Дэвид Шефф
Йоко Оно
Полная биография

Посвящается Кёко Оно и Шону Оно Леннону

YOKO ONO: The Definitive Biography

Copyright © 2026 by David Sheff

© David Gahr/Getty Images, фотография, 2026

© А.А. Ефременко, перевод, 2026

© Издательство АСТ, 2026

Примечание автора

Некоторые фрагменты этой книги уже были ранее опубликованы в статьях, написанных мной лично или в соавторстве, включая интервью Джона Леннона и Йоко Оно для журнала Playboy, «Предательство Джона Леннона», «Ночь, когда Стив Джобс встретил Энди Уорхола [1]», «Йоко Оно: как она справляется», а также в моей книге «Все, о чем мы говорим: последнее большое интервью с Джоном Ленноном и Йоко Оно».

На протяжении многих лет я брал у Йоко многочасовые интервью для этих статей и других проектов. Я также провел с ней бесчисленное количество часов, беседуя о ее жизни и творчестве. Если в этой книге не указаны источники цитат Йоко, то они взяты из наших бесед.

Для большей ясности какие-то цитаты, а также некоторые интервью с Йоко, Джоном и другими я отредактировал и сократил.

Пролог
«Отрежь кусок»

Вечером 21 марта 1965 года нью-йоркский Карнеги-холл был переполнен. Публика собралась, чтобы увидеть восходящую звезду международного авангардного искусства и музыки – Йоко Оно.

Йоко вышла на сцену и приняла позу сэйдза, сложив ноги под себя. Сэйдза, или «правильное сидение», – это традиционная поза для сидения на полу в Японии, символизирующая почтение и уважение.

Йоко было 32 года. Ее длинные черные волосы были зачесаны на косой пробор и собраны сзади в низкий пучок. На сцене не было ничего, кроме нее самой и ножниц, лежащих на полу перед ней.

Йоко представляла свою работу под названием «Отрежь кусок». Зрителям предлагалось по очереди выходить на сцену и отрезать кусок ее одежды. Поначалу люди сдержанно подходили к Йоко, брали в руки ножницы и отрезали небольшие кусочки от рукавов, выреза и подола ее юбки и блузки.

Но, по словам художницы и режиссера Элеонор Энтин, которая присутствовала там, «атмосфера стала мрачной и неприятной, когда несколько молодых людей… начали отрезать большие куски от юбки и свитера, обнажая бюстгальтер, а затем прикладывали отрезанное обратно. Они не переставали смеяться. Я помню, как [художница] Кэроли Шнеманн подошла к одному из них и дала ему пощечину, но это не смутило его. Ему нужна была Йоко – беззащитная жертва».

Подошел мужчина и встал над Йоко, раздумывая, откуда срезать кусок. «Это очень деликатное дело, – сказал он. – Это может занять некоторое время». После того как он разрезал ее комбинацию и обнажил бюстгальтер, он начал обрезать бретельки. Кто-то из зрителей заметил: «Он слишком увлекся». Одна женщина воскликнула: «Ради бога, перестаньте быть таким мерзавцем!» В глазах Йоко промелькнула тревога.

Энтин вспоминала: «Йоко сделала легкий жест в сторону кулис, и занавес сразу же закрылся, не дав зрителям возможности увидеть ее обнаженную грудь. Спектакль был окончен».

На первом представлении «Отрежь кусок» в Киото в 1964 году мужчина изображал, как наносит Йоко удары ножом. Через год после Нью-Йорка она проводила перформанс в Лондоне, где группа агрессивно настроенных мужчин прорвались на сцену и разрезали платье, а затем и нижнее белье, оставив Йоко обнаженной.

Позже Шнеманн вспоминала: «Это была очень опасная ситуация, особенно в то время, потому что тогда не было ни феминизма, ни других преград… В то время происходили ужасные вещи, и она не задумываясь выступила против этой тьмы, поставив себя в уязвимое положение. И в этом была ее сила».

В 2020 году, спустя более полувека после того, как «Отрежь кусок» впервые увидел свет, газета New York Times включила его в список «25 самых влиятельных произведений американского протестного искусства со времен Второй мировой войны».

Как и в случае с «Отрежь кусок», партитуры ко многим произведениям Йоко были написаны в виде поэтических инструкций к действиям и событиям. Иногда она исполняла их сама, но инструкции к ее «незаконченным» работам могли быть выполнены кем угодно, а некоторые, как «Отрежь кусок», требовали участия зрителя или слушателя. Приглашение зрителей к созданию произведения искусства стало вызовом традиционным представлениям о том, что такое искусство. В то время почти каждый художник в любой среде представлял законченную работу, будь то картины, предметы, пьесы, стихи или симфонии, но многие партитуры Йоко предлагали зрителям завершить их, выполнив физические или умственные действия. Например, в «Полете» с инструкцией «Лети» люди могли выйти на сцену и «летать», прыгая с лестниц, или же просто представить себе полет. В «Шепоте», работе о хрупкости человеческого общения, зрители играли в детскую игру в телефон. В рамках перформанса «Мешок» зрителям предлагалось забраться в матерчатый мешок, где они могли делать все, что пожелают: снимать одежду, танцевать, медитировать или даже дремать. Как говорила Йоко Оно, «мы все находимся в этом мешке, понимаете? Суть заключалась в его очертаниях: насколько мы видим человека. Внутри может происходить много всего – а может и вовсе ничего». В 1963 году Йоко представила еще один перформанс – «Земля». Она дала зрителям простую инструкцию: «Прислушайтесь к звуку вращения Земли». Я предлагаю вам попробовать сделать это прямо сейчас. Отложите книгу и погрузитесь в композицию Оно: «Прислушайтесь к звуку вращения Земли».

Художница и музыкант Лори Андерсон отметила: «У Йоко была революционная идея, что искусство происходит прежде всего в нашем сознании, и именно там она проявляла свое творчество». А историк искусства и куратор Рейко Томии добавила: «Она – художник-концептуалист, которая утверждала: „Вам не нужен объект или материал, чтобы создавать искусство“. По сути, все, что вам нужно, – это ваш разум. Вы можете создать картину в своей голове, в воображении – целое событие». Это было совершенно новое представление о том, каким может быть искусство и кто способен его создавать.

Первое из своих упражнений на воображение Йоко придумала, когда ей было 20, но их корни уходят в ее детство. Она родилась в Токио в семье, принадлежащей к клану Ясуда, – одной из самых богатых и влиятельных семей в японском бизнесе. В детстве она жила в условиях исключительной привилегированности: прислуга, элитные школы, роскошные летние и зимние дома – пока все это не прервала война.

В ночь с 9 на 10 марта 1945 года, когда Йоко было 12 лет, Соединенные Штаты сбросили на Токио 1665 тонн зажигательных бомб. Бо́льшая часть города была сожжена, погибло не менее 100 тысяч человек. Ее отец в это время находился в Ханое. Ее мать, братья и сестры укрылись в бомбоубежище, которое было вырыто в саду их особняка. Однако Йоко была больна лихорадкой и не могла покинуть свою спальню. Она наблюдала за тем, как бомбы падают на город, слышала свист и взрывы, чувствовала, как сотрясается земля, и видела, как горит Токио.

Мать Йоко приняла решение перевезти своих детей в деревню в префектуре Нагано. Там она купила небольшой дом, который, однако, был еще не достроен: не везде были доделаны потолки. Денег и еды не хватало.

В Нагано Йоко жила со своим младшим братом Кейске (Кей), за которого она чувствовала ответственность. «Мы голодали, мой брат выглядел очень грустным. Я помню, как подумала: „Почему бы нам не составить меню, которое действительно заставит нас чувствовать себя хорошо?“» Йоко предложила Кею: «Может быть, начнем с мороженого?» Она продолжила: «Лежа на спине и глядя на небо через дыру в крыше, мы обменивались меню, передавая его по воздуху, и использовали наше воображение, чтобы выжить».

«Мы составляли эти меню, представляли себе еду, – вспоминал Кей. – Это были первые проявления концептуального искусства моей сестры».

Перформанс «Отрежь кусок» означает для каждого свое. Многие восприняли его как феминистскую работу об уязвимости женщин и насилии, которому они подвергаются.

По словам критика Зои Лескейз, «перформанс „Отрежь кусок“, который сегодня признан одним из самых впечатляющих произведений феминистского искусства, мастерски отражает чувство, знакомое многим женщинам: ощущение, что они находятся внутри тела, на которое другие, по их мнению, имеют право».

Однако Йоко не стала раскрывать свой смысл перформанса «Отрежь кусок». Для нее это было просто каждое высказывание о нем. В этом и заключался смысл ее незавершенного искусства. Она создавала произведения, а зрители их «оживляли». В момент перформанса она как будто отказывалась от своих творений, подобно тому, как отказалась от одежды в «Отрежь кусок». Эти произведения становились частью того, кто соприкасался с ними, и новый автор мог придать им любой смысл, а мог и вовсе не вкладывать в них никакого значения.

Тем не менее со временем Йоко стала характеризовать «Отрежь кусок» как духовный акт о силе отдачи, вдохновленный историей о воплощении Будды, который раздал свое имущество и достиг просветления. В других случаях она говорила, что это произведение об уязвимости, доверии и призыве к миру. О своих ощущениях во время исполнения произведения она писала: «Мне казалось, что я молюсь. Я также чувствовала, что добровольно приношу себя в жертву». Однажды она сказала: «Когда я исполняю „Отрежь кусок“, то словно впадаю в транс и поэтому не испытываю страха». Однако она призналась, что, несмотря на вызывающий стоицизм, иногда она дрожала. Зрители не могли понять, что она боится, поскольку Йоко умела скрывать свой страх и излучать уверенность. Она научилась этому еще в детстве, когда, лежа в постели, наблюдала из окна за горящим Токио.

Вступление
Дитя океана

О Джоне Ленноне и The Beatles написаны тысячи книг и статей, и в большинстве из них Йоко Оно выступает карикатурным или диковинным персонажем, а то и вовсе злодейкой – эдакая соблазнительница, манипуляторша, мошенница, которая пленила Леннона и развалила величайшую группу в истории. Сага о Ленноне и The Beatles – одна из величайших историй, когда-либо рассказанных, однако роль Йоко была скрыта в огромной тени группы и еще больше омрачена вопиющим женоненавистничеством и расизмом.

Когда Йоко познакомилась с Джоном, он находился на пике своей небывалой славы. Джон как-то сказал, что The Beatles были популярнее Иисуса – и это было лишь небольшое преувеличение.

Когда Джон познакомился с Йоко, она тоже достигла определенного уровня известности – незначительного по сравнению со славой Леннона, но она была восходящей звездой мира авангардного искусства. Она стала половиной «Джона и Йоко», самой известной в мире пары – музыкантов, художников и пацифистов, «загадочного принца из мира рок-н-ролла, увлеченного… этой странной восточной женщиной», как Леннон описывал восприятие общественностью «миссис» и себя.

Травля началась сразу же. Поклонники The Beatles дежурили у здания Apple, штаб-квартиры группы в Лондоне, и, когда Йоко появлялась, кричали, чтобы она уезжала обратно в свою страну. Ее называли «уродливой япошкой».

Расистские и сексистские комментарии исходили от прессы, фанатов, окружения группы и других «битлов». Музыкант и художник Клаус Форман [2], который дружил и сотрудничал с группой, говорил: «Стерва – так называли Йоко мужчины, которым она угрожала, а угрожала она многим из них». Однажды Джон пригласил Йоко на студию звукозаписи, где работали The Beatles. В 2021 году Пол Маккартни признался в интервью: «Нам это не понравилось, мы думали: „Кто это и почему она сидит на моем усилителе?“» К началу 1970‐х Йоко, по словам телеведущего Дика Кэветта, стала «одной из самых противоречивых женщин со времен герцогини Виндзорской [3]». Не так давно журналист Рэй Коннолли обновил сравнение с Букингемским дворцом, сказав: «То, как общественность отнеслась к Меган Маркл, когда она начала встречаться с принцем Гарри, не идет ни в какое сравнение с той ненавистью, которая была направлена на Йоко, когда она сошлась с Джоном».

Детали ее частной жизни и творчества в основном никого не интересовали; Йоко не была значимой личностью сама по себе, если не учитывать ее влияние на Джона Леннона и группу. В результате впечатление большинства людей о ней сложилось из избитых, сенсационных и вымышленных версий истории, которая началась с момента ее знакомства с Джоном и закончилась его убийством – всего 14 из 90 с лишним лет, прожитых ею.

История Йоко Оно начинается в Токио. С детства она жила в достатке, но страдала от эмоциональной бедности. Родители держали дистанцию и не уделяли ей достаточно внимания. Они не только сами не сближались с дочерью, но и изолировали ее от других детей. Йоко внушали, что она слишком хороша для других и что они ею непременно воспользуются. Она жаждала любви и общения, но в юности эти потребности не были удовлетворены, и в ответ девушка возвела стены между собой и другими. Когда Йоко стала старше, ее отстраненность часто воспринималась как высокомерие, но на деле за ней скрывались глубокая тоска и печаль.

Бо́льшая часть частной и творческой жизни художницы была прямой реакцией на отчужденность родителей и ряд травм, которые ей довелось пережить. Когда в 1941 году началась война, Йоко было восемь лет. В двенадцать она стала свидетелем ужасных бомбардировок Токио зажигательными бомбами, и ее душевные страдания лишь усилились, когда семью эвакуировали из столицы в деревню. Там девочке приходилось просить милостыню и торговаться за еду. Когда она вернулась в Токио, город лежал в руинах.

Йоко росла в Японии и Америке, на два мира, при этом чувствуя себя чужой и на Востоке, и на Западе. Она училась в элитных школах. Учеба давалась легко, но Йоко испытывала тревогу, депрессию и одиночество. В подростковом возрасте она пыталась покончить с собой. В конце концов Йоко нашла убежище в своем воображении и искусстве.

Она поступила в университеты Токио и Нью-Йорка – и бросила оба. Затем переехала в Гринвич-Виллидж, где помогла совершить революцию в том, как люди думали об искусстве и как создавали его. По словам куратора, критика и историка искусства Ханса Ульриха Обриста, «она никогда не хотела ограничиваться одной формой искусства. Она – художник, поэт, скульптор, режиссер, архитектор, писатель, поэтому ее не принимали ни в одном из этих миров. Сопротивление было даже в авангарде». Как певица она разделила даже авангардный мир, используя свой голос как инструмент плача – диссонансный, стонущий, кричащий, достигающий глубин агонии и высот экстаза, что принесло ей немного поклонников, но еще больше презрения.

После первых неудач в общении с публикой (и еще одной попытки самоубийства) творчество Йоко получило признание в Нью-Йорке и Лондоне, где в 1966 году она познакомилась с Джоном Ленноном. И хотя на момент знакомства он уже был на пике славы, именно на ее работы Джон пришел посмотреть. Он вспоминал: «Мне рассказали об этом „событии“ – японской художнице-авангардистке, приехавшей из Америки. Она была потрясающей. Выставка была посвящена черным сумкам или чему-то подобному, и я подумал, что все это будет о сексе: художественно-фарсовые оргии. Потрясающе! Ну, это было далеко не так, как я думал».

Творчество Йоко было намеренно провокационным, что восхищало Леннона и аудиторию, жаждущую подобных вызовов, но вызывало раздражение у тех, кто познакомился с ним через The Beatles. В тот год, когда Йоко познакомилась с Джоном, The Beatles были на вершине хит-парадов с такими поп-песнями, как «Paperback Writer» и «Yellow Submarine»; Йоко же выла и стонала на сцене и заставляла людей забираться в мешки. Она сняла фильм под названием «№ 4» («Задницы»), который состоял исключительно из изображений обнаженных ягодиц.

Джон, который в то время страдал (он чувствовал себя подавленным и загнанным в угол, будучи «битлом», и был несчастлив в браке), был очарован и тронут легкостью и юмором творчества Йоко. Однажды он сказал, что, по его мнению, Йоко выражала себя настолько эффектно, настолько чисто, что многие люди не могли этого вынести. «Вот почему они не могут принять Ван Гога, – добавил он. – Он слишком реален, он причиняет боль».

Они полюбили друг друга, и Джон стал ее самым большим союзником, другом и соратником. Йоко почувствовала, что нашла свою вторую половинку. Это дало надежду на счастье, в возможность которого она не верила. Она никогда не испытывала такой любви и единения, как с Джоном. С ним Йоко чувствовала себя в безопасности, их чувства стали избавлением от боли и одиночества. Однако она была ошеломлена, когда пресса и общественность обрушились на нее за то, что она была с Джоном; ее обвиняли и поносили, когда The Beatles распались.

Оскорбленная общественным осуждением, Йоко с головой ушла в то, что было для нее по-настоящему важным: в искусство, музыку, активизм и своего мужа Джона. Более десяти лет она занималась сольной и совместной работой. Концепции исполнения желаний и позитивного мышления Йоко прослеживаются как в ее сольном творчестве, так и в совместной работе с Джоном. Песни «Imagine» и «Give Peace a Chance» появились благодаря ее творчеству и взглядам. Ее философские взгляды на искусство и активизм стали основой для многих их кампаний за мир. О знаменитой акции «В постели за мир» Джон сказал: «Та акция мира, которую мы устроили, была организована непосредственно Йоко».

Вместе они создавали смелые, забавные, глубокие и вдохновляющие события, которые включали музыку, искусство и политические акции, часто сочетая их в одном творческом порыве. Йоко и Джон стали, пожалуй, самой известной парой в мире. Они ненадолго расставались – Джон назвал это «потерянными выходными», – однако после воссоединения стали еще более преданными друг другу, чем прежде. В 1975 году у них родился ребенок – Шон Таро Оно Леннон. В конце 1970‐х Йоко была счастлива, как никогда раньше.

Затем произошло убийство, которое потрясло весь мир. Герой рабочего класса был мертв. Йоко была рядом со своим возлюбленным, и она была совершенно разбита.

Убийство доказало ей, что она всегда была права: мир – это далеко не безопасное место.

И эта тяжелая травма была только началом. После смерти Джона Йоко предали, ограбили, шантажировали, а ее жизнь оказалась под угрозой. Барбара Граустарк, журналистка, которая впервые взяла интервью у Йоко и Джона для Newsweek в 1980 году, а позже редактировала рассказы о ней в New York Times, сказала: «Было очень заметно, как она пытается продолжать жить как художница, как это было при Джоне, но ей постоянно напоминают: „Ты будешь следующей? Кто-то придет и за тобой?“»

Несмотря на все эти нападки, Йоко продолжала работать. После смерти Джона она предприняла удивительно успешную попытку защитить его наследие и сохранить его значимость. Хотя все ее творческие начинания всегда будут находиться в тени ее связи с кумиром миллионов, Йоко отважилась на новый этап сольного творчества. Миф о девушке, развалившей The Beatles, продолжал существовать, но начала появляться и другая история, которая корректировала этот избитый и сексистский рассказ.

Многие художники, музыканты, критики и историки признали, что Йоко Оно была одним из первопроходцев в своих областях. В мире искусства началась переоценка ее творчества. С 2000 года в крупнейших музеях мира проходили ретроспективы ее работ. В 2009 году на Венецианском кинофестивале Йоко вручили Золотого льва за вклад в искусство. Искусствовед Джонатан Джонс, описывая ее выставку в Музее Гуггенхайма в Бильбао в 2014 году, задал риторический вопрос: «Есть ли какой-нибудь стиль современного искусства, первопроходцем которого она не была?» Самая масштабная ретроспективная выставка «Йоко Оно: Музыка разума» открылась Современной галерее Тейта в Лондоне в 2024 году, когда художнице исполнился 91 год. Рецензия в Financial Times была озаглавлена: «Первопроходец концептуального искусства получает заслуженное признание».

Музыкальное творчество Йоко также подверглось переоценке. Переиздания ее ранних альбомов, которые в основном игнорировались или подвергались критике, получили высокую оценку. Ее музыку хвалили многие музыканты. Курт Кобейн назвал ее «первой женщиной – панк-рокером», а Пит Тауншенд отметил: «Она была одной из первых арт-террористок, сочетая глубокую мораль с конфронтацией и шоком». В 2020 году [4] поп-певица Майли Сайрус сделала татуировку на плече с запиской, которую получила от самой Йоко. Ким Гордон подытожила: «Йоко по-прежнему остается одним из самых радикальных музыкантов современности. Она намного опередила свое время».

В 2000‐х годах ремиксы на песни Йоко ротировались в клубах и барах по всему миру, а после того как 12 ее пластинок заняли первое место в чарте Billboard Dance Club, газета New York Times назвала Йоко «королевой неодиско». Потом она выпустила еще 13 танцевальных хитов, занимавших первые строчки хит-парадов.

При этом Оно неустанно создавала новую музыку, сотрудничая с талантливыми исполнителями. Ее влияние признавали такие музыканты, как Гордон, Патти Смит, Терстон Мур, Лори Андерсон, Леди Гага и RZA. Дэвид Бирн сказал: «Люди фокусировались на The Beatles, но там, на острие экспериментальной музыки, – с Джоном Кейджем и ему подобными – Йоко создавала новую музыку: эти прекрасные, неземные песни, а также яростные песни, обличающие войну и бесчеловечность».

Со временем менялось и восприятие ее политической деятельности. Йоко была влиятельной активисткой, выступавшей за прекращение насилия с применением огнестрельного оружия, борьбу с голодом, ликвидацию ядерного оружия и за разоблачение и прекращение насилия в отношении женщин. Она работала над повышением осведомленности и поддержкой лечения СПИДа и других заболеваний. Она была ярой защитницей окружающей среды и прославляла природу. В основном ее признали за работу во имя мира – более полувека выступлений, песен, кампаний с плакатами и билбордами, фильмов, инсталляций, протестов, писательской деятельности и другой пропаганды. Рич Томас написал в журнале Magnetic: «До Боно была Оно».

Йоко была активной сторонницей феминизма. Она создавала яркие произведения феминистского искусства, включая такие противоречивые работы, как «Отрежь кусок», фильм «Муха» и инсталляцию «Восхождение», в которой она просила женщин по всему миру рассказать о своих страданиях. Ее песни «Woman Power», «Sisters, O Sisters» и «Angry Young Woman» стали гимнами феминизма. Освобождение было темой ее альбома Feeling the Space. На протяжении десятилетий она вдохновляла бесчисленное множество женщин. Синди Лопер рассказала, что, когда ей было 16 лет, Йоко открыла ей глаза на то, как общество относится к женщинам. «Она разрушила все представления о том, каким может быть художник и какой может быть женщина. Она была сексуальной, не боялась выражать себя, и у нее не было границ. Она показала мне, как покинуть место, где люди говорили мне: „Кто-то должен прийти и исправить тебя“. Она сказала мне, что это нормально – быть такой, какая ты есть, – такой, какая я есть».

Наконец, восприятие Йоко как мыслителя изменилось. Когда я брал у Джона интервью в 1980 году, он сказал: «Она – учитель, а я – ученик. Я знаменитость, тот, кто должен знать все, но она – мой учитель. Она научила меня всему, что я, черт возьми, знаю». Все больше людей стали ценить ее за то, что Джон называл ее «мудростью из другого мира». «Йоко – дитя западного и восточного постмистицизма, – сказал DJ Spooky (Пол Д. Миллер). – Она шаман. Шаманы – это трансцендентные личности, которые могут направлять вас в нужное русло. Вот как я ее воспринимаю».

Йоко очень страдала, но при этом испытывала огромную радость. Она создавала свои работы с целью вдохновлять и исцелять. Она сочетала искусство с активизмом, призывая людей взять на себя личную ответственность за мир во всем мире. Ее идея была ясной и последовательной: «Человеческие страдания универсальны, но мы не должны отчаиваться. Вместе мы можем изменить мир».

В 1980 году, когда мне было 24 года и я был начинающим журналистом, я получил задание мечты – взять интервью у Йоко и Джона для журнала Playboy. Оставалось только уговорить их согласиться на это. В ответ на мой запрос, отправленный телеграммой, позвонила ассистентка Йоко и поинтересовалась, когда и где я родился. Видимо, интервью зависело от того, что Йоко обнаружит в моей астрологической и нумерологической картах.

Очевидно, звезды и числа были на моей стороне. На следующий день ассистентка вновь позвонила и сказала, что Йоко обдумала мое предложение и готова встретиться со мной, поэтому я вылетел в Нью-Йорк из Лос-Анджелеса. Следуя инструкциям, я отправился в многоквартирный дом «Дакота» в Верхнем Вест-Сайде.

Неоготический дом «Дакота» был назван так, потому что, когда он был построен в начале 1880‐х годов, его расположение в Верхнем Вест-Сайде было отдаленным от Нью-Йорка, как расположение одноименного штата. В 1980 году здание, занимающее квартал от Семьдесят второй до Семьдесят третьей улицы в Центральном парке на западе, стало известно благодаря снятому в нем фильму Романа Полански «Ребенок Розмари» и его знаменитым жильцам, среди которых были Лорен Бэколл, Рудольф Нуреев, Леонард Бернстайн и – самые известные из всех – Йоко и Джон, которым принадлежали несколько квартир. В их число входила и главная резиденция на седьмом этаже, куда можно было добраться на усталом, стонущем лифте со зловещей горгульей, взирающей на пассажиров свысока. На втором этаже находилась Studio One, офис Йоко, а также квартира, служившая в основном гардеробной. Элтон Джон, друг Йоко и Джона и крестный отец их сына Шона, однажды прислал супругам дразнящую открытку с измененным текстом песни «Imagine»:

Представьте шесть квартир у нас,

Это нетрудно сделать.

В одной – меха целый запас,

В другой – обуви навалом. [5]

Пройдя через вестибюль здания, я попал в Studio One. Здесь я миновал приемную, где вдоль стеллажей с картотекой висели загадочные надписи: «яблоко», «пальмовый пляж», «голштинские коровы». Чтобы добраться до них, нужно было подняться по лестнице, напоминающей библиотечную. В приемной я увидел книжные полки, плакаты в рамках, фотографии и часы, которые показывали десять минут. Как и было велено, я снял обувь, и меня провели в кабинет Йоко.

Рост Йоко – примерно метр шестьдесят. «Приятно быть маленькой, – написала она однажды, – как рисовое зернышко… Такой же незначительной, как бумага». Ее черные волосы были зачесаны назад. Даже при тусклом освещении на ней были темные солнцезащитные очки. Она курила сигарету Nat Sherman. Первым, что сказала Йоко, было: «У вас очень сильные цифры». Она сделала затяжку и добавила: «Они хорошо подходят к цифрам Джона». Ее помощница принесла нам японский чай.

Я с любопытством оглядел комнату. В святая святых Йоко меня встретил белоснежный ковер, такие же диван и стулья, а также изящная скульптура белой пальмы. Здесь же расположились ширма сёдзи и пианино. Стены были обшиты деревянными панелями, а на зеркальных витринах можно было увидеть египетские артефакты: череп и золотой нагрудник. На одной из стен висел портрет Джона и Шона – оба с волосами до плеч. На стеклянном журнальном столике, окованным черным железом, стояла дубовая шкатулка, инкрустированная слоновой костью и нефритом; по перекладине под столиком скользила золотая змея. А на потолке с эффектом тромплей было нарисовано небо.

Йоко рассказала мне о проекте, над которым они с Джоном работали, – альбом, возможно, даже два: «Диалог между нами, чередование песен, пара, разговаривающая друг с другом, рассказывающая историю».

Я ответил на ее вопросы о моей концепции интервью. Чтобы убедить ее согласиться на участие, я принес ей копии предыдущих интервью журнала Playboy с такими знаменитостями, как Мартин Лютер Кинг-младший, Альберт Швейцер, Боб Дилан и президент Джимми Картер. Просмотрев их, она сказала: «Такие люди, как Картер, представляют только свою страну. Мы с Джоном представляем весь мир».

Йоко сказала мне, что, посмотрев мои астрологическую и нумерологическую карты, она пришла к выводу: «Это очень важное время для вас». Она согласилась на интервью, добавив: «Это интервью будет значить больше, чем вы можете себе представить сейчас». С этими словами она отпустила меня.

Следуя указаниям, я позвонил ей на следующий день, и она попросила меня прийти в «Дакоту» в полдень. Когда я приехал, мне пришло сообщение, в котором говорилось, что я должен встретиться с ней и Джоном в ближайшем кафе.

В наши дни считается большой удачей, если журналисту удается провести час или два со звездой кино или музыки, но в сентябре 1980 года я провел с Йоко и Джоном почти три недели. Каждый день с утра до вечера я был рядом с ними: в их квартире, в офисе Йоко, в кофейнях и ресторанах, на задних сиденьях лимузинов и в студиях звукозаписи. Мы гуляли по улицам Верхнего Вест-Сайда и по Центральному парку. Я брал у них интервью – как вместе, так и по отдельности. Они ни разу не попросили прервать запись. Они были нежны друг с другом. Джон с любовью поддразнивал Йоко; в ответ она закатывала глаза.

После завершения интервью и написания статьи я вернулся в Калифорнию. Журнал должен был выйти в начале декабря, но, когда мой редактор получил предварительный экземпляр, он отправил его в «Дакоту». Йоко позвонила мне в Лос-Анджелес утром в воскресенье, 7 декабря. Она оставила сообщение на автоответчике. Когда я перезвонил, трубку подняли, но никто не говорил. Я знал, что Джон редко отвечал на телефонные звонки, и когда я услышал на другом конце провода простой свист, то сказал, что знаю, что это он. Мы немного поговорили, а затем Йоко снова позвонила с другого номера. Они были довольны интервью. Йоко повторила, что это очень важно. Мы проговорили полчаса и обсудили возможность встретиться, когда я вернусь в Нью-Йорк. Мы втроем просматривали их альбомы, по одной песне за раз – песни Джона из The Beatles, его совместные работы и сольные произведения, – говорили об их происхождении и значении. Я хотел продолжить обзор песен, которые мы еще не рассмотрели. Затем мы попрощались.

На следующий вечер я сидел дома и смотрел Monday Night Football. Ведущий Говард Коселл прервал игру сообщением о том, что Джон был застрелен.

Это было немыслимо. Джон убит. Я пытался связаться с Йоко, но не смог. Тогда я собрал чемодан и вылетел в Нью-Йорк первым же рейсом. Я взял такси до «Дакоты», но к зданию было невозможно подъехать. Там собрались тысячи людей; толпа хлынула в Центральный парк. Я вышел из такси и присоединился к ним, разделяя их скорбь.

Из наших бесед я узнал, что последние пять лет, начиная с рождения Шона, Йоко и Джон провели более спокойно, чем когда-либо. Джон взял на себя воспитание Шона – он был домохозяином, а Йоко управляла семейным бизнесом: их издательскими компаниями, их долей в Apple, звукозаписывающей компании The Beatles, а также судебными делами и инвестициями в искусство, антиквариат и недвижимость. По слухам, в то время их состояние оценивалось в 150 миллионов долларов. Ленноны совершили несколько путешествий, но в целом предпочитали уединение. У них была горстка близких друзей, но они мало с кем виделись. В результате, когда Джон ушел из жизни, Йоко осталась одна. Я стал одним из тех, кто помогал ей пережить этот период, который она позже назвала «сезоном стекла», когда она была хрупкой, как стекло, и почти разбилась вдребезги.

В последующие годы мы стали хорошими друзьями, я сблизился с Шоном. Я часто навещал их в Нью-Йорке и останавливался в «Дакоте» или в поместье Йоко в Колд-Спринг-Харбор. Она была совой. Иногда, при личной встрече или по телефону, мы не могли заснуть и разговаривали всю ночь напролет.

Я брал у Йоко интервью для других статей и проектов, а также несколько раз работал с ней. В 1983 году я помог выпустить «Heart Play: Unfinished Dialogue» – запись диалогов Джона и Йоко для продвижения альбома Milk and Honey. В следующем году я помогал собирать артистов для записи кавер-версий на ее песни для альбома Every Man Has a Woman. В 2000 году Йоко написала предисловие к моей книге «Все, что мы говорим», которая была основана на интервью с ней и Джоном. А в 2008 году я опубликовал мемуары о том, как моя семья боролась с наркотической зависимостью одного из моих детей. Йоко с готовностью позволила мне процитировать слова из песни Джона и позаимствовать название для этой книги – «Beautiful Boy» [6].

В те годы я часто путешествовал с Йоко. В 1987 году я поехал с ней в тогдашний СССР на форум мира Михаила Горбачева. Помню, как Горбачев цитировал Леннона – Джона Леннона, а не Владимира Ильича Ленина, и как днем мы с ней гуляли по Арбату, центральной улице Москвы, и дети, заметив Йоко, окружили нас и спели «Imagine» на ломаном английском. Это тронуло ее до слез.

Также я отправился в путешествие с Йоко и Шоном по Японии. Мы посетили Токио, Киото и другие города; я был представлен членам ее семьи, посетил ее родовое гнездо и место, где она провела детство, побывал в местах, где она выставлялась до того, как познакомилась с Джоном, и в местах, которые они посещали вдвоем. Йоко и Шон также часто навещали меня в Калифорнии. Иногда Шон приезжал один и жил с моей семьей. Мы ездили в Диснейленд, и я возил его заниматься серфингом в Санта-Крус. Я проводил много времени с Йоко и Сэмом Хавадтой, ее бойфрендом с 1981 по 2000 год или около того. Мы вместе ездили в Японию, Лондон и Лос-Анджелес, а также навещали Шона в школе-интернате в Женеве. Я был рядом с ней в самые трудные годы ее жизни, в том числе когда ее предали люди, которым она доверяла, и когда ее жизни угрожала опасность. Из-за угроз их жизням Йоко и Шон переехали из Нью-Йорка ко мне в Сан-Франциско. Я поддерживал ее, когда ей было особенно тяжело, – но это была игра в одни ворота. Йоко стала моим близким другом и помогала моей семье пройти через наши проблемы. В книге «Beautiful Boy» я рассказываю о своих друзьях, которые помогли спасти жизнь моему сыну, страдающему от наркотической зависимости и жившему на улицах Сан-Франциско. Среди этих друзей были Йоко и Шон. Они взяли его к себе в Нью-Йорк, а затем отвезли на свою ферму в северной части штата Нью-Йорк, где он начал лечение от пагубной зависимости.

Это было в 2002 году. После этого мы с Йоко поддерживали связь на протяжении более чем десяти лет. Я продолжал видеться с ней в Нью-Йорке и Сан-Франциско, мы часто общались по телефону. Однако постепенно наши пути начали расходиться.

В 2021 году я принял решение написать биографию Йоко. В то время она уже вышла на пенсию и перестала давать интервью, но я много общался с ней за эти годы и хорошо ее знал. Однако я понимал, что написать историю Йоко будет нелегко, потому что она – сложный человек с непростой жизнью. Кроме того, наша дружба создавала некоторые препятствия. С одной стороны, наши близкие отношения позволили мне создать книгу, которую никто другой не смог бы написать. Я стал свидетелем событий в ее жизни, о которых другие не подозревали, и видел, как они влияли на нее. Поскольку я был рядом с ней, то точно знал, когда те или иные сообщения в прессе и сплетни были правдивыми, а когда – нет. Я видел те стороны Йоко, о которых другие могли лишь догадываться. Я был рядом не только в ее худшие дни, когда паранойя, страх и уныние овладевали ею, но и в лучшие, когда она была счастлива, творила и вдохновлялась, проявляя ту потустороннюю мудрость, о которой говорил Джон.

Наравне с тем, как дружба с Йоко позволила мне получить доступ к бесценной информации, она поставила меня перед сложным вопросом: может ли журналист рассказать правдивую историю своего друга? Мне было бы неинтересно представлять миру идеализированную версию истории Йоко. Ни она, ни Шон, ни их представители не читали рукопись этой книги. Однако книги, написанные друзьями героев, отличаются от книг, написанных беспристрастными биографами. В них есть некоторая предвзятость (я раскрою свою в самом начале), но они обладают уникальной проницательностью именно из-за особых отношений между авторами и их героями. Я надеюсь, что читатель почувствует, что все, написанное здесь, – правда.

В этой книге я не старался приукрасить реальность, чтобы представить Йоко в образе святой или грешницы. Я стремился как можно более точно воссоздать события и диалоги, чтобы рассказать о том, что происходило на самом деле. Мне не нужно было пытаться представить, какой Йоко могла бы быть. За десятилетия нашей дружбы я хорошо узнал ее и сделал все возможное, чтобы показать ее настоящую.

В своей книге я рассказываю о взлетах и падениях Йоко. Я раскрываю источники и глубину ее боли и страхов. Также я хочу продемонстрировать ее мудрость, чувство юмора, талант, умение вдохновлять и находить радость в мелочах. Я хочу показать ее стойкость, сострадание, гениальность и триумфы.

В любом случае эта книга не только о конкретном человеке. Цитируя «битлов», можно сказать, что это волшебное таинственное путешествие [7] по значимым временам и местам. Это книга о том, как на людей влияют тяжелые переживания – и как меняют их. О том, как люди выживают. О тех, кто видит мир иначе, думает иначе и страдает от этого. Об искусстве, творчестве и мечте о мире без насилия.

Когда я оглядываюсь на более чем девяностолетнюю жизнь Йоко, я вижу одну из величайших историй нашего времени – это мучительное, волнующее и вдохновляющее путешествие.

Первая часть
Выше нас только небо
1933–1966

Глава 1

«Мои родители были близки друг с другом, но не со мной, – как-то сказала Йоко. – Мой отец был очень отстраненным человеком. В детстве, если я хотела провести с ним время, мне приходилось звонить ему в офис и договариваться о встрече. А мама жила своей жизнью. Она была красива и выглядела очень молодо. Она часто говорила: „Ты должна радоваться, что твоя мама так молодо выглядит“».

Йоко вспоминала: «Я обожала маму, но это не было взаимно. Она занималась своей жизнью».

Хотя отстраненность родителей причиняла боль и вызывала злость, Йоко также испытывала к ним определенное уважение. Однажды она сказала о матери: «Я рада, что она была такой, а не сидела рядом со мной и не говорила: „Ты вся моя жизнь“… потому что это стало бы тяжелым бременем. Я не чувствую, что должна ей что-то. В этом смысле я восхищаюсь ее силой и умом. Мама научила меня быть независимой, чтобы я могла оставаться собой под давлением семьи Ясуда-Оно».

Йоко не преувеличивала, когда говорила о давлении, которое на нее оказывала ее известная семья. Ее мать принадлежала к семье Ясуда, которая с конца 1800‐х годов и до Второй мировой войны была одной из четырех самых влиятельных и богатых семей в Японии. Конгломерат, которым владела семья, включал Yasuda Bank – некогда крупнейший банк в Японии, впоследствии ставший Fuji Bank. Отец Йоко занимал пост исполнительного директора этого банка. «Мать часто напоминала: „Твой отец был всего лишь президентом банка, но мой отец был его владельцем“».

Исоко, мать Йоко, была внучкой Дзэндзиро Ясуды, который, как утверждает New York Times, когда-то был самым богатым человеком в Японии. «Его часто называли японским [Дж. П.] Морганом, потому что, как и его американский коллега, он не только был чрезмерно богат, но и контролировал благосостояние людей через отделения банка». Помимо того, что он был бизнесменом, увлекался искусством и отдавал дань уважения японским традициям, таким как чайная церемония, покровительствовал актерам кабуки и борцам сумо. Последние годы жизни Дзэндзиро посвятил благотворительности, пожертвовав средства на строительство Аудитории Ясуда в Токийском университете и концертного зала Хибия под открытым небом в Токио.

Исоко была младшим ребенком старшей дочери Дзэндзиро. (По сути, Дзэндзиро усыновил мужа дочери, чтобы зять мог взять его фамилию [8].) Детство Исоко провела в огромном поместье в Токио, занимаясь верховой ездой и гуляя в обширных садах.

В ее семье считалось неприемлемым, чтобы женщина строила карьеру, но Исоко разрешалось заниматься своими увлечениями. Став старше, она обучалась живописи, традиционному пению и игре на музыкальных инструментах. Йоко говорила, что ее мать была moga – «современной девушкой». Сохранились фотографии Исоко в длинных облегающих платьях по парижской моде, с нитями жемчуга и яркой помадой на губах. Ее волнистые волосы были коротко подстрижены и зачесаны на косой пробор, как у Греты Гарбо. Исоко посещала роскошные званые вечера, включая один из них на курорте Каруидзава, где у ее семьи был дом в пригороде. Именно там она познакомилась с Эйсукэ Оно, который был поразительно высоким, образованным, красивым – и к тому же музыкантом.

Семья Эйсукэ Оно, отца Йоко, ведет свое происхождение от обедневшего самурая, чей сын, получивший образование в Соединенных Штатах, добился успеха и в конце концов занял пост президента Промышленного банка Японии.

С юных лет Эйсукэ был одаренным пианистом и надеялся построить карьеру музыканта. В подростковом возрасте он активно выступал с концертами и сольными программами, завоевав популярность среди молодых людей, которые проводили лето со своими семьями в Каруидзава. Там, на одной из вечеринок в загородном поместье семьи Ясуда, Эйсукэ встретил Исоко.

В то время большинство браков в Японии устраивались свахами, но Исоко и Эйсукэ полюбили друг друга. «Бабушка много раз говорила мне, что предпочла дедушку бесчисленному множеству мужчин, которые просили у нее и ее семьи ее руки», – вспоминает Акико Оно, племянница Йоко. Но семья не одобряла этого. Хотя Оно не были бедными – отец Эйсукэ также занимал высокую должность в банке, – состояние семьи Ясуда значительно превосходило состояние семьи Оно. Также семья Исоко исповедовала буддизм, а семья Эйсукэ – христианство. Кроме того, музыкант был неприемлем в качестве зятя. Но это перестало быть препятствием, когда Эйсукэ согласился с желанием отца заняться банковским делом, неохотно отказавшись от мечты стать музыкантом. Он поступил в Токийский императорский университет, где изучал экономику и математику. После окончания университета в 1927 году в возрасте 25 лет Эйсукэ начал работать клерком в токийском отделении Yokohama Specie Bank и быстро продвигался по карьерной лестнице.

3 ноября 1931 года в Токио состоялась пышная свадьба Оно и Ясуда, на которой присутствовало все высшее общество города.

Молодожены переехали в особняк, который находился в одном из самых престижных районов Токио, где также располагалось множество иностранных посольств. По словам Йоко, Эйсукэ, строивший карьеру в банковском деле, был огорчен тем, что под давлением ему пришлось отказаться от музыкальной карьеры. Исоко же вела домашнее хозяйство, в основном присматривая за более чем 30 слугами, и продолжала брать уроки рисования и музыки. Они с Эйсукэ устраивали роскошные приемы. Будучи членом престижного загородного клуба Сагами, Эйсукэ играл в гольф три раза в неделю.

В начале февраля 1933 года Эйсукэ переехал в Соединенные Штаты, чтобы руководить банком в Сан-Франциско. Исоко осталась в Токио, будучи на 34‐й неделе беременности.

Дочь Исоко и Эйсукэ появилась на свет через две недели после его отъезда, 18 февраля 1933 года в половине девятого вечера. Девочку назвали Йоко, что в переводе означает «дитя океана».

Пока Эйсукэ был за границей, Исоко жила со своими родителями в поместье Ясуда в Токио. Йоко видела своего отца только на фотографии. Каждый вечер перед сном мать показывала ей снимок Эйсукэ и просила «пожелать папе „спокойной”».

Сохранились семейные фотографии и домашние видеозаписи, на которых запечатлены первые годы жизни Йоко. На одной из фотографий она сидит, держа в руках плюшевого мишку, в комбинезоне с капюшоном. На видео она подползает к спящей матери, и Исоко, проснувшись, нежно обнимает и покачивает ее, убаюкивая.

Этот образ заботливой и внимательной матери резко отличался от той Исоко, которую Йоко знала в более взрослом возрасте, холодной и отстраненной. Исоко была красивой, статной, но появлялась и уезжала – то за покупками, то на званый ужин. На приемах, которые устраивала Исоко, няня выводила Йоко, чтобы друзья ее матери могли полюбоваться девочкой, а затем уводила обратно.

Йоко вспоминала, что Исоко лишь притворялась заботливой матерью в домашних видеороликах, которые отправляла Эйсукэ: «Она никогда не проводила со мной так много времени, как во время съемок». По словам Йоко, ее мать «на самом деле не хотела признавать, что она мать. Она всегда говорила что-то вроде: „Сегодня я встретила того-то… Они узнали, что у меня есть дети, и были так удивлены! Они не могли в это поверить!“ И так далее».

Несмотря на то что Исоко предпочитала жить своей жизнью, она дала няням Йоко подробные инструкции по уходу за ребенком. Они не должны были баюкать ее на руках, потому что Исоко боялась, что такие движения повредят мозгу дочери. Персоналу было запрещено помогать Йоко подняться, если та упадет. «У меня есть смутные воспоминания о том, как несколько женщин в кимоно смотрели на меня, не пытаясь помочь, пока я пыталась подняться с земли», – вспоминала Йоко. Она также помнила, что няням было поручено дезинфицировать сиденья в железнодорожных вагонах ватными тампонами, смоченными в спирте, когда семья путешествовала. «У моей матери была гермофобия, – рассказывала Йоко. – В результате я тоже стала помешанной на чистоте. Однажды я бросила карандаш, одолженный у одноклассницы, потому что он все еще был теплым. Даже сейчас мне неприятно сидеть на подушке или стуле, которые сохраняют тепло того, кто только что сидел на них».

В 1935 году Эйсукэ послал за Исоко и дочерью. Йоко было два с половиной года, когда они с матерью покинули Японию на корабле Michuru. Йоко навсегда запомнила свои первые впечатления от Сан-Франциско: свежий воздух, яркий свет.

Когда они сошли на берег, Эйсукэ уже ждал их на причале, одетый в длинное пальто и шляпу. Он подошел к Исоко и поцеловал ее. Затем заметил Йоко и небрежно поцеловал и ее. Так она впервые встретилась с отцом.

Уже став взрослой, она вспоминала, как Эйсукэ попросил ее показать руки. Она протянула их, и отец коротко заметил, что они слишком маленькие для того, чтобы Йоко могла стать великой пианисткой. «После его слов мне показалось, что мои руки стали еще меньше», – сказала она.

Йоко отмечала, что ее детские воспоминания о полном одиночестве не соответствовали образу на домашних видеозаписях, где она танцевала и играла. «Я научилась показывать родителям то, что они хотели видеть, – призналась она мне. – Я хотела, чтобы они гордились мной. Я хотела им нравиться. Но на самом деле я была очень несчастна».

В 1937 году, когда Япония вступила в войну с Китаем, Эйсукэ принял решение отправить семью обратно в Токио. Йоко тогда было всего четыре года, и у нее появился младший брат Кейске (Кей), который родился в 1936‐м.

В дошкольном возрасте Исоко записала Йоко в «Дзию Гакуэн», в школу, которую некогда посещала сама. Это было прогрессивное учреждение, где особое внимание уделялось искусству, включая пение и композиторское мастерство.

Один из преподавателей попросил учеников обратить внимание на звуки окружающей среды – ветер, пение птиц – и перевести их в музыкальные ноты. Для Йоко этот процесс был естественным, и, хотя она не осознавала, в тот день она познакомилась с концептуальным искусством.

В 1939 году банк перевел Эйсукэ в нью-йоркский филиал. Спустя год, 27 сентября 1940‐го, Япония заключила Тройственный пакт с Германией и Италией. Исоко опасалась, что США могут запретить въезд гражданам Японии в страну, поэтому вместе с Йоко и Кеем отправилась в Нью-Йорк, чтобы быть рядом с мужем.

Семья жила в пригороде Нью-Йорка. Семилетнюю Йоко отдали в государственную школу, где она впервые столкнулась с проявлением расизма. «Мы пошли в кинотеатр, и оказалось, что злодеи в нем были азиатами, – рассказывала она. – Люди освистывали нас в темноте. Некоторые люди бросали в нас камни».

Семье приходилось закрывать окна в доме, так как соседи жаловались на запах японской кухни. Когда Йоко с семьей проходили по улице, люди выкрикивали оскорбления. Пришло время покинуть США.

Чета Оно вернулась в Японию в феврале 1941 года, когда Йоко было восемь лет. Они покинули Соединенные Штаты как раз вовремя: в следующем году более 100 тысяч американцев японского происхождения были вынуждены покинуть свои дома и были помещены в «центры перемещения» [9].

Вскоре после возвращения в Токио Эйсукэ назначили главой отделения банка в Ханое. Йоко снова осталась без отца.

С трех лет Йоко начала брать уроки игры на фортепиано. Позже, как и Исоко, она также обучалась традиционным японским искусствам, включая пение, каллиграфию и рисование.

Семья немногих детей считала достойными того, чтобы играть с Йоко. «Мне и в голову не приходило, что я должна играть с кем-то, – вспоминала она. – Моя мать считала, что мои друзья могут воспользоваться нашей семьей».

Йоко была очень одинока. Она так часто оставалась одна, что звонила в колокольчик и просила слуг принести чай, просто чтобы пообщаться хоть с кем-то.

Воображение помогло Йоко пережить одинокое детство; разум стал ей самым верным другом. Она замкнулась в себе, часами рисовала в блокноте и придумывала истории, смотрела на облака и мечтала. В неизменности неба она находила покой и безопасность.

Глава 2

7 декабря 1941 года Япония атаковала Перл-Харбор, а на следующий день, 8 декабря, США объявили Японии войну. В это время Эйсукэ находился в Ханое, где он работал управляющим филиалом банка. Йоко было восемь лет, и она не совсем понимала, чем занимается ее отец, но знала, что его нет рядом. Эйсукэ часто отсутствовал в жизни Йоко, но тогда все было по-другому. Она не могла понять, как он мог оставить жену и детей – Йоко, Кея, а теперь и младшую сестренку Сэцуко – в такое опасное время?

Война застала врасплох японскую семью, имеющую тесные связи с Соединенными Штатами. «Всего за несколько месяцев до этого я ходила в [американскую] школу и каждое утро давала клятву верности флагу», – рассказывала Йоко.

Поначалу занятия в японской школе проходили без перебоев, и Исоко изо всех сил старалась вести себя так, как будто ничего не изменилось. Однако к 1945 году Америка начала безнаказанно бомбить Токио. Воздушные налеты происходили по ночам. Когда раздавался звук сирен, Исоко брала детей и спускалась в бомбоубежище, расположенное в саду.

В бомбоубежище было радио. Йоко слушала передачу, в которой звучали слова прощания летчиков-камикадзе. «Перед вылетом им разрешалось сказать что-нибудь по радио своим родителям или близким родственникам, – рассказывала Йоко в интервью BBC. – И все они говорили: „Мамочка, я ухожу и желаю тебе долгих лет жизни“ или что-то в этом роде. Это было самое ужасное, что я когда-либо слышала, и я никогда этого не забуду… Это невероятно жестоко по отношению к любому человеческому существу. Думаю, это полностью изменило мое представление о войне».

В школе проводились учения, во время которых дети прятались под партами. Дома прислуга либо была призвана на службу, либо сбежала. На улицах царил хаос, а отца Йоко все время не было рядом.

В ночь с 9 на 10 марта 1945 года началась ковровая бомбардировка Токио. Исоко поспешила отнести Кея и Сэцуко в бомбоубежище, а Йоко из-за высокой температуры осталась в спальне. Из окна она наблюдала за тем, как горит Токио.

Многие семьи одноклассников Йоко бежали в горы, но, когда Исоко приняла решение покинуть город, у нее был другой план. Подруга рассказала ей о деревне в префектуре Нагано, и Исоко представила себе буколическую сельскую общину, где ее семья могла бы жить до тех пор, пока не станет безопасно вернуться в Токио.

Исоко отправила своих детей – двенадцатилетнюю Йоко, восьмилетнего Кея и трехлетнюю Сэцуко – с единственной оставшейся служанкой в переполненном поезде в деревню в Нагано. Там Исоко купила небольшой дом. Когда Йоко приехала, оказалось, что крыша дома еще не достроена. Пока Исоко оставалась в Токио, Йоко взяла на себя роль старшей в семье, добывая еду для младших брата и сестры. Она попрошайничала и торговалась, обменивая кимоно, драгоценности и антиквариат на рис.

Когда Исоко наконец приехала, Йоко ходила с ней, чтобы обменять что-то еще из семейного имущества. Однажды им с матерью пришлось тащить телегу через рисовое поле. Йоко никогда не забудет, как увидела свою мать, всегда безупречно одетую, перепачканной грязью и выглядящей «несчастной».

По словам Йоко, местные жители «создавали немало проблем»: «Они считали нас испорченными [городскими богачами], и теперь настал наш черед страдать».

В сельской школе, которую посещали Йоко и Кей, другие дети сторонились их и насмехались над ними. Ее называли американской шпионкой «за то, что недостаточно бегло пела национальный гимн Японии». Она вспоминала, что «деревенские дети, которые ненавидели городских, бросались камнями».

Исоко часто ездила в Токио, чтобы привезти новые вещи для обмена. Когда она уезжала, Йоко приходилось брать на себя заботу о брате и сестре. «Я нашла фермерский дом, где на полу лежала целая гора картофеля, – вспоминала она. – Я наполнила свой рюкзак до отказа, он был почти вровень со мной и таким тяжелым, что мне приходилось отдыхать через каждые два шага на пути домой, в свою деревню». Вместе с Кеем они собирали грибы и шелковицу.

Чувство страха, болезни и голода – то есть угасания – стало постоянной темой в творчестве Йоко. Ментальные уловки, которые она придумывала, чтобы выжить, также занимали центральное место в ее мышлении и творчестве. Она продолжала мысленно находить спасение в безмятежности неба. Она придумывала воображаемые блюда для своего страдающего от голода брата. Кей вспомнил, как однажды она сказала: «Съешь воображаемое яблоко. Оно насытит тебя». Он засмеялся: «Это действительно утоляло ее чувство голода – у нее было прекрасное воображение, – но меня это не спасло».

Йоко страдала от анемии и часто болела из-за плохого питания. В какой-то момент у нее обнаружили плеврит. Ей также удалили аппендикс, и из-за нехватки лекарств операция проводилась без эффективных анестетиков. Как она позже признавалась, что, подверглась домогательствам врача. В одной из своих будущих работ она изобразила, как врач целует ее в губы.

Все это повлияло на жизнь Йоко. Эти травмы пронесла через всю жизнь. Но один урок она усвоила четко: ни на кого нельзя положиться, кроме самой себя.

6 августа 1945 года Соединенные Штаты сбросили атомную бомбу на Хиросиму, в результате чего погибло около 140 тысяч человек. В последующие месяцы и годы десятки тысяч людей умерли от полученных травм и радиационного отравления. 9 августа на Нагасаки была сброшена вторая атомная бомба, унесшая жизни еще около 70 тысяч человек. 15 августа Япония капитулировала.

Поскольку в их сельском доме не было радио, семья Йоко не знала об окончании войны, пока Йоко не пошла в школу. Вернувшись после уроков, она рассказа Исоко эти новости.

Спустя четыре месяца Исоко приняла решение перевезти семью обратно в Токио, но, по словам ее невестки, Масако Оно, Исоко «была безнадежна, она ничего не могла организовать», и двенадцатилетней Йоко пришлось самой найти грузовик и нанять водителя для поездки. Они погрузили свои скромные пожитки в машину, забрались внутрь и отправились в столицу.

Йоко была ошеломлена, когда они приехали. «Токио, это же Токио! – вспоминала она. – Тогда это был настоящий пустырь, где люди жили в лачугах».

Исоко больше года не общалась с Эйсукэ, но в начале 1946 года она получила известие от своего родственника-дипломата о том, что ее муж был интернирован во Вьетнаме, но жив и скоро вернется домой. Сэцуко вспомнила, как Эйсукэ входил в калитку перед домом: «Я увидела, как к дому приближается высокий, красивый мужчина. Все были так счастливы, когда он вернулся домой. Мама была в восторге». Йоко наблюдала, как он обнимал ее мать, и вспоминала, какую боль испытала, когда впервые увидела его в два с половиной года. И снова он был рад видеть Исоко, но едва ли узнал Йоко и других своих детей. Хотя Йоко так и не привыкла к физическому и эмоциональному отсутствию своего отца (его отстраненность всегда была частью ее жизни, влияя на ее неуверенность в себе и на отношения с другими людьми), впервые она смогла заглянуть в его душу. Он стал жертвой войны. Йоко увидела его уязвимость, и ее мнение о нем изменилось. Негодование сменилось состраданием. Она осознала, что отец тоже прошел через страдания.

После войны японская экономика находилась в состоянии глубокого кризиса, и финансовое положение семей Оно и Ясуда пошатнулось. Ясуда и другие семейные конгломераты были ликвидированы. Функции и активы Yokohama Specie Bank, где работал Эйсукэ, были переданы Bank of Tokyo. Эйсукэ получил должность советника в новом банке, а затем стал его исполнительным директором.

Жизнь семьи Око постепенно возвращалась в привычное русло. Исоко выполняла свои обязанности жены японского чиновника, развлекая деловых партнеров Эйсукэ и его друзей по гольфу. Йоко по-прежнему нечасто виделась с отцом. «Между нами всегда стоял огромный письменный стол, который словно разделял нас», – вспоминала она. Однако одна из встреч с отцом запомнилась Йоко на всю жизнь. «Он куда-то улетал, и мы все приехали в аэропорт, чтобы проводить его. Нас было около двадцати человек. Мой отец был похож на политика. Он просто пожимал руки всем, кто стоял в очереди, с той полуулыбкой, которую обычно надевают для рукопожатия. Я стояла в конце очереди, и он сделал то же самое со мной – протянул руку и сказал с той же улыбкой: „Большое вам спасибо, что пришли“. Я заплакала, а мама сочла, что я веду себя глупо».

На приемах Эйсукэ часто садился за пианино, иногда заставлял выступать Йоко. Она едва могла дышать, сидя за инструментом под пристальными взглядами гостей. Эйсукэ не отрывал от нее глаз, и она боялась совершить ошибку. По ее словам, она ни разу не почувствовала, чтобы ее игра доставляла ему удовольствие.

Неуверенность в себе и чувство стыда, вызванные критикой отца и пренебрежительным отношением родителей, а также ощущение того, что она «другая» в городе, стране, на Востоке или на Западе, переплелись с травмами, полученными во время войны. Ночные кошмары становились все более пугающими. У Йоко начались сильные боли в ушах, которые вынуждали ее лежать в темной комнате, вставив гигиенические прокладки вместо наушников, чтобы заглушить звуки. Иногда она впадала в панику, сама не понимая почему. Она боялась, что перестанет дышать. Сидя в одиночестве в своей комнате, Йоко считала вдохи и выдохи, задаваясь вопросом: «Боже мой, если я перестану считать их, смогу ли я продолжать дышать?»

Бывало, она задерживала дыхание. «А потом я поняла, что могу не дышать несколько минут. Я боялась, что умру, что перестану существовать».

Когда Йоко стала старше, она проводила много времени в одиночестве. Ее мучили неуверенность в себе и недоверие к окружающим. Казалось, что никто ее не понимает. Временами депрессия становилась невыносимой. Казалось, что выхода нет. Это привело к попытке самоубийства; позже она призналась, что таких попыток в подростковые годы было несколько. Йоко смогла выжить, погрузившись в себя, мечтая – снова глядя в небо – и занимаясь писательством, рисованием и композицией. Искусство стало ее спасением.

После «Дзию Гакуэн» Йоко была переведена в христианскую школу «Кэймэй Гакуэн», а затем – в средние и старшие классы Гакусюин, которые она сравнивала с Итоном в Великобритании. В основном ее держали вдали от других детей, но она посещала драматический кружок, где играла в спектаклях и ставила их. В школе к девочке относились строго, и то же самое происходило дома, где она изучала языки и религию. Йоко заставляли продолжать брать уроки игры на фортепиано. Принуждение к игре было невыносимым.

Когда Эйсукэ был дома, в Токио, он иногда заставлял Йоко играть с ним дуэтом. Однако вместо того, чтобы наслаждаться редким временем, проведенным с отцом, она боялась этих встреч. Она жаждала его одобрения, но все, что он делал, – указывал на ее ошибки.

В то время игра на фортепиано доставляла ей мало радости, но Йоко любила писать. Она заполняла тетради размышлениями, рассказами, рисунками, хайку и другими стихами. На самом деле она мечтала стать писательницей, но учителя пренебрежительно относились к ее творчеству. Из-за их постоянной критики Йоко решила, что не сможет стать писательницей. И она уже знала, что не станет великой пианисткой. Она решила, что хочет стать композитором, – вместо того, чтобы играть чужую музыку, она напишет свою. В школе ей нравилось сочинять, а Эйсукэ боготворил композиторов, поэтому она надеялась, что он одобрит ее выбор. Тем не менее она испытывала некоторое волнение, когда наконец решилась рассказать ему о своем решении.

«Отец внимательно слушал, не говоря ни слова. Затем он произнес: „Хм… ну, я думаю, это ошибка…“ Он был убежденным поклонником классической музыки и особенно почитал трех великих композиторов: Брамса, Баха и Бетховена. Как он вежливо заметил, все они были мужчинами. Он считал, что написание музыки… это сфера, которая слишком сложна для женщин». Однако он отметил, что у Йоко красивый голос, и предложил ей стать оперной певицей. Она сказала, что отец считает, что «у женщин лучше всего получается исполнять чужие песни».

Приняв во внимание советы отца, Йоко продолжила брать уроки пения, сосредоточившись на немецкой музыке и опере. Когда она училась в старших классах средней школы, Эйсукэ посоветовал ей сдать вступительные экзамены в Токийский музыкальный университет.

У Йоко были свои планы. В то время Эйсукэ работал в филиале токийского банка в Нью-Йорке, и она отправила ему телеграмму о том, что не будет сдавать экзамены по музыке. Вместо этого она попросила разрешения поступить в университет и изучать философию. Отец Йоко согласился – отчасти потому, что уважал ее за ум, но, по словам Кея, «еще и потому, что знал, как она упряма».

Глава 3

Когда Йоко подавала документы в университет, родители начали неоднозначно высказываться о ее возможном замужестве. Исоко наставляла Йоко, что женщины и мужчины равны и что ее дочь может построить любую карьеру, какую захочет, – она могла бы даже стать премьер-министром Японии. Исоко иногда говорила, что замужество лишает женщину возможности жить полноценной жизнью. Тем не менее от Йоко ждали, что она выйдет замуж за кого-то подходящего, то есть за состоятельного человека с положением в обществе. Ее мать была помешана на том, чтобы Йоко удачно вышла замуж, и беспокоилась, сможет ли она встретить подходящего мужчину. Противореча самой себе, Исоко отчитала Йоко за независимость, сказав: «Ну, Йоко, ты слишком самоуверенна и часто демонстрируешь свой интеллект, и из этого ничего не выйдет, потому что никто не захочет на тебе жениться».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стив Джобс был приглашен на вечеринку в честь дня рождения Шона Леннона в 1984 году и принес с собой в качестве подарка новый компьютер Macintosh. Джобс показал Шону подарок и продемонстрировал программу MacPaint, затем программой и компьютером заинтересовался известный художник Энди Уорхол. Среди прочих приглашенных на ту вечеринку был и автор данной книги, Дэвид Шефф. Благодаря ему история о том, как Стив Джобс учит Энди Уорхола пользоваться мышью, облетела все СМИ. – Прим. пер.

Вернуться

2

Был также участником музыкальной группы Plastic Ono Band, созданной Йоко Оно и Джоном Ленноном. – Прим. пер.

Вернуться

3

Подразумевается Уоллис Симпсон, супруга герцога Виндзорского, бывшего короля Великобритании Эдуарда VIII, который отрекся от престола в 1937 году, чтобы жениться на дважды разведенной Уоллис. – Прим. пер.

Вернуться

4

Согласно нескольким статьям, татуировка «I’m proud of U. Yoko» («Я горжусь тобой. Йоко») была сделана в 2019 году. – Прим. ред.

Вернуться

5

Imagine six apartments
It isn’t hard to do
One is full of fur coats
Another’s full of shoes.

Вернуться

6

«Прекрасный мальчик». – Прим. пер.

Вернуться

7

Magical Mystery Tour (с англ. – «Волшебное таинственное путешествие») – девятый студийный альбом группы The Beatles, выпущенный в 1967 году. – Прим. пер.

Вернуться

8

Практика в Японии, которая позволяет сохранить фамилию, когда в семье рождаются только девочки. Муж при этом вписывается в семейное древо жены, а из древа своей семьи исключается. Но можно усыновить и просто талантливого преемника, необязательно мужа дочери/внучки. Эта процедура важна для передачи семейного бизнеса. – Прим. ред.

Вернуться

9

После атаки на Перл-Харбор власти США, ссылаясь на закон «О враждебных иностранцах», издали несколько президентских указов. Согласно этим документам, все немцы, итальянцы и японцы были объявлены «враждебными иностранцами». В результате от 110 до 120 тысяч человек японского происхождения были принудительно переселены. Примечательно, что две трети из них были полноправными американскими гражданами. Остальные же, не имевшие гражданства, также попали под действие закона – несмотря на то, что многие жили в США годами, но не могли его получить из-за дискриминационных ограничений для выходцев из Азии. Эти меры оставались в силе до января 1945 года, и к тому времени около 120 тысяч человек уже лишились своих домов. – Прим. пер.

Вернуться