять на гениальность; молодость в виде гордого и божественного цветка, с золотыми локонами волос, с цветущей улыбкой на губах, с победным блеском в глазах!

Часто говорят: молодость дается только раз. Так чего ради так громко воспевать эту славу, которая никого не миновала?

Видели ли вы молодых людей? И если видели, то сколько? Я знаю двадцатилетних детей и восемнадцатилетних стариков. А молодых людей я ищу. Под этим словом подразумеваю тех, кто знает и в то же время может; тех, кто заставляет лгать самую правдивую из поговорок; тех, кто носит, как благословенные апельсиновые ветви из страны солнца, плод возле цветка. Тех, у кого всего в достатке: чести, доброго сердца, безумия, – и которые уходят, блистательные и жаркие, как солнечные лучи, разбрасывая полными пригоршнями неиссякаемые сокровища своей жизни. Часто у них – увы! – есть всего лишь несколько дней, ибо толпа подобна воде, гасящей пламя. Очень часто все эти бесценные богатства растрачиваются впустую, и лоб, который Господь одарил героической отметиной, увенчивается лишь терновым венцом.

Очень часто.

Таков закон. Человечество ведет большую книгу, как живущий по соседству ростовщик, и в ней есть колонки прибытков и потерь.

Анри де Лагардер был ростом чуть выше среднего, сложен не как Геркулес, но руки и ноги его обладали той гибкой и грациозной силой парижского толка, до которой равно далеко и тяжелой мускулистости севера, и ярко выраженной худобе юга, – силой подростков со столичных улиц и площадей, которых обессмертили водевили. Волосы у него были светлые, слегка вьющиеся, зачесанные назад и открывавшие лоб, осененный умом и благородством. Брови черные, как и тонкие усики над верхней губой. Нет ничего более изысканного, чем этот контраст, особенно при насмешливых карих глазах, освещающих излишне матовую бледность таких лиц.

Овал лица – правильный, но вытянутый, орлиная линия бровей, четко очерченные нос и рот придавали благородство обычно веселому лицу. Улыбка бонвивана нисколько не вредила гордому виду человека, носящего шпагу. Но никаким пером не описать привлекательности, грациозности, юношеской восторженности и подвижности этого тонкого и постоянно меняющегося лица, которое могло быть томным в часы любви, как нежное женское чело, а в минуты битвы внушать ужас, словно голова Медузы.

По-настоящему его знали те мужчины, кого он убил, и те женщины, которых он любил.

На нем был элегантный мундир королевских легких конников, несколько потертый и полинявший, зато на плечи был небрежно наброшен роскошный бархатный плащ. Красная шелковая перевязь с золотыми бранденбурами указывала на тот ранг, который он занимал среди авантюристов. Несмотря на суровое выражение, появившееся на его лице, щеки лишь слегка порозовели.

– И вам не стыдно! – презрительно бросил он. – Обижать ребенка!

– Капитан… – хотел ответить Карриг, поднимаясь на ноги.

– Замолчи. А кто эти фанфароны?

Кокардас и Паспуаль вышли вперед, держа шляпы в руке.

– А! – произнес юноша, смягчаясь. – Мои покровители! Какого дьявола вы делаете здесь – так далеко от улицы Круа-де-Пти-Шан?

Он протянул им руку с видом принца, подающего ее подданным для поцелуя. Мэтр Кокардас и брат Паспуаль благоговейно прикоснулись к ней. Надо сказать, что из этой руки они получили немало золотых монет. Покровители не могли пожаловаться на своего протеже.

– А остальные? – продолжал Анри. – Вот этого я где-то видел. Эй, где это было? – Он обращался к Штаупицу.

– В Кёльне, – смущенно ответил немец.

– Точно, ты один раз задел меня.

– Один из двенадцати! – униженно прошептал немец.

– А! О! – воскликнул Лагардер, глядя на Сальданя и Пинто. – Мои два чемпиона из Мадрида… отличная защита.

– А, ваша светлость! – в один голос произнесли оба испанца. – Это было великолепно. Мы не привыкли драться вдвоем против одного.

– Как! Двое против одного? – переспросил гасконец из Прованса.

– Они говорили, – добавил Паспуаль, – что незнакомы с тобой.

– А этот, – Кокардас показал на Пепе Матадора, – молился, чтобы встретиться с тобой.

Пепе сделал все, что было в его силах, чтобы выдержать взгляд Лагардера. Лагардер только повторил:

– Этот?

И Пепе, ворча, опустил голову.

– А что до этих двоих, – продолжал Лагардер, показывая на Пинто и Сальданя, – в Испании они знали только мое имя: Анри… Господа, – перебил он сам себя и пальцем изобразил, будто наносит колющий удар, – вижу, все мы тут более или менее знакомы. Вот этому малому я однажды остриг волосы оружием его родных мест.

Жоэль де Жюган поскреб висок.

– След до сих пор остался, – прошептал он. – Вы деретесь на палках как бог.

– Никому из вас не повезло в схватках со мной, приятели, – усмехнулся Лагардер. – Зато здесь вы нашли для себя куда более простую работенку. Подойти, малыш.

Берришон подчинился.

Кокардас и Карриг заговорили одновременно, излагая причины, по которым хотели обыскать пажа. Лагардер заставил их замолчать.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он мальчишку.

– Вы добрый, и вам я не стану лгать, – ответил Берришон. – Я принес письмо.

– Кому?

Берришон заколебался, и его взгляд снова скользнул по низкому окну.

– Вам, – тем не менее ответил он.

– Давай.

Мальчик протянул ему конверт, который прятал на груди, и быстро прижался к его уху:

– Мне нужно отнести еще одно письмо.

– Кому?

– Одной даме.

Лагардер бросил ему кошелек.

– Иди, малыш, – сказал он. – Тебя никто не тронет.

Мальчик убежал и скоро скрылся за изгибом рва. Как только паж исчез из виду, Лагардер распечатал письмо.

– А ну, расступись! – скомандовал он, видя, что волонтеры и фехтовальщики слишком плотно обступили его. – Я хочу прочитать свое письмо в одиночестве.

Все быстро отошли.

– Браво! – воскликнул Лагардер, прочитав первые строки. – Вот это я называю доброй вестью! Именно это я здесь и искал. Клянусь небом, этот Невер благовоспитанный сеньор!

– Невер? – переспросили удивленные мастера фехтования.

– А в чем дело? – поинтересовались Кокардас и Паспуаль.

Лагардер направился к столу.

– Сначала выпьем, – заявил он. – Я доволен. Хочу рассказать вам одну историю. Садись сюда, мэтр Кокардас, сюда, брат Паспуаль. А вы, остальные, рассаживайтесь где хотите.

Гасконец и нормандец, гордые таким отличием, заняли места рядом с нашим героем. Анри де Лагардер отпил глоток и сообщил:

– Должен вам сказать, что я изгнан. Я покидаю Францию…

– Изгнаны, вы?! – перебил Кокардас.

– Так мы доживем до того, что его повесят! – вздохнул Паспуаль. – А за что изгнан?

По счастью, последний вопрос заглушил продиктованную заботой, но уж больно непочтительную реплику Амабля Паспуаля.

– Вы знаете длинного Белиссена?

– Барона де Белиссена?

– Белиссена Задиру?

– Покойного Белиссена, – поправил Лагардер.

– Он умер? – спросили несколько голосов.

– Я убил его. Король объявил меня дворянином, чтобы я мог вступить в роту его гвардии. Я обещал вести себя благоразумно и целых полгода был тише воды, ниже травы. Но однажды вечером этот Белиссен стал задирать одного корнета, недавно приехавшего из провинции, а у парнишки еще и борода-то не пробивалась.

– Всегда одно и то же! – вздохнул Паспуаль. – Настоящий странствующий рыцарь.

– Успокойся, приятель! – приказал Кокардас.

– Я подошел к Белиссену, – продолжал Лагардер, – и, поскольку обещал его величеству, когда он соблаговолил дать мне титул шевалье, не оскорблять никого словами, то просто надрал барону уши, как делают в школе с хулиганистыми мальчишками. Ему это не понравилось.

– Надо думать! – пробежало по кругу.

– Он сказал мне это слишком громко, – рассказывал Лагардер, – а я дал ему за Арсеналом то, чего он давно заслужил: отбил его выпад и – прямой удар… всадил весь клинок.

– Ах, малыш! – воскликнул Паспуаль, забыв, что времена изменились. – Этот чертов удар тебе всегда здорово удавался!

Лагардер расхохотался, потом с силой стукнул по столу оловянным стаканом. Паспуаль решил, что ему конец.

– Вот справедливость! – воскликнул Анри, который о нем уже забыл. – Меня должны были наградить за то, что я прикончил этого волка. Так нет же – изгоняют!

Все достопочтенное собрание единодушно согласилось с тем, что это произвол. Кокардас поклялся головой Господней, что настоящее искусство никто не уважает. Лагардер продолжил свой рассказ:

– В конце концов, я подчиняюсь приказу двора. Я уезжаю. Мир велик, и я поклялся найти место, где заживу хорошо. Но прежде чем пересечь границу, хочу удовлетворить одну прихоть… точнее, две: дуэль и галантное приключение. Таким образом я собираюсь попрощаться с прекрасной страной Францией!

Все с любопытством придвинулись ближе.

– Расскажите нам об этом, господин шевалье, – попросил Кокардас.

– А ответьте мне, храбрецы, – пропуская его вопрос, спросил Лагардер, – не слыхали ли вы, случайно, о секретном ударе господина де Невера?

– Черт побери! – воскликнули все сидящие за столом.

– И что вы о нем скажете?

Мнения разделились. Одни считали – чепуха! Другие утверждали, будто старый мэтр Делапальм продал герцогу один удар… или серию ударов… при помощи которых он может теперь поразить противника, кем бы тот ни был, в лоб, между глаз.

Лагардер задумался.

– А что, – снова спросил он, – вы думаете о секретных ударах вообще, вы, эксперты и учителя в деле фехтования?

Общее мнение было таково, что секретные удары – выдумка для болванов, и любой удар можно отразить известными приемами защиты.

– Я тоже так считал, – сказал Лагардер, – пока не удостоился чести скрестить шпаги с господином де Невером.

– А теперь? – послышалось со всех сторон, поскольку все присутствующие испытывали живейший интерес к данной теме, ибо пресловутый удар Невера мог через несколько часов оборвать жизнь двоих или троих из них.

– Теперь, – ответил Анри де Лагардер, – дело другое. Представьте себе, этот проклятый удар долго был для меня настоящим наваждением. Честное слово, он не давал мне спать! Согласитесь, что об этом Невере слишком много говорят. В любое время, повсюду, с самого моего возвращения из Италии я только и слышу со всех сторон: Невер, Невер, Невер! Невер самый красивый! Невер самый храбрый!

– Второй после кое-кого, кого мы очень хорошо знаем, – перебил брат Паспуаль.

На сей раз он встретил полное одобрение со стороны Кокардаса-младшего.

– Невер там, Невер сям, – продолжал Лагардер. – Лошади Невера, гербы Невера, владения Невера! Его остроты, его везение в игре, список его любовниц… и сверх всего его знаменитый удар! Дьявол ада! У меня голова ото всего этого раскалывалась. Однажды вечером моя хозяйка подала мне отбивные по-неверски; я вышвырнул поднос в окно и ушел, не поужинав. У дверей я наткнулся на своего сапожника, который принес мне сапоги по последней моде: сапоги «а ля Невер». Я поколотил сапожника; это стоило мне десяти луи[12], которые я швырнул ему в лицо. А этот прохвост мне и говорит: «Господин де Невер однажды поколотил меня, так он дал сто пистолей!..»

– Это слишком, – серьезно произнес Кокардас.

По лицу Паспуаля катились крупные капли пота, – так близко к сердцу он принимал злоключения своего дорогого Маленького Парижанина.

– Видите ли, я чувствовал, что схожу с ума, – признался Лагардер. – Надо было положить этому конец. Я сел на коня и поехал к Лувру, чтобы дождаться господина де Невера. Когда он вышел, я окликнул его по имени. «В чем дело?» – спросил он. «Господин герцог, – ответил я, – верю в то, что вы человек вежливый и прошу вас научить меня прямо сейчас, при лунном свете, вашему секретному удару». Он посмотрел на меня. Думаю, принял за сбежавшего из сумасшедшего дома. «Кто вы?» – тем не менее спросил он. «Шевалье Анри де Лагардер, – ответил я, – по великодушию короля солдат его легкой конницы, бывший корнет полка Ла Ферте, бывший знаменщик Конти, бывший капитан Наваррского полка, во всех случаях разжалован из-за отсутствия мозгов…» – «А! – перебил он меня, спрыгивая с коня. – Вы – красавчик Лагардер? Мне часто говорят о вас, и мне это надоело». Мы бок о бок направились к церкви Сен-Жермен-л’Оксерруа. «Если вы считаете меня недостаточно знатным, – начал я, – для того, чтобы скрестить с вами шпагу…»

Он был великолепен, да! – великолепен. Должен отдать ему справедливость. Вместо того чтобы ответить, он воткнул острие рапиры мне между глаз, да так быстро и четко, что я там бы и остался, если бы вовремя не отпрыгнул на три туаза[13] назад.

«Вот мой удар», – сказал он. Право, я поблагодарил его от чистого сердца; это самое меньшее, что мог сделать.

«Еще один маленький урок, – попросил я, – если не слишком злоупотребляю вашей любезностью?» – «К вашим услугам». Чума на мою голову! В этот раз он уколол меня в лоб. Я получил укол, я, Лагардер!

Мастера клинка встревоженно переглянулись. Удар Невера приобретал в их глазах устрашающее значение.

– И вы увидели только результат? – робко вставил Кокардас.

– Я видел ложный выпад, черт подери! – воскликнул Лагардер. – Но парировать не успел. Этот человек быстр, как молния.

– А чем закончилось это приключение?

– Неужели патрули никогда не могут оставить мирных людей в покое? Явился патруль. Мы, герцог и я, расстались добрыми друзьями, пообещав друг другу встретиться вновь.

– Но, кровь Христова! – вскричал Кокардас, внимательно следивший за нитью рассказа. – Вы же по-прежнему будете у него в руках из-за этого удара.

– Вот еще! – отозвался Лагардер.

– Вы разгадали его секрет?

– Черт возьми! Я изучал его в тиши кабинетов.

– И что же?

– Детская шалость.

Фехтовальщики перевели дыхание. Кокардас поднялся.

– Господин шевалье, – произнес он, – если у вас сохранились хоть какие-то добрые воспоминания об уроках, которые я с таким удовольствием давал вам, не откажите в моей просьбе!

Лагардер инстинктивно положил руку на то место, где обычно висит кошелек. Брат Паспуаль полным достоинства жестом остановил его.

– Мэтр Кокардас просит вас не об этом, – сказал он.

– Говори, – разрешил Лагардер. – Я все помню. Чего ты хочешь?

– Я хочу, – ответил Кокардас, – чтобы вы научили меня удару Невера.

Лагардер тоже встал.

– Это более чем справедливо, старина Кокардас. К тому же при твоей профессии тебе это просто необходимо.

Они встали в позицию. Волонтеры и фехтовальщики образовали круг. Последние наблюдали особенно внимательно.

– Черт возьми! – бросил Лагардер, прощупывая защиту учителя фехтования. – Ты размяк! Итак, входи в тьерс, сдержанный прямой удар. Парируй! Прямой удар, теперь полный… парируй в приме, и ответ! Обводи шпагу и между глаз!

Он соединил слова с делом.

– Сто чертей! – воскликнул Кокардас, отпрыгнув в сторону. – Я увидел миллион свечей! А как его парировать? – спросил он, вновь становясь в позицию.

– Да, да, как парировать? – закричали заинтригованные фехтовальщики.

– Просто, как поздороваться! – ответил Лагардер. – Готов? Тьерс! Вовремя занимай позицию… два раза прима! Уходи! Останавливай шпагу противника. Готово!

– Эй, вы все уловили? – спросил Кокардас, вытирая пот со лба. – Ох уж этот Парижанин! Какой парень!

Остальные мастера фехтования закивали, а Кокардас, садясь, заметил:

– Это может пригодиться.

– Это пригодится немедленно, – отозвался Лагардер, наполняя свой стакан.

Все подняли на него глаза. Он выпил вино мелкими глотками, потом медленно развернул письмо, переданное ему пажом.

– Разве я вам не сказал, что господин де Невер обещал предоставить мне шанс взять реванш?

– Да, но…

– Надо было закончить это приключение перед тем, как отправиться в изгнание. Я написал господину де Неверу, который, как мне было известно, находится в своем замке в Беарне. Это письмо – ответ господина де Невера.

По группе забияк пробежал удивленный шепоток.

– Он по-прежнему великолепен, – продолжал Лагардер. – Да, великолепен! Как только я оплачу свой долг этому безупречному дворянину, смогу полюбить его, как брата. Он соглашается на все мои предложения: час встречи, место…

– И который час? – с волнением спросил Паспуаль.

– С наступлением темноты.

– Сегодня вечером?

– Сегодня вечером.

– А место?

– Ров замка Келюс.

Наступило молчание. Паспуаль приложил палец к губам. Наемники Гонзага постарались сохранить равнодушный вид.

– А почему именно это место? – все же поинтересовался Кокардас.

– Это другая история! – засмеялся Лагардер. – Вторая причина. За то время, что я имею честь командовать этими храбрыми волонтерами, дабы убить время до отъезда, я слышал, что старый маркиз де Келюс самый лучший тюремщик в мире! Должен же он иметь хоть какие-то таланты в этом деле, коль скоро его прозвали Засов! Так вот, в прошлом месяце, на празднествах в Тарбе, я мельком видел его дочь Аврору. Честное слово, она восхитительная красавица! После беседы с господином де Невером я хотел бы немного утешить эту бедную узницу.

– Значит, у вас есть ключ от темницы, капитан? – спросил Карриг, показывая на замок.

– Я брал штурмом крепости помощнее! – ответил Лагардер. – Я войду в дверь, в окно, через каминную трубу, не знаю, как еще, но войду обязательно.

Солнце уже некоторое время назад скрылось за верхушками высоких деревьев Энского леса. В темноту рва скользнула тень. Это был Берришон, маленький паж, который, очевидно, выполнил данное ему поручение. Он со всей быстротой, на какую был способен, шагал по тропинке, ведущей в лес. Издалека он снова поблагодарил своего спасителя Лагардера.

– Ну что? Почему же вы не смеетесь, парни? – спросил тот. – Разве это приключение не кажется вам забавным?

– Хотелось бы мне знать, – серьезным тоном произнес Кокардас, – упоминали ли вы о мадемуазель де Келюс в письме к Неверу.

– Черт побери! Я рассказал ему о деле в общих чертах. Надо же было как-то объяснить выбор для нашей встречи столь удаленного места.

Забияки переглянулись.

– Эй, что это с вами? – внезапно насторожился Лагардер.

– Мы думаем, – ответил Паспуаль, – это просто счастье, что мы оказались здесь, чтобы предложить вам услугу.

– Это правда, клянусь головой Господней! – поддержал Кокардас. – Мы вам поможем.

Лагардер разразился громким хохотом, настолько смехотворным показалось ему это предложение.

– Вы не станете смеяться, господин шевалье, – напыщенно произнес гасконец, – когда я сообщу вам некое известие…

– Давай, выкладывай свое известие.

– Невер не придет на встречу.

– Еще чего! Это почему?

– Потому что после того, что вы ему написали, между вами не может быть простого поединка ради забавы: одному из вас суждено сегодня вечером умереть. Невер – муж мадемуазель де Келюс.

Кокардас-младший торжествовал, полагая, что Лагардеру теперь будет не до смеха. Но безумец держался от хохота за бока.

– Браво! – воскликнул он. – Тайный брак! Испанский роман! Черт побери! Меня просто переполняет радость, я и не рассчитывал, что мое последнее приключение окажется таким забавным!

– Подумать только, каких людей отправляют в изгнание! – произнес брат Паспуаль глубоко проникновенным тоном.

Глава 6
Низкое окно

Ночь обещала быть темной. На фоне неба неясно выделялась черная громада замка Келюс.

– Послушайте, шевалье, – сказал Кокардас в тот момент, когда Лагардер поднялся и стал туже затягивать перевязь со шпагой, – давайте без ложной гордости, черт побери! Примите нашу помощь в этом бою, он обещает стать неравным.

Лагардер пожал плечами. Паспуаль тронул его за руку.

– Если бы я мог быть вам полезен, – прошептал он, покраснев сверх всякой меры, – в галантном приключении…

«Мораль в действии» утверждает, со слов одного греческого философа, что красный – цвет добродетели. Амабль Паспуаль был ярко-красным, однако добродетели был лишен начисто.

– Проклятие, друзья! – воскликнул Лагардер. – Я привык делать свои дела в одиночку, и вы это отлично знаете. Вот и служанка, давайте-ка по последнему стакану и отваливайте – это единственная услуга, о которой я вас прошу.

Авантюристы направились к своим коням. Мастера фехтования не шелохнулись. Кокардас отвел Лагардера в сторону.

– Я готов умереть за вас, как собака за хозяина, шевалье, черт меня побери! – смущенно пробормотал он. – Но…

– Что – но?

– У каждого свое ремесло, вы же знаете. Мы не можем покинуть это место.

– А-а! Это почему?

– Потому что кое-кого ждем.

– Правда? И кто же этот «кое-кто»?

– Не сердитесь. Это Филипп де Невер.

Логардер вздрогнул.

– А-а! – снова протянул он. – И зачем вы ждете господина де Невера?

– По просьбе одного достойного дворянина…

Он не договорил, потому что пальцы Лагардера сжали его запястье, словно стальные тиски.

– Засада! – воскликнул Анри. – И ты говоришь об этом мне!

– Замечу вам… – начал брат Паспуаль.

– Тише, ребята! Я вам запрещаю – вы меня хорошо слышите? – запрещаю тронуть хоть волосок на голове Невера, иначе будете иметь дело со мной! Невер принадлежит мне; если ему суждено умереть, то от моей руки, в честном бою. Но не от ваших рук… пока я жив!

Лагардер выпрямился во весь рост. Он принадлежал к тому типу людей, чей голос от ярости не дрожит, а становится звонче. Убийцы, окружившие его, пребывали в нерешительности.

– Так вот, значит, зачем вы попросили меня научить вас удару Невера! А я-то… Карриг!

Тот примчался на зов вместе со своими людьми, державшими в поводу коней, груженных фуражом.

– Это позор, – возмущался Лагардер. – Позор, что вместе с подобными людьми я пил вино!

– Чересчур сильно сказано! – вздохнул Паспуаль, и глаза его увлажнились…

Кокардас-младший мысленно сыпал всеми жуткими ругательствами, какие только могла породить плодородная земля Гаскони и Прованса.

– По седлам и галопом! – продолжал Лагардер. – Мне никто не нужен, чтобы свершить правосудие в отношении этих негодяев!

Карриг и его люди, уже попробовавшие шпаг мастеров фехтования, только и мечтали, как бы оказаться в ночной прохладе подальше от этого места.

– Что до вас, – прорычал Лагардер, – убирайтесь, да поживей; иначе, клянусь смертью Христовой, я преподам вам еще один урок владения оружием…

Он обнажил шпагу. Кокардас и Паспуаль оттеснили наемников, которые, уверенные в себе благодаря численному превосходству, начали проявлять склонность к бунту.

– Ну что мы можем поделать, – сказал Паспуаль, – если он так хочет выполнить за нас нашу работу?

Очень немногие нормандцы сильнее в логике, чем брат Паспуаль.

– Уходим! – решили все.

На это решение немало повлияла шпага Лагардера, со свистом рассекавшая воздух.

– Клянусь головой Господней! – заметил Кокардас, первым начавший отступление. – Каждый здравомыслящий человек поймет, что мы не испугались, шевалье, просто освобождаем место.

– Из уважения к вам, – добавил Паспуаль. – Прощайте!

– Иди к дьяволу! – отрезал Лагардер, поворачиваясь к нему спиной.

Фуражиры ускакали галопом, наемники скрылись за оградой кабачка. Они забыли расплатиться; но Паспуаль, проходя мимо, в полном восторге одарил нежным поцелуем служанку, просившую у него денег.

За всех заплатил Лагардер.

– Девушка, – сказал он, – закрой ставни и запри дверь. Что бы ты ни услышала из рва этой ночью, все в твоем доме спали как убитые. Эти дела тебя не касаются.

Она закрыла ставни и заперла двери.

Почти совсем стемнело. На небе не было ни луны, ни звезд. Фонарь перед мостом, под нишей с образом Святой Девы, светил слабо, света его хватало лишь на круг в десять – двенадцать шагов, а до рва он вообще не добирался из-за моста, скрывавшего его.

Лагардер остался один. Топот копыт стих вдали. Луронская долина погрузилась в полную темноту, в которой кое-где сверкали редкие красные огоньки хижины земледельца или пастуха. Налетавшие порывы ветра доносили жалобный звон колокольчиков, подвешенных на шеях коз, глухой шепот Аро, вливавшей свои воды в Кларабиду у подножия Ашаза.

– Восемь на одного, мерзавцы! – разговаривал сам с собой Маленький Парижанин, спускаясь в ров. – Убийство! Вот бандиты! Из-за таких можно проникнуться отвращением к шпаге.

Он наткнулся на стог сена, разворошенный Карригом и его отрядом.

– Клянусь небом! – продолжал он, стряхивая свой плащ. – Что-то мне неспокойно: паж предупредит Невера, что тут сидит целая банда головорезов, и у меня сорвется самый замечательный поединок. Дьявол ада! Если это случится, завтра восемь негодяев простятся с жизнью.

Он зашел под мост. Его глаза постепенно привыкали к темноте.

Фуражиры оставили свободным широкое пространство от того места, где сейчас находился Лагардер, до низкого окна. Он с довольным видом осмотрел его и подумал, что на этом месте приятно будет пофехтовать. Но он размышлял и о другом. Мысль о том, чтобы проникнуть в этот неприступный замок, не давала ему покоя. Герои, когда они не обращают свою исключительную силу на добрые дела, – сущие дьяволы. Стены, засовы, стража – надо всем этим красавчик Лагардер только смеялся. Он бы не захотел участвовать в приключении, где недоставало бы хоть одного из этих препятствий.

– Ознакомимся с местностью, – сказал он себе, вернув свою обычную шаловливую веселость. – Черт! Господин герцог приедет в ярости! Ну и ночка! Драться придется вслепую. Черт меня возьми, если будет видно хотя бы острие шпаги.

Он находился у подножия высоких стен. Замок нависал над ним своей громадой, а мост вырисовывался черной аркой на фоне неба. Взбираться на стену с помощью кинжала – дело на всю ночь. Лагардер на ощупь нашел низкое окно.

– Вот это здорово! – воскликнул он. – Ну, и что я скажу гордой красавице? Я и сейчас вижу блеск ее черных глаз, орлиные брови, нахмуренные от возмущения…

Он от души потер ладони.

– Чудесно! Чудесно! Я ей скажу… Надо что-нибудь покрасивее. Я скажу ей… А, дьявол! Побережем-ка наше красноречие. Но что это? – перебил он самого себя. – Этот Невер просто очарователен.

Лагардер остановился и прислушался. До него донесся какой-то шум.

Действительно, по краю рва кто-то шел. Это были шаги дворянина, поскольку слышался серебряный звон шпор.

«Ого! – подумал Лагардер. – Уж не прав ли был мэтр Кокардас? Не прихватил ли господин герцог с собой свиту?»

Звук шагов прекратился. Фонарь перед мостом осветил двоих неподвижно стоящих мужчин, закутанных в плащи. Было видно, что они всматриваются в темноту рва.

– Я никого не вижу, – тихо сказал один из них.

– Там, – ответил второй, – у окна. – И осторожно позвал: – Кокардас?

Лагардер остался неподвижен.

– Фаэнца! – окликнул второй. – Это я, де Пейроль!

«Имя этого малого мне знакомо!» – решил Лагардер.

Пейроль позвал в третий раз:

– Паспуаль? Штаупиц?

– Что, если это не наши?.. – прошептал его спутник.

– Этого не может быть, – возразил Пейроль. – Я приказал выставить здесь дозорного. Это Сальдань, я его узнал… Сальдань?

– Тут я! – ответил Лагардер с испанским акцентом.

– Вот видите! – воскликнул де Пейроль. – Я был уверен! Давайте спустимся по лестнице… сюда… вот первая ступенька.

Лагардер усмехнулся: «Чтоб меня черт взял, если я не сыграю роль в этой комедии!»

Двое незнакомцев спускались. Несмотря на широкий плащ, было заметно, что спутник Пейроля – мужчина высокий, хорошо сложенный и представительный. В его голосе Лагардеру почудился легчайший итальянский акцент.

– Говори тише, пожалуйста, – произнес он, осторожно сходя по крутой узкой лестнице.

– Это лишнее, монсеньор, – ответил Пейроль.

– Отлично! – пробормотал Лагардер. – Это монсеньор.

– Это лишнее, – повторил доверенный человек, – эти негодяи знают имя того, кто им платит.

«Зато я не знаю, – подумал Лагардер. – А очень хотелось бы узнать».

– Несмотря на все мои старания, – вновь заговорил господин де Пейроль, – они так и не поверили, что это маркиз де Келюс.

«Это уже ценные сведения, – мысленно сказал себе Лагардер. – Совершенно очевидно, что я имею дело с двумя законченными мерзавцами».

– Ты побывал в часовне? – спросил тот, кого называли монсеньором.

– Я опоздал, – неохотно признался Пейроль.

Хозяин гневно топнул ногой.

– Неумеха! – воскликнул он.

– Я сделал все, что мог, монсеньор. Я нашел регистрационную книгу, куда отец Бернар вписал сведения о браке мадемуазель де Келюс с господином де Невером, равно как и о рождении их дочери…

– И что?

– Страницы с этими записями вырваны.

Лагардер весь превратился в слух.

– Нас опередили! – разочарованно сказал хозяин. – Но кто? Аврора? Да, это должна быть Аврора. Она рассчитывает встретиться этой ночью с Невером и хочет вместе с ребенком передать ему документы, подтверждающие законность его рождения. Марта не могла мне этого сказать, поскольку и сама не знала; но я догадываюсь.

– Ну и какая разница? – спросил Пейроль. – Мы все предусмотрели. Как только Невер умрет…

– Как только Невер умрет, – перебил его хозяин, – наследство прямиком отойдет ребенку.

Наступило молчание. Лагардер перевел дыхание.

– Ребенок… – очень тихо начал Пейроль.

– Ребенок исчезнет, – прошипел тот, кого он называл монсеньором. – Я хотел бы избежать этой крайности, но обстоятельства меня вынуждают. Что за человек этот Сальдань?

– Решительный мерзавец.

– Ему можно довериться?

– Да, если заплатить хорошо.

Хозяин размышлял.

– Я не хотел бы, – наконец произнес он, – привлекать к делу еще одного человека. Но ни ты, ни я не похожи фигурой на Невера.

– Вы слишком высоки, – согласился Пейроль. – А я чересчур худой.

– Темно, как в печке, – снова заговорил хозяин, – а этот Сальдань примерно одного роста с герцогом. Позови его.

– Сальдань? – громко сказал Пейроль.

– Тут! – ответил Лагардер.

– Подойди сюда!

Лагардер приблизился. Он поднял ворот плаща, а поля его шляпы закрывали лицо.

– Хочешь заработать пятьдесят пистолей сверх твоей доли? – спросил его хозяин.

– Пятьдесят пистолей! – повторил Парижанин. – Что нужно сделать?

Отвечая, он делал все возможное, чтобы рассмотреть лицо незнакомца, но тот замаскировался так же хорошо, как и он сам.

– Ты догадываешься? – спросил хозяин Пейроля.

– Да, – ответил тот.

– Одобряешь?

– Одобряю. Но у того человека есть пароль.

– Марта мне его назвала. Это девиз Неверов.

– Adsum? – спросил Пейроль.

– Он привык произносить его на французском: «Я здесь!»

– Я здесь! – невольно повторил Лагардер.

– Скажешь это совсем тихо под окном, – велел незнакомец, наклонившись к нему. – Ставни откроются, потом за решеткой появится женщина; она с тобой заговорит, ты будешь молчать, только приложишь палец к губам. Понимаешь?

– Чтобы она поверила, что за нами следят? Да, понимаю.

– А этот парень умен, – прошептал хозяин своему слуге. И продолжил уже громче: – Женщина передаст тебе сверток, ты молча возьмешь его и принесешь мне…

– А вы дадите мне пятьдесят пистолей?

– Именно.

– Я готов вам служить.

– Тсс! – прошипел де Пейроль.

Все трое прислушались. Вдали, где-то в полях, раздался шум.

– Разделимся, – сказал хозяин. – Где твои товарищи?

Лагардер без колебаний указал на ту часть рва за мостом, которая шла вверх, к Ашазу.

– Там, – ответил он. – В засаде в сене.

– Отлично. Пароль помнишь?

– Я здесь!

– Удачи и до скорого!

– До скорого!

Пейроль и его спутник поднялись по лестнице; Лагардер проводил их взглядом и вытер мокрый от пота лоб.

– В мои последние минуты, – сказал он себе, – Бог зачтет мне усилия, которые я прилагал, чтобы не проткнуть этих негодяев шпагой! Но надо идти до конца. Теперь я хочу знать, что к чему!

Он обхватил голову руками, потому что в мозгу его кипели мысли. Мы можем утверждать, что он больше совершенно не думал ни о дуэли, ни о своей любовной игре.

«Что делать? – спросил он себя. – Похитить девочку? Ведь в свертке должен быть ребенок. Но кому ее доверить? В этой местности я знаю лишь Каррига и его разбойников, а они слишком плохие няньки для дочери герцога! Однако нужно ее перехватить! Необходимо! Если я не вытащу девочку отсюда, эти гнусные мерзавцы убьют ее так же, как собираются убить отца! Смерть Христова! А ведь я приехал совсем с другой целью».

Он широкими шагами расхаживал между стогами. Его возбуждение достигло наивысшей степени. Он чуть ли не каждую секунду смотрел на низкое окно, не поворачиваются ли ставни на массивных ржавых петлях. Он ничего не увидел, но скоро услышал слабый шум внутри. Это решетка открывалась прежде ставней.

– Adsum? – спросила женщина дрожащим нежным голосом.

Лагардер перепрыгнул через стожок, отделявший его от окна, и ответил:

– Я здесь!

– Слава богу! – произнесла женщина.

И ставни в свою очередь открылись.

Ночь была темной, но глаза Лагардера уже давно привыкли к мраку. В женщине, высунувшейся из окна, он сразу узнал Аврору де Келюс, по-прежнему прекрасную, но бледную и измученную страхом и волнениями.

Если бы в этот момент вы напомнили Лагардеру, что он намеревался тайком проникнуть в спальню этой молодой женщины, шевалье опроверг бы ваши слова, причем сделал бы это совершенно искренне.

Пусть лишь на несколько минут, но его безумная лихорадка предоставила ему передышку. Он был рассудителен, оставаясь притом храбрым, как лев. Возможно, в этот час в нем рождался совсем другой человек.

Аврора смотрела перед собой.

– Я ничего не вижу, – сказала она. – Филипп, где вы?

Лагардер протянул ей руку, и она прижала ее к сердцу. Лагардер покачнулся. Он чувствовал, что еще немного – и расплачется.

– Филипп, Филипп, – восклицала несчастная молодая женщина, – вы уверены, что за вами не следили? Нас продали, нас предали!..

– Мужайтесь, мадам, – пробормотал Лагардер.

– Это ты говоришь? – насторожилась она. – Кажется, я схожу с ума: не узнаю твой голос!

В одной руке она держала сверток, о котором говорили господин де Пейроль и его спутник; другую же прижимала ко лбу, словно желая остановить свои метущиеся мысли.

– Мне так много надо тебе сказать! – снова заговорила Аврора. – С чего же начать?

– У нас нет времени, – прошептал Лагардер, которому было стыдно проникать в ее секреты. – Поспешим, мадам.

– Почему такой ледяной тон? Почему ты не называешь меня Авророй? Ты на меня сердишься?

– Поспешим, Аврора, поспешим!

– Подчиняюсь, Филипп, любимый мой, я всегда буду подчиняться тебе! Вот наша милая малютка, возьми ее, со мной она теперь не в безопасности. Мое письмо должно было тебе все объяснить. Против нас замышляется какая-то гнусность.

Она протянула ребенка, который спал, завернутый в шелковую накидку. Лагардер принял его, не сказав ни слова.

– Дай я еще раз поцелую ее! – вскричала бедная мать, из чьей груди рвались рыдания. – Верни мне ее, Филипп… Ах, я считала свое сердце более твердым! Кто знает, когда теперь я увижу мою дочь!

В ее голосе звучали слезы. Лагардер почувствовал, что она протягивает ему какой-то белый предмет, и спросил:

– Что это?

– Ты отлично знаешь… Но ты взволнован, как и я, мой бедный Филипп. Это страницы, вырванные из регистрационной книги часовни. Это будущее нашего ребенка!

Лагардер молча взял бумаги. Он боялся говорить.

Документы лежали в конверте, скрепленном печатью часовни прихода Келюс. В тот момент, когда он его брал, по долине разнесся звук козьего рожка, плаксивый и продолжительный.

– Должно быть, это сигнал! – воскликнула мадемуазель де Келюс. – Спасайся, Филипп, спасайся!

– Прощай, – прошептал Лагардер, играя свою роль до конца, чтобы не разбить сердце молодой матери. – Ничего не бойся, Аврора, твой ребенок в безопасности.

Она поднесла его руку к губам и жарко поцеловала ее.

– Я люблю тебя! – промолвила она сквозь слезы.

Потом закрыла ставни и исчезла.

Глава 7
Двое против двадцати

Это действительно был сигнал. Трое мужчин с рожками ждали на Аржелесской дороге, по которой герцог де Невер должен был направляться в замок Келюс, куда его одновременно звали умоляющее письмо молодой жены и дерзкое послание шевалье де Лагардера.

Первый из его людей должен был подать сигнал, когда Невер пересечет Кларабиду, второй – когда он въедет в лес, а третий – когда достигнет первых домов деревушки Таррид.

Вдоль этого пути было много мест, удобных для совершения убийства. Но Филипп де Гонзаг не имел привычки нападать в открытую. Он хотел, чтобы в его преступлении обвинили другого. Убийство должно было повлечь за собой месть, а потому его надо было повесить на Келюса Засова.

И вот наш красавчик Лагардер, неисправимый драчун, трижды безумец, лучший фехтовальщик Франции и Наварры, оказался с двухлетней девочкой на руках.

Он, уж поверьте, был крайне смущен такой ношей; нес ребенка неловко, укачивая на руках, непривычных к такому занятию. Сейчас у него была единственная забота: не разбудить девочку.

– Баю-бай!.. – приговаривал он, но, несмотря на влажные глаза, не мог удержаться от смеха.

Посмотрели бы на него солдаты легкоконной гвардии, его бывшие товарищи: ни один из них не узнал бы заядлого бретера, отправляющегося в изгнание. Он был полностью поглощен заботой о ребенке: смотрел под ноги, чтобы не трясти спящую. Ему хотелось бы иметь в руках набитую ватой подушку.

Второй сигнал, более близкий, послал в ночную тишину свой жалобный звук.

«Что за чертовщина!» – пробормотал Лагардер.

Но смотрел он на малышку Аврору. Не осмеливался ее поцеловать. Это было очаровательное существо, на опущенных веках темнели длинные шелковистые ресницы, унаследованные ею от матери. Ангел, прекрасный спящий ангелочек! Лагардер прислушивался к ее тихому и чистому дыханию. Он восхищался этим глубоким спокойствием, этим крепким сном.

– Такой безмятежный сон, – говорил он себе, – в тот самый момент, когда ее мать плачет от горя, а отец… О! – перебил он себя. – Это же многое меняет. Ветреному Лагардеру доверили ребенка… это безумие! Что ж, ради защиты ребенка я поумнею.

Он снова взглянул на девочку.

– Как она спит! Что за мысли могут таиться под этим лобиком под ангельскими кудряшками? Она ведь станет женщиной, способной очаровывать! И, увы, страдать!

Анри вздохнул:

– Как, должно быть, приятно заботами и нежностью мало-помалу завоевывать любовь этих милых крошечных созданий, ловить их первую улыбку, ждать первой ласки, как, должно быть, хорошо посвятить всего себя их счастью!

И еще тысяча разных глупостей, которые здравомыслящие мужчины даже не смогли бы придумать, вертелись в его голове. И тысяча наивных нежностей, заставивших бы улыбнуться мужчин, но вызвавших бы слезы на глазах всех матерей. И наконец последнее слово, вырвавшееся из глубины сердца, стало актом покаяния:

– Ах! Я ведь никогда не держал на руках ребенка!

В этот момент из-за хижин деревушки Таррид донесся третий сигнал. Лагардер вздрогнул и очнулся. Ему показалось, что он стал отцом. За кабачком «Адамово яблоко» послышались быстрые гулкие шаги. Их нельзя бы спутать с топотом солдатни. При первых же звуках Лагардер сказал себе:

– Это он.

Наверное, Невер оставил коня на опушке леса.

Всего через минуту Лагардер, теперь догадавшийся, что звуки рожка в долине, в лесу и на горе были сигналами о появлении Невера, увидел, как герцог прошел перед фонарем у моста, освещавшим образ Богоматери.

Красивое лицо Филиппа де Невера – задумчивое, хотя и совсем юное – попало в круг света на какую-то секунду; а потом можно было видеть лишь силуэт высокого мужчины с гордой осанкой; скоро исчез и он. Невер спускался по ступенькам к бане. Когда он достиг дна рва, Лагардер услышал, как герцог выхватывает из ножен шпагу, бормоча сквозь зубы:

– Здесь не помешали бы два факельщика.

Он продвигался вперед на ощупь, спотыкаясь о разбросанные охапки сена.

– Неужели этот чертов шевалье хочет поиграть со мной в жмурки? – произнес Невер с легким нетерпением.

Он остановился.

– Эй, есть тут кто-нибудь?

– Я, – ответил Лагардер. – И благодаря мне никого больше.

Невер, не расслышавший второй части ответа, быстро направился к месту, откуда донесся голос.

– К делу, шевалье! – воскликнул он. – Обнажите шпагу, чтобы я вас увидел. Я не собираюсь вас щадить.

Лагардер продолжал баюкать девочку, которая по-прежнему крепко спала.

– Сначала вы должны меня выслушать, господин герцог, – начал он.

– Я запрещаю вам уговаривать меня, – перебил Невер, – после того послания, что я получил от вас сегодня утром. Теперь я вас вижу, шевалье. В позицию!

Лагардер даже не подумал обнажить клинок. Его шпага, обычно сама выпрыгивавшая из ножен, сегодня, казалось, дремала, как маленький ангел, которого он держал на руках.

– Когда утром посылал вам письмо, – сказал он, – я не знал того, что знаю теперь.

– О-о! – насмешливо протянул герцог. – Понимаю: мы не любим фехтовать вслепую.

Он шагнул вперед со шпагой. Лагардер отступил и выхватил свою шпагу со словами:

– Просто выслушайте меня!

– Чтобы вы вновь оскорбили мадемуазель де Келюс, не так ли?

Голос герцога дрожал от ярости.

– Нет, клянусь, нет! Я хочу вам сказать… Вот дьявол! – перебил Анри сам себя, отражая первую атаку Невера. – Осторожнее!

Разъяренный Невер решил, что шевалье насмехается над ним, поэтому набросился на противника и с головокружительной быстротой, делавшей его таким опасным фехтовальщиком, нанес один за другим несколько ударов. Сначала Лагардер просто отбивал удары, не контратакуя. Затем, продолжая парировать выпады герцога, стал отходить и всякий раз, когда отбивал влево или вправо шпагу Невера, повторял:

– Послушайте меня! Послушайте меня!

– Нет, нет, нет! – отвечал Невер, сопровождая каждое отрицание выпадом.

Отступая, Лагардер оказался прижатым к стене рва. В ушах у него стучала кровь. Так долго сопротивляться желанию ответить честным ударом – это настоящий героизм!

– Да выслушайте же меня! – попросил он в последний раз.

– Нет! – отрезал Невер.

– Вы же видите, что мне больше некуда отступать! – заявил Лагардер с трагической интонацией, которая в его устах была почти комична.

– Тем лучше! – ответил Невер.

– Дьявол ада! – воскликнул Лагардер, исчерпав запас благоразумия и терпения. – Неужели мне придется раскроить вам череп, чтобы не дать убить вашего же ребенка!

Это произвело эффект удара молнии. Шпага выпала из рук Невера.

– Моего ребенка? Моя дочь у вас в руках!

Лагардер закутал свою драгоценную ношу в плащ. В темноте Невер полагал, что Лагардер пользуется обмотанным вокруг руки плащом как щитом. Кровь застыла у него в жилах при мысли о яростных ударах, которыми он сыпал наугад. Его шпага могла…

– Шевалье, – вскричал он, – вы сумасшедший, как и я, как и многие другие, но вы благородный безумец, доблестный сумасшедший! Если бы мне сказали, что вы продались маркизу де Келюсу, клянусь честью, я бы не поверил.

– Премного благодарен, – ответил Лагардер, дышавший словно лошадь, первой пришедшая к финишу после скачки. – Какой град ударов! Вы настоящая мельница, господин герцог.

– Отдайте мне мою дочь!

Говоря это, Невер хотел поднять плащ, но Лагардер резким ударом отбил его руку вниз.

– Потише! – потребовал он. – Вы ее разбудите!

– Может быть, вы мне все-таки объясните…

– Не человек, а дьявол! То не позволял мне и слова сказать, а теперь заставляет рассказывать ему истории. Поцелуйте-ка ее, папочка, только осторожно. Очень осторожно.

Невер машинально сделал то, что ему велели.

– Вы когда-нибудь видели подобное в фехтовальном зале? – спросил Лагардер с наивным тщеславием. – Выдерживать мощную атаку, атаку Невера, и не просто Невера, а разъяренного Невера, не ответив ни разу, да еще со спящим ребенком на руках, с ребенком, который так и не проснулся.

– Во имя неба!.. – взмолился молодой герцог.

– Признайте хотя бы, что это отличная работа! Черт побери, я весь взмок! Вы хотите знать, что случилось, не так ли? Хватит нежностей, папочка! Теперь оставьте ее. Мы с малышкой уже старые друзья. Ставлю сто пистолей – а чтоб меня черт взял, у меня их нет! – что, проснувшись, она будет мне улыбаться.

Он прикрыл ребенка плащом с такой заботой и осторожностью, какие встретишь не у всякой хорошей кормилицы. Затем положил девочку в стог сена, под мостом, возле стены рва.

– Господин герцог, – заговорил он, разом посерьезнев, – я отвечаю за вашу дочь головой, что бы ни случилось.

Кроме того, я признаю свою вину за то, что легкомысленно высказался в недопустимом тоне о ее матери – красивейшей, благородной, святой женщине!

– Вы меня убьете! – пробурчал Невер, который страшно мучился. – Вы, стало быть, видели Аврору?

– Видел.

– Где же?

– Здесь, в этом окне.

– Это она передала вам ребенка?

– Она. Думая, что передает дочь под защиту своего супруга.

– Я совсем запутался!

– Ах, господин герцог, здесь происходят странные вещи! Поскольку вы пребываете в воинственном настроении, скоро – благодарение Богу! – получите удовольствие от драки.

– Засада? – спросил Невер.

Лагардер неожиданно нагнулся и припал ухом к земле.

– Похоже, они приближаются, – прошептал он, поднимаясь.

– Вы о ком?

– О храбрецах, подрядившихся убить вас.

Он вкратце пересказал подслушанный разговор между господином де Пейролем и неизвестным, эпизод с Авророй и то, что затем воспоследовало. Пораженный Невер внимательно его слушал.

– Таким образом, – добавил Лагардер, – сегодня вечером я заработал пятьдесят пистолей, не потрудившись даже пошевелить пальцем.

– Этот Пейроль, – произнес Невер, разговаривая сам с собой, – доверенный человек Филиппа де Гонзага, моего лучшего друга, моего брата, который сейчас находится в замке, чтобы помочь мне!

– Я не имел чести встречаться с господином принцем де Гонзагом, – ответил Лагардер, – и не знаю, он ли это был.

– Он?! – воскликнул Невер. – Это невозможно! У этого Пейроля физиономия негодяя; наверняка его купил старик Келюс.

Лагардер спокойно протирал клинок шпаги полой камзола.

– Это был не господин де Келюс, – сказал он, – а молодой человек. Но не будем гадать, господин герцог; как бы ни звали того мерзавца, он ловкий малый, поскольку подготовил все просто великолепно: знал даже ваш пароль, при помощи которого я смог обмануть Аврору де Келюс. О, как она вас любит! Я готов целовать землю, по которой она ступала, лишь бы получить прощение за свои безумства… Так, я ничего не забыл вам сказать? Разве только то, что под накидкой, в которую завернут ребенок, лежит запечатанный конверт: в нем свидетельство о ее рождении и о вашем браке… Ну вот, красавица моя, – воскликнул он, восхищаясь своей начищенной до блеска шпагой, которая не только притягивала к себе слабые ночные огни, но и разбрасывала их снопами искр, – наш туалет и завершен. Мы наделали достаточно глупостей, давай теперь послужим доброму делу, да, сударыня?.. Ну, теперь держись!

Невер взял его за руку.

– Лагардер, – произнес он с глубоким волнением, – я вас не знал. У вас благородное сердце.

– У меня, – ответил со смехом Лагардер, – сейчас лишь одно желание: поскорее жениться, чтобы у меня тоже появился такой маленький ангел. Но – тсс!

Лагардер упал на колени.

– На сей раз я не ошибся, – сказал он.

Невер тоже нагнулся послушать.

– Я ничего не слышу, – признался он.

– Это потому, что вы герцог, – отозвался Лагардер. И, вставая, добавил: – Они поднимаются со стороны Ашаза и с западной стороны.

– Если бы я мог дать знать Гонзагу, в каком положении оказался, – подумал вслух Невер, – у нас была бы еще одна добрая шпага.

Лагардер покачал головой.

– Я бы предпочел Каррига и моих людей с их карабинами, – возразил он и перебил самого себя, чтобы спросить: – Вы приехали один?

– С мальчиком, Берришоном, моим пажом.

– Я его знаю; ловкий и проворный парнишка. Если можно позвать его сюда…

Невер сунул два пальца в рот и громко свистнул; такой же свист раздался ему в ответ от кабачка «Адамово яблоко».

– Весь вопрос в том, – прошептал Лагардер, – сможет ли он добраться до нас.

– Он пролезет и в игольное ушко! – заверил Невер.

Действительно, через мгновение на краю рва появился паж.

– Славный мальчуган! – воскликнул Лагардер, подходя к нему. – Прыгай! – скомандовал он.

Паж тут же подчинился, и Лагардер поймал его на руки.

– Скорее, – сказал мальчик, – они приближаются поверху. Через минуту уже не пройти.

– Я думал, они внизу, – удивился Лагардер.

– Они повсюду!

– Но их же было всего восемь?

– Их по меньшей мере двадцать. Увидев, что вы вдвоем, они взяли себе в подмогу контрабандистов из Миала.

– Ба! – воскликнул Лагардер. – Восемь или двадцать, какая разница? Садись на коня, малыш; мои люди стоят в деревне Го. Полчаса туда и обратно. Гони!

Он ухватил его за ноги и поднял. Мальчик вытянулся и сумел ухватиться за край рва. Прошло несколько секунд, затем свист сообщил, что он въехал в лес.

– Какого дьявола! – проворчал Лагардер. – Уж четверть-то часа мы точно продержимся, если только они позволят нам построить укрепления.

– Смотрите! – сказал молодой герцог, указывая пальцем на предмет, слабо поблескивавший на другой стороне моста.

– Это шпага брата Паспуаля, аккуратного прохвоста, который никогда не позволяет клинку ржаветь. С ним должен быть Кокардас. Эти на меня не нападут. Помогите мне, пожалуйста, господин герцог, пока у нас еще есть время.

На дне рва, помимо растрепанных и аккуратно сложенных стогов сена, валялся всякий мусор: доски, брусья, сломанные сучья. А кроме того, стояла наполовину груженная телега, которую косари бросили в момент нападения Каррига и его людей.

Лагардер и Невер, поставив телегу поперек прохода, быстро воздвигли баррикаду, чтобы хоть как-то нарушить строй атакующих.

Работой руководил Лагардер. Их цитадель вышла жалкой и примитивной, но у нее было одно бесспорное достоинство: ее удалось построить буквально за одну минуту. Лагардер собирал строительные материалы там и сям; Невер укладывал стога вместо фашин. Они оставили проходы для вылазок. Этой импровизированной крепости позавидовал бы сам Вобан[14].

Полчаса! Им надо продержаться всего полчаса!

Работая, Невер спросил:

– Так вы решительно настроены драться рядом со мной, шевалье?

– Притом как надо, господин герцог! За вас – немного, в основном – за эту маленькую девочку!

Укрепления были достроены. Они были пустяковыми, но в темноте могли затруднить атаку. Двое наших осажденных рассчитывали на них, но еще больше они рассчитывали на свои острые шпаги.

– Шевалье, – сказал Невер, – я этого не забуду. Отныне мы вместе в жизни и в смерти.

Лагардер протянул ему руку; герцог прижал ее к сердцу и похлопал его по плечу.

– Брат, – продолжил он, – если я останусь жив, все у нас будет общим. Если умру…

– Вы не умрете, – перебил его Лагардер.

– Если я умру… – повторил Невер.

– Ну что ж, – взволнованно пообещал Лагардер, – тогда я заменю ей отца!

Они стояли обнявшись, и никогда еще не бились рядом два более доблестных сердца. Потом Лагардер отстранился.

– За шпаги! – сказал он. – Вот и они!

В ночи раздались глухие звуки. Лагардер и Невер сжимали правыми руками шпаги, а их левые руки оставались соединенными.

Внезапно сумерки словно ожили, и их привел в чувство громкий крик. Убийцы набросились со всех сторон.

Глава 8
Сражение

Паж не обманул: их было по меньшей мере двадцать. Среди нападающих оказались не только контрабандисты из Миала, но и полдюжины бандитов, завербованных в долине. Потому-то атака и припозднилась.

Господин де Пейроль встретил нанятых им мастеров фехтования в засаде. При виде Сальданя он сильно удивился.

– Почему ты не на своем посту? – спросил он.

– Каком еще посту?

– Разве не с тобой я разговаривал недавно во рву?

– Со мной?

– Я не обещал тебе пятьдесят пистолей?

Они объяснились. Когда Пейроль понял, что допустил промах, когда узнал имя человека, которому открылся, его охватил панический страх. Сколько наемники ни убеждали его, что Лагардер сам прибыл сюда для дуэли с Невером, что между ними война не на жизнь, а на смерть, Пейроль не успокоился. Он инстинктивно понял, какой эффект должно было произвести на честную юную душу внезапно открывшееся предательство. В этот час Лагардер, должно быть, стал союзником герцога. В этот час Аврора де Келюс, очевидно, уже предупреждена. Ибо то, чего Пейроль не смог предусмотреть, было поведение Лагардера. Пейроль и предположить не мог такой дерзости – чтобы обременить себя ребенком в час битвы!

Штаупиц, Пинто, Матадор и Сальдань были отряжены вербовать подмогу. Сам же Пейроль взял на себя задачу предупредить своего господина и следить за Авророй де Келюс. В те времена, особенно в приграничных районах, всегда было достаточно храбрецов, готовых за плату сражаться с кем угодно. Наши четыре фехтовальщика вернулись в хорошей компании.

Но кто мог бы выразить терзания, буквально муки совести мэтра Кокардаса-младшего и его alter ego – брата Паспуаля!

Они были негодяями, мы с этим не спорим: они убивали за деньги, их шпаги были ничуть не лучше стилета браво или ножа бандита. Но они от этого не страдали. Таким образом они зарабатывали себе на жизнь. Времена и нравы были виновны в этом куда больше, чем они сами. В тот великий век, овеянный такой славой, блеск был лишь верхним слоем, под которым царил хаос.

Но и блестящий верхний слой имел пятна грязи на золоте и парче! Война испортила нравы с самого верха до самого низа. Войну вели наемники. Так что можно сказать, для большинства генералов, как и для солдат, шпага была просто орудием труда, а доблесть – способом заработать на хлеб.

Кокардас и Паспуаль любили своего Маленького Парижанина, стоявшего на голову выше их. А когда в таких черствых сердцах рождается привязанность, она бывает стойкой и сильной. Впрочем, Кокардас и Паспуаль и помимо этой слабости, происхождение которой нам известно, были способны на хорошие дела. В них были зерна добра, и помощь маленькому сироте из разрушенного особняка Лагардеров была не единственным добрым поступком, совершенным ими в жизни, случайно или по недосмотру.

Нежность к Анри была их лучшим чувством, хотя к ней примешивалось немного эгоизма, поскольку отблески славы блистательного ученика попадали и на них. Но можно сказать, что выгода не была двигателем их дружбы. Кокардас и Паспуаль с радостью рискнули бы ради Лагардера жизнью. И вот рок поставил их в ряды его противников! И отказаться от участия в деле невозможно! Их шпаги принадлежали Пейролю, который им заплатил. Бежать или устраниться означало бы грубо нарушить кодекс чести, строго соблюдаемый им подобными.

Целый час они молчали. За весь вечер Кокардас лишь один раз поклялся головой Господней! Оба испускали в унисон тяжкие вздохи. Время от времени с жалким видом они смотрели друг на друга. И всё. Когда же начались приготовления к атаке, они грустно обменялись рукопожатиями. Паспуаль сказал:

– Чего ты хочешь? Мы сделаем все возможное.

А Кокардас вздохнул:

– Этого не может быть, Паспуаль, этого не может быть. Делай как я.

Он вынул из кармана штанов пуговку, которую надевал на острие рапиры в зале, и нацепил ее на свою шпагу.

Паспуаль последовал его примеру.

Оба перевели дух: у них немного отлегло от сердца.

Мастера фехтования и их новые союзники разделились на три группы. Первая обошла ров, чтобы напасть с запада; вторая осталась на мосту; третья, составленная в основном из бандитов и контрабандистов, ведомых Сальданем, должна была ударить с фронта, спустившись по лестнице. Лагардер и Невер четко видели их вот уже несколько секунд. Они могли бы пересчитать всех, кто шел по лестнице.

– Внимание! – сказал Лагардер. – Спина к спине, опираемся на стенку. Ребенку бояться нечего: его защищает опора моста. Будьте осторожны, господин герцог! Предупреждаю: они способны научить вас вашему же удару, если вы случайно забыли его. Это я, – с досадой добавил он, – совершил эту глупость! Будьте осторожны. Что же до меня, моя шкура слишком жесткая для шпаг этих мерзавцев.

Если бы не принятые ими меры предосторожности, первый натиск разбойников был бы страшным.

Они напали сразу со всех сторон, с воплями:

– На Невера! На Невера!

Среди этих голосов особенно выделялись голоса двух друзей – гасконца и нормандца, испытывавших определенное утешение, оттого что обращаются не к своему бывшему ученику.

Нападавшие понятия не имели о воздвигнутых на их пути баррикадах. Эти укрепления, которые могли показаться читателю жалкими и несерьезными, выполнили свою роль как нельзя лучше. Все эти люди в тяжелых одеждах и с длинными шпагами спотыкались о балки, путались в охапках сена. Лишь немногие добрались до двоих наших героев, а те встретили их достойно.

Послышался шум схватки; один из нападавших остался лежать на земле. Но отступление их не было легким. Как только основная масса наемников начала откатываться назад, Невер и его друг в свою очередь перешли в контратаку.

– Я здесь! Я здесь! – закричали они одновременно.

И оба бросились вперед.

Лагардер первым же ударом проткнул насквозь бандита; ударом наотмашь отрубил руку контрабандисту; потом, не в силах остановить свой порыв, наскочив на третьего, попросту ударил его по голове гардой шпаги. Этим третьим был немец Штаупиц, который тяжело рухнул навзничь.

Невер тоже дрался великолепно. Убив одного бандита, он тяжело ранил Матадора и Жоэля. Но когда уже собирался добить последнего, увидел две тени, крадущиеся вдоль стены по направлению к мосту.

– Ко мне, шевалье! – крикнул он, быстро оборачиваясь.

– Я здесь! Я здесь!

Лагардер, не медля, нанес великолепный рубящий удар Пинто, который теперь до конца своих дней будет слушать одним ухом.

– Слава богу! – сказал он, присоединяясь к Неверу, – я почти забыл о нашем маленьком ангелочке, о моей крошке!

Две тени скрылись. Во рву установилась полная тишина. Схватка заняла четверть часа.

– Восстанавливайте дыхание поскорее, господин герцог, – обратился Лагардер к Неверу. – Эти мерзавцы не дадут нам долго отдыхать. Вы не ранены?

– Царапина.

– Где?

– На лбу.

Лагардер стиснул кулаки и замолчал. Это были последствия его урока фехтования.

Прошло минуты две-три, потом началась новая атака. Эта была лучше подготовлена и согласована.

Нападавшие шли двумя линиями, убирая со своего пути препятствия.

– Настал час драться в полную силу! – вполголоса заметил Лагардер. – Заботьтесь только о себе, господин герцог. Я буду прикрывать ребенка.

Молчаливое черное кольцо врагов вокруг них сжималось.

Блеснули десять шпаг.

– Я здесь! – крикнул Лагардер и бросился вперед.

Матадор закричал и повалился на тела двоих убитых бандитов. Наемники отступили, но лишь на пару шагов. Те, что шли во второй линии, по-прежнему вопили:

– На Невера! На Невера!

И Невер, увлекшись этой игрой, отвечал:

– Я здесь, приятели! Вот вам новости от меня. И еще! И еще!

И каждый раз клинок шпаги окрашивался алой кровью.

Да, эти двое были отличными бойцами!

– Твой черед, сеньор Сальдань! – воскликнул Лагардер. – Этому удару я учил тебя в Сегорбе! Теперь ты, Фаэнца! Да подходите же; чтобы добраться до вас, нужны алебарды!

И он колол! И рубил! Вся первая линия нападавших была выбита.

За ставнями низкого окна кто-то прятался.

Это была не Аврора де Келюс, а двое мужчин, которые прислушивались к происходящему, чувствуя, как в жилах у них стынет кровь, а лоб покрывается ледяным потом.

Это были де Пейроль и его господин – принц де Гонзаг.

– Мерзавцы! – сказал принц. – Здесь недостаточно десятерых на одного! Неужели мне придется вступить в игру самому?

– Это опасно, монсеньор!..

– Опасно оставлять его в живых! – возразил принц.

А снаружи доносилось:

– Я здесь! Я здесь!

И действительно, кольцо разжималось; негодяи отступали, и оставалось совсем немного времени от отведенного Лагардером получаса. Помощь была близка.

Лагардер даже не был задет. У Невера была лишь царапина на лбу.

Оба могли драться в том же темпе еще час.

Их начала охватывать победная лихорадка. Сами того не замечая, они порой далеко отходили от центра своей крепости, чтобы подальше отогнать убийц. И разве кольцо убитых и раненых вокруг них не доказывало их превосходство над врагами? Это зрелище возбуждало их. А когда появляется опьянение, осторожность отступает. Настал момент истинной опасности. Они не понимали, что валявшиеся вокруг них трупы и тяжело раненные были всего лишь не представлявшими ценности подручными, которых пустили вперед, чтобы измотать их боем. Мастера клинка все оставались на ногах, за исключением Штаупица, но и тот был лишь оглушен. Фехтовальщики держались на расстоянии, они ждали своего часа. Они шептали:

– Только разделить их, а там, если они люди из плоти и крови, мы убьем обоих.

Вот уже несколько минут они старались выманить вперед одного из двоих своих противников, а другого продолжали прижимать к стене.

Жоэль де Жюган, получивший две раны, Фаэнца, Кокардас и Паспуаль занялись Лагардером; трое испанцев напали на Невера.

Первая банда в определенный момент должна была отойти; вторая же, напротив, должна была держаться. Оставшихся подручных они поделили между собой.

После первой же схватки Кокардас и Паспуаль отступили в тыл. Жоэль и итальянец, подданный нашего святого отца[15], получили по хорошему удару. В то же время Лагардер, резко развернувшись, полоснул клинком по лицу Матадора, который слишком уж плотно насел на господина де Невера.

Прозвучал крик: «Спасайся кто может!»

– Вперед! – крикнул Лагардер, вскипая от нахлынувшего азарта.

– Вперед! – повторил герцог.

И оба:

– Я здесь! Я здесь!

Все расступились перед Лагардером, который в мгновение ока оказался у края рва.

Но перед герцогом встала непробиваемая стена. Самое большее, что он мог отвоевать, были лишь несколько шагов.

Он был не из тех людей, кто зовет на помощь. Держался он хорошо, и одному Богу известно, как трудно пришлось троим испанцам! Пинто и Сальдань были ранены.

В этот момент железная решетка, запиравшая низкое окно, повернулась на петлях. Невер был примерно в трех туазах от окна. Открылись ставни. В пылу сражения, среди звона клинков и криков, он ничего не слышал. Двое мужчин, один за другим, вылезли в ров. Невер их не заметил. У обоих в правой руке было по обнаженной шпаге. Лицо того, что повыше, скрывала маска.

– Победа! – закричал Лагардер, перед которым не осталось врагов.

Невер ответил ему криком агонии.

Один из двоих мужчин, спустившихся в ров, тот, что был повыше и в маске, ударил его шпагой в спину. Невер упал. Удар был ему нанесен, как выражались в те времена, по-итальянски, то есть умело, словно ножом хирурга.

Подлые удары, посыпавшиеся на герцога потом, были уже не нужны. Падая, Невер смог обернуться. Взгляд умирающего задержался на человеке в маске, и лицо его исказила гримаса горечи и боли. Луна самым краешком своим с опозданием выходила из-за башен замка. Ее еще не было видно, но неясное мерцание слабо осветило сумрак.

– Ты! Это ты! – прошептал умирающий Невер. – Ты, Гонзаг! Ты, мой друг, за которого я сотню раз был готов отдать жизнь!

– Я возьму ее лишь раз! – холодно произнес человек в маске.

Молодой герцог уронил голову.

– Он мертв! – сказал Гонзаг. – Теперь займемся вторым!

Но ему не было нужды идти ко второму – второй сам шел навстречу. Когда Лагардер услышал хрип герцога, из его груди вырвался не крик, а рев. Строй мастеров клинка сомкнулся перед ним, но попробуйте остановить прыгнувшего льва! Двое убийц покатились по траве – он прорвался.

Когда Лагардер подскочил, Невер приподнялся и потухшим голосом попросил:

– Брат, помни! И отомсти за меня!

– Богом клянусь! – воскликнул Лагардер. – Все, кто находятся здесь, умрут от моей руки.

Под мостом заплакал ребенок, словно последний хрип отца разбудил его. Этот слабый звук остался незамеченным.

– Хватай его! Хватай! – крикнул человек в маске.

– Я не знаю здесь только тебя, – распрямляясь, сказал Лагардер, оставшийся теперь один против всех. – Я дал клятву, так что должен знать, как тебя найти, когда придет срок.

Между человеком в маске и Лагардером стояли пятеро наемных убийц и де Пейроль. Но в атаку пошли не они. Лагардер схватил связку сена, которую превратил в щит, и, словно пушечное ядро, пробил массу спадассенов. Рывок привел его в центр группы. Лишь Сальдань и Пейроль отделяли его от человека в маске, который встал в позицию. Шпага Лагардера, скользнув между Пейролем и Гонзагом, оставила на руке Гонзага широкий порез.

– Ты помечен! – воскликнул Анри, отступая.

Лагардер единственный услышал крик проснувшегося ребенка. В три прыжка он оказался под мостом. Над башнями замка взошла луна. Все увидели, что Лагардер поднимает с земли какой-то сверток.

– Хватайте его! Хватайте! – захрипел Гонзаг, задыхаясь от бешенства. – Это дочь Невера. Любой ценой доставьте мне дочь Невера!

Лагардер держал ребенка на руках. Убийцы напоминали побитых собак. Они уже с неохотой делали свое дело. Кокардас, намеренно усиливая их уныние, ворчал:

– Этот мерзавец всех нас перебьет!

Чтобы прорваться к лестнице, Лагардеру достаточно было взмахнуть шпагой, которая заискрилась тысячей бликов в лунном свете, и крикнуть:

– Дорогу, негодяи!

Все инстинктивно расступились. Он взбежал по ступеням. В долине слышался галоп целого отряда всадников. Оказавшись на вершине лестницы, Лагардер, подставив свое красивое лицо лунному свету, поднял ребенка, который доверчиво ему улыбнулся.

– Да, – прокричал он, – вот дочь Невера! Отбери ее у меня, если не боишься моей шпаги, убийца! Ты руководил этими бандитами, ты подло убил Невера ударом в спину! Кем бы ты ни был, на твоей руке останется след. Я узнаю тебя по нему, и, когда придет время, не ты найдешь Лагардера, а Лагардер отыщет тебя!

Часть вторая
Дворец Неверов

Глава 1
Золотой дом

Прошло два года со дня смерти Людовика XIV, пережившего два поколения своих наследников – дофина и герцога Бургундского[16]. На престоле сидел его правнук – ребенок Людовик XV. Великий король ушел полностью. От него не осталось даже того, что остается после смерти обычного человека. Он оказался менее счастливым, чем ничтожнейший из его подданных, ибо не смог навязать свою последнюю волю. Правда, его притязания могли показаться неслыханными: распорядиться по завещанию двадцатью или тридцатью миллионами подданных! Но живой Людовик XIV мог бы позволить себе и большее! Завещание же мертвого Людовика XIV превратилось в ничего не значащую бумажку. Ее попросту разорвали. И никого это не взволновало, если не считать его узаконенных сыновей[17].

В царствование своего дяди Филипп Орлеанский изображал шута, как Брут. Но с иной целью. Едва из спальни умирающего выкрикнули традиционную фразу «Король умер, да здравствует король!», – Филипп Орлеанский сбросил маску.

Регентский совет, учрежденный Людовиком XIV, был разогнан. Остался один регент – сам герцог Орлеанский. Принцы завозмущались, герцог дю Мэн заволновался, герцогиня, его жена, раскричалась, но нация, которую совершенно не интересовали эти напомаженные бастарды[18], осталась спокойной. Если не считать заговора Селламара[19], который Филипп Орлеанский подавил, действуя как великий политик. Регентство было спокойным временем.

Это была странная эпоха. Не знаю, можно ли сказать, что она была оболгана. Некоторые писатели там и тут протестуют против того презрения, с каким обычно к ней относятся, но большинство пишущих людей кричали «ату!» с завидным единодушием. История и мемуары вторят им. Ни в какую другую эпоху человек, созданный из грязи, не старался так напоминать о своем происхождении. Оргии не прекращались, золото стало Богом.

Читая о безумных спекуляциях бумагами Лоу[20], так и представляешь себя на сборище современных нам финансистов. Вот только Миссисипи была единственной приманкой, а у нас сейчас их множество! Цивилизация еще не сказала своего последнего слова. Это были проделки ребенка, но ребенка ловкого. Итак, на дворе сентябрь 1717 года. Девятнадцать лет прошло с событий, описанных на первых страницах этой истории. Этот изобретатель, организовавший Луизианский банк, сын ювелира Джон Лоу де Лористон, находился тогда в самом блеске своего успеха и могущества. Выпуск государственных казначейских билетов его банком, наконец, его Восточная компания, скоро преобразованная в Индийскую компанию, сделали его настоящим министром финансов королевства, хотя портфель этот принадлежал тогда господину д’Аржансону.

Регент, чей блестящий ум был сильно испорчен сначала образованием, а затем излишествами всякого рода, как говорили, искренне поверил в сказочные миражи, рисуемые ему финансистом. Лоу утверждал, что можно обходиться без золота и все превращать в золото.

На деле же наступил момент, когда каждый спекулянт, маленький Мидас, мог голодать, имея в сундуках бумажных денег на многие миллионы. Но наша история не дойдет до падения дерзкого шотландца, который, кстати, не является нашим персонажем. Мы увидим лишь ослепительное начало его деятельности.

В сентябре 1717 года новые акции Индийской компании, которые называли дочерьми, чтобы отличить их от старых акций, матерей, продавались за пятьсот процентов от номинальной стоимости.

Внучки, созданные несколькими днями позже, были в такой же моде. Наши предки скупили на пять тысяч ливров, пять тысяч звонких турских ливров, пачку серой бумаги с напечатанным на ней обещанием выплатить тысячу процентов. Через три года эти гордые бумаги стоили пятнадцать су за сотню. Из них сворачивали папильотки, так что какая-нибудь кокотка, ложась спать, могла накрутить свои кудри, завитые как у барашка, на тысяч пятьсот – шестьсот ливров.

Филипп Орлеанский относился к Лоу с крайней снисходительностью. Мемуары того времени утверждают, что снисходительность эта была отнюдь не безвозмездной. При каждой новой эмиссии Лоу делился с двором. Знатные сеньоры с отвратительной алчностью спорили за право войти в долю.

Воспитатель регента, тогда еще просто аббат Дюбуа, ибо архиепископом Камбрэ он стал лишь в 1720 году, а кардиналом и членом Академии только в 1722-м, – так вот, аббат Гийом Дюбуа был только что назначен послом в Англии. Он любил акции – вне зависимости от того, были они матерями, дочерьми или внучками, – любовью искренней и непоколебимой.

Нам нечего сказать о нравах того времени, которые были достаточно ярко описаны. Двор и столица, буквально обезумев, брали реванш за суровое воздержание последних лет царствования Людовика XIV. Париж превратился в огромный кабак с игорным домом и всем прочим. Если великую нацию можно обесчестить, то Регентство – это несмываемое пятно на чести Франции. Но сколько же блистательных доблестей и славы скрывается под этой грязью!

Стояло хмурое и холодное осеннее утро. Рабочие – плотники, столяры, каменщики – группами двигались по улице Сен-Дени, неся на плече свой инструмент. Они шли из квартала Сен-Жак, где по большей части жили наемные работники, и почти все сворачивали за угол маленькой улочки Сен-Маглуар. Примерно в середине этой улицы, почти напротив носившей то же имя церкви, еще стоявшей посреди приходского кладбища, высились благородного вида ворота и зубчатая стена ограды со столбами, на которых красовались статуи. Рабочие входили через боковую дверь в большой мощеный двор, который с трех сторон окружали изящные и богатые постройки. Это был бывший Лотарингский дворец, в котором во времена Лиги жил герцог де Меркёр[21]. Со времен Людовика XIII он назывался дворцом Неверов. Теперь же его называли дворцом Гонзага. В нем жил Филипп Мантуанский, принц де Гонзаг. Не будет ошибкой сказать, что после регента и Лоу это был самый богатый и влиятельный человек во Франции. Он пользовался состоянием Неверов по двум причинам: во-первых, как родственник и предполагаемый наследник, а во-вторых, как муж вдовы последнего герцога, Авроры де Келюс.

Помимо всего прочего этот брак отдал в его руки огромное состояние Келюса Засова, который отправился на тот свет к своим женам.

Если читателя удивит этот брак, мы напомним ему, что замок Келюс стоял на отшибе, вдали от городов, и что обе молодые женщины умерли в нем, будучи фактически пленницами.

Есть вещи, объяснить которые можно лишь физическим или моральным насилием. Милейший Засов шел к намеченной цели прямой дорогой, да и о деликатности принца де Гонзага мы осведомлены тоже, пожалуй, достаточно.

Вот уже восемнадцать лет вдова Невера носила его имя. Она ни на один день не рассталась с траурными одеждами, даже когда шла к алтарю. Вечером дня свадьбы, когда Гонзаг пришел к ней в спальню, она указала ему рукой на дверь; в другой она сжимала кинжал, направленный острием в ее грудь.

– Я живу ради дочери Невера, – сказала она, – но человеческое самопожертвование тоже имеет свои границы. Если вы сделаете еще хоть шаг, ждать мою дочь я отправлюсь к ее отцу.

Гонзагу жена нужна была, чтобы получать доходы Келюса. Он глубоко поклонился и ушел.

С того вечера с уст принцессы в присутствии мужа не слетело ни единого слова. Тот был учтив, предупредителен, внимателен. Она оставалась холодной и немой. Каждый день в обеденный час Гонзаг посылал дворецкого предупредить принцессу. Он не садился за стол, не исполнив этой формальности. Он ведь был знатным сеньором. И каждый день старшая горничная принцессы отвечала, что ее госпожа нездорова и просит господина принца избавить ее от необходимости выходить к столу. И так повторялось триста шестьдесят пять раз в год на протяжении восемнадцати лет.

Гонзаг очень часто говорил о своей жене, причем исключительно уважительно. У него имелись в запасе заранее заготовленные фразы, начинавшиеся так: «Госпожа принцесса говорила мне…» или же «Я сказал госпоже принцессе…». И он весьма охотно вставлял эти фразы. Этим он никого не мог обмануть, но все притворялись, а для некоторых людей, даже очень умных, видимость важнее истинного положения вещей.

Гонзаг был человеком очень умным, бесспорно ловким, хладнокровным и храбрым. В его манерах проглядывало несколько наигранное достоинство, свойственное его землякам; он лгал с дерзостью, граничившей с героизмом, и, хотя являлся одним из самых отпетых распутников двора, каждое его слово, произнесенное на публике, было отмечено печатью строгой пристойности. Регент именовал его своим лучшим другом. Все охотно признавали похвальные усилия, предпринимаемые им, дабы отыскать дочь несчастного Невера, третьего Филиппа, еще одного друга детства регента. Она пропала без следа; но, поскольку невозможно было точно установить факт ее смерти, Гонзаг оставался – имея на то все основания – естественным опекуном несчастного ребенка, которого, скорее всего, уже давно не было на свете. И в этом качестве он получал доходы от владений Невера.

Лишь установление факта смерти мадемуазель де Невер сделало бы его наследником герцога Филиппа, поскольку вдова последнего, уступив отцовскому давлению в том, что касалось заключения брака, осталась непоколебимой во всем, что затрагивало интересы ее дочери. Она вышла замуж за Гонзага, публично заявив о себе как о вдове Невера; кроме того, в брачном контракте она указала, что у нее есть дочь.

Возможно, у Гонзага имелись свои причины согласиться на это. Он искал восемнадцать лет, принцесса тоже. Однако их поиски, в равной степени неутомимые, хоть и продиктованные совершенно разными мотивами, оставались безрезультатными.

В конце этого лета Гонзаг впервые заговорил о необходимости упорядочить сложившееся положение и созвать семейный совет, который мог бы уладить некоторые насущные проблемы. Но он был так занят и так богат!

Например, все те трудяги, которых мы видели входящими в старый дворец Неверов, – все эти плотники, столяры, каменщики, кровельщики и слесари – работали на него. Им приказали полностью перестроить старый дворец, который, впрочем, был очень красив. Неверы после Меркёра, да и сам Гонзаг после Неверов всячески старались украсить его. Три жилых корпуса с фигурными пирамидальными аркадами по всей длине первого этажа и галерея с лепными украшениями бесспорно затмевали легкие гирлянды дворца Клиши и оставляли далеко позади низкие фризы дворца Ла Тремуйев. Три большие двери, прорубленные в низкой арке в середине пирамидального свода, позволяли видеть перистили[22], реставрированные Гонзагом во флорентийском стиле, прекрасные колонны из красного мрамора, увенчанные цветочными капителями, стоящие на широких квадратных цоколях, по углам которых сидели львы. Над галереей напротив портала стоял трехэтажный жилой корпус с квадратными окнами; два крыла одинаковой высоты имели лишь два этажа с высокими двойными окнами и заканчивались четырехгранными щипцами крыши на фасон мансард. Изнутри к углу, образованному жилым корпусом и восточным крылом, прилепилась восхитительная башенка, поддерживаемая тремя сиренами, чьи хвосты обвивались вокруг лепного плафона. Это был маленький шедевр готического искусства, чудо, вытесанное из камня. Тщательно отреставрированный интерьер являл необыкновенную роскошь: Гонзаг был тщеславен и вместе с тем любил искусство.

Фасад, выходивший в парк, был создан каких-то пятьдесят лет назад. Упорядоченность его облику придавали высокие итальянские колонны, поддерживавшие аркады как в монастыре. Огромный тенистый сад, населенный статуями с востока, юга и запада, соединялся с улицами Кенкампуа, Обри-ле-Буше и Сен-Дени.

В Париже не было дворца, который был бы более достойным человека, носящего титул принца. Стало быть, у Гонзага – принца, тщеславца и человека с развитым чувством прекрасного – имелась серьезная причина, чтобы перестроить все это. И вот какова была эта причина.

В один прекрасный день, после ужина, регент даровал принцу де Кариньяну право устроить в его дворце колоссальную обменную контору. В мгновение ока улица Кенкампуа с ее замшелыми лавчонками разорилась. Поговаривали, будто господин де Кариньян получил право препятствовать переходу из рук в руки акций, подписанных не у него. Гонзага охватила зависть. Желая утешить его, после другого ужина регент даровал дворцу Гонзага монополию на обмен акций на товары. Это был ошеломляющий подарок, на котором можно было сделать горы золота.

Но прежде всего требовалось освободить место для множества людей, которые должны будут платить дорого, даже очень дорого, за нововведения. На следующий же день после дарования привилегии пришла целая армия рабочих. Сначала взялись за сад. Статуи занимали место и не платили, поэтому их убрали; деревья не платили и пользовались землей, и потому их вырубили.

Из окна второго этажа на варварские разрушения грустно смотрела женщина в траурном одеянии. Она была красива, но так бледна, что рабочие сравнивали ее с привидением. Между собой они говорили, что это вдова покойного герцога де Невера, жена принца Филиппа де Гонзага. Она долго смотрела на стоящий напротив ее окна вяз, которому было больше ста лет, и на ветвях которого каждое утро, летом и зимой, пели птицы, приветствуя рождение нового дня. Когда старый вяз упал под ударами топоров, женщина в трауре задернула черные шторы на окне. Больше она не показывалась.

Пали все деревья, создававшие тенистые аллеи, в конце которых стояли корзины с цветами и огромные античные вазы на пьедесталах. Корзины были выброшены, розовые кусты вырваны, вазы отправились на мебельный склад. Все это занимало место, а каждый клочок земли стоил денег. Много денег, слава богу! Кто знает, как далеко зайдет лихорадка обогащения во всех тех лавочках, что построят по приказу Гонзага? Отныне играть можно было только здесь, а играть хотели все. Найм хижины здесь должен был обойтись не дешевле покупки дворца.

Тем, кто удивлялся или посмеивался над этим опустошением, Гонзаг отвечал:

– Через пять лет я буду иметь два-три миллиарда. Тогда я куплю дворец Тюильри у его величества Людовика XV, который, хоть и король, может вконец разориться.

В то утро, когда мы впервые войдем во дворец, разрушительные работы были почти завершены. Вокруг парадного двора росли ряды трехэтажных дощатых каморок. Вестибюли превратились в конторы, а каменщики заканчивали строительство бараков в саду. Двор был буквально забит арендаторами и покупателями. Именно сегодня должна была произойти великая радость: открытие конторы Золотого дома, как его уже окрестили.

Каждый входил внутрь дворца, когда ему заблагорассудится, или почти что так. Первый и второй этажи, за исключением апартаментов госпожи принцессы, были оборудованы для приема торговцев и товаров. Повсюду горло перехватывало от едкого запаха тесаных сосновых досок; повсюду ваши уши оскорбляли двойные удары молота. Лакеи не слышали распоряжений. Ведущие торги теряли голову.

На главном крыльце, посреди, так сказать, генерального штаба товаров, стоял дворянин в бархате, шелке и кружевах, с кольцом на каждом пальце и с шикарной золотой цепью на шее. Это был Пейроль – доверенное лицо и советник хозяина здешних мест. Он не сильно постарел. Это по-прежнему был тощий, желтый, сутулый человек, чьи большие испуганные глаза так и призывали моду на очки. У него были льстецы, и он этого стоил, ибо Гонзаг хорошо ему платил.

Около девяти часов, когда оживление несколько спало по причине неудобной потребности в пище, которой подвержены даже спекулянты, двое мужчин, видом своим совершенно не похожие на дельцов, вошли в главные ворота с интервалом в несколько шагов. Хотя вход был свободным, эти двое, похоже, оказались здесь не по праву. Первый очень плохо прятал свое волнение под высокомерно-дерзкой миной; второй, напротив, сделался таким жалким, каким только мог. У обоих были шпаги, те самые длинные шпаги, по которым за три лье можно узнать разбойника или наемного убийцу.

Надо признать, этот тип несколько вышел из моды. Регентство искоренило профессию спадассена. Даже в самом высшем обществе теперь убивали исключительно мошенничеством. Этот явный прогресс свидетельствовал в пользу новых нравов.

Как бы то ни было, два наших храбреца влились в толпу, первый бесцеремонно проталкиваясь, второй – ловко проскальзывая между группами людей, слишком занятых, чтобы обращать на него внимание. Дерзкий, работавший локтями с нашитыми на них заплатами, носил закрученные кверху приметные усы, мятую фетровую шляпу, надвинутую на глаза, камзол из буйволовой кожи и штаны, установить первоначальный цвет которых было весьма затруднительно. Шпага приподнимала полу рваного плаща в стиле дона Сезара де Базана. Наш персонаж прибыл из Мадрида.

Второй, робкий и униженный, носил под крючковатым носом жалкие белобрысые усики. Его шляпа с обрубленными краями увенчивала его голову так, как свечу увенчивает колпачок для ее гашения. Старый камзол, зачиненный с помощью полос кожи, драные штаны, просящие каши сапоги дополняли его костюм, к которому больше подошел бы блестящий письменный прибор, чем шпага. А у него была именно шпага, такая же скромная, как и хозяин, униженно колотившая его по лодыжкам.

Пройдя через двор, два наших храбреца почти одновременно достигли двери главного вестибюля, и оба, поглядев друг на друга краем глаза, подумали об одном и том же.

«Вот, – мысленно заключил каждый, – вот жалкий субъект, который пришел не затем, чтобы купить Золотой дом!»

Глава 2
Встреча старых знакомых

Оба они были правы. Оборванцы, одетые как забияки времен Людовика XIV, как голодные и оборванные спадассены, не имели других костюмов. Первый, однако, пожалел своего коллегу, которого видел лишь в профиль, потерявшийся за воротником камзола, поднятым, чтобы скрыть отсутствие рубашки.

«Я еще не так жалко выгляжу!» – решил он.

И второй, от которого лицо коллеги скрывала его всклокоченная черная грива, подумал от чистого сердца: «Бедняга совсем обносился. Больно видеть человека со шпагой в столь жалком состоянии. Я, по крайней мере, выгляжу достаточно пристойно».

Он довольно осмотрел свое одеяние. Первый, скользнув взглядом по своему костюму, мысленно добавил: «Я, по крайней мере, не внушаю людям жалость!»

И он приосанился, гордый, как щеголь, надевший новое роскошное платье.

На пороге встал высокомерный и наглый лакей. Оба пришедших подумали друг о друге: «Беднягу не пропустят!»

Тот, у кого были шикарные усы, подошел первым.

– Я пришел покупать, приятель! – заявил он, держась прямо и положив руку на эфес своей шпаги.

– Покупать что?

– То, что мне приглянется, болван. Присмотрись ко мне! Я друг твоего господина и богатый человек, черт побери. – Он взял лакея за ухо, притянул к себе и добавил: – Это же сразу видно, какого дьявола!

Лакей развернулся и оказался лицом к лицу со вторым гостем, который вежливо стащил с головы свой колпачок для тушения свечей.

– Дружок, – обратился к нему гость конфиденциальным тоном, – я друг господина принца; пришел по делам… по финансовым.

Еще не пришедший в себя лакей пропустил и его.

Первый уже находился в зале и презрительно поглядывал по сторонам.

– Неплохо, – бросил он. – В крайнем случае остановимся здесь!

– Господин де Гонзаг, – сказал второй, – как мне кажется, достаточно хорошо устроился для итальянца!

Они находились в противоположных концах зала. Первый заметил второго.

– Ничего себе! – воскликнул он. – Никогда бы не поверил. Этого малого пропустили. Клянусь головой Господней, ну и одежонка у него! – И он от души расхохотался.

«Честное слово, – подумал второй, – он насмехается надо мной! Кто бы поверил?»

Он отвернулся, чтобы тоже посмеяться, и пробормотал:

– Он великолепен!

Первый, видя, что голодранец смеется, изменил свое мнение: «В конце концов, здесь ярмарка. Может, это чучело убил какого-нибудь дельца и у него карманы полны денег! Как мне хочется завязать с ним разговор, кровь Христова!»

«Как знать! – размышлял в это же самое время второй. – Здесь небось привыкли видеть и не такое. Клобук не делает монаха. Может, этот оборванец вчера провернул крупную сделку. А если его карманы набиты полновесными экю? Что-то мне захотелось немножко познакомиться с ним».

Первый подошел.

– Милостивый государь… – начал он, церемонно кланяясь.

– Милостивый государь… – ответил второй, почтенно склоняясь до земли.

Оба они распрямились одновременно и так быстро, словно их подбросило пружиной. Акцент первого поразил второго; гнусавый выговор второго заставил вздрогнуть первого.

– Не может быть! – воскликнул обладатель густых усов. – Кажется, это пройдоха Паспуаль!

– Кокардас! Кокардас-младший! – воскликнул нормандец, чьи глаза, привычные к слезам, уже увлажнились. – Неужто это ты?

– Из плоти и крови, приятель. О, кровь Христова! Обними меня, драгоценный ты мой.

Он раскрыл объятия, и Паспуаль бросился ему на грудь. Вдвоем они образовывали настоящую кучу тряпья. Они долго стояли обнявшись. Их волнение было искренним и глубоким.

– Хватит! – всхлипнул наконец гасконец. – Скажи что-нибудь, хочу услышать твой голос, проходимец ты эдакий.

– Девятнадцать лет разлуки! – прошептал Паспуаль, вытирая слезы рукавом.

– Это что же! – воскликнул гасконец. – У тебя нет платка, приятель?

– Его украли в этой толпе, – смущенно ответил его бывший помощник.

Кокардас быстро сунул руку в карман и, разумеется, ничего там не обнаружил.

– А, черт! – возмущенно буркнул он. – Мир полон воров! Да, драгоценный мой друг, – продолжал он, – девятнадцать лет! Мы оба были молоды!

– Возраст любовных безумств! Увы! Мое сердце не постарело!

– А я пью, как и прежде.

Они посмотрели друг другу в глаза.

– А знаете, мэтр Кокардас, – с сожалением произнес Паспуаль, – годы вас не украсили.

– Честно признаться, старина Паспуаль, – ответил гасконец, родившийся в Провансе, – хоть мне очень неприятно тебе это говорить, но ты стал еще страшнее, чем был тогда!

Брат Паспуаль улыбнулся с напускной скромностью и прошептал:

– Дамы придерживаются другого мнения! Но, – продолжал он, – постарев, ты все же сохранил благородную осанку: твердый шаг, грудь вперед, спина прямая. Я когда тебя увидел, так сразу подумал: «Дьявол, вот настоящий дворянин!»

– Как и я, в точности как и я, драгоценный мой друг! – перебил его Кокардас. – Я как увидел тебя, так решил: «Ой-ой, вот истинный кавалер, с первого взгляда видно».

– Чего ты хочешь! – начал жеманничать нормандец. – Общение с прекрасным полом даром не пропадает.

– Кстати, а что с тобой сталось после того дела, приятель?

– Дела у замка Келюс? – переспросил Паспуаль, невольно понизив голос. – Не напоминай мне о нем. У меня и сейчас перед глазами горящий взгляд Маленького Парижанина.

– Как он был красив в ту ночь, клянусь головой Господней! Его глаза метали молнии.

– Как он дрался!

– Восемь трупов во рву!

– Не считая раненых.

– А, кровь Христова, какой град ударов! Любо-дорого было посмотреть. Как подумаю, что, если бы мы, как мужчины, открыто сделали выбор, если бы швырнули Пейролю его деньги и встали бы рядом с Лагардером, Невер был бы жив, и тогда он озолотил бы нас!

– Да, – согласился Паспуаль с тяжелым вздохом. – Надо нам было поступить именно так.

– Недостаточно было надеть колпачки на острия наших шпаг, надо было защитить Лагардера, нашего любимого ученика.

– Нашего господина! – сказал Паспуаль, невольно обнажая голову.

Гасконец пожал ему руку, и некоторое время оба задумчиво молчали.

– Что сделано, то сделано, – наконец произнес Кокардас. – Не знаю, что с тобой сталось с тех пор, дружище, но мне это дело не принесло счастья. Когда парни Каррига с карабинами напали на нас, я спрятался в замке. Ты исчез. Вместо того чтобы сдержать обещание, Пейроль на следующий день выставил нас под предлогом, будто наше присутствие в округе возбуждает лишние подозрения. Это было справедливо. Нам худо-бедно заплатили. Мы уехали. Я перебрался через границу и по пути расспрашивал о тебе. Ничего! Сначала обосновался в Памплоне, потом в Бургосе, потом в Саламанке. Доехал до Мадрида…

– Отличный город.

– Там шпагу потеснил стилет; точь-в-точь как в Италии, которая, если бы не это обстоятельство, была бы истинным раем. Из Мадрида я поехал в Толедо, из Толедо – в Сьюдад-Реаль; потом Кастилия мне надоела – против своей воли испортил отношения с полицией, – и я направился в королевство Валенсийское. Клянусь головой Христовой! Какое замечательное вино я пил от Майорки до Сегорбы! Я убрался оттуда после того, как помог одному малому избавиться от кузена. Каталония тоже интересная страна… На дорогах между Тортозой, Тарагоной и Барселоной множество дворян… но у всех пустые кошельки и длинные шпаги. В конце концов я услышал зов родины и перебрался через горы обратно во Францию. У меня не осталось ни гроша. Вот моя история, приятель.

Гасконец вывернул карманы.

– А ты как? – спросил он.

– Я? – отозвался нормандец. – Всадники Каррига гнались за мной чуть ли не до Баньер-де-Люшона. Я тоже подумывал убраться в Испанию, но тут встретил одного бенедиктинца, который за мой благопристойный вид взял меня к себе на службу. Он направлялся в Кёльн, на Рейне, вступать в права наследства от имени своего монастыря. Кажется, я прихватил у него сундук и чемодан, возможно, и деньги тоже.

– Мерзавец! – нежно заметил гасконец.

– Попал я в Германию. Вот ведь бандитская страна! Ты говоришь о стилете? Это хоть оружие из стали. А там дерутся пивными кружками. Жена трактирщика из Майнца избавила меня от дукатов бенедиктинца. Она была хорошенькой и любила меня. Ах! – перебил он самого себя. – Кокардас, мой славный товарищ, почему мне не везет, почему я так нравлюсь женщинам? Если бы не женщины, я мог бы купить домик в деревне и провести в нем старость: садик, лужок с розовыми маргаритками, ручей с мельницей.

– А на мельнице – мельничиха, – перебил гасконец. – Ты в своем стиле!

Паспуаль стукнул себя в грудь.

– Страсти! – воскликнул он, воздев глаза к небу. – Страсти вносят в жизнь страдание и мешают молодому человеку откладывать деньги на старость! – Сформулировав таким образом суть своей философии, брат Паспуаль продолжил: – Я поступил как ты: мотался от города к городу. Глупая, грубая, унылая страна; тощие желтые студенты; безмозглые поэты, воющие под луной; жирные, ни на что не годные бургомистры; церкви, в которых не служат мессу; женщины… нет, не стану злословить насчет этого пола, их прелести скрасили мою жизнь и погубили мою карьеру! Наконец, сырое мясо и пиво вместо вина!

– Нечистая сила! – решительно произнес Кокардас. – Никогда не поеду в эту дурацкую страну.

– Я видел Кёльн, Франкфурт, Вену, Берлин, Мюнхен и кучу других больших городов, где шатаются стада молодых людей, распевающих вольные песни. Как и ты, я затосковал по родине, пересек Фландрию и вот – я здесь!

– Франция! – воскликнул Кокардас. – Ничего, кроме Франции, дружок.

– Благородная страна!

– Родина вина!

– Мать любви! Мой дорогой хозяин, – снова заговорил брат Паспуаль после дуэта, в котором обоих потянуло на лирику, – только ли полное отсутствие денег вкупе с любовью к родине заставило тебя пересечь границу?

– А тебя? Только тоска по родине?

Брат Паспуаль покачал головой. Кокардас опустил глаза.

– Есть и еще кое-что, – сказал он. – Однажды вечером на улице я столкнулся лицом к лицу с… угадай с кем?

– Угадал, – ответил Паспуаль. – Подобная же встреча заставила меня сбежать из Брюсселя.

– С этой же точки зрения, приятель, я рассудил, что воздух Каталонии стал мне вреден. Не позор сбежать от Лагардера!

– Не знаю, позор это или нет, но благоразумие – точно. Знаешь, что сталось с нашими товарищами по делу там, в замке Келюса? – Спрашивая об этом, Паспуаль понизил голос.

– Да, да, – ответил гасконец, – знаю. Этот малый обещал: вы все умрете от моей руки!

– Дело продвигается. При нападении нас было девять, считая капитана Лоррэна, вожака бандитов. О его людях я даже не говорю.

– Девять мастеров клинка! – задумчиво заметил Кокардас. – Все они были во рву – изрубленные, исполосованные шрамами, истекающие кровью, но живые.

– Из девяти Штаупиц и капитан Лоррэн погибли первыми. Штаупиц был дворянином, хоть и выглядел деревенщиной. Капитан Лоррэн был военным, и король Испании дал ему полк. Штаупиц умер под стенами своего замка возле Нюрнберга, его убили ударом шпаги между глаз! – Паспуаль показал пальцем место.

Кокардас инстинктивно сделал то же самое со словами:

– Капитан Лоррэн погиб в Неаполе от удара шпагой между глаз, кровь Христова! Для того, кто знает и помнит, это как подпись мстителя.

– Остальные хорошо устроились в жизни, – продолжил рассказ Паспуаль. – Господин де Гонзаг забыл лишь нас в своих щедротах. Пинто женился на девушке из благородной туринской семьи, Матадор держал фехтовальную академию в Шотландии, Жоэль де Жюган купил поместье в Нижней Бретани.

– Да, да, – сказал Кокардас, – они жили в покое и достатке. Но Пинто убили в Турине, а Матадора – в Глазго.

– Жоэля де Жюгана убили в Морлексе, – продолжал брат Паспуаль. – Всех одним и тем же ударом.

– Ударом Невера, смерть Христова!

– Страшный удар Невера!

Некоторое время они молчали. Кокардас поднял повисший край своей шляпы, чтобы вытереть взмокший от пота лоб.

– Остается еще Фаэнца, – сказал он.

– И Сальдань, – добавил брат Паспуаль.

– Гонзаг много сделал для этих двоих. Фаэнца стал шевалье.

– А Сальдань – бароном. Ничего, придет и их черед.

– Чуть раньше, чуть позже, – прошептал гасконец, – придет и наш.

– Наш тоже! – повторил Паспуаль, вздрогнув.

Кокардас распрямился.

– Так вот! – воскликнул он, как человек, принявший решение. – Знаешь что, приятель? Когда я упаду на мостовую или на траву с дыркой между глаз, – а я ведь понимаю, что не выстою против него, – скажу ему, как раньше: «Эй, маленький проходимец, просто протяни мне руку и, чтобы я умер довольным, прости старика Кокардаса!» Клянусь головой Господней! Вот как все будет.

Паспуаль не смог сдержать гримасу.

– Я тоже постараюсь добиться от него прощения, – сказал он, – но не так поздно.

– Удачи тебе, приятель! А пока что он изгнан из Франции. В Париже ты точно его не встретишь.

– Точно! – повторил нормандец с убежденным видом.

– В конце концов, это то место в мире, где менее всего можно опасаться встретить его. Поэтому я сюда и приехал.

– Я тоже.

– А еще напомнить о себе господину де Гонзагу.

– Он нам кое-что должен.

– Сальдань и Фаэнца нам помогут.

– Справедливо, чтобы мы стали такими же важными сеньорами, как они.

– Кровь Христова! Из нас получатся отличные вельможи, приятель!

Гасконец сделал пируэт, а нормандец серьезным тоном ответил:

– Дорогое платье очень хорошо на мне смотрится.

– Когда я пришел в дом Фаэнцы, – заявил Кокардас, – мне ответили: «Господин шевалье не принимает». Господин шевалье! – повторил он, пожимая плечами. – Не принимает! А было время – я его гонял, как молокососа.

– А когда я явился в дом Сальданя, – поведал Паспуаль, – высоченный лакей нагло смерил меня взглядом и ответил: «Господин барон не принимает».

– Увы! – вскричал Кокардас. – Когда мы тоже обзаведемся лакеями, смерть Христова, я хочу, чтобы мой был наглым, как слуга палача.

– Ах! – вздохнул Паспуаль. – Мне бы хоть экономку!

– Ничего, приятель, все у нас будет. Если я правильно понимаю, ты еще не видел господина де Пейроля.

– Нет! Я хочу обратиться к самому принцу.

– Говорят, он теперь миллионер!

– Миллиардер! Этот дом ведь называют Золотым. Лично я не гордый, согласен стать и финансистом.

– Фи! Мой помощник – денежный мешок! – Таким был первый крик, вырвавшийся из благородного сердца Кокардаса-младшего. Он тут же спохватился и добавил: – Какое падение! Однако, если тут и впрямь делают состояния, дружище…

– Конечно делают! – восторженно воскликнул Паспуаль. – Ты разве не знаешь?

– Я много чего слышал, но не верю в чудеса!

– Придется поверить. Чудес тут полно. Знаешь о горбуне с улицы Кенкампуа?..

– Это тот, что дает свой горб покупателям акций?

– Не дает, а сдает внаем. За два года он, говорят, нажил полтора миллиона ливров.

– Не может быть! – воскликнул гасконец, разражаясь хохотом.

– Настолько возможно, что он собирался жениться на графине.

– Полтора миллиона ливров! – повторял Кокардас. – Просто горб! Святое чрево!

– Ах, друг мой, – пылко сказал Паспуаль. – Сколько же прекрасных лет мы потеряли напрасно, зато теперь приехали как раз вовремя. Представь себе, деньги прямо на земле валяются, достаточно просто нагнуться. Чудесная рыбалка. Завтра луидоры будут стоить не больше шести беленьких. По дороге сюда я видел мальчишек, игравших в пристенок шестиливровыми монетами.

Кокардас облизнул губы.

– Да уж! – вздохнул он. – Сколько может стоить по нынешним временам чистый и меткий удар шпагой, по всем правилам искусства? А, малыш?

Он встал в позицию, шумно отбил правой ногой вызов и сделал выпад воображаемым клинком.

Паспуаль подмигнул:

– Не шуми. Вон люди идут.

Подойдя ближе, он понизил голос:

– Мое мнение. – он склонился к уху своего бывшего хозяина, – что это должно стоить очень дорого. И надеюсь, в самое ближайшее время мы услышим об этом от самого господина де Гонзага.

Глава 3
Аукцион

Зал, где столь мирно беседовали наши нормандец и гасконец из Прованса, располагался в центре главного здания. Окна, затянутые тяжелыми фландрскими гобеленами, выходили на узкую полоску газона, ограниченную решеткой и отныне помпезно именуемую «Сад госпожи принцессы». В отличие от других апартаментов первого и второго этажа, уже заполненных рабочими самых разных профессий, здесь еще ничего не изменилось.

Это был большой салон, обставленный так, как и положено в доме принца, мебелью многочисленной, но строгой. Этот зал призван был служить не только для отдыха и празднеств, ибо напротив огромного камина из черного мрамора возвышался помост, накрытый турецким ковром, что придавало всей гостиной вид помещения суда.

Действительно, здесь неоднократно собирались блистательные члены Лотарингского дома: Шеврёзы, Жуайёзы, Омали, Эльбёфы, Неверы, Меркёры, Майены и Гизы. Происходило это в те времена, когда знатные бароны вершили судьбы королевства. Лишь всеобщая неразбериха и суматоха, царившая во дворце Гонзага, позволила двоим нашим храбрецам проникнуть в подобное место. Но раз уж они вошли, здесь им было спокойнее, чем где бы то ни было в доме.

Большой салон еще на один день сохранял свой облик в неприкосновенности. В нем должен был состояться торжественный семейный совет, и лишь на следующий день после него залом должны были завладеть рабочие.

– Еще одно слово насчет Лагардера, – сказал Кокардас, когда звук шагов, прервавших их разговор, стих вдали. – Когда ты встретил его в Брюсселе, он был один?

– Нет, – ответил брат Паспуаль. – А когда он попался тебе на пути в Барселоне?

– Тоже не один.

– С кем он был?

– С девушкой.

– Красивой?

– Очень.

– Странно. Во Фландрии он тоже был с девушкой. Очень, очень красивой. Ты помнишь манеры девушки, ее лицо, костюм?

Кокардас ответил:

– Костюм, манеры, лицо очаровательной испанской цыганки. А твоя?

– Скромная, лицо ангела, одежда девушки благородного происхождения.

– Странно! – в свою очередь сказал Кокардас. – А сколько примерно ей было лет?

– Столько, сколько было бы ребенку Невера.

– Той тоже. Это еще не все, приятель. А что до тех, кто ждет своей очереди после нас двоих, после шевалье Фаэнцы и барона Сальданя, мы же не посчитали ни господина де Пейроля, ни принца Филиппа де Гонзага.

Дверь открылась, и Паспуаль успел сказать только:

– Поживем – увидим!

Вошел слуга в парадной ливрее, за которым следовали два рабочих-разметчика. Он был настолько занят, что даже не взглянул на двоих наших храбрецов, скользнувших в оконную нишу.

Рабочие тут же взялись за дело. Пока один производил измерения, другой размечал мелом каждый участок и прикреплял порядковый номер. Первым был номер 927. За ним последовали другие по порядку.

– Какого дьявола они тут делают, приятель? – спросил гасконец, высунувшись из своего укрытия.

– Так ты ничего не знаешь? – удивился Паспуаль. – Каждая такая линия обозначает место перегородки, а номер 927 доказывает, что в доме господина де Гонзага около тысячи подобных каморок.

– А для чего нужны ему каморки?

– Чтобы делать деньги.

От удивления Кокардас широко раскрыл глаза. Брат Паспуаль начал объяснять ему смысл грандиозного подарка, который Филипп Орлеанский сделал своему лучшему другу.

– Как! – воскликнул гасконец. – Каждая такая конура стоит столько же, сколько ферма в Босе или в Бри! Ну, приятель, надо покрепче прицепиться к достойному господину де Гонзагу.

Разметка и приклеивание номеров продолжались. Лакей давал указания:

– Номера 935, 936 и 937 слишком большие, ребята. Помните, каждый фут идет на вес золота!

– Настоящее благословение! – вздохнул Кокардас. – Значит, эти бумажки такое выгодное дело?

– Такое выгодное, – ответил Паспуаль, – что золото и серебро скоро отомрут.

– Презренные металлы! – серьезно произнес гасконец. – Они это заслужили. Нечистая сила! Не знаю, по привычке или как, но мне будет не хватать пистолей.

– Номер 941! – выкрикнул лакей.

– Остаются два с половиной фута, – сказал разметчик. – Ни туда ни сюда.

– Ой! – заметил Кокардас. – Это достанется какому-нибудь тощему малому.

– Пришлете столяров сразу после совета.

– Какого еще совета? – спросил Кокардас.

– Постараемся выяснить. Когда ты в курсе того, что происходит в доме, считай, полдела сделано.

За это полное здравого смысла замечание Кокардас погладил Паспуаля по подбородку, как нежный отец, радующийся сообразительности любимого сына.

Слуга и разметчики ушли. Вдруг в коридоре послышался громкий шум, хор голосов, кричавших:

– Мне! Мне! Я записался! Никаких льгот, пожалуйста!

– Ну, – сказал гасконец, – сейчас мы увидим нечто забавное!

– Тише! Ради бога, тише! – прозвучал властный голос прямо с порога залы.

– Господин де Пейроль, – узнал его брат Паспуаль. – Не будем показываться!

Они еще глубже забились в нишу и задернули штору.

В этот момент де Пейроль шагнул через порог, преследуемый, а вернее, подталкиваемый плотной толпой просителей. Просителей, принадлежавших к редкой и ценной породе людей, которые готовы отдать большие деньги за дым.

Де Пейроль был одет в необыкновенно дорогой костюм. Из-под пены кружева на манжетах сверкали бриллианты перстней.

– Спокойнее, спокойнее, господа, – говорил он, входя и обмахиваясь вышитым кружевным платком. – Держитесь с достоинством. Вы теряете рассудок и забываете приличия.

– Вот мерзавец, он великолепен! – вздохнул Кокардас.

– Он держит их в руках! – заявил брат Паспуаль.

Это было верно. Пейроль держал их всех в руках. Он раздвигал тростью наиболее ретивых богачей. Справа и слева от него шагали два секретаря, вооруженные толстыми блокнотами.

– Сохраняйте хотя бы видимость хладнокровия! – произнес он, стряхивая несколько крошек испанского табака, упавших на его жабо. – Возможно ли, чтобы жажда наживы…

Он сделал такой красивый жест, что оба учителя фехтования, словно находившиеся в театре, чуть не зааплодировали. Но торговцы, вломившиеся в зал, на это не покупались.

– Я! – кричали они. – Я первый! Сейчас моя очередь!

Пейроль остановился и сказал:

– Господа!

Тут же установилась тишина.

– Я прошу вас хотя бы немного успокоиться, – продолжал Пейроль. – Я представляю здесь непосредственно персону господина принца де Гонзага, я его интендант. Я вижу покрытые головы?

Все шляпы упали с голов.

– Вот и отлично! – продолжал Пейроль. – Итак, господа, вот что я имею вам сообщить.

– Тсс! Тсс! Давайте послушаем! – пронеслось по толпе.

– Лавочки галереи будут построены и проданы завтра.

– Браво!

– Это единственный зал, остающийся у нас. Эти места последние. Остались лишь личные покои монсеньора и принцессы. – Он поклонился.

Крики возобновились:

– Мне! Я записан! Черт побери! Я не позволю меня обойти!

– Эй, вы, не пихайтесь!

– Вы толкнули женщину!

В толпе присутствовали и дамы, прабабки уродин наших дней, которые пугают прохожих, еще затемно спеша на Биржу.

– Медведь неуклюжий!

– Невежа!

– Нахал!

Посыпались ругательства и крики деловых женщин. Еще немного – и дельцы вцепились бы друг другу в волосы. Кокардас и Паспуаль высунули головы, чтобы видеть драку, как вдруг открылась двустворчатая дверь в дальнем конце помоста.

– Гонзаг! – прошептал гасконец.

– Миллиардер! – добавил нормандец.

И оба инстинктивно спрятались.

Действительно, на помосте появился Гонзаг в сопровождении двух молодых сеньоров. Он по-прежнему был красив, хотя приближался к пятидесятилетию. Его высокая фигура сохраняла гибкость. На лбу не было ни одной морщины, а роскошная шевелюра блестящими локонами ниспадала на простой черный кафтан.

Его роскошь совсем не походила на роскошь Пейроля. Его жабо стоило пятьдесят тысяч ливров, а цепь рыцарского ордена, которая выглядывала из-под белого атласного камзола, – добрый миллион.

Двое молодых сеньоров, следовавшие за ним, Шаверни Распутник, его родственник по линии Неверов, и младший Навай, оба были напудрены и с мушками на лице. Это были очаровательные молодые люди, несколько женоподобные, чуточку усталые и уже нетрезвые, несмотря на утренний час. Свои наряды из шелка и бархата они носили с великолепной дерзостью.

Младшему Наваю было двадцать пять; маркизу де Шаверни шел двадцатый год. Оба они остановились посмотреть на толпу и разразились смехом.

– Господа, господа, – произнес Пейроль, обнажая голову. – Проявите хоть немного уважения к господину принцу!

Толпа, уже готовая пойти в рукопашную, успокоилась, как по волшебству: все претенденты на каморки поклонились в одном движении, все женщины сделали реверанс. Гонзаг небрежно приветствовал их взмахом руки со словами:

– Поспешите, Пейроль, мне нужен этот зал.

– О, какие милые физиономии! – заметил малыш Шаверни, разглядывая толпу.

Навай, хохотавший до слез, вторил ему:

– О, какие милые физиономии!

Пейроль подошел к своему господину.

– Они раскалились добела, – шепнул он. – Заплатят, сколько запросим.

– Устройте аукцион! – воскликнул Шаверни. – Это нас развлечет!

– Тсс! – остановил его Гонзаг. – Мы не за моим столом, безумец! Но идея ему понравилась, и он добавил: – Пусть будет аукцион! Какова начальная цена?

– Пятьсот ливров в месяц за четыре квадратных фута, – ответил Навай, думавший, что слишком ее завысил.

– Тысяча ливров в неделю! – сказал Шаверни.

– Скажем, полторы тысячи ливров, – заявил Гонзаг. – Начинайте, Пейроль.

– Господа, – объявил тот, обращаясь к соискателям, – поскольку это последние и самые лучшие места… Мы отдадим их тому, кто больше предложит. Номер 927 – полторы тысячи ливров!

По толпе пробежал шепот, но никто не ответил.

– Дьявольщина! – бросил Шаверни. – Кузен, я вам помогу.

И, подойдя ближе, крикнул:

– Две тысячи ливров!

Претенденты в отчаянии уставились на него.

– Две тысячи пятьсот! – выкрикнул Навай-младший, задетый за живое.

Серьезные претенденты были удручены.

– Три тысячи! – придушенно крикнул крупный торговец шерстью.

– Продано! – поспешил объявить Пейроль.

Гонзаг бросил на него устрашащий взгляд. Этот Пейроль был узколобым малым – боялся довести до конца человеческое безумие.

– Здорово! – восхитился Кокардас.

Паспуаль, сложив руки, слушал и смотрел.

– Номер 928, – продолжал интендант.

– Четыре тысячи ливров, – небрежно произнес Гонзаг.

– Но они же совершенно одинаковы! – заметила торговка косметикой, чья племянница недавно вышла замуж за графа, получившего в приданое двадцать тысяч луидоров, заработанных тетушкой на улице Кенкампуа..

– Беру! – крикнул аптекарь.

– Даю четыре с половиной тысячи! – вмешался торговец скобяным товаром.

– Пять тысяч!

– Шесть тысяч!

– Продано! – объявил Пейроль. – Номер 929. – Под взглядом Гонзага он добавил: – Начальная цена – десять тысяч ливров!

– Четыре квадратных фута! – изумился ошеломленный Паспуаль.

– Две трети площади могилы! – серьезно добавил Кокардас.

А торги уже начались. Безумие возрастало. Номер 929 оспаривали словно целое состояние, и, когда Гонзаг оценил следующую ячейку в пятнадцать тысяч, никто не удивился. Отметьте, что платили все наличными, звонкой монетой или билетами государственного казначейства.

Один из секретарей Пейроля принимал деньги, другой помечал в записной книжке имена покупателей. Шаверни и Навай больше не смеялись – они восхищались.

– Невероятное безумие! – говорил маркиз.

– В это не поверишь, пока не увидишь собственными глазами, – вторил ему Навай.

А Гонзаг добавлял, сохраняя улыбку:

– Ах, господа, Франция прекрасная страна! Заканчивайте, – приказал он. – Все остальное – по двадцать тысяч ливров!

– Задаром! – воскликнул малыш Шаверни.

– Мне! Мне! Мне! – кричали из толпы.

Мужчины дрались, женщины падали, придушенные или раздавленные, но и с полу кричали:

– Мне! Мне! Мне!

Новые торги, крики радости и крики ярости. Золото потоком лилось на ступени помоста, служившего прилавком. Вид того, с какой легкостью опустошаются эти раздутые карманы, доставлял удовольствие и повергал в изумление. Получившие квитанцию размахивали ею над головой. Словно пьяные или безумные, они бросались осмотреть свои места и обжить их. Побежденные рвали на себе волосы.

– Мне! Мне! Мне!

Пейроль и его приспешники уже не знали, кого слушать. Лихорадка усиливалась. Когда дошли до последних ячеек, пролилась кровь. Наконец, номер 942, тот, в котором было всего два с половиной фута, был отдан за двадцать восемь тысяч ливров. И Пейроль, шумно захлопнув свою записную книжку, объявил:

– Господа, аукцион закрыт.

Наступила полнейшая тишина. Счастливые обладатели участков, совершенно ошарашенные, смотрели друг на друга.

Гонзаг подозвал Пейроля.

– Очистите помещение! – распорядился он.

Но в этот момент в дверях вестибюля появилась новая толпа: придворные, откупщики, вельможи, пришедшие отдать долг вежливости принцу де Гонзагу. Видя, что место занято, они остановились.

– Проходите, проходите, господа, – пригласил их Гонзаг. – Сейчас мы выставим всех этих людей.

– Проходите, – добавил Шаверни. – Эти добрые люди, если только вы пожелаете, перепродадут вам свои приобретения со стопроцентной прибылью.

– И будут не правы! – усмехнулся Навай. – Привет, толстяк Ориоль.

– Вот он, источник золота! – произнес тот, низко кланяясь Гонзагу.

Ориоль был молодым, подающим надежды откупщиком. Среди прочих выделялись Альбре и Таранн, тоже финансисты; барон де Батц, немец, приехавший в Париж пораспутничать; виконт де Ла Фар, Монтобер, Носе, Жиронн – все развратники, все дальние родственники Невера или поверенные в делах, все созванные Гонзагом для придания торжественности собранию, о котором упоминал де Пейроль и на котором мы еще поприсутствуем.

– Как торги? – спросил Ориоль.

– Неудачные, – холодно ответил Гонзаг.

– Ты слышишь? – задохнулся Кокардас в своем углу.

Паспуаль, с которого крупными каплями лил пот, пробурчал:

– Он прав. Эти курицы отдали бы ему свои перья до остатка.

– Вы, господин де Гонзаг? – воскликнул Ориоль. – Вы совершили неудачную сделку?! Это невозможно!

– Судите сами! Я сдал последние участки по двадцать три тысячи.

– На год?

– На неделю!

Вновь пришедшие посмотрели на участки и на покупателей.

– Двадцать три тысячи! – повторили они в глубоком изумлении.

– С этой цифры надо было начинать, – сказал Гонзаг. – У меня в руках было около тысячи номеров. За это утро можно было бы запросто сделать двадцать три миллиона.

– Это какое-то бешенство?

– Лихорадка! Но мы увидим и кое-что похлеще! Сначала я сдал двор, потом сад, потом вестибюль, лестницы, конюшни, комнаты прислуги, сарай для карет. Остались лишь апартаменты, и – черт побери! – у меня возникло желание переселиться на постоялый двор.

– Кузен, – перебил его Шаверни, – давай я сдам тебе мою комнату.

– По мере того как свободное место исчезает, – продолжал Гонзаг, окруженный своими новыми гостями, – лихорадка усиливается. У меня больше ничего не осталось.

– Поищи хорошенько, кузен! Доставим этим господам удовольствие еще одного маленького аукциона.

При слове «аукцион» те, кто собирались снять помещение, быстро приблизились.

– Ничего нет, – повторил Гонзаг, но тут же спохватился: – Хотя постойте, есть!

– И что это? – закричали со всех сторон.

– Собачья конура.

Группа придворных разразилась хохотом, но торговцы не смеялись. Они размышляли.

– Вы полагаете, я шучу, господа? – воскликнул Гонзаг. – Спорю, что, если только пожелаю, немедленно получу за нее десять тысяч экю.

– Тридцать тысяч ливров за собачью конуру! – завопил кто-то.

И смех усилился.

И тут вдруг между Наваем и Шаверни, хохотавшими громче всех, появилась физиономия горбуна со всклокоченными волосами. Маленький горбун произнес тоненьким и в то же время ломающимся голосом:

– Я беру собачью конуру за тридцать тысяч ливров!

Глава 4
Щедроты

Должно быть, этот горбун был очень умен, несмотря на экстравагантность совершенного им только что поступка. У него были живые глаза и орлиный нос. Лоб под гротескно растрепанным париком был четко очерчен, а тонкая улыбка, игравшая на губах, говорила о дьявольской хитрости. Настоящий горбун!

Что же до самого горба, он был большим, рос прямо на середине спины и поднимался к затылку. Подбородок же касался груди. Ноги были какими-то вывернутыми, но не имели той вошедшей в поговорку худобы, что считается непременным атрибутом горбунов.

Этот странный человек был одет в очень приличный строгий черный костюм, манжеты и жабо из плиссированного муслина ослепляли белизной. Все взгляды обратились на него, но его это, казалось, нисколько не смущало.

– Браво, мудрый Эзоп![23] – воскликнул Шаверни. – Сдается мне, ты смелый и ловкий спекулянт!

– Смелый, – подтвердил горбун, глядя ему в глаза. – Довольно смелый… Ловкий? Это мы посмотрим!

Его голосок звенел, словно у ребенка. Все повторили:

– Браво, Эзоп! Браво!

Кокардас и Паспуаль уже давно ничему не удивлялись. Но вдруг гасконец еле слышно спросил:

– Мы никогда не встречали этого горбуна, приятель?

– Нет, насколько я помню.

– Проклятие! А мне кажется, я где-то видел эти глаза.

Гонзаг тоже смотрел на маленького человечка с особым интересом.

– Дружок, – сказал он, – вам известно, что здесь платят наличными?

– Известно, – ответил Эзоп, которого с этого момента никто не называл иначе.

Шаверни стал его крестным.

Эзоп извлек из кармана бумажник и вложил в руки Пейроля шестьдесят казначейских билетов по пятьсот ливров. Все почти ожидали увидеть, как деньги превратятся в сухие листья, настолько фантастическим персонажем выглядел этот человечек. Но это были настоящие банкноты.

– Мою квитанцию, – потребовал он.

Пейроль отдал ему квитанцию. Эзоп сложил ее и положил в бумажник на место банкнотов. Потом, похлопав по записной книжке, сказал:

– Удачная сделка. До свидания, господа!

Он вежливо поклонился Гонзагу и компании.

Все расступились, пропуская его.

Смешки продолжались, однако по жилам присутствующих пробежал холодок. Гонзаг был задумчив.

Пейроль и его люди начали выгонять покупателей, которым хотелось, чтобы скорее наступило завтра. Друзья принца машинально смотрели на дверь, за которой скрылся маленький человечек в черном.

– Господа, – обратился к ним Гонзаг, – пока зал будут готовить, прошу вас в мои апартаменты.

– Пошли! – сказал Кокардас за шторой. – Сейчас или никогда! Выходим!

– Мне страшно, – промямлил робкий Паспуаль.

– Брось! Я пойду первым.

Он взял Паспуаля за руку и повел к Гонзагу, держа шляпу в руке.

– Черт побери! – воскликнул Шаверни, заметив их. – Мой кузен решил нас повеселить и устроил маскарад. Горбун был неплох, но вот эти двое – самая лучшая парочка головорезов, какую я когда-либо видел!

Кокардас-младший бросил на него косой взгляд. Навай, Ориоль и остальные обступили двоих наших друзей и с любопытством рассматривали их.

– Будь осторожен! – шепнул Паспуаль на ухо гасконцу.

– Клянусь головой Господней! – воскликнул тот. – Они, видать, никогда не встречали настоящих дворян, коль так на нас пялятся!

– Высокий просто великолепен! – заметил Навай.

– А мне, – сказал Ориоль, – больше нравится маленький.

– Здесь не осталось ни одного уголка, который можно сдать. Зачем они явились?

К счастью, они приблизились к Гонзагу, который заметил их и вздрогнул.

– О! – произнес он. – Чего хотят эти молодцы?

Кокардас приветствовал его с той благородной грацией, что присутствовала в каждом его движении. Паспуаль поклонился скромнее, но, тем не менее, как человек, бывавший в обществе. Кокардас-младший, обежав взглядом разодетую толпу, только что насмехавшуюся над ним, высоким и чистым голосом произнес следующие слова:

– Этот дворянин и я – старые знакомые монсеньора, мы пришли засвидетельствовать ему наше почтение.

– А-а, – промямлил Гонзаг.

– Если монсеньор слишком занят важными делами, – продолжал гасконец, вновь поклонившись, – то мы придем в тот час, который ему будет угодно назначить нам.

– Вот именно, – пробормотал Паспуаль. – Мы будем иметь честь зайти позднее.

Третий поклон, потом оба распрямились, положив руку на эфес шпаги.

– Пейроль! – позвал Гонзаг.

Интендант только что выпроводил последнего соискателя.

– Ты узнаёшь этих красавцев? – спросил его Гонзаг. – Отведи их в кладовую, накорми, напои, дай новое платье, и пусть они ждут моих приказаний.

– Ах, монсеньор! – воскликнул Кокардас.

– Щедрый принц! – прошептал Паспуаль.

– Ступайте! – приказал Гонзаг.

Они ушли, пятясь, кланяясь до полу и метя паркет старыми перьями своих шляп. Когда же они поравнялись с насмешниками, Кокардас первым напялил на голову шляпу, сдвинув ее на ухо, а кончиком шпаги приподнял полу своего драного плаща. Брат Паспуаль по мере сил постарался повторить его жест. И, высокомерно задрав нос, уперев кулак в бедро, испепеляя страшными взглядами насмешников, оба пересекли зал, следуя за Пейролем, и прошли в кладовку, где устроили такое пиршество, что удивили всех слуг принца.

Жуя, Кокардас-младший говорил:

– Приятель, считай, мы уже разбогатели!

– Дай-то бог! – ответил с полным ртом брат Паспуаль, всегда более сдержанный.

– Однако! – обратился Шаверни к принцу, когда они ушли. – С каких это пор ты пользуешься подобными инструментами?

Гонзаг задумчиво посмотрел по сторонам и ничего не ответил.

Однако эти господа разговаривали достаточно громко, чтобы принц расслышал, как они поют в его честь дифирамбы и славят его. Все они были несколько разорившимися дворянами и немного прогоревшими финансистами; ни один из них пока не совершил деяния, караемого законом, но ни один не сохранил свою совесть безукоризненно чистой. Все, от первого до последнего, нуждались в Гонзаге, один в одном деле, другой – в другом; Гонзаг был среди них королем и сеньором, как иные патриции Древнего Рима посреди голодной толпы своих подданных. Гонзаг удерживал их при себе, играя на их честолюбии, алчности, на их потребностях и пороках.

Единственный, кто сохранил частичку независимости, был юный маркиз де Шаверни, слишком легкомысленный, чтобы спекулировать, слишком беззаботный, чтобы продаваться.

Ниже мы расскажем, чего от них ждал Гонзаг, ибо на первый взгляд казалось, что, находясь в апогее могущества и богатства, Гонзаг ни в ком не нуждался.

– А еще говорят о рудниках Перу! – вздыхал толстяк Ориоль, пока хозяин дома стоял в стороне. – Дворец господина принца один стоит всего Перу со всеми его рудниками!

Он был круглым, как мячик, этот делец, краснощеким, пухлым, запыхавшимся. Девицы из Оперы дружески подтрунивали над ним, пока у него имелись деньги и желание их тратить на этих красоток.

– Право же, – возразил Таранн, тощий разорившийся финансист, – это настоящее Эльдорадо.

– Золотой дом! – добавил господин де Монтобер. – Или, скорее, бриллиантовый!

– Я-я! – согласился барон де Батц. – Згорее прильяндовий!

– Многие знатные сеньоры, – подхватил Жиронн, – могли бы целый год жить на недельный доход принца де Гонзага.

– Оно понятно, – заявил Ориоль. – Ведь принц де Гонзаг – король знатных сеньоров!

– Гонзаг, кузен мой, – воскликнул Шаверни с шутливо-жалобной интонацией, – смилуйся, останови эту осанну, не то она продлится до завтра.

Принц словно проснулся.

– Господа, – произнес он, не отвечая маркизу, ибо не любил насмешек, – потрудитесь следовать за мной в мои апартаменты; надо освободить зал.

Они прошли в кабинет Гонзага, и он продолжил:

– Вы знаете, господа, зачем я вас собрал?

– Я что-то слышал о семейном совете, – ответил Навай.

– Более того, господа, о торжественном собрании, о семейном трибунале, на котором его королевское высочество регент будет представлен тремя высшими государственными чиновниками – президентом[24] де Ламуаньоном, маршалом де Вильруа и вице-президентом д’Аржансоном.

– Чума! – бросил Шаверни. – Уж не идет ли речь о наследовании короны?

– Маркиз, – сухо произнес принц, – мы собираемся говорить о серьезных вещах, так что избавьте нас от ваших острот!

– Нет ли у вас, кузен, – спросил Шаверни, заранее зевая, – книжек с картинками, чтобы я мог развлечься, пока вы так серьезны?

Гонзаг улыбнулся, чтобы заставить его замолчать.

– О чем пойдет речь, принц? – вмешался де Монтобер.

– О том, чтобы доказать мне вашу преданность, господа, – ответил Гонзаг.

– Мы готовы! – ответили все в один голос.

Принц поклонился с улыбкой.

– Я позвал вас, особенно вас, Навай, Жиронн, Шаверни, Носе, Монтобер, Шуази, Лавалад, в качестве родственников Невера; вас, Ориоль, как поверенного в делах нашего кузена Шатийона; вас, Таранн и Альбре, как уполномоченных обоих Шатлю…

– Если речь идет не о наследстве Бурбона, – перебил Шаверни, – значит, на кон поставлено наследство Неверов?

– Мы решим вопрос и с наследством Неверов, – усмехнулся Гонзаг, – и с другими тоже.

– А за каким дьяволом вам понадобилось состояние Неверов, кузен, если вы зарабатываете по миллиону в час?

Гонзаг помолчал секунду, прежде чем ответить.

– Разве я один? – произнес он проникновенным тоном. – Разве я не обязан обеспечить ваше благосостояние?

Собравшиеся одобрительно зашумели. Лица у всех смягчились.

– Знаете, принц, – сказал Навай, – вы можете на меня рассчитывать!

– И на меня! – воскликнул Жиронн.

– И на меня! И на меня!

– На меня тоже, черт побери! – отозвался Шаверни после всех. – Я только хотел бы узнать…

Гонзаг, перебив его, с подчеркнутым высокомерием произнес:

– Ты слишком любопытен, мой маленький кузен! Это тебя погубит. Пойми и запомни: те, кто со мной, должны безоговорочно следовать по пути, которым их веду я, хорош он или плох, прям или извилист.

– И однако…

– Такова моя воля! Каждый выбирает: идти со мной или остаться на месте, но остановившийся добровольно разрывает наш договор – я его больше знать не желаю. Те, кто со мной, должны смотреть на все моими глазами, слышать моими ушами, думать моим умом. Ответственность несут не руки, а голова, то есть я. Слышишь меня, маркиз, других друзей мне не нужно!

– А мы просим только об одном, – заявил де Навай, – чтобы наш блистательный родственник показывал нам дорогу.

– Могущественный кузен, – сказал Шаверни, – позволите ли вы мне обратиться к вам с нижайшим и скромнейшим вопросом? Что я должен делать?

– Молчать и отдать за меня голос на совете.

– Даже если мои слова оскорбят наших друзей, я все равно скажу вам, кузен, что дорожу своим голосом примерно так же, как пустым бокалом из-под шампанского, но…

– Никаких но! – перебил Гонзаг.

И все с энтузиазмом согласились:

– Никаких но!

– Сплотимся вокруг монсеньора, – неуклюже добавил Ориоль.

– Монсеньор, – добавил Таранн, финансист от шпаги, – умеет помнить тех, кто ему служит!

Предложение было, возможно, неуклюжим, зато прямым. Все приняли холодный вид, чтобы не выглядеть соучастниками. Шаверни улыбнулся Гонзагу торжествующей и насмешливой улыбкой. Гонзаг погрозил ему пальцем, как расшалившемуся ребенку. Его гнев прошел.

– Преданность Таранна мне нравится больше, – сказал он с ноткой презрения в голосе. – Таранн, друг мой, отдаю вам ферму Эперней.

– Ах, принц! – воскликнул откупщик.

– Не надо благодарностей, – перебил Гонзаг. – Но, прошу вас, Монтобер, отворите окно, я плохо себя чувствую.

Все бросились к окнам. Гонзаг был очень бледен, у корней волос выступили капельки пота. Он смочил свой платок в стакане воды, принесенном Жиронном, и прижал ко лбу.

Шаверни торопливо подскочил к нему.

– Ничего, – сказал принц. – Усталость… Я не спал всю ночь, а потом должен был присутствовать при малом утреннем туалете короля.

– За каким дьяволом надо так себя изводить, кузен? – воскликнул Шаверни. – Ну что для вас может сделать король? Я бы даже сказал: что для вас может сделать Бог?

От Бога Гонзагу ничего не требовалось, и если он вставал рано по утрам, то уж определенно не для молитв. Он пожал Шаверни руку. Мы можем предположить, что он с удовольствием заплатил бы Шаверни немалую цену за заданный им вопрос.

– Неблагодарный! – прошептал он. – Разве я хлопочу для себя?

Еще немного – и прихвостни Гонзага упали бы перед ним на колени. Шаверни закрыл рот.

– Ах, господа! – продолжал принц. – Какой очаровательный ребенок наш маленький король! Он знает ваши имена и каждый день спрашивает у меня новости о моих добрых друзьях.

– Правда?! – прозвучал хор.

– Когда господин регент, который был в спальне с принцессой Палатинской[25], раздвинул шторы, юный Людовик поднял свои прекрасные веки, еще тяжелые от сна, и нам показалось, что встает утренняя заря.

– Аврора с розовыми пальчиками! – вставил неисправимый Шаверни.

У каждого возникло легкое желание забросать его камнями.

– Наш юный король, – нахмурился Гонзаг, – протянул руку к его королевскому высочеству, потом, заметив меня, сказал: «О, доброе утро, принц; я встретил вас давеча в Кур-ла-Рен в окружении вашего двора. Уступите мне господина де Жиронна, он такой великолепный кавалер!..»

Жиронн прижал руку к сердцу. Остальные поджали губы.

– «Господин де Носе мне тоже нравится, – продолжал Гонзаг, передавая подлинные слова его величества. – А господин де Сальдань, черт возьми, должно быть, настоящий вояка».

– А это-то зачем? – шепнул ему на ухо Шаверни. – Сальдань отсутствует.

Действительно, со вчерашнего дня никто не видел ни барона де Сальданя, ни шевалье де Фаэнцы. Не обращая внимания на перебившую его реплику, Гонзаг продолжал:

– Его величество упоминал о вас, Монтобер, и о вас, Шуази. И о многих других.

– А его величество, – снова хихикнул маленький маркиз, – не соблаговолил хоть немного заметить благородную осанку и манеры господина де Пейроля?

– Его величество, – сухо отозвался Гонзаг, – никого не забыл, исключая вас.

– Так мне и надо! – улыбнулся Шаверни. – Это станет мне уроком!

– При дворе уже знают о вашем деле с рудниками, Альбре, – продолжал Гонзаг. – «О, этот ваш Ориоль, – сказал мне король, смеясь, – мне тут говорили, что он скоро станет богаче меня!»

– Какое остроумие! Какого господина мы получим! – Это был крик всеобщего восхищения.

– Но это лишь разговоры – вновь взял слово Гонзаг с тонкой и доброй улыбкой. – У нас, слава богу, есть кое-что получше! Объявляю вам, друг Альбре, что ваша концессия скоро будет подписана.

– Как не быть преданным вам, принц? – воскликнул Альбре.

– Ориоль, – добавил принц, – вы получите должность, дающую право на дворянство. Можете зайти к Озье на предмет создания вашего герба.

Маленький толстый откупщик раздулся, как шар, и чуть не лопнул.

– Ориоль, – воскликнул Шаверни, – вот ты и кузен короля, ты, уже состоящий в родстве со всем кварталом Сен-Дени… Твой герб уже готов: золотое поле, три лазурных чулка для хранения монет, два сверху, один снизу, а надо всем огненного цвета вязаный ночной колпак с девизом «Полезный и мягкий».

Все, за исключением Гонзага и Ориоля, рассмеялись. Дело в том, что Ориоль появился на свет на углу улицы Моконсей, в лавочке, где торговали трикотажем. Если бы Шаверни приберег свою остроту для ужина, она имела бы бешеный успех.

– Вы получите пенсию, Навай, – вновь заговорил Гонзаг, это воплощение Провидения. – А вы, Монтобер, патент на следующее звание.

Монтобер и Навай раскаялись в том, что смеялись.

– Вы, Носе, – продолжал Гонзаг, – с завтрашнего дня получаете право ездить в королевских каретах[26]. А о том, чего я добился для вас, Жиронн, расскажу, когда мы останемся вдвоем.

Носе остался доволен, Жиронн, кажется, тоже.

Гонзаг, продолжая изливать щедроты, которые ему ничего не стоили, перечислил каждого. Не был забыт даже барон де Батц.

– Подойди сюда, маркиз, – наконец сказал принц.

– Я? – переспросил Шаверни.

– Иди сюда, избалованный ребенок!

– Кузен, я признаю свою вину! – шутливо вскричал маркиз. – Мои соученики были послушными и получили конфетку… а я, самое меньшее, что мне грозит, – школьный карцер. Ах! – добавил он, стукнув себя кулаком в грудь. – Чувствую, я это заслужил!

– При пробуждении короля присутствовал господин де Флёри, воспитатель его величества, – сообщил Гонзаг.

– Естественно, – вставил маркиз. – Это же его обязанность.

– Господин де Флёри суров.

– Это его профессия.

– Господин де Флёри слышал о твоем приключении с мадемуазель де Клермон в монастыре фейантинок.

– Ай! – вырвалось у Навая.

– Ай, ай! – повторили Ориоль и прочие.

– И ты помешал отправить меня в ссылку, кузен? – спросил Шаверни. – Большое спасибо.

– Речь шла не о ссылке, маркиз.

– А о чем же шла речь, кузен?

– О Бастилии.

– Ты спас меня от Бастилии? В таком случае два раза большое спасибо.

– Я сделал лучше, маркиз.

– Еще лучше, кузен? Неужели ты хочешь, чтобы я поклонился тебе в ноги?

– Твое имение Шаней было конфисковано покойным королем?

– Да, при отмене Нантского эдикта.

– Она приносила хороший доход, эта земля Шаней?

– Двадцать тысяч экю, кузен. Я и за половину продал бы душу дьяволу.

– Шаней возвращен тебе.

– Правда?! – воскликнул маленький маркиз.

И, протягивая Гонзагу руку, совершенно серьезным тоном сказал:

– Раз обещал, ничего не попишешь – продаюсь дьяволу.

Гонзаг нахмурил брови. Все были готовы наброситься на дерзеца. Шаверни обвел присутствующих презрительным взглядом.

– Кузен, – произнес он медленно и очень тихо, – я желаю вам только счастья. Но, если наступят черные дни, толпа вокруг вас поредеет. Я никого не восхваляю, таково правило; но даже если буду один, кузен, я останусь с вами!

Глава 5
Где объясняется отсутствие Фаэнцы и Сальданя

Раздача милостей завершилась. Носе обдумывал костюм, в котором завтра поедет в королевской карете. Ориоль, пять минут назад ставший дворянином, уже искал своих благородных предков времен Людовика Святого. Все были довольны. Господин де Гонзаг не напрасно потратил время, присутствуя при пробуждении короля.

– Кузен, – тем не менее сказал маркиз, – несмотря на великолепный подарок, который ты мне сделал, я не считаю, что мы квиты.

– Чего еще ты хочешь?

– Не знаю, из-за истории с фейантинками и мадемуазель де Клермон или почему еще, но Буа-Розе наотрез отказал мне в приглашении на сегодняшний бал в Пале-Рояле. Он заявил, что все пригласительные билеты розданы.

– Надо думать! – воскликнул Ориоль. – На улице Кенкампуа они шли по десять луи, сегодня утром Буа-Розе заработал, должно быть, пятьсот или шестьсот тысяч ливров.

– Из которых половина пойдет добрейшему аббату Дюбуа, его господину!

– Я видел, как он продал одно приглашение за пятьдесят луи, – добавил Альбре.

– А мне не захотели уступить и за шестьдесят! – добавил Таранн.

– Их буквально из рук рвали.

– В этот час они вообще не имеют цены.

– Праздник будет просто великолепным, – сказал Гонзаг. – Все, кто на него придут, должны быть либо очень знатными, либо очень богатыми. Не думаю, что господин регент собирался сделать приглашения предметом спекуляции, – это просто беда нашего времени. И право же, не вижу ничего плохого в том, что Буа-Розе или аббат зарабатывают на таких безделицах.

– Пусть даже из-за них, – заметил Шаверни, – салоны регента заполнят всякие биржевые дельцы и торгаши?

– Это дворянство завтрашнего дня, – пожал плечами Гонзаг. – Все идет к этому.

Шаверни похлопал Ориоля по плечу:

– Как ты, сегодняшний дворянин, будешь смотреть на завтрашних, сверху вниз?

Мы должны сказать пару слов об этом празднике. Идея устроить его пришла в голову шотландцу Лоу, и он же потратил на его организацию огромные деньги. Празднество должно было стать символом торжества его системы, как тогда говорили – официальной шумной констатацией победы кредита над наличными. Дабы эта овация получилась более торжественной, Лоу добился от Филиппа Орлеанского позволения устроить праздник в салонах и садах Пале-Рояля. Разумеется, приглашения раздавались от имени регента, вследствие чего торжество финансиста становилось национальным праздником.

Лоу, как говорили, передал слугам регента значительные суммы, чтобы увеселения получились особо престижными. Глаза гостей должны были ослепнуть от чудес, которые можно купить за деньги. В основном говорили о фейерверке и балете. Фейерверк, заказанный кавалеру Жиожа, должен был изображать гигантский дворец, задуманный Лоу, – правда, пока еще он существовал лишь в проекте – на берегах Миссисипи. Мир, как утверждали, будет иметь теперь одно чудо – мраморный дворец, украшенный бесполезным отныне золотом, которое победитель-кредит вывел из оборота. Дворец размером с город, где будут выставлены все благородные металлы земного шара! Серебро и золото теперь годились только на это. Балет, аллегорический, во вкусе той эпохи, должен был изобразить победу кредита, этого доброго ангела Франции, которую он поставил во главе всех стран. Не будет теперь ни голода, ни нищеты, ни войн! Кредит, этот новый Мессия, посланный добрым Боженькой, собирался распространить на весь мир прелести вновь завоеванного земного рая.

После праздника этой ночи оставалось лишь возвести храм Кредиту. А священники нового культа уже были.

Регент определил число приглашенных в три тысячи. Дюбуа втихаря увеличил его на треть, а Буа-Розе, главный церемониймейстер, тайно удвоил.

В эпохи, когда царит закон наживы, нажива проникает всюду, ей подвластны все и вся. Вы видите в бедных кварталах ребятишек, едва научившихся ходить, но уже торгующих своими игрушками или выменивающих надкусанный кусок хлеба на воздушного змея или на полдюжины шариков; точно так же лихорадка спекуляции охватывает народ, и уже взрослые дети принимаются перепродавать все, что пользуется спросом, все, что в моде: карточки модных ресторанов, кресла в популярном театре, стулья в переполненной церкви. И эти вещи происходят со всеми, никого не возмущая.

Господин де Гонзаг думал, как все, говоря: «Нет ничего плохого в том, чтобы Буа-Розе заработал пятьсот или шестьсот тысяч ливров на таком пустяке!»

– Кажется, Пейроль рассказывал, – вновь заговорил он, беря свой портфель, – что ему предложили двести или даже триста тысяч за пачку приглашений, которые его высочество соблаговолил прислать мне; но – фи! Я сохранил их для моих друзей.

Ему долго кричали «браво». Многие из присутствовавших в кабинете господ уже имели такие приглашения в карманах, но изобилие не вредит, когда каждый такой листочек стоит сто пистолей. Поистине, не было в то утро человека любезнее господина де Гонзага.

Он открыл портфель и бросил на стол толстую пачку розовых листков, украшенных очаровательными виньетками, которые изображали среди переплетенных амуров и цветочных гирлянд Кредит – великий Кредит с рогом изобилия в руке. Начался дележ. Каждый взял на свою долю и для своих друзей, за исключением маленького маркиза, который еще оставался дворянином и не торговал тем, что ему дарили. У благородного же Ориоля, по всей видимости, было множество друзей, поскольку он заполнил приглашениями все карманы. Гонзаг наблюдал за ними. Он встретился взглядом с Шаверни, и оба рассмеялись.

Если кто-то из этих господ принимал Гонзага за дурака, то он сильно ошибался; даже мизинец Гонзага был умнее дюжины Ориолей, помноженных на полсотни Жироннов или Монтоберов.

– Соблаговолите, господа, оставить два приглашения для Фаэнцы и Сальданя. Я искренне удивлен, что не вижу их здесь.

Никогда не бывало, чтобы они не откликнулись на зов.

– Я счастлив, – говорил Гонзаг, пока продолжался дележ приглашений, – я счастлив, что смог удружить вам и этой безделицей. Запомните хорошенько: там, где пройду я, пройдете и вы. Вы вокруг меня как священный отряд: в ваших интересах следовать за мной, в моих интересах – всегда идти во главе.

На столе остались лишь два приглашения Сальданя и Фаэнцы, и теперь все вновь стали слушать хозяина внимательно и почтительно.

– Мне остается сказать вам лишь одно, – закончил Гонзаг. – События, которые произойдут в скором времени, станут для вас загадкой. Не пытайтесь – я прошу, я требую, – не пытайтесь понять мотивов моего поведения; просто делайте как я говорю. Если путь долог и труден, не отчаивайтесь, поскольку я ручаюсь вам своей честью, что в конце его вас ждет богатство.

– Мы слепо пойдем за вами! – воскликнул Навай.

– Все, пока живы! – добавил Жиронн.

И Ориоль, круглый, как мячик, заключил с рыцарским поклоном:

– Пусть даже в ад!

– Чума, кузен! – вполголоса заметил Шаверни. – Какие пылкие у нас друзья! Готов поспорить, что…

Его прервал крик удивления и восхищения. Да и сам он застыл, разинув рот, уставившись на восхитительной красоты девушку, легкомысленно показавшуюся на пороге спальни Гонзага. Очевидно, она не рассчитывала застать там столь многочисленную компанию.

Когда она шагнула через порог, на ее совсем юном, сияющем шаловливой радостью лице искрилась улыбка. При виде свиты Гонзага она остановилась, быстро опустила на лицо вуаль, уплотненную кружевами, и застыла неподвижно, словно прекрасная статуя. Шаверни пожирал ее глазами. Остальные с огромным трудом удерживались от того, чтобы не вперить в нее свои любопытствующие взгляды. Гонзаг, который сначала вздрогнул, тут же взял себя в руки, подошел прямо к вошедшей и поднес к губам ее руку, но скорее вежливо, нежели галантно. Девушка молчала.

– Прекрасная затворница! – прошептал Шаверни.

– Испанка! – добавил Навай.

– Та, которой господин принц отдал свой домик за Сен-Маглуар и никого туда не пускает!

И они, будучи знатоками этого предмета, любовались ее гибкой и одновременно благородной фигурой, восхитительными лодыжками и ступнями феи, ее роскошной короной волос, шелковистых и более черных, чем смоль.

На незнакомке был туалет для выхода в город: простой, без вычурности, богатство которого выдавало знатную даму. И туалет этот она носила свободно и изящно.

– Господа, – сказал принц, – вы должны были сегодня увидеть это юное и прекрасное дитя, которое дорого мне по многим причинам; но, клянусь, я не ожидал, что это случится так быстро. Не стану представлять вам ее сейчас – еще не время. Подождите меня здесь, пожалуйста. Совсем скоро вы нам понадобитесь.

Он взял девушку за руку и ввел в свои апартаменты, дверь которых закрыл за собой. Тотчас же все лица изменились, исключая лицо маркиза де Шаверни, оставшееся таким же дерзким, как обычно.

Учитель вышел, и эти великовозрастные школьники получили перемену.

– В добрый час! – воскликнул Жиронн.

– Не станем стесняться! – произнес Монтобер.

– Господа, – напомнил Носе, – однажды король так же уединился с мадам де Монтеспан[27] при всем дворе… Об этом рассказывает в своих мемуарах твой достопочтенный дядюшка, Шуази. А в зале тогда находились монсеньор архиепископ Парижский, канцлер, принцы, три кардинала и две аббатиссы, не считая отца Летелье, королевского исповедника. Королю и маркизе надо было вернуться врозь, чтобы соблюсти приличия. Но ничего подобного: мадам де Монтеспан плакала, у Людовика Великого стояли в глазах слезы, потом оба поклонились суровому собранию.

– Как она прекрасна! – задумчиво произнес Шаверни.

– Так-так! – заявил Ориоль. – Знаете, что пришло мне в голову? Этот семейный совет созывается по поводу предстоящего развода!

Сначала все раскричались, потом каждый согласился, что в этом нет ничего невозможного. Все знали о глубоком отчуждении, разделявшем принца де Гонзага и его жену.

– Этот ловкий человек хитер как лис, – заметил Таранн. – Он сумеет и развестись с женой, и оставить себе ее приданое.

– А мы ему, – добавил Жиронн, – поможем в этом.

– А ты что на это скажешь, Шаверни? – поинтересовался толстяк Ориоль.

– Я говорю, – отозвался маленький маркиз, – что вы были бы подлецами, если бы не были дураками.

– Ради бога, кузен! – воскликнул Носе. – В твоем возрасте пора избавляться от дурных привычек; мне так и хочется…

– Эй! Эй! – вмешался миролюбивый Ориоль.

Шаверни даже не взглянул на Носе.

– Как она прекрасна! – снова сказал он.

– Шаверни влюбился! – послышалось со всех сторон.

– Поэтому я ему прощаю, – добавил Носе.

– Но знаете ли вы хоть что-нибудь об этой девушке? – спросил Жиронн.

– Ничего, – ответил Навай, – кроме того, что господин де Гонзаг тщательно прячет ее и что Пейроль – раб, которому приказано выполнять все капризы этой красавицы.

– Пейроль ничего не рассказывал?

– Пейроль никогда ничего не рассказывает.

– За это его и держат.

– Должно быть, – продолжал Носе, – она в Париже одну или две недели, не больше, поскольку в прошлом месяце королевой и хозяйкой в маленьком домике нашего дорогого принца была Нивель.

– За это время, – подмигнул Ориоль, – мы ни разу не ужинали в маленьком домике.

– В саду есть нечто вроде караулки, – сказал Монтобер. – Охраной руководят попеременно Фаэнца и Сальдань.

– Тайна! Здесь тайна!

– Наберемся терпения. Мы все узнаем сегодня же. Эй, Шаверни!

Маркиз вздрогнул, словно его внезапно разбудили.

– Шаверни, ты спишь!

– Шаверни, почему ты онемел?

– Шаверни, скажи что-нибудь, пускай даже обидное для нас.

Маленький маркиз провел по подбородку белой рукой.

– Господа, – произнес он, – вы по три-четыре раза на дню готовы продать душу за несколько банковских бумажек; я же за эту девушку продам душу один раз, вот и все.

Расставшись с Кокардасом-младшим и Амаблем Паспуалем, удобно устроившимися в кладовой за обильной трапезой, господин де Пейроль вышел из дворца через дверь в сад. Он пошел по улице Сен-Дени и, проходя позади церкви Сен-Маглуар, остановился перед калиткой другого сада, стены которого почти исчезли под огромными ветвями старых вязов. В кармане роскошного камзола де Пейроля лежал ключ от этой калитки, в которую он и проскользнул. Сад был запущен. В конце тенистой аллеи высился совершенно новый павильон в греческом духе, перистиль которого окружали статуи. Настоящая игрушка! Последнее творение архитектора Оппенорта! Де Пейроль прошел по тенистой аллее к павильону. В вестибюле находилось много лакеев в ливреях.

– Где Сальдань? – спросил Пейроль.

Господина барона де Сальданя не видели со вчерашнего вечера.

– А Фаэнца?

Тот же ответ, что и на вопрос о Сальдане. На тощем лице интенданта отразилось беспокойство.

«Что это значит?» – подумал он.

Не расспрашивая больше лакеев, он поинтересовался, можно ли видеть мадемуазель. Слуги засуетились. Первая камеристка крикнула, что мадемуазель ждет господина де Пейроля в своем будуаре.

– Я не спала, – воскликнула та, кого называли мадемуазель, едва увидела гостя, – всю ночь не сомкнула глаз! Я больше не хочу оставаться в этом доме! Улочка, что идет по ту сторону стены, – настоящая западня.

Это была та самая восхитительная красавица, которую мы видели во дворце де Гонзага. В утреннем дезабилье она была еще прекрасней, если это возможно. Свободный белый пеньюар позволял угадать совершенство ее фигуры, легкой и крепкой одновременно; ее распущенные прекрасные черные волосы волнами ниспадали на плечи, а маленькие босые ножки играли атласными домашними туфельками. Дабы без опаски подойти к подобной чаровнице, надо быть каменным. Де Пейроль обладал всеми достоинствами, необходимыми доверенному человеку, каковым он являлся при своем господине. Он мог бы поспорить за звание самого невозмутимого человека с Месруром – главным черным евнухом халифа Гаруна аль-Рашида. Вместо того чтобы восхищаться прелестями своей прекрасной собеседницы, он сказал ей:

– Донья Крус, господин принц желает видеть вас в своем дворце сегодня утром.

– Чудо! – воскликнула девушка. – Я смогу выйти из тюрьмы! Перейду улицу! О! Вы уверены, что не грезите наяву, господин де Пейроль?

Она посмотрела ему в лицо, потом расхохоталась и исполнила двойной пируэт. Интендант, даже не моргнув глазом, добавил:

– Господин принц хочет, чтобы во дворец вы пришли одетая и причесанная.

– Я! – снова воскликнула девушка. – Одетая! Santa Virgen![28] Я не верю ни единому вашему слову.

– Однако я говорю совершенно серьезно, донья Крус. Вы должны быть готовы через час.

Донья Крус посмотрелась в зеркало и засмеялась себе в лицо. Потом, быстрая словно огонь, бегущий по пороховой дорожке, закричала:

– Анжелика! Жюстина! Мадам Ланглуа! Как же медлительны эти француженки! – добавила она, гневаясь, что служанки не прибежали на зов немедленно. – Мадам Ланглуа! Жюстина! Анжелика!

– Им нужно время… – начал было флегматичный интендант.

– А вы убирайтесь! – махнула рукой донья Крус. – Вы выполнили поручение. Я приду.

– Нет, я вас провожу, – возразил Пейроль.

– О скука, Святая Мария! – вздохнула донья Крус. – Если бы вы знали, как мне хочется увидеть другое лицо, а не ваше, мой добрый господин де Пейроль.

В этот момент одновременно вошли госпожа Ланглуа, Анжелика и Жюстина – три парижские горничные. Донья Крус о них уже забыла.

– Я не желаю, – сказала она, – чтобы эти два человека оставались на ночь в моем доме, – они меня пугают.

Речь шла о Фаэнце и Сальдане.

– Такова воля монсеньора, – ответил интендант.

– Разве я рабыня? – воскликнула бойкая девушка, краснея от гнева. – Разве я просила привозить меня сюда? Если я узница, позвольте мне хотя бы выбирать своих тюремщиков! Пообещайте мне, что я больше не увижу тех двоих, иначе я не пойду во дворец.

Госпожа Ланглуа, первая камеристка доньи Крус, подошла к господину де Пейролю и что-то шепнула ему на ухо.

Лицо интенданта, бледное от природы, стало белым как мел.

– Вы это видели? – спросил он дрожащим голосом.

– Видела, – ответила камеристка.

– Когда?

– Только что. Нашли обоих.

– Где?

– За потайной дверью, ведущей на улицу.

– Я не люблю, когда в моем присутствии шепчутся! – высокомерно бросила донья Крус.

– Простите, сударыня, – униженно извинился интендант. – Вам достаточно будет узнать, что вы больше не увидите тех двоих, которые вам так не нравились.

– В таком случае пусть меня оденут! – приказала красавица.

– Вчера вечером оба поужинали внизу, – рассказывала госпожа Ланглуа на лестнице, провожая Пейроля. – Саль-дань, который дежурил, захотел проводить господина де Фаэнцу. Мы услышали на улице звон шпаг.

– Донья Крус мне об этом рассказывала, – перебил Пейроль.

– Шум продолжался недолго, – вновь заговорила камеристка. – А недавно лакей, выйдя на улочку, наткнулся на два трупа.

– Ланглуа! Ланглуа! – позвала в этот момент прекрасная затворница.

– Посмотрите сами, – добавила камеристка, быстро поднимаясь по лестнице, – они там, в конце сада.

В будуаре три камеристки начали легкую и приятную работу – туалет красивой девушки. Донья Крус скоро предалась ожиданию увидеть себя красивой. Зеркало ей улыбалось. Святая Дева! Она еще ни разу не была так счастлива с момента приезда в этот большой город Париж, в котором видела лишь длинные черные улицы и лишь темной осенней ночью.

«Наконец-то! – думала она. – Мой прекрасный принц сдержит свое обещание. Я буду видеть людей, покажу себя! Париж, который мне так расхваливали, станет для меня не только павильоном, одиноко стоящим в холодном саду, обнесенном забором!»

И, охваченная радостью, она выскользнула из рук камеристок, чтобы протанцевать круг по комнате, как безумный ребенок, каковым она, в сущности, и была.

А де Пейроль тем временем дошел до конца сада. В глубине грабовой аллеи, на куче палых листьев, были расстелены два плаща, под которыми угадывались формы двух человеческих тел. Пейроль поднял один плащ, вздрогнул, потом поднял второй. Под первым лежал Фаэнца, под вторым – Сальдань. У обоих были раны на лбу, между глаз. Зубы Пейроля громко стукнулись друг о друга, и он опустил плащи.

Глава 6
Донья Крус

Есть один обязательный, просто фатальный сюжет, который каждый романист рассказывал хотя бы раз в жизни: история о несчастном ребенке, похищенном у матери-герцогини цыганами. Мы совершенно не знаем и берем на себя обязательство не доискиваться до истины, действительно ли донья Крус была украденной герцогиней или же настоящей дочерью цыганки. Одно точно: всю свою жизнь она провела среди цыган, бродя вместе с ними от города к городу, от деревни к поселку, танцуя на площадях и получая за это мелкие монеты. Она сама нам расскажет, как оставила свое вольное, но малоприбыльное ремесло и приехала в Париж, в маленький домик господина де Гонзага.

Через полчаса после окончания туалета мы видим ее в спальне принца, взволнованную, несмотря на всю храбрость, и смущенную своим вторжением в большую залу дворца Неверов.

– Почему Пейроль не проводил вас? – спросил Гонзаг.

– Ваш Пейроль, – ответила девушка, – потерял речь и ум, пока я занималась своим туалетом. Он оставил меня лишь для того, чтобы прогуляться по саду. А когда вернулся, то походил на человека, которого ударила молния. Но вы ведь звали меня не для того, чтобы говорить о вашем Пейроле, – проворковала она ласковым голосом, – не так ли, монсеньор?

– Нет, – засмеялся Гонзаг, – не для того, чтобы рассуждать о моем Пейроле.

– Говорите скорее! – воскликнула донья Крус. – Вы же видите, что я сгораю от нетерпения! Говорите скорее!

Гонзаг внимательно посмотрел на нее и подумал: «Я искал долго, но найду ли что-то лучше? Она и впрямь на него похожа, если только это мне не чудится».

– Ну что же вы! – продолжала донья Крус. – Говорите!

– Сядьте, милое дитя, – предложил Гонзаг.

– Я вернусь в мою тюрьму?

– Ненадолго.

– Ах! – с сожалением вздохнула девушка. – Я туда все-таки вернусь! Сегодня я впервые увидела кусочек города при солнечном свете. Он так красив. Теперь мое одиночество покажется мне еще тоскливее.

– Мы здесь не в Мадриде, – заметил Гонзаг. – Надо соблюдать осторожность.

– Зачем, зачем осторожность? Какое преступление я совершила, почему должна прятаться?

– Никакого, никакого, донья Крус, но…

– Послушайте, монсеньор, – с жаром перебила его собеседница, – мне необходимо с вами поговорить. У меня слишком много накипело на душе. Вам не было нужды напоминать мне, что мы уже не в Мадриде, где я была бедной сиротой, это правда, брошенной всеми, и это правда, но где я была свободной, как ветерок! – Она замолчала и слегка нахмурила брови. – Помните ли вы, монсеньор, – спросила она, – как много вы мне обещали?

– Я сделаю больше, чем обещал, – ответил Гонзаг.

– Это опять обещания, а я начинаю терять веру в них.

Ее брови расслабились, а резкость взгляда смягчила вуаль мечтательности.

– Все меня знали, – сказала она, – простолюдины и сеньоры; они любили меня и, когда я приходила, кричали: «Сюда, сюда, посмотрите, как цыганка будет танцевать хересское бамболео!» А если я запаздывала, на Пласа Санта за Алькасаром всегда собиралась большая толпа. По ночам мне снятся апельсиновые рощи дворца, ароматами которых благоухала ночь, и эти дома с кружевными башенками, с полуприкрытыми жалюзи. Ах, скольким грандам Испании я одалживала мою мандолину! Прекрасная страна! – вздохнула она со слезами на глазах. – Страна ароматов и серенад! А здесь холодные тени ваших деревьев бросают меня в дрожь!

Она опустила голову на руку. Гонзаг давал ей выговориться; вид у него был задумчивый.

– Вы помните? – внезапно спросила она. – В тот вечер я танцевала позднее, чем обычно; на повороте темной улицы, идущей к собору Вознесения, и вдруг увидела рядом с собой вас; я испугалась и почувствовала волнение. Когда вы заговорили, ваш серьезный и ласковый голос заставил сжаться мое сердце, но я даже не думала о том, чтобы убежать. Вы встали у меня на дороге и сказали: «Как вас зовут, дитя мое?» – «Санта-Крус», – ответила я. Братья, цыгане из Гранады, называли меня Флор, но священник при крещении дал мне имя Мария де Санта-Крус. «А, так вы христианка?» Возможно, вы забыли это, монсеньор!

– Нет, – рассеянно произнес Гонзаг, – я ничего не забыл.

– А я, – продолжала донья Крус дрогнувшим голосом, – я буду помнить ту минуту всю свою жизнь. Я вас уже любила – как? Не знаю. По возрасту вы могли быть моим отцом; но где бы я нашла возлюбленного более красивого, более благородного, более блистательного, чем вы?

Она сказала это, не покраснев. Наша стыдливость была ей незнакома. Гонзаг запечатлел на ее лбу отеческий поцелуй. У доньи Крус вырвался тяжкий вздох.

– Вы говорили мне, – вновь пролепетала она, – «Ты слишком красива, девочка моя, чтобы плясать на площадях с бубном и кастаньетами. Пошли со мной». Я последовала за вами. У меня больше не было своей воли. Войдя в ваш дом, я узнала, что это дворец самого Альберони[29]. Мне сказали, что вы посол регента Франции при Мадридском дворе. Но какое мне было до этого дело! На следующий день мы уехали. Вы не дали мне места в вашем портшезе. Да! Я никогда не говорила вам этого, монсеньор, потому что почти не вижу вас. Я одна, всеми брошена, мне скучно. Я проделала эту бесконечно длинную дорогу от Мадрида до Парижа в карете, окна которой постоянно закрывали плотные шторы; я уезжала из Испании плача, с сожалением в сердце! Я уже чувствовала себя изгнанницей. И сколько раз, Святая Дева, сколько раз в эти молчаливые часы я жалела о своих свободных вечерах, о моих безумных танцах и моем потерянном смехе!

Гонзаг больше не слушал ее; его мысли были далеко.

– Париж! Париж! – воскликнула она с живостью, заставившей его вздрогнуть. – Помните, каким вы рисовали мне Париж? Рай для юных девушек! Волшебная мечта, неистощимое богатство, ослепительная роскошь, непрекращающееся счастье, праздник длиной в жизнь! Помните, как вы опьянили меня этими рассказами?

Она взяла руку Гонзага и сжала ее.

– Монсеньор! О, монсеньор! – жалобно простонала она. – Я видела в вашем саду наши прекрасные испанские цветы; они слабые и грустные, они погибнут. Неужели вы хотите убить меня, монсеньор? – И, внезапно распрямившись, чтобы отбросить назад роскошную гриву волос, она сверкнула глазами. – Послушайте, я не ваша рабыня. Я обожаю толпу; одиночество меня пугает. Я люблю шум – от тишины холодею. Мне нужны свет, движение, а главное – удовольствия, удовольствия, которые и есть жизнь! Меня влечет веселье, пьянит смех, очаровывают песни. От золотого ротского вина у меня загораются глаза, а когда я смеюсь, чувствую, что становлюсь красивее!

– Очаровательная дикарка! – прошептал Гонзаг с чисто отеческой нежностью.

Донья Крус убрала руки.

– В Мадриде вы таким не были, – сказала она и с гневом добавила: – Вы правы, я безумна, но я поумнею. Я уйду.

– Донья Крус, – произнес принц.

Она плакала. Он взял свой вышитый платок, чтобы вытереть ее слезы. Но не успели высохнуть слезы, как на ее лице появилась гордая улыбка.

– Меня будут любить другие, – пригрозила девушка. – Этот рай, – с горечью продолжала она, – оказался тюрьмой! Вы меня обманули, принц. Здесь, в павильоне, меня ждал чудесный будуар, словно перенесенный из дворца феи. Мрамор, прекрасные картины, бархатные шторы, затканные золотом; позолота на лепных украшениях и на скульптурах; зеркала… но вокруг – лишь темные тени, черные лужайки, на которые падают листья, убитые холодом, от которого я стыну, немые камеристки, молчаливые лакеи, суровые охранники и бледный человек в качестве мажордома – этот Пейроль!

– Вам есть за что пожаловаться на господина де Пейроля? – спросил Гонзаг.

– Нет, он раб моих малейших капризов. Он разговаривает со мной ласково, даже уважительно, и всякий раз, когда подходит, метет пером шляпы пол.

– Ну вот!

– Вы смеетесь, монсеньор! Разве вы не знаете, что он запирает мою дверь на засов и играет при мне роль стража сераля?

– Вы преувеличиваете, донья Крус!

– Принц, запертой птице все равно, позолочена ее клетка или нет. Мне не нравится у вас. Я здесь пленница, мое терпение на исходе. Прошу вас вернуть мне свободу!

Гонзаг улыбнулся.

– Зачем вы прячете меня ото всех? – не успокаивалась она. – Отвечайте, я так хочу!

Очаровательная девушка становилась требовательной. Гонзаг продолжал улыбаться.

– Вы меня не любите! – вымолвила она, краснея не от стыда, но от досады. – Поскольку вы меня не любите, то не можете и ревновать!

Гонзаг взял ее руку и поднес к своим губам. Она покраснела еще сильнее.

– Мне казалось… – прошептала она, опустив глаза, – вы говорили мне, что не женаты. На все мои вопросы об этом окружающие меня люди отвечают молчанием… Когда я увидела, что вы приставили ко мне разных учителей, я решила, что вы хотите научить меня всему тому, что составляет очарование французских дам, и – почему мне следует об этом молчать? – я подумала, что любима вами.

Она вздохнула и бросила быстрый взгляд на Гонзага, чьи глаза выражали удовольствие и восхищение.

– И я училась, – продолжала она, – чтобы стать достойнее и лучше; работала с жаром и прилежанием. Ничто меня не пугало. Казалось, нет такого препятствия, которое могло бы поколебать мою волю. Вы улыбаетесь? – произнесла она с подлинным гневом. – Святая Дева, не улыбайтесь так, принц, вы сведете меня с ума!

Она встала перед ним и тоном, не допускающим уклончивых ответов, спросила:

– Если вы меня не любите, то чего вы от меня хотите?

– Я хочу сделать вас счастливой, донья Крус, – ласково ответил Гонзаг. – Счастливой и могущественной.

– Сначала сделайте меня свободной! – закричала взбунтовавшаяся прекрасная пленница. – И, поскольку Гонзаг пытался ее успокоить, повторила: – Сделайте меня свободной! Свободной, свободной! Мне этого достаточно, я ничего больше не хочу. – Потом, дав волю своей фантазии, она добавила: – Я хочу Париж! Париж, какой вы мне обещали! Этот шумный и блестящий Париж, который я угадываю из своей темницы! Я хочу выходить на свободу, повсюду показываться. Зачем мне наряды в четырех стенах? Посмотрите на меня! Не думаете ли вы, что я стану угасать в слезах? – Она громко расхохоталась. – Посмотрите, принц, вот я и утешилась. Я никогда больше не буду плакать, стану всегда смеяться, лишь бы мне показали Оперу, о которой я столько слышала, празднества, танцы…

– Сегодня вечером, донья Крус, – холодно перебил ее Гонзаг, – вы появитесь в самом богатом туалете.

Она бросила на него вызывающий и одновременно любопытствующий взгляд.

– И я, – добавил Гонзаг, – отвезу вас на бал к господину регенту.

Донья Крус замерла, словно оглушенная. Ее очаровательное подвижное лицо то бледнело, то краснело.

– Это правда? – спросила она, так как все еще сомневалась.

– Правда, – ответил Гонзаг.

– Вы это сделаете! – воскликнула она. – О, я вам все прощаю, принц! Вы добрый, вы мой друг.

Она бросилась ему на шею, потом, оставив его, стала прыгать, словно безумная. Танцуя, она приговаривала:

– Бал у регента! Мы отправимся на бал к регенту! Пусть стены будут толстыми, сад холодным и пустынным, окна закрытыми. Я слышала о балах у регента, я знаю, что там можно увидеть настоящие чудеса. И я, я буду там! О, спасибо, спасибо, принц! Если бы вы знали, как вы красивы, когда добры! Это ведь в Пале-Рояле, не так ли? И я, умиравшая от желания увидеть Пале-Рояль, побываю там?

Из угла комнаты, где она стояла, девушка одним прыжком подскочила к Гонзагу и упала на колени на подушечку возле его ног. Затем с совершенно серьезным видом спросила, скрестив прекрасные руки на колене принца и пристально глядя на него:

– А что мне надеть?

Гонзаг с рассеянным видом покачал головой.

– Есть нечто, донья Крус, – ответил он, – что на балах при французском дворе украшает девушек лучше самых изысканных туалетов.

Донья Крус попыталась угадать.

– Улыбка? – предположила она, как ребенок, которому загадали простую загадку.

– Нет, – ответил Гонзаг.

– Грация?

– Нет, у вас есть и улыбка, и грация, донья Крус, а я говорю вам…

– О том, чего у меня нет? И что же это?

И, поскольку Гонзаг медлил с ответом, она добавила, уже с нетерпением в голосе:

– Вы мне это дадите?

– Дам, донья Крус.

– Но чего же у меня нет? – спросила кокетка, бросая при этом торжествующий взгляд в зеркало.

Разумеется, зеркало не могло дать ей ответ, который дал Гонзаг:

– Имени!

И вот донья Крус низвергнута с вершин радости. Имя! У нее нет имени! Пале-Рояль – это не Пласа Санта за Алькасаром, где она плясала под звуки баскского бубна, с поясом, увешанным колокольчиками. О, бедная донья Крус! Гонзаг дал ей обещание, но обещания Гонзага… И потом, разве можно дать имя? Похоже, принц прочитал ее мысли.

– Если бы у вас не было имени, моя дорогая девочка, – сказал он, – самая нежная моя привязанность была бы бессильна. Но ваше имя лишь потерялось, и я нашел его. Ваше имя – одно из самых знатных во Франции.

– Что вы говорите? – воскликнула обескураженная девушка.

– У вас есть семья, – продолжал Гонзаг торжественным тоном, – могущественная семья, породнившаяся с королями. Ваш отец был герцогом.

– Мой отец! – повторила донья Крус. – Вы сказали «он был герцогом»? Значит, он умер?

Гонзаг склонил голову.

– А моя мать? – Голос бедной девочки дрожал.

– Ваша мать принцесса, – ответил Гонзаг.

– Она жива! – вскричала донья Крус, чье сердце замерло. – Вы сказали «она принцесса»! Моя мать жива! Прошу вас, расскажите мне о моей матери!

Гонзаг приложил к губам палец.

– Не сейчас, – прошептал он.

Но донья Крус была не из тех, на кого таинственный вид производит впечатление. Она схватила Гонзага за руки.

– Вы расскажете мне о моей матери немедленно! – потребовала она. – Господи, как я буду ее любить! Она ведь очень добрая, правда? И очень красивая? Странно, – перебила она себя, – я всегда мечтала об этом. Какой-то голос мне подсказывал, что я дочь принцессы.

Гонзагу было очень трудно сохранить серьезный вид.

«Все они одинаковы», – подумал он.

– Да, – продолжала донья Крус, – засыпая по вечерам, я всегда видела мою мать, склонившуюся над моим изголовьем, ее длинные черные волосы, жемчужное ожерелье, гордые брови, бриллиантовые серьги в ушах и такой нежный взгляд! Как зовут мою мать?

– Вы пока не должны этого знать, донья Крус.

– Почему это?

– Большая опасность…

– Понимаю! Понимаю! – перебила она его, внезапно охваченная каким-то романтическим воспоминанием. – В Мадриде я видела в театре комедии пьесу, там все точно так же: девушке никогда не называли сразу имя матери.

– Никогда, – подтвердил Гонзаг.

– Большая опасность, – повторила донья Крус. – Однако я умею молчать! Я сохранила бы эту тайну до конца своих дней!

Она встала, прекрасная и гордая, как Химена[30].

– Не сомневаюсь, – сказал Гонзаг. – Но вам не долго придется ждать, дорогое дитя. Через несколько часов тайна имени вашей матери будет вам раскрыта. А в данный момент вы должны знать лишь одно: вас зовут не Мария де Санта-Крус.

– Мое настоящее имя было Флор?

– Тоже нет.

– Как же меня звали?

– Вы получили в колыбели имя вашей матери, которая была испанкой. Вас зовут Аврора.

Донья Крус вздрогнула и повторила:

– Аврора! – И добавила, хлопнув в ладоши: – Вот ведь странный случай!

Гонзаг внимательно посмотрел на нее, ожидая, что еще она скажет.

– Почему вы так удивились? – все-таки спросил он.

– Потому что это редкое имя, – задумчиво ответила девушка. – Я вспомнила…

– Кого вы вспомнили? – с тревогой перебил ее Гонзаг.

– Бедную маленькую Аврору! – прошептала донья Крус, и глаза ее наполнились слезами. – Она была такой доброй! И хорошенькой! Как я ее любила!

Гонзаг явно прилагал огромные усилия, чтобы скрыть свое лихорадочное любопытство. К счастью, донья Крус полностью предалась своим воспоминаниям.

– Вы знали, – осведомился принц, напустив равнодушную холодность, – девушку, которую звали Аврора?

– Да.

– Сколько ей было лет?

– Моего возраста; мы были еще детьми и нежно любили друг друга, хотя она была счастлива, а я бедна.

– Давно это было?

– Много лет назад. – Она посмотрела в глаза Гонзагу и удивилась: – Но почему это вас интересует, господин принц?

Гонзаг принадлежал к числу тех людей, которых невозможно застигнуть врасплох.

– Меня интересует все, что вы любите, дочь моя. Расскажите мне о вашей подруге Авроре.

Глава 7
Принц де Гонзаг

Спальня Гонзага, отличавшаяся роскошью и при этом великолепным вкусом, как и весь дворец, граничила с одной стороны с небольшим помещением, служившим будуаром, который вел в малый салон, где мы оставили наших дельцов и дворян; а с другой она сообщалась с библиотекой, которая не знала себе равных в Париже по богатству и количеству книг.

Гонзаг был очень образованным человеком, знал латынь, читал произведения великих писателей Афин и Рима, при случае мог показать глубокие познания в теологии и философии. Будь он порядочным человеком, затмил бы всех. Однако именно порядочность отсутствовала в числе его достоинств. Но чем сильнее человек, не признающий для себя никаких нравственных ограничений, тем более уклоняется он с верного пути.

Он был как те принцы из сказок, что рождаются в золотых колыбелях в окружении добрых фей, дарящих счастливому малышу все, что может дать человеку славу и счастье. Но одну фею забыли пригласить; та является рассерженная и говорит: «Ты сохранишь все дары, полученные от моих сестер, но…»

И этого «но» достаточно, чтобы маленький принц оказался несчастнее последнего нищего.

Гонзаг был красив, богат, принадлежал к знатному и могущественному дому, обладал храбростью, что не раз доказал на деле; он был образован и умен, очень немногие владели словом так, как он, его дипломатические таланты были общеизвестны и признавались королем, все при дворе находились под его обаянием, но… Но у него не было ни совести, ни моральных принципов, и прошлое тиранически управляло его настоящим. Он уже был не волен остановиться на скользком пути, на который ступил в молодости. Роковым образом он был вынужден скрывать и замалчивать свои давние преступления. Этот человек был бы силен и могуществен в добре, так же как был неудержим во зле. После двадцати пяти лет битв он еще не чувствовал усталости.

Что касается угрызений совести, Гонзаг в них не верил, как не верил в Бога. Нам нет нужды объяснять читателю, что донья Крус была для него всего лишь орудием, очень ловко подобранным орудием, которое, по всей вероятности, должно было работать без осечек.

Гонзаг выбрал эту девушку не случайно. Он долго колебался, прежде чем остановиться именно на ней. Донья Крус обладала всеми качествами, о которых он мечтал, включая некоторое внешнее сходство, конечно, очень отдаленное, но достаточное, чтобы равнодушные люди могли произнести столь драгоценные слова: «фамильное сходство». Это сразу же придает подлогу невероятную правдоподобность. Но появилось одно обстоятельство, которое Гонзаг не мог учесть в своих расчетах. В момент их разговора, несмотря на неожиданное признание, сделанное им донье Крус, более взволнован был все-таки он, а не она. Гонзагу понадобился весь его опыт дипломата, чтобы скрыть смущение. И все же, несмотря на его самообладание, девушка заметила его волнение и удивилась.

Последняя реплика принца, какой бы ловкой она ни была, заронила в душу доньи Крус сомнение. В ней проснулись подозрения. Женщине не нужно понимать, чтобы насторожиться, достаточно почувствовать. Но что же могло так взволновать этого сильного человека, известного своим хладнокровием? Одно имя: Аврора… Что в нем такого? Во-первых, как сказала наша прекрасная затворница, имя это редкое; во-вторых, виноваты предчувствия. Это имя действительно поразило его. И теперь суеверного Гонзага смущало само ощущение силы полученного удара. Он говорил себе: «Это предупреждение!» Предупреждение от кого? Гонзаг верил в звезды, во всяком случае в свою звезду. Звезды обладают голосом; его звезда заговорила. К растерянности принца, вызванной этим случайно произнесенным именем – о, это может иметь серьезнейшие последствия, – примешивалось нечто кроме удивления. Он нашел то, что искал восемнадцать лет! Он встал, под предлогом того, что хочет закрыть окно из-за сильного шума в саду, но в действительности затем, чтобы успокоиться и придать лицу равнодушное выражение.

Его спальня находилась в углу, образованном левым крылом фасада дворца, выходящим в сад, и главным жилым корпусом. Напротив были окна апартаментов принцессы де Гонзаг, закрытые плотными шторами. Донья Крус, видя движение Гонзага, тоже встала и хотела подойти к окну. Это было лишь проявление детского любопытства.

– Останьтесь, – велел ей Гонзаг. – Вас пока не должны видеть.

Под окном, на всей площади разоренного сада, колыхалась оживленная толпа. Принц даже не взглянул на нее, его мрачный задумчивый взгляд задержался на окнах жены.

«Придет ли она?» – мысленно спросил он себя.

Надувшаяся донья Крус вернулась на свое место.

«Однако, – продолжал внутренний разговор с собой Гонзаг, – битва будет по меньшей мере решающей».

Потом он подумал: «Чего бы это ни стоило, я должен знать…»

В тот момент, когда он собирался вернуться к своей юной собеседнице, ему показалось, что он узнал в толпе смешного маленького человечка, чья эксцентрическая фантазия произвела сенсацию сегодня утром в салоне, – горбуна, приобретшего собачью конуру. Горбун держал в руке Часослов и тоже смотрел на окна госпожи де Гонзаг. При любых других обстоятельствах принц, вероятно, обратил бы внимание на этот факт, ибо обычно не упускал из виду даже мелочей, но сейчас он был слишком занят другим… Если бы он постоял у окна еще минуту, то увидел бы следующее: по крыльцу левого крыла спустилась женщина, камеристка принцессы; она приблизилась к горбуну, который быстро сказал ей несколько слов и передал Часослов. Потом камеристка вернулась в покои принцессы, а горбун исчез.

– Этот шум подняли два моих новых арендатора, они поссорились, – объяснил Гонзаг, садясь возле доньи Крус. – На чем мы остановились, дорогое дитя?

– На имени, которое я должна отныне носить.

– На вашем имени, Аврора. Но что-то нас сбило с темы. Что это было?

– А вы уже забыли? – спросила донья Крус с лукавой улыбкой.

Гонзаг притворился, будто вспоминает.

– Ах да! – воскликнул он. – Конечно, мы говорили о девушке, с которой дружили и которая тоже носила имя Аврора.

– Красивая девушка, сирота, как и я.

– Правда? Вы встретились в Мадриде?

– В Мадриде.

– Она была испанкой?

– Нет, француженкой.

– Француженкой? – переспросил Гонзаг, великолепно изображавший равнодушие.

Он даже подавил легкий зевок. Вы были бы уверены, что он поддерживает разговор на эту тему лишь из снисходительности. Вот только вся его хитрость пропала даром; шаловливая улыбка доньи Крус должна была предупредить его об этом.

– Кто же о ней заботился? – произнес он с рассеянным видом.

– Одна старая женщина.

– Я понимаю; но кто платил дуэнье?

– Один дворянин.

– Тоже француз?

– Да, француз.

– Молодой или старый?

– Молодой и очень красивый.

Она смотрела ему прямо в лицо. Гонзаг притворился, будто сдерживает второй зевок.

– Но почему вы разговариваете о вещах, которые вам скучны, принц? – смеясь, воскликнула донья Крус. – Вы не знаете того дворянина. Никогда бы не подумала, что вы так любопытны.

Гонзаг понял, что надо быть осторожнее.

– Я не любопытен, дитя мое, – ответил он, меняя тон. – Вы меня еще не знаете. Конечно, меня не интересуют ни эта девушка, ни этот дворянин, как таковые, хотя у меня много знакомых в Мадриде; но, когда я спрашиваю, у меня есть на то причины. Вы не могли бы назвать мне имя того дворянина?

На этот раз прекрасные глаза доньи Крус выразили настоящий вызов.

– Я его забыла, – сухо ответила она.

– Думаю, если бы вы захотели… – с улыбкой настаивал Гонзаг.

– Повторяю вам: я его забыла.

– Послушайте, собравшись с мыслями, вы… Постараемся вместе.

– Но зачем вам имя того дворянина?

– Давайте постараемся вспомнить, прошу вас. Вы поймете, зачем оно мне. Его, часом, звали не…

– Господин принц, – перебила девушка, – как бы я ни старалась, я все равно не вспомню.

Это было сказано так решительно, что всякая настойчивость становилась невозможной.

– Не будем больше об этом, – вздохнул Гонзаг. – Обидно, вот и все, и я объясню вам, почему это обидно. Французский дворянин, живущий в Испании, может быть только изгнанником. К сожалению, таких много. Здесь у вас нет подруги вашего возраста, мое дорогое дитя, а дружбу не так просто приобрести. Я подумал: у меня есть влияние при дворе, я добьюсь помилования для того дворянина, который сможет привезти сюда девушку, и моя дорогая маленькая донья Крус больше не будет одинока.

Его слова звучали так искренне, что бедная девушка была растрогана до глубины сердца.

– Ах! – вскрикнула она. – Как вы добры!

– Я не злопамятен, – улыбнулся Гонзаг. – Еще не поздно назвать мне его имя.

– О, я даже не смела вас просить о том, что вы мне предлагаете, хотя умирала от желания сделать это! – сказала донья Крус. – Но вам нет необходимости знать имя того дворянина и не нужно писать в Испанию. Я видела мою подругу здесь.

– Недавно?

– На днях.

– Где же?

– В Париже.

– Неужели? – воскликнул Гонзаг.

Донья Крус больше не бросала ему вызов. Гонзаг продолжал улыбаться, но был бледен.

– Господи! – рассказывала девушка, хотя ее об этом не просили. – Это произошло в день нашего приезда. Когда мы проехали заставу Сент-Оноре, я спорила с господином де Пейролем: хотела открыть шторы, которые он упорно держал закрытыми. Объезжая дом неподалеку отсюда, карета задела за стену. Господин де Пейроль держался рукой за шторку, но он убрал руку, потому что я сломала о нее мой веер. Я узнала голос и подняла занавеску. Моя маленькая Аврора, все такая же, только еще красивее, стояла у окна в комнате с низким потолком.

Гонзаг вынул из кармана дощечки для записей.

– Я вскрикнула, – продолжала донья Крус. – Но карета уже набрала ход. Я кричала, вырывалась! Ах, если бы у меня хватило сил задушить вашего Пейроля!

– Вы говорите, – перебил ее Гонзаг, – что это случилось на улице неподалеку от Пале-Рояля?

– Совсем рядом.

– Вы ее узнаете?

– О! – улыбнулась донья Крус. – Я знаю, как она называется. Я первым делом спросила это у господина де Пейроля.

– И как же она называется?

– Улица Шантр. Но что вы пишете, принц?

Действительно, Гонзаг набросал несколько слов на дощечке.

– Все, что необходимо, чтобы вы смогли найти вашу подругу, – ответил он.

Донья Крус вскочила, порозовев от удовольствия, с сияющими глазами.

– Вы такой добрый! – повторила она. – Вы по-настоящему добрый!

Гонзаг сложил свои дощечки и встал.

– Дорогое дитя, скоро вы сможете в этом убедиться, – ответил он. – А теперь мы должны ненадолго расстаться. Вам предстоит присутствовать на одной торжественной церемонии. Не бойтесь показать там ваше смущение или волнение – это естественно, вас никто не осудит.

Он подошел и взял руку доньи Крус.

– Самое позднее через полчаса вы увидите вашу мать.

Донья Крус прижала ладонь к сердцу.

– Что я ей скажу? – пробормотала она.

– Не скрывайте от нее несчастий вашего детства, не скрывайте ничего, слышите? Говорите только правду, всю правду.

Он поднял драпировку, за которой находился будуар.

– Пройдите сюда, – сказал он.

– Да, – прошептала девушка. – Я буду молить Бога за мою мать.

– Молитесь, донья Крус, молитесь. Это торжественный час вашей жизни.

Она вошла в будуар. Гонзаг поцеловал ей руку и опустил за ней драпировку.

– Моя мечта осуществляется! – подумала она вслух. – Моя мать – принцесса!

Оставшись один, Гонзаг сел за стол и обхватил обеими руками голову. Ему нужно было собраться: в его мыслях царила сумятица.

– Улица Шантр! – прошептал он. – Одна ли она? Или он последовал за ней? Это было бы дерзко. И она ли это? – Секунду он сидел неподвижно, уставив взгляд в одну точку, потом воскликнул: – В этом и надо удостовериться в первую очередь!

Гонзаг позвонил. Никто не ответил. Он позвал Пейроля по имени. Снова молчание. Гонзаг встал и быстро прошел в библиотеку, где его доверенный человек обычно ждал его приказов. Библиотека была пуста. Лишь на столе лежала записка, адресованная Гонзагу. Он распечатал ее. Записка была написана рукой Пейроля и содержала следующие слова: «Я приходил; мне нужно было многое вам сказать. В павильоне произошли странные вещи». Ниже, в виде постскриптума: «Кардинал де Бисси у принцессы. Я слежу». Гонзаг смял записку.

– Все они, – прошептал он, – станут говорить ей: «Придите на совет ради вас самой, ради вашего ребенка, если он жив…» Она насторожится, но не придет. Это мертвая женщина! А кто ее убил? – перебил он себя, побледнев и опустив глаза.

Помимо собственной воли он размышлял вслух:

– Какой она была гордой! И красавица из красавиц; нежная, будто ангел, храбрая, как рыцарь! Это единственная женщина, которую я мог бы полюбить, если бы был способен любить женщину!

Он выпрямил спину, и на его губах вновь появилась скептическая улыбка.

– Каждый за себя! – сказал он. – Разве моя вина, что подняться на определенный уровень можно лишь по лестнице из чужих голов и сердец.

Поскольку он вернулся в спальню, его взгляд остановился на драпировке будуара, в котором скрылась донья Крус.

«Она молится! – подумал он. – Ну что ж, я почти завидую вере в эту чушь, что именуется голосом крови. Она была взволнована, но не слишком, как будто является настоящей дочерью, которой сказали: «Сейчас ты увидишь свою мать!» Маленькая цыганка мечтала только о бриллиантах и о праздниках. Волка не приручишь!»

Он приложил ухо к двери будуара.

«Как она молится! – заметил он. – По-настоящему! Вот ведь странная вещь! Все эти дети случая держат в дальнем закоулке своего мозга мысль, появляющуюся у них с первым зубом и умирающую с последним их вздохом, мысль, что их мать – принцесса. Все они, странствуя с котомкой на спине, ищут своего отца – короля. Эта девочка очаровательна, – продолжал размышлять он, – настоящая куколка! Как она мне послужит, сама того не ведая! Если бы простая крестьянка, ее настоящая мать, пришла бы сегодня и раскрыла ей объятия – черт побери! – девчонка покраснела бы от гнева. Мы зальемся слезами, слушая рассказы о ее детстве. Комедия проникает во все области жизни…»

На столе у него стоял хрустальный графин, полный испанского вина, и бокал. Он налил себе и выпил.

– Ну что ж, Филипп! – сказал он, садясь перед разложенными бумагами. – Это большая игра! Крупная партия! И богатая ставка! Миллионы банка Лоу могут, подобно цехинам из «Тысячи и одной ночи», превратиться в опавшие листья, а огромные земельные владения Неверов – это надежно!

Он стал приводить в порядок свои заблаговременно приготовленные записи, мало-помалу его лицо мрачнело, как будто им овладевала страшная мысль.

«Не надо строить иллюзий, – вздохнул он и отложил работу, чтобы снова подумать. – Месть регента будет безжалостной. Он легкомысленный, забывчивый, но Филиппа де Невера помнит, ведь он любил его, как брата; я видел слезы на его глазах, когда он смотрел на мою жену в трауре, на мою жену, которая является вдовой Невера! Но как я все устроил! За девятнадцать лет ни один человек не обвинил меня!»

Он провел тыльной стороной руки по лбу, как бы отгоняя эту навязчивую мысль.

«Все равно, – заключил он. – Я и это устрою. Я найду виновного, а когда того покарают, дело будет закрыто, и я смогу спать спокойно».

Среди лежавших перед ним бумаг, которые почти все были зашифрованы, имелась одна со следующим текстом: «Узнать, считает ли госпожа де Гонзаг свою дочь мертвой или живой». И ниже: «Узнать, у нее ли свидетельство о рождении».

«Для этого нужно, чтобы она пришла, – подумал Гонзаг. – Я бы отдал сто тысяч ливров только за то, чтобы узнать, у нее ли свидетельство о рождении, или даже за то, чтобы убедиться, что этот документ существует, если – да, то я его заполучу! И кто знает? – продолжал он, увлекаемый возрождающимися надеждами. – Кто знает? Матери немного похожи на этих ублюдков – тем повсюду мерещатся их родители, а эти в любом видят свое дитя. Я совершенно не верю в непогрешимость материнского чутья. Кто знает? Возможно, она раскроет объятия моей цыганочке… Ах, черт возьми, вот это была бы полная победа! Празднества, торжества, банкеты! Даже Te Deum[31], если пожелаете! И – привет наследнице Невера!»

Он рассмеялся, а когда закончил, произнес:

– Потом, через некоторое время, молодая и красивая герцогиня может умереть. Сколько юных девушек умирает! Общий траур, надгробная речь, произнесенная архиепископом. А мне, мне, черт возьми, по закону достанется огромное наследство!

Часы на церкви Сен-Маглуар пробили два. Этот час был назначен для начала семейного совета.

Глава 8
Вдова Невера

Конечно, нельзя сказать, что благородному дворцу Лотарингского дома было предначертано судьбой стать притоном дельцов; однако надо признать, и расположен, и построен он был крайне удачно для этой цели. С трех сторон – сад, выходящий на улицы Кенкампуа, Сен-Дени и Обри-ле-Буше, куда вели основные выходы. Дворец, пожалуй, стоил в золоте веса массивных гранитных глыб своих ворот. Разве это место не более подходило для ярмарки, чем даже сама улица Кенкампуа, всегда грязная и застроенная жуткими халупами, где часто убивали торговцев? Сады Гонзага были призваны лишить трона улицу Кенкампуа. Все это предсказывали, и случайно все оказались правы.

Уже целые сутки шли разговоры о покойном Эзопе I. Старый солдат гвардии по имени Грюэль и по прозвищу Кит попытался занять его место, но Кит был ростом шесть с половиной футов – это было ему затруднительно. Сколько бы Кит ни сгибался, его спина все равно была слишком высока, чтобы служить удобным пюпитром. Вот только Кит в открытую объявил, что сожрет заживо любого горбуна, который посмеет составить ему конкуренцию. Эта угроза останавливала столичных владельцев горбов. Кит обладал таким ростом и силой, что мог проглотить их всех, одного следом за другим. Он не был злым парнем, но выпивал ежедневно по шесть – восемь кувшинов вина, а вино в 1717 году стоило дорого. Надо же было Киту зарабатывать себе на жизнь.

Когда же горбун, отхвативший собачью конуру, пришел вступить во владение своим приобретением, в саду Невера много смеялись. Вся улица Кенкампуа сбежалась посмотреть на него. Его сразу же прозвали Эзоп II, и его спина с очень удобно расположенным горбом пользовалась огромным успехом. Но Кит недовольно ворчал, как и Медор, собака Гонзага.

Кит сразу же увидел в Эзопе II удачливого соперника. Поскольку с Медором обошлись так же плохо, как с ним, двое обиженных объединились. Кит стал покровителем Медора, который показывал свои длинные зубы всякий раз, когда видел нового жильца своей конуры. Все это предвещало трагедию. Никто ни секунды не сомневался, что горбун станет добычей Кита. Следовательно, чтобы не отступать от библейской традиции, ему дали второе прозвище – Иона. Многие люди с самой прямой спиной не имеют такого длинного имени. Однако это было нелишним: Эзоп II, он же Иона, элегантно и точно выражал идею о горбуне, съеденном китом. Это была целая надгробная речь, сложенная заранее.

Но Эзоп II, похоже, не слишком беспокоился по поводу ожидавшей его страшной участи. Он обжил свою конуру, в которую поставил маленькую скамеечку и сундук. Если подумать, то Диоген в своей бочке, которая была амфорой, устроился похуже. А в Диогене, как уверяют все историки, было пять футов шесть дюймов.

Эзоп II опоясывался веревкой, на которую вешал грубый полотняный мешок. Он купил доску, чернильницу и перья. Это было все, что требовалось ему для работы. Завидев, что стороны близки к заключению сделки, он скромно приближался, как его покойный предшественник Эзоп I, обмакивал перо в чернила и ждал. Для заключения сделки он клал доску на горб, на доске раскладывали бумаги и подписывали их с такими же удобствами, как в конторе. Сделав это, Эзоп II брал в одну руку чернильницу, в другую – доску. На доску ему клали «подарок», который в конце концов перекочевывал в полотняный мешок.

Строгого тарифа не существовало. Эзоп II, в подражание своему предшественнику, брал все, за исключением медных монет. Но кто же на улице Кенкампуа пользовался медью? Медь в эти благословенные времена служила лишь для приготовления окиси, чтобы травить ею богатых дядюшек.

Эзоп II крутился тут с десяти часов утра. Около часа пополудни он подозвал одного из многочисленных торговцев холодным мясом, бродивших по этой ярмарке бумаги. Горбун купил добрый каравай хлеба с золотистой корочкой, пулярку, на которую было любо-дорого посмотреть, и бутылку шамбертена. Чего вы хотите? Его промысел процветал.

Его предшественник так не роскошествовал.

Эзоп II сел на свою скамейку, разложил еду на сундуке и сытно пообедал на глазах у спекулянтов, которые терпеливо ждали, пока он закончит. У живых пюпитров есть один недостаток – они должны есть. Но представьте себе: перед конурой выстроилась длинная очередь, однако никому и в голову не пришло использовать широкую спину Кита. Гигант, вынужденный пить в кредит, поглощал в два раза больше вина и ворчал. Прибившийся к нему Медор в ярости скалил зубы.

– Эй, Иона! – кричали со всех сторон. – Ты скоро?

Иона был добрым малым: он отсылал просителей к Киту, но им был нужен только Иона. Подписывать контракт на его горбу было одно удовольствие. И потом, Иона не лез за словом в карман. Эти горбуны, знаете ли, такие остряки! Его шутки уже цитировали. Так что Кит выслеживал соперника, чтобы расправиться.

Закончив обед, Эзоп II крикнул своим тоненьким голоском:

– Эй, солдат, хочешь моего цыпленка?

Кит был голоден, но зависть удерживала его.

– Маленький мерзавец! – закричал он, а Медор, лежавший рядом, завыл. – Ты что, принимаешь меня за пожирателя объедков?

– Тогда пришли сюда твою собаку, солдат, – миролюбиво заметил Иона. – И не оскорбляй меня.

– Ах, тебе нужна моя собака! – взревел Кит. – Ты ее получишь, получишь!

Он свистнул и скомандовал:

– Фас, Медор! Фас!

Вот уже пять или шесть дней Кит натаскивал пса в саду. К тому же бывают такие симпатии, что зарождаются с первого взгляда: Медор и Кит быстро поладили. Медор хрипло зарычал и бросился вперед.

– Берегись, горбун! – закричали дельцы.

Иона ждал собаку, твердо стоя на ногах. В тот момент, когда Медор уже готов был ворваться в свою бывшую конуру, словно наступающая армия в завоеванную страну, Иона, схватив цыпленка за обе лапы, что было сил стукнул им собаку по морде. И – о чудо! Вместо того чтобы разозлиться, Медор принялся облизываться. Его язык ходил туда-сюда, собирая кусочки мяса, застрявшие в шерсти.

Сия стратегическая хитрость была встречена взрывом громкого хохота. Сотня голосов закричала одновременно:

– Браво, горбун! Браво!

– Медор, мерзавец, фас! – вопил гигант.

Но подлый Медор окончательно предал его. Эзоп II купил его ударом куриного окорочка. Видя это, гигант пришел в неописуемую ярость и в свою очередь бросился к конуре.

– Ах, Иона! Бедняга Иона! – хором закричали торговцы.

Иона выбрался из конуры и, посмеиваясь, встал лицом к Киту. Кит схватил его за шкирку и оторвал от земли. Иона продолжал смеяться. В тот момент, когда Кит собирался швырнуть его оземь, все увидели, как Иона изогнулся, приставил мысок туфли к колену гиганта и отпрыгнул, словно кошка. Никто не смог бы точно сказать, как именно это произошло, но бесспорным фактом являлось то, что продолжающий смеяться Иона оказался сидящим на толстой шее Кита. По толпе пробежал долгий одобрительный шепоток.

– Солдат, – спокойно сказал Эзоп II, – проси пощады, не то я тебя задушу.

Побагровевший гигант, весь в поту и в пене, извивался, пытаясь освободить шею. Эзоп II, видя, что противник не просит пощады, сжал колени. Гигант высунул язык. Было видно, как он стал пунцовым, потом посинел; похоже, у этого горбуна были сильные мускулы. Через несколько секунд Кит изрыгнул последнее ругательство и придушенным голосом попросил о пощаде. Толпа ахнула. Иона сразу же разжал ноги, легко спрыгнул за землю, бросил на колени побежденному золотую монету и побежал за своими доской, перьями и чернильницей, весело крича:

– Ну, купцы, за дело!

Аврора де Келюс, вдова герцога де Невера и супруга принца де Гонзага, сидела в прекрасном кресле с прямой спинкой, сделанном из черного дерева, как и вся мебель в ее молельне. Ее одежда и обстановка помещения были выдержаны в траурных тонах. Платье, простое до крайности, очень подходило к месту ее уединения.

Это была комната с квадратным сводом, четыре грани которого окружали центральный медальон, нарисованный Эсташем Лезюером в характерной для его позднего творчества аскетической манере. На мебели из черного дуба, без позолоты, висели красивые гобелены на религиозные сюжеты. Между двумя окнами был поставлен алтарь. Алтарь траурный, как будто последняя служба, которую на нем служили, была поминальной мессой. Напротив алтаря висел портрет Филиппа де Невера в полный рост, написанный, когда герцогу было двадцать лет. Автор портрета Миньяр изобразил герцога в его мундире генерал-полковника швейцарской гвардии. Вокруг рамки был обвит черный креп. Несмотря на христианские символы, это немного напоминало убежище вдовы-язычницы. Принявшая крещение Артемиза не могла бы более блистательно отправлять культ своего покойного супруга царя Мавзола. Христианство требует большей покорности в горе и меньшего пафоса. Но как редко вдов упрекают в нарушении этих требований! Впрочем, не следует терять из виду и особенное положение принцессы, уступившей силе, выходя замуж за господина де Гонзага. Этот траур был как бы флагом отделения и сопротивления.

Вот уже восемнадцать лет Аврора де Келюс был женой Гонзага, но можно сказать, что совершенно его не знала; она ни разу не пожелала ни заговорить с ним, ни выслушать.

Гонзаг делал все, что мог, лишь бы побеседовать с ней. Несомненно, что Гонзаг был в нее влюблен, может быть, любил даже сейчас, пусть и по-своему. Он был высокого мнения о себе – и обоснованно. Будучи уверен в силе своего красноречия, думал, что стоит принцессе согласиться выслушать его – он победит. Но принцесса, непоколебимая в своем горе, не желала утешения. Она была одинока в жизни, и это одиночество ей нравилось. У нее не было ни друзей, ни доверенных подруг, и даже исповедник знал лишь о ее грехах, но не более. Она была гордой женщиной, чья душа ожесточилась от страданий. В ее окаменевшем сердце сохранилось единственное живое чувство – материнская любовь. Она страстно, одержимо любила память о своей дочери. Память о Невере была для нее как бы религией. Мысль о дочери воскрешала и дарила смутные надежды на будущее. Всем известно, какое глубокое влияние оказывают на нас материальные предметы. У принцессы де Гонзаг, вечно одинокой – даже ее прислуге запрещалось с ней разговаривать, – постоянно окруженной немыми мрачными картинами, ослабели и ум, и чувства. Порой она признавалась священнику, который ее исповедовал:

– Я умерла.

И это была правда. Бедная женщина стала собственным призраком. Ее существование напоминало кошмарный сон. По утрам, когда она просыпалась, молчаливые женщины приступали к ее скромному туалету, потом чтица открывала религиозную книгу. В девять часов капеллан приходил отслужить заупокойную мессу. Все остальное время она сидела неподвижно, холодная, одинокая. После свадьбы она ни разу не вышла из дворца. Люди считали ее сумасшедшей. Еще немного – и двор воздвиг бы еще один алтарь, уже Гонзагу, за его преданность супруге. Действительно, с уст Гонзага ни разу не сорвалась жалоба.

Однажды принцесса сказала своему исповеднику, который заметил, что ее глаза покраснели от слез:

– Мне приснилось, что я нашла дочь, но она оказалась недостойной называться мадемуазель де Невер.

– И что вы сделали в вашем сне? – спросил священник.

Принцесса, более бледная, чем покойница, глубоко подавленная, ответила:

– Во сне я сделала то же, что сделала бы наяву, – я ее прогнала!

С того момента она сделалась еще более печальной и мрачной. Эта мысль неотступно преследовала ее. Однако она ни на секунду не прекращала самые активные поиски как во Франции, так и за границей. Гонзаг никогда не жалел денег на удовлетворение желаний своей жены. Правда, он устраивал все так, чтобы окружающие были в курсе его щедрости.

В начале сезона, однако, исповедник ввел в окружение принцессы женщину ее лет, вдову, как и она, которая внушила ей интерес. Звали ее Мадлен Жиро, и теперь ее обязанностью было отвечать господину де Пейролю, приходившему дважды в день узнать о здоровье принцессы, или выразить ей от имени хозяина почтение, или объявить, что госпожу принцессу ждут к столу.

Нам известен неизменный ежедневный ответ Мадлен: госпожа принцесса благодарит господина де Гонзага; она не принимает; она слишком плохо себя чувствует, чтобы выйти к столу.

В то утро у Мадлен было много дел. Против обычного многочисленные посетители приходили просить госпожу принцессу принять их. Все это были люди серьезные и значительные: господин де Ламуаньон, канцлер д’Агессо, кардинал де Бисси; герцоги де Фуа и де Монморанси-Люксембург, ее кузены; принц Монакский с герцогом де Валантинуа, своим сыном, и многие другие. Все они пришли повидать ее по случаю торжественного семейного совета, который должен был состояться в этот день и в который они входили.

Не сговариваясь, они решили изложить госпоже принцессе ситуацию и узнать, нет ли у нее какого-либо тайного оружия против принца, ее супруга. Принцесса отказалась принимать их.

Единственным, кого к ней допустили, был старый кардинал де Бисси, пришедший от имени регента. Филипп Орлеанский велел передать своей благородной кузине, что память о Филиппе де Невере по-прежнему живет в его душе и что он сделает для вдовы Невера все, что можно сделать.

– Говорите, мадам, – закончил кардинал. – Господин регент полностью к вашим услугам. Чего вы хотите?

– Я ничего не хочу, – ответила Аврора де Келюс.

Кардинал попытался хоть что-то разузнать. Вызывал на откровенность, просил высказать жалобы. Она упрямо хранила молчание. Кардинал вышел с впечатлением, что разговаривал с полубезумной женщиной. Поистине, этот Гонзаг заслуживал самого искреннего сочувствия!

Как раз в тот момент, когда кардинал вышел, мы и заглянем в молельню принцессы. По своему обыкновению, она сидела печальная и неподвижная. В уставленных в одну точку глазах не было ни единой мысли. Настоящая мраморная статуя. Она даже не видела, как Мадлен Жиро прошла по комнате. Мадлен приблизилась к скамеечке для молитв, стоявшей подле принцессы, и положила на нее Часослов, который прятала под своей мантильей. Потом встала перед своей госпожой, скрестив руки на груди, ожидая приказа или хотя бы какого-то слова. Принцесса подняла на нее глаза и спросила:

– Откуда вы пришли, Мадлен?

– Из моей комнаты, – ответила та.

Принцесса опустила глаза. Несколькими минутами ранее она вставала, чтобы попрощаться с кардиналом, и видела в окно Мадлен в саду, в толпе дельцов. Этого было достаточно, чтобы во вдове Невера проснулись подозрения. Однако Мадлен хотела что-то сказать и не решалась этого сделать. Это была добрая душа, проникнувшаяся искренней и почтительной жалостью к столь великой скорби.

– Госпожа принцесса позволит мне поговорить с ней? – прошептала она.

Аврора де Келюс улыбнулась и подумала: «Еще одна, которой заплатили, чтобы она лгала мне!» Ее так часто обманывали!

– Говорите, – произнесла она вслух.

– Госпожа принцесса, – начала Мадлен, – у меня есть ребенок; он – вся моя жизнь; я отдала бы все, что у меня есть, кроме моего ребенка, чтобы вы стали такой же счастливой матерью, как я.

– Вам что-то нужно, Мадлен?

– Нет! О нет! – воскликнула та. – Речь идет о вас, мадам, только о вас. Это семейный совет…

– Я запрещаю вам говорить со мной об этом, Мадлен.

– Мадам, – вскричала та, – моя дорогая госпожа, пусть даже вы выгоните меня…

– Я вас выгоню, Мадлен.

– Я все равно исполню свой долг, мадам, я вас спрошу, разве вы не хотите найти вашего ребенка?

Принцесса, дрожащая и еще более побледневшая, положила руки на подлокотники кресла и приподнялась. При этом движении ее платок упал. Мадлен быстро нагнулась поднять его. Карман ее передника издал серебристый звон. Принцесса вперила в нее холодный презрительный взгляд.

– У вас появилось золото? – прошептала она.

Потом жестом, не подобающим ни ее высокому происхождению, ни гордому характеру, жестом подозрительной женщины, желающей узнать правду во что бы то ни стало, она быстро сунула руку в карман Мадлен. Та сложила ладони и заплакала. Принцесса вытащила пригоршню золотых монет: десять или двенадцать испанских квадруплей.

– Господин де Гонзаг только что вернулся из Испании! – произнесла она.

Мадлен бросилась на колени.

– Мадам, мадам, – воскликнула она со слезами, – благодаря этому золоту мой маленький Шарло сможет учиться. Тот, кто мне его дал, тоже приехал из Испании. Ради бога, мадам, не прогоняйте меня, пока не выслушаете.

– Уйдите! – приказала принцесса.

Мадлен хотела снова попросить ее, но принцесса величественным жестом указала ей на дверь и повторила:

– Уйдите!

Когда она выполнила приказание, принцесса упала в кресло и закрыла лицо своими исхудавшими белыми руками.

– А я чуть не полюбила эту женщину! – прошептала она, вздрогнув от ужаса.

«Господи! – взмолилась она, и лицо ее выражало страшную муку одиночества. – Не позволяй мне никому доверять, никому!»

Некоторое время она сидела так, закрыв лицо руками, потом ее грудь потрясли рыдания.

– Моя дочь! Моя дочь! – простонала она. – Святая Дева, лучше, если бы она умерла! Так я могу быть уверена, что найду ее подле вас.

Столь сильные вспышки эмоций были редки в этой омертвевшей душе. Когда же они случались, бедная женщина долго чувствовала себя разбитой. Ей потребовалось несколько минут, чтобы справиться с рыданиями. Когда ее голос снова стал ровным, она взмолилась:

– Смерти! Спаситель, я молю тебя даровать мне смерть! – И, глядя на распятие, принцесса промолвила: – Господи Боже, неужели я недостаточно страдала? Как долго еще продлится эта мука?

Она простерла к распятию руки и, вложив в эти слова всю силу своей души, повторила:

– Смерти прошу, Господи Иисусе! Христос святой, твоими ранами, твоими муками на кресте, твоей матерью и твоими слезами заклинаю: пошли мне смерть!

Ее руки упали, глаза закрылись, и она, обмякнув, откинулась на спинку кресла. На мгновение могло показаться, что милосердное Небо вняло ее мольбе, но скоро по ее телу пробежала слабая дрожь, руки шевельнулись. Она подняла веки и посмотрела на портрет Невера. Ее глаза оставались сухими, а взгляд стал неподвижным, устремленным в одну точку, как если бы она увидела нечто страшное.

В Часослове, оставленном Мадлен Жиро на краешке скамеечки для молитв, была страница, на которой томик раскрывался сам, настолько часто ею пользовались. На этой странице был французский перевод псалма «Miserere mei, Domine». Принцесса де Гонзаг читала его по многу раз каждый день. Книга открылась на странице с этим псалмом. Секунду усталые глаза принцессы смотрели на нее, не видя.

Но вдруг женщина вздрогнула и вскрикнула. Она потерла глаза и обвела взглядом комнату, чтобы убедиться, что не спит.

– Книга не покидала этой комнаты, – пробормотала она.

Если бы она видела, что книга побывала в руках Мадлен, то перестала бы верить в чудо. А ей показалось, что произошло чудо. Она выпрямилась во весь свой высокий рост, глаза ее засверкали, она была так же прекрасна, как и в дни своей юности. Красивая, гордая и сильная. Она встала на колени перед скамеечкой. Книга лежала у нее перед глазами. Она в десятый раз прочитала написанные незнакомой рукой на полях строки, являющиеся ответом на стих псалма, гласящий: «Сжалься надо мной, Господи!» Неизвестный отвечал: «Бог сжалится, если Вы будете верить. Имейте мужество защитить Вашу дочь; придите на семейный совет, даже если вы больны или умираете… и помните пароль, некогда условленный между Вами и Невером».

– Его девиз! – пробормотала Аврора де Келюс. – Я здесь! Мое дитя! – продолжала она со слезами на глазах. – Моя дочь!

Принцесса с жаром произнесла:

– Мужество, чтобы защитить ее! У меня хватит мужества, и я защищу ее!

Глава 9
Защитительная речь

Большой зал Лотарингского дворца, который этим утром был обесчещен гнусным аукционом, а на следующий день должен был быть поруган нашествием стада торгашей-арендаторов, в этот час, казалось, отбрасывал последний отблеск своего величия. Определенно никогда, даже во времена великих Гизов, под его сводами не собиралось более блистательное общество.

Гонзаг пожелал придать этой церемонии максимум торжественности. Накануне вечером были разосланы пригласительные письма от имени короля. Действительно, можно было подумать, что речь идет о государственном деле, об одном из тех знаменитых королевских заседаний, на которых в семейном кругу решались судьбы великой страны. Помимо президента де Ламуаньона, маршала де Вильруа и вице-канцлера д’Аржансона, представлявших регента, в зале собрались сливки аристократии: кардинал де Бисси сидел между принцем де Конти и послом Испании, старый герцог де Бомон-Монморанси возле своего кузена Монморанси-Люксембурга; Гримальди, принц Монакский; двое Рошешуаров – герцог де Мортемар и принц де Тоннэ-Шарант; Коссе-Бриссак, Граммон, Аркур, Круи, Клермон-Тоннэр.

Мы перечисляем здесь только принцев и герцогов, что же касается маркизов и графов, они исчислялись дюжинами.

Простые дворяне и поверенные в делах расположились перед помостом. Их было слишком много.

Естественно, это достопочтенное собрание делилось на две части: на тех, кого Гонзаг уже завоевал, и сохранивших независимость.

Среди первых были один герцог, один принц, много маркизов, немалое количество графов и почти вся титулованная мелочь. Гонзаг надеялся, что его слово и его уверенность в собственной правоте победят остальных.

До начала заседания велись семейные разговоры. Никто не знал точно, зачем их собрали. Многие думали, что это вызвано тяжбой между принцем и принцессой относительно наследства Неверов.

У Гонзага были горячие сторонники; госпожу де Гонзаг защищали несколько старых честных сеньоров и несколько юных странствующих рыцарей.

Другое мнение возникло после прихода кардинала. Отчет этого прелата о состоянии ума госпожи принцессы вызвал подозрение, что речь идет о признании ее недееспособной.

«Добрая дама на три четверти безумна!»

Все полагали, что после этого она не появится на совете. Однако ее ждали, как было принято. Сам Гонзаг с некоторым высокомерием потребовал этой отсрочки, которую ему охотно предоставили. В половине третьего президент де Ламуаньон занял свое кресло; его асессорами стали кардинал, вице-канцлер и господа де Вильруа и де Клермон-Тоннэр. Старший секретарь парижского парламента должен был исполнять обязанности секретаря; четыре королевских нотариуса ассистировали ему как контролеры-секретари. В этом качестве все пятеро принесли присягу. Жак Тальман, старший секретарь парламента, был призван зачитать акт о созыве данного собрания.

Акт гласил, что Филипп Французский, герцог Орлеанский, намеревался лично присутствовать на этом семейном совете как из дружбы, которую он питает к принцу де Гонзагу, так и из братской привязанности, которую он испытывал к покойному герцогу де Неверу, но опасения оставить хоть на день бразды правления ради частного дела задержали его в Пале-Рояле. Вместо его королевского высочества были отряжены королевские комиссары и судьи – господа де Ламуаньон, де Вильруа и д’Аржансон. Господин кардинал должен был служить госпоже принцессе королевским куратором. Совет был составлен как верховный суд и наделен правом по своему усмотрению принимать окончательные и не подлежащие апелляции решения по всем вопросам, относящимся к наследству покойного герцога де Невера, равно как и по вопросам, касающимся дел государства, даже принимать при необходимости решение об окончательной принадлежности владений и состояния Невера. Если бы этот протокол составлял сам Гонзаг, он и тогда не мог быть более благоприятным для него.

Чтение прошло в благоговейной тишине, потом кардинал обратился к президенту де Ламуаньону:

– Есть ли у принцессы де Гонзаг представитель?

Президент повторил вопрос громким голосом. Когда Гонзаг собирался попросить, чтобы ей назначили юриста, представляющего ее интересы, распахнулась двустворчатая дверь, и без объявления вошли дежурные приставы.

Все встали. Так входить могли лишь сам Гонзаг либо его жена. Действительно, на пороге появилась принцесса де Гонзаг, одетая, по своему обыкновению, в траурное платье, но такая гордая и такая красивая, что при виде ее по рядам пронесся восхищенный ропот; главное – никто не ожидал увидеть ее такой.

– Что вы на это скажете, кузен? – прошептал Мортемар на ухо Бисси.

– Клянусь честью! – ответил прелат. – Чтоб меня побили камнями! Я кощунствовал. Это какое-то чудо.

Принцесса с порога объявила спокойным и ровным голосом:

– Господа, представитель не нужен. Я здесь.

Гонзаг торопливо встал с кресла и бросился к жене. Он протянул ей руку с галантностью, полной почтительности. Принцесса не отвергла эту любезность, но все увидели, как она содрогнулась при прикосновении к руке принца, а ее щеки порозовели.

У самого помоста расположились домашние: Навай, Жиронн, Монтобер, Носе, Ориоль и прочие; они первыми выстроились в два ряда, создав тем самым широкую дорогу для супругов.

– Миленькая пара! – заметил Носе, пока они поднимались по ступеням помоста.

– Тсс! – шепнул Ориоль. – Я не знаю, рад патрон ее появлению или рассержен.

Патроном он назвал Гонзага. Возможно, Гонзаг и сам этого не знал. Для принцессы было заранее приготовлено кресло. Оно стояло крайним справа на помосте, возле кресла, занятого кардиналом. Справа от принцессы находилась драпировка, декорирующая дверь амфитеатра. Дверь была закрыта, драпировка опущена. Возбуждение, произведенное появлением госпожи де Гонзаг, долго не могло улечься. Очевидно, Гонзагу пришлось вносить какие-то изменения в его план сражения, поскольку он выглядел глубоко задумавшимся. Президент велел повторно зачитать акт о созыве совета, после чего объявил:

– Господин принц де Гонзаг изложит нам, чего он хочет по факту и по праву. Мы ждем.

Гонзаг тут же встал. Сначала он глубоко поклонился жене, потом судьям, представляющим короля, затем остальному собранию. Принцесса быстро обвела присутствующих взглядом, опустила глаза и застыла в неподвижности, словно статуя.

Гонзаг был превосходным оратором: гордо посаженная голова, четко очерченные черты, великолепный цвет лица, горящие глаза. Он начал сдержанным, почти робким голосом:

– Знаю, никто здесь не думает, что я мог собрать подобный совет с какой-то тривиальной целью, однако, прежде чем затронуть важную тему, ощущаю необходимость сознаться в страхе, который испытываю, почти детском страхе. При мысли, что мне приходится взять слово в присутствии стольких выдающихся и блистательных умов, я пугаюсь собственной слабости, а мой акцент, моя манера произносить слова, от которой невозможно избавиться сыну Италии, становится для меня преградой. И я отступился бы перед столь непосильным испытанием, если бы не полагал, что мудрость снисходительна и что само ваше превосходство станет мне защитой.

При этом академическом вступлении сливки столичной элиты заулыбались. Гонзаг никогда ничего не делал просто так.

– Позвольте мне сначала, – вновь заговорил он, – поблагодарить каждого, кто по этому случаю почтил нашу семью своей доброжелательной заботой. В первую очередь господина регента, о котором можно говорить совершенно откровенно, ибо сейчас его нет с нами, об этом благородном, великом принце, который всегда возглавляет любое достойное и доброе дело…

Послышались возгласы полного одобрения. Домашние горячо аплодировали.

– Каким бы великолепным адвокатом мог стать наш кузен! – шепнул Шаверни стоящему рядом с ним Шуази.

– Во-вторых, – продолжал Гонзаг, – поблагодарить госпожу принцессу, которая, несмотря на нездоровье и любовь к уединению, совершила насилие над собой, спустившись со своих высот к нашим жалким земным заботам. В-третьих, высших чиновников самой прекрасной короны мира; двух руководителей верховного трибунала, который вершит правосудие и одновременно судьбы государства, и славного полководца, одного из тех великих воинов, чьи победы послужат сюжетами для рассказов будущих Плутархов; князя церкви и всех пэров королевства, являющихся достойной опорой трона. Наконец, всех вас, господа, какой бы ранг вы ни занимали. Я полон признательности, а мои слова благодарности, сколь бы неуклюжими они ни были, поверьте, идут от чистого сердца.

Все это было сказано сочным, звучным голосом, являющимся отличительной чертой уроженцев Северной Италии. Это было вступление. Гонзаг собрался, опустил голову, потупил глаза.

– Филипп Лотарингский, герцог де Невер, – продолжил он более глухим голосом, – был моим кузеном по крови и братом в душе. Мы вместе провели дни юности. Могу сказать, что два наших сердца составляли одно, так полно мы делили радости и горести. Он был великодушным принцем, и одному Богу известно, какой славы он мог бы достичь к зрелым годам! Тот, кто держит в своей руке судьбы сильных мира сего, пожелал остановить полет молодого орла в тот самый момент, когда он лишь набирал высоту. Невер умер, не достигнув двадцатипятилетнего возраста. В жизни мне часто выпадали суровые испытания, но не было в ней более жестокого удара. Я откровенно признаюсь в этом перед вами всеми. И восемнадцать лет, прошедшие с той роковой ночи, нисколько не ослабили горечи моей потери… Память о нем здесь! – заявил принц, приложив ладонь к сердцу. – Память о нем будет вечной, как траур благородной женщины, не погнушавшейся принять мое имя после имени Невера!

Все взгляды обратились на принцессу. У той порозовел лоб. Лицо исказилось от страшного волнения.

– Не говорите об этом! – прошептала она сквозь стиснутые зубы. – Вот уже восемнадцать лет я живу в уединении и в слезах!

Те, кто находились здесь, чтобы судить – магистраты, принцы и пэры Франции, – при этих словах навострили уши. Прихлебатели же, которых мы видели собравшимися в апартаментах Гонзага, организовали долгий шум. Отвратительное явление, именуемое в разговорной речи клакой, не является театральным изобретением. Носе, Жиронн, Монтобер, Таранн и иже с ними добросовестно играли отведенную им роль. Кардинал де Бисси поднялся с места.

– Я прошу господина президента, – заявил он, – потребовать тишины. Слова госпожи принцессы должны быть выслушаны здесь с таким же вниманием, как и слова господина де Гонзага.

Он сел и шепнул на ухо своему соседу Мортемару с радостью старой кумушки, пронюхавшей о жутко интересном скандале:

– Господин герцог, мне представляется, что мы тут такого наслушаемся!

– Тишина! – приказал де Ламуаньон, под чьим суровым взглядом бесстыжие друзья Гонзага опустили глаза.

А тот заявил, отвечая на замечание кардинала:

– Не с таким же, ваше преосвященство, если позволите вам возразить, но с гораздо большим, поскольку госпожа принцесса – вдова Невера. Меня удивляет, что среди нас нашлись такие, кто забыл о глубочайшем уважении, которое они обязаны выказывать госпоже принцессе де Гонзаг.

Шаверни тайком посмеивался.

«Если бы у дьявола были свои святые, – подумал он, – я бы лично отправился в Рим ходатайствовать о канонизации моего кузена!»

Тишина восстановилась. Дерзкий выпад Гонзага, рассчитанный на публику, удался. Не только жена не выдвинула против него четкого обвинения, но сам он украсил себя подобием рыцарского великодушия. Это очко было в его пользу. Он поднял голову и продолжил более твердым голосом:

– Филипп де Невер пал жертвой мести или предательства. Я лишь слегка коснусь тайн той роковой ночи. Господин де Келюс, отец госпожи принцессы, уже давно умер, и уважение закрывает мне рот.

Он увидел, как госпожа де Гонзаг шевельнулась, готовая лишиться чувств, и понял, что и новый вызов останется без ответа. Он сделал паузу, чтобы произнести изысканно-доброжелательным куртуазным тоном:

– Если госпожа принцесса имеет вам что-нибудь сказать, я поспешу уступить ей слово.

Аврора де Келюс сделала усилие, чтобы заговорить, но ее конвульсивно сжавшееся горло не пропустило ни единого звука. Гонзаг подождал несколько секунд, потом продолжил:

– Смерть господина маркиза де Келюса, который, вне всякого сомнения, мог бы представить ценнейшие свидетельства, удаленность места преступления, бегство убийц и другие причины, известные большинству из вас, не позволили уголовному следствию полностью раскрыть это кровавое дело. Остались сомнения, сохранились подозрения, наконец, правосудие не свершилось. Однако, господа, у Филиппа де Невера был, помимо меня, еще один друг, друг куда более могущественный. Нужно ли мне называть имя этого друга? Вы все его знаете: его зовут Филипп Орлеанский, он регент Франции. Кто посмеет сказать, что за убийство Невера некому было отомстить?

Наступило молчание. Клиенты на задней скамье зароптали, слышались слова, повторяемые тихими голосами:

– Это ясно как день!

Аврора де Келюс прижала платок к губам, на которых выступила кровь, настолько сильно возмущение сдавило ее грудь.

– Господа, – продолжал Гонзаг, – я перехожу к фактам, явившимся причиной этого собрания. Выходя за меня замуж, госпожа принцесса огласила факт своего тайного, но законного брака с покойным герцогом де Невером. Вступая со мной в брак, она по всем правилам заявила о существовании дочери, рожденной в этом союзе. Письменных доказательств тому не было: приходская регистрационная книга, разорванная в двух местах, ни словом не упоминала об этом; и господин де Келюс – я опять вынужден упомянуть об этом – был единственным человеком на свете, способным пролить некоторый свет на сей счет. Но господин де Келюс до самой своей смерти хранил молчание. В настоящий же момент никто не может расспросить его, лежащего в могиле. Констатация факта произошла по принесенному под присягой свидетельству отца Бернара, капеллана замка Келюс, который собственноручно делал записи о первом браке моей супруги и рождении мадемуазель де Невер. Я бы хотел, чтобы госпожа принцесса придала силу моим словам, подтвердив их.

Все сказанное им было абсолютно точным. Аврора де Келюс промолчала, но кардинал де Бисси нагнулся к ней, потом распрямился и произнес:

– Госпожа принцесса не оспаривает сказанного.

Гонзаг поклонился и продолжил:

– Ребенок исчез в ночь убийства. Вы знаете, господа, какое неисчерпаемое сокровище терпения и нежности таится в сердце матери. На протяжении восемнадцати лет единственной заботой госпожи принцессы, делом каждого ее дня, каждого часа были поиски дочери. С горечью вынужден сказать, что до сегодняшнего дня поиски госпожи принцессы были совершенно безрезультатными. Ни единого следа, ни единой улики. Госпожа принцесса не продвинулась в своих поисках ни на шаг.

Здесь Гонзаг вновь бросил взгляд на жену.

Аврора де Келюс воздела глаза к небу. Но Гонзаг напрасно искал в ее влажных глазах выражение отчаяния, которое должны были вызвать его последние слова. Удар прошел мимо. Почему? Гонзагу стало страшно.

– Теперь, – вновь заговорил он, собрав все свое хладнокровие, – теперь, господа, несмотря на мое живейшее отвращение, мне придется говорить о себе. После моего бракосочетания при покойном короле парижский парламент по требованию покойного герцога д’Эльбёфа, дяди по отцовской линии нашего несчастного родственника и друга, на совместном заседании всех палат вынес постановление, приостанавливающее отныне (в границах, определенных законом) мои права на наследство Неверов в целях соблюдения интересов юной Авроры де Невер, если та еще жива; я далек от того, чтобы жаловаться. Но это постановление, господа, тем не менее стало причиной моего глубокого и неизлечимого несчастья.

Все удвоили внимание.

Гонзаг взглядом дал понять Монтоберу, Жиронну и всей компании, что настал ключевой момент.

– Я был еще молод, – продолжал Гонзаг, – достаточно хорошо принят при дворе, уже очень богат. Моя знатность такова, что никто не посмел бы ее оспаривать. Я получил в жены чудо красоты, ума и добродетели. Как, спрашиваю я вас, как избежать подлых нападок завистников исподтишка?

Я был уязвим в одном пункте, это была моя ахиллесова пята! Постановление парламента ставило меня в ложное положение в том смысле, что, по мнению некоторых низких душ, подлых сердец, чей единственный хозяин – выгода, я заинтересован в смерти юной дочери герцога де Невера.

Поднялся шум возмущения подобными обвинениями.

– Господа! – заговорил Гонзаг, прежде чем господин де Ламуаньон призвал крикунов к порядку. – Так уж устроен мир! И нам его не изменить. У меня была материальная заинтересованность, стало быть, я мог иметь задние мысли. Клевета вела против меня беспроигрышную игру, не гнушаясь использовать эту карту. От огромного наследства меня отделяло одно-единственное препятствие. Следовательно, препятствие надо убрать! И что значит для подобных людей вся моя незапятнанная жизнь? Меня заподозрили в самых извращенных, в самых гнусных замыслах! Посеяли (я ничего не стану скрывать от совета) холодность, недоверие, почти ненависть между госпожой принцессой и мной. Они спекулировали даже трауром, украшавшим уединение этой святой женщины, и противопоставили живого мужа мертвому; используя тривиальное слово, господа, – жалкое словечко, употребляемое низшими сословиями, которое кажется мне не подходящим для нас, именуемых высшей знатью, – разрушили мою семью!

Он сделал особенное ударение на этом слове.

– Мою семью, мой дом, лишили меня отдыха, разбили мое сердце! О, если бы вы знали, какие страдания людям добрым могут причинять злые! Если бы вы знали, какими кровавыми слезами заливаются несчастные, сетуя на глухоту Провидения! Если бы вы знали! Клянусь вам здоровьем и жизнью, что отдал бы свое имя, свое состояние, чтобы быть счастливым так, как счастливы бедняки, у которых мир в семье, то есть любящая жена, покой в сердце, дети, которых они обожают. Словом, семья – это ячейка небесного счастья, даруемая нам Господом!

Вы сказали бы, что в свою речь он вложил всю душу. Последние слова, произнесенные с таким воодушевлением, растрогали собрание до глубины сердца. Всеми владело единственное чувство – почтительная жалость к этому человеку, который еще несколько минут назад казался таким высокомерным, к этому вельможе, к этому принцу, обнажившему со слезами в голосе и в глазах страшную язву своей жизни. Эти судьи, по большей части, сами были людьми семейными.

Несмотря на тогдашние легкие нравы, в них нетрудно было задеть отцовские и супружеские струны.

Остальные, распутники и дельцы, почувствовали какое-то смутное волнение, будто слепые, догадавшиеся о существовании красок, или уличные девки, выходящие из театра со слезами о преследуемой добродетели.

И лишь два человека остались посреди всеобщего умиления равнодушными: госпожа де Гонзаг и господин де Шаверни. Принцесса сидела с опущенными веками и казалась спящей. Конечно, такое поведение свидетельствовало не в ее пользу в глазах уже предубежденных судей. Что же касается маленького маркиза, тот, развалившись в кресле, процедил сквозь зубы:

– Мой блистательный кузен – умнейший мерзавец!

Остальные даже по поведению госпожи де Гонзаг понимали, сколько пришлось страдать несчастному принцу.

– Это слишком! – сказал де Мортемар кардиналу де Бис-си. – Будем справедливы – это слишком!

Де Мортемару при крещении дали имя Виктюрньен, как и всем членам блистательного дома Рошешуар. Эти различные Виктюрньены были, как правило, добрыми людьми. Правда, недоброжелательные мемуаристы утверждают, что они не хватали с неба звезд.

Кардинал де Бисси стряхнул табачные крошки с брыжей воротника. Каждый член этого почтенного собрания делал все возможное, чтобы сохранить суровую серьезность. Но на задних скамейках не стеснялись в проявлении эмоций: Жиронн вытирал глаза, остававшиеся сухими, Ориоль, более чувствительный или более ловкий, заливался горючими слезами, барон де Батц рыдал в голос.

– Какая душа! – воскликнул Таранн.

– Да, прекрасная душа, – прибавил де Пейроль, только что вошедший в зал.

– Ах! – с чувством произнес Ориоль. – И такое сердце отвергнуто!

– Я же вам говорил, – прошептал кардинал, – мы такого наслушаемся! Но тише: Гонзаг еще не закончил.

Действительно, бледный и прекрасный от волнения, Гонзаг заговорил вновь:

– Я не чувствую досады, господа. Боже меня упаси сердиться на несчастную обманутую мать. Матери легковерны, потому что горячо любят. И если страдал я, то разве она не испытывала жутких мук? И самый могучий ум ослабевает от длительных страданий. Разум устает. Ей сказали, что я враг ее дочери, что у меня имеется корыстный интерес… Представляете, господа, – у меня, у Гонзага, принца де Гонзага, самого богатого человека во Франции после Лоу!

– Перед Лоу, – вставил Ориоль.

И уж, конечно, никто не стал с ним спорить.

– Они говорили ей, – продолжал Гонзаг, – «Этот человек разослал своих эмиссаров повсюду; его агенты прочесывают всю Францию, Испанию, Италию… Этот человек занимается поисками вашей дочери больше, чем вы сами…» – Он повернулся к принцессе и спросил: – Вам ведь говорили это, не так ли, мадам?

Аврора де Келюс, не поднимая глаз и не шевельнувшись, вымолвила:

– Говорили!

– Вот видите! – воскликнул Гонзаг, обращаясь к совету.

И, вновь повернувшись к жене, он сказал:

– Вам также говорили, бедная мать: «Если вы безуспешно ищете свою дочь, если ваши усилия остались бесплодными, то виной всему вероломный человек, чья рука тайно мешает вашим поискам, сбивает с пути ваших посланцев». Разве вам этого не говорили, мадам?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Во второй половине XVI в. Францию раздирали религиозные войны между католиками и гугенотами. В результате вождь гугенотов Генрих Наваррский взошел в 1598 г. на престол Франции под именем Генрих IV и, поскольку католицизм оставался религией большинства населения, перешел в эту веру, дав гугенотам большие религиозные и гражданские свободы. (Здесь и далее примеч. пер.)

Вернуться

2

Коррехидор – административная и судебная должность в городах и провинциях феодальной Испании.

Вернуться

3

Гонзаг (точнее, Гонзаго) – итальянский княжеский род, несколько веков правивший в герцогстве Мантуанском; одна из его ветвей в XVI в. обосновалась во Франции, где называлась де Гонзаг; Буйон – княжеский род, получил имя по городу Буйон на территории современной Бельгии, который дал много выдающихся полководцев, дипломатов и прелатов; Эсте – владетельная княжеская семья из Северной Италии, герцоги Моденские и Феррарские; Монморанси – один из древнейших французских дворянских родов, из которого происходили многие видные военачальники и государственные деятели.

Вернуться

4

Рисвикский мир (1697 г.) завершил войну Франции с Аугсбургской лигой – коалицией, включавшей Австрию, Испанию, Нидерланды, Швецию и различные мелкие германские княжества, напуганные ростом могущества и агрессивной политикой Людовика XIV.

Вернуться

5

Донжон – главная башня феодального замка.

Вернуться

6

Эскримадорес, браво, а также встречающееся ниже спадассен – испанское, итальянское и французское обозначения понятия «наемный убийца».

Вернуться

7

Пифий и Дамон – древние философы, знаменитые своей крепкой дружбой, готовые пожертвовать друг за друга жизнью; жили во времена Дионисия Младшего, тирана (правителя) г. Сиракузы.

Вернуться

8

Фронда – общее название для целого ряда народных восстаний и мятежей феодальной знати в малолетство Людовика XIV (1648–1653).

Вернуться

9

Имеется в виду Филипп Анжуйский (1683–1746), второй внук Людовика XIV, с 1700 г. – король Испании под именем Филипп V.

Вернуться

10

Дофина – жена наследника престола, который во Франции носил титул дофин: видимо, в данном случае автор имеет в виду жену старшего внука Людовика XIV, герцогиню Бургундскую (мать будущего Людовика XV).

Вернуться

11

Из глубин (лат.). Начало покаянного псалма, который читается как отходная молитва над умирающим.

Вернуться

12

Луи (луидор) (буквально: золотой Людовик – фр.) – золотая монета, чеканившаяся с царствования Людовика XIII. Свое название получила из-за того, что на ней изображали профиль короля.

Вернуться

13

Туаз – старинная французская мера длины, равная 1,949 м.

Вернуться

14

Себастьян Ле Претр, сеньор де В о б а н (1633–1707) – выдающийся французский военный инженер, создатель Железного пояса – линии крепостей на границе.

Вернуться

15

То есть Фаэнца был уроженцем Папской области, занимавшей большую часть Центральной Италии, светская власть в которой принадлежала папе римскому.

Вернуться

16

Дофин – принц Людовик (1661–1711) – единственный законный сын Людовика XIV; Людовик, г е р ц о г Б у р г у н д с к и й (1682–1712) – сын Дофина и отец Людовика XV.

Вернуться

17

По завещанию Людовика XIV права племянника короля герцога Филиппа Орлеанского, который по факту рождения должен был стать регентом при малолетнем Людовике XV (тому на момент смерти прадеда было лишь пять лет), сильно ограничивались в пользу незаконнорожденных сыновей Людовика XIV – герцога дю Мэна и графа Тулузского, которым по указу короля были дарованы права законнорожденных принцев, вплоть до права на престолонаследие, что вызвало сильное возмущение французской аристократии.

Вернуться

18

Бастард – незаконнорожденный ребенок.

Вернуться

19

Имеется в виду попытка герцога дю Мэна свергнуть Филиппа Орлеанского при поддержке Испании; свое название заговор получил по имени испанского посла принца Антонио де Селламара, игравшего в нем видную роль.

Вернуться

20

Имеется в виду организованный финансистом шотландского происхождения Лоу выпуск государственных облигаций и бумажных ассигнаций, не обеспеченных реальным капиталом, что в конце концов привело к страшному банкротству.

Вернуться

21

Лига, или Священная Лига – объединение наиболее воинственных католиков во времена религиозных войн XVI в. Во главе Лиги стояли принцы Лотарингского дома: герцог де Гиз, его братья, а также их близкие родственники, в том числе и Филипп-Эмманюэль герцог де Меркёр (1558–1602).

Вернуться

22

Перистиль – в античной архитектуре прямоугольный двор, сад, окруженный с четырех сторон крытой колоннадой.

Вернуться

23

Эзоп – полулегендарный древнегреческий баснописец, по преданию – горбун.

Вернуться

24

Президентами называли председателей парламентов – высших судебных учреждений дореволюционной Франции.

Вернуться

25

Шарлотта-Елизавета, принцесса Пфальцская (1652–1722) – вдовствующая герцогиня Орлеанская, мать регента; во Франции ее называли Палатинской принцессой, от французского названия Пфальца – Палатинат.

Вернуться

26

Право ездить в королевских каретах предоставлялось лишь самым знатным дворянам.

Вернуться

27

Франсуаза Атенаис де Рошешуар де Мортемар, маркиза де Монтеспан (1641–1707) – многолетняя фаворитка Людовика XIV, мать его уже упоминавшихся незаконных сыновей – герцога дю Мэна и графа Тулузского.

Вернуться

28

Святая Дева! (исп.)

Вернуться

29

Альберон и Джулио (1664–1752) – кардинал, первый министр короля Филиппа V, предпринимал значительные усилия для восстановления могущества Испании и возвращения ей статуса великой державы.

Вернуться

30

Химена – героиня «Песни о Сиде», возлюбленная главного героя.

Вернуться

31

Тебя, Бога, славим (лат.) – начальные слова торжественной католической молитвы.

Вернуться