# Ошибка в коде

Татьяна Моркина

Временами четырнадцатилетний Леон чувствует себя королём мира. Но последнее время трон часто шатается: ошибка в генетическом коде, редкая неизлечимая болезнь, укладывает Леона на больничную койку. «Мы никому не нужны, мы умираем,» – постоянно говорит герою старший друг с тем же диагнозом. «Мы нужны друг другу! Мы живём!» – утверждает ровесница Леона Софи, которая тоже никогда не будет здоровой.

5 причин купить книгу «Ошибка в коде»:

• Эта книга про самые важные вещи в мире: про стойкость, про отвагу и про любовь, которая все превозмогает и всему придает смысл;

• Леон – современный подросток. Он сложный и чувствительный. Действие происходит в наши дни в узнаваемых понятных реалиях;

• Это оптимистичное послание про каждодневный выбор: про жизнь и смерть, ведь никто не знает, сколько осталось жить;

• Эта книга о том, что даже в самых сложных ситуациях можно найти радость;

• Главный герой увлекается фотографией. Он видит красоту в простых вещах, и вместе с ним читатель будто открывает мир заново.

> Посвящается моим воинам – маленькому и большому – Даниэлю и Антону Моркиным

Любое использование текста и иллюстраций разрешено только с согласия издательства.

© Моркина Т., текст, 2025

© Буланова Л., обложка, 2025

© Издание на русском языке, оформление ООО «Издательский дом «Самокат», 2025

## Глава 1. Изо всех сил

Я – король мира.

Такой, знаете, в длинной красной мантии, отороченной меховой штукой… Забыл, как называется. Со скипетром в одной руке и зеркальным шаром в другой. Или, может, не зеркальным, но каким-нибудь необычным. Магическим. И корона на голове. Тяжеленная! Уф.

Снял. Положил рядом. Зачем она вообще? Я же инкогнито. Удрал из дворца, сам по себе. «Куда вы, Ваше Величество? Упадёте, потеряетесь, заблудитесь…»

А я раз – и сбежал!

И сижу вот здесь. На своём любимом месте. Отсюда всё-всё видно. Внизу серое полотно автобана. Машины несутся как безумные. И куда несутся? Кто их знает.

Вдалеке жёлтое длинное здание – почтовый склад. А подо мной стена. И вправо, и влево – стена из камней. Серых таких, неровных, ноздреватых. Похожих на осколки метеорита. Их, эти осколки, заключили под стражу. Затолкали в железный каркас, в сетку – забор такой.

А на этом заборе – я. Сижу, ногами болтаю. Рюкзак скинул, ну его. В нём учебники, тетради, ручки. Скукота, в общем. Ничего интересного. Яблоко только вот. Проголодаюсь… то есть Его Величество проголодается и съест это яблоко. Вместе с черенком и семечками. А почему нет? Мне всё можно, я же король.

В-ву! Несутся машины. И куда? Опаздывают, что ли?

«Не так быстро!» – хочется крикнуть. Они проезжают мимо – я высоко.

– Куда-а вы? – всё-таки кричу во весь голос.

Но они, конечно, не слышат.

Меня вообще в последнее время никто не слышит. И не видит. И не знает, что я здесь сижу. Сбегаю с уроков – и сюда. Могу часами так сидеть.

А что? Главное – чтоб не дождь.

Даже не знаю, почему мне тут нравится. Наверное, потому что высоко. И можно воображать себя королём Земли. Смотреть на машины и думать о них. А не о себе.

Я так устал о себе думать.

Куда, например, мчится эта ярко-жёлтая маленькая машинка? На бабочку-лимонницу похожа. У нас такие в сад прилетают. А следом – чёрный блестящий жук. Даже слышно, как гудят его жёсткие крылья. Вжу-ух, пролетел!

Достаю телефон и фоткаю. Стену эту с камнями я уже сто раз снимал. И всё не так выходит. Получается просто стена. Просто камни. А они не просто. Они – заключённые. Рвутся на свободу.

Они – как я.

Я тоже заключённый. Рвусь наружу сквозь тело.

Но ни им, ни мне не вырваться. Шансов никаких. Вообще ноль.

И фоткой это как передать? Наше родство. Близость. И стремление вырваться.

…Уф, сколько я тут просидел, думая про машины и камни! Пора домой, уроки закончились. Хотя какая разница, дел-то никаких сегодня. И завтра никаких. Маме главное: таблетки выпил? Поел? В школе как? Нормуль?

Выпил. Поел. Нормуль.

Солнце припекает, жарко нереально. Или холодно. Что-то даже не пойму. Трясёт, короче. До дома бы дойти.

От этого места до нашей улицы – пятнадцать минут. Это если пешком. Или три тысячи пятнадцать шагов, я считал. Если на велосипеде – семь минут. И примерно пятьсот оборотов педалей. Только на велосипеде я давно уже не езжу. Забыл, как это. А ведь когда-то – о-го-го!

Осталась тысяча шестьсот шагов… Тысяча пятьсот девяносто девять…

У нашей улицы смешное название – улица Анемонов. Словно из ботанического журнала, его в школе задавали сделать. Типа, «посмотрите вокруг и нарисуйте растения, которые увидели». Я табличку с названием улицы увидел. Она вон какая! Не белая, а словно в морщинках вся. Сфотографировал её и в классе показал. Только учительница фрау Бок сказала, что фотографии на телефоне не считаются. А как по мне, очень даже считаются.

Семьсот ещё… Тяжело сегодня!

…Я впервые увидел его, когда придумал считать шаги.

Он рос один. Я даже удивился: у нас в саду их было много. А этот – совсем один, среди зелени. Но такой красный!

Мак. Он был изо всех сил красный! Когда ты совсем один и не такой, как всё вокруг, то и будешь – изо всех сил. Прошлой весной я его увидел и, конечно, сфоткал.

«Прошлой весной», – отозвались внутри слова. Моё нелюбимое время года. Три весны уже прошли с того марта. Я это тоже считаю. Как и шаги.

Триста шесть, триста пять…

Налево Сиреневая улица, за ней – Тополиный переулок. Скоро, скоро уже… Главное, чтобы мамы не было дома. А то всполошится. Складка эта на лбу между бровями, волосы, убранные в пучок. Не люблю, когда так. Люблю, когда они мягкими тёмными колечками спускаются на плечи. Когда я был маленьким, залезал на колени к маме, играл с этими колечками – наматывал их на палец. Мама смеялась, никогда не показывала, что ей больно. А ведь, наверное, было.

Теперь всё чаще – пучок на затылке. Серый и без весёлых колечек.

Мимо прошла женщина с палками для скандинавской ходьбы. Раз-два, раз-два. Посмотрела на меня странно.

Двести один…

– Привет!

Что ей надо? Я, вообще-то, домой тороплюсь. И рюкзак тяжёлый, поскорее бы скинуть.

– Помощь нужна?

Какая помощь? Что я, дед какой, что ли? Мне до дома двести шагов… это совсем ничего… уф… это ничего…

И тут я упал.

## Глава 2. Доктор Картошка

Я очнулся от грохота.

Как будто стучали по железному ведру. Пожалейте мои уши!

Хотя вру. Я приходил в себя и раньше, но там было совсем неинтересно. Меня пристегнули к сиденью машины. Рядом была мама, ужасно бледная, с этим пучком… Я сразу закрыл глаза.

А теперь ещё и ведро. Так гремела каталка, на которой меня везли.

Мы въехали куда-то, и наконец наступила тишина. А потом – у-у-у, будто взлетаем.

«Лифт», – догадался я.

– Доктор Пататбрюкнер там? – послышался мамин голос.

Пата-ата. Всё ясно, где я.

Доктора Пататбрюкнера я про себя называл «картошкой».

Ну а что?

Очень даже похож: глазки маленькие, неприметные, на лице – ничего выдающегося. Бывают лица – посмотришь и сразу заметишь нос, например. Или брови. А у Картошки взглядом зацепиться не за что. Лицо круглое, гладкое, увидишь – не запомнишь.

Лифт открылся, и каталка со мной на борту загромыхала по коридору.

А, мы в нижнем переходе!

Мимо мелькали синие халаты – это медицинский персонал. Изредка белые – это врачи. За моей спиной стучали шаги. Одни тяжёлые, основательные, наверное, медбрата. Рядом спешили другие – мелкие, дробные. Мамины.

Интересно, кто сегодня ассистирует? Хоть бы Горан, он из всех самый классный.

Большой, могучий, как дуб. Молчит, но подмигивает, мол, как оно, ничего? И я всегда в ответ подмигиваю: ничего, видишь, курортиться собираюсь. Это он меня однажды спросил:

– Что, школа надоела? Курортиться приехал?

Двери распахнулись, и меня вкатили в большую светлую комнату.

Всё это уже было. Переходы, шаги, огромные четырёхламповые светильники на потолке. Правда – кольнуло в груди, – в прошлый раз Ш-Н ещё был здесь. Сам всё делал. Я помню, как он вдруг вытянул губы в трубочку, хитро глянул на меня и… засвистел! Словно мы были не в клинике, а сидели в саду под ежевикой. Тогда так легко стало, что всё ушло: и боль, и страх.

Но сейчас его нет. А есть этот Картошка.

– Ну кто тут у нас? – послышался знакомый гнусавый голос.

Фу, не хочу.

Я закрыл глаза.

Очнулся уже в палате. Повернул голову – прямо на меня смотрело грязное окно. Ну почему здесь никогда не моют окна? За ними же горы! Сейчас в сумерках не видно, но они там – я знаю.

Я вообще всё здесь знаю. Прямо по коридору – игровая комната. Деревянный домик для малышей, большие кубики лего, полки с играми и книгами. Ничего особенного, в общем-то, но всё лучше, чем в палате.

По коридору направо комната медперсонала. Там же в углу – бутылки с водой. Я минералку не очень люблю, но, когда совсем скучно, можно слоняться по коридору туда-сюда и таскать эту минералку. Однажды набрал за день семь бутылок. От нечего делать. Потом, конечно, всё вернул. Зачем мне столько?

Ой… Что-то кольнуло в руке. А, это катетер поставили. Не люблю его.

Прислушался к себе. Хотелось пить. И больше ничего.

Распахнулась дверь, и вошла мама.

– Ну как ты? Как себя чувствуешь?

– Да нормально, мам. Не волнуйся!

– Доктор сказал…

– Картошка?

Мама смутилась.

– Ну да, доктор Пататбрюкнер…

Дверь снова открылась, и впорхнула Элена. Я ужасно обрадовался. Хоть что-то здесь не меняется! Элена – итальянка, руки у неё как чайки: так и летают, так и кружатся. Я пару раз просил разрешения сфоткать её руки, но всегда выходило нечётко. Элена постоянно говорит и смеётся – не остановить.

Вот и сейчас.

– Чао! Снова к нам? Ай-ай, я соскучилась! – Она подошла к кровати и глянула на монитор. – Давление измерим, и всё будет хорошо.

Приговаривая «браво», «ты молодец» и другую ерунду для малышни, она натянула мне манжету на плечо.

Я посмотрел на маму. Она улыбалась, но взгляд оставался серьёзным. И ещё я заметил мешки и тёмные круги под глазами. Плакала, наверное.

– Пить хочу, – приподнялся я.

Элена подала бутылку. Наконец-то!

Снова открылась дверь, и вошёл…

Как бы я хотел увидеть сейчас другого человека! Высокого, с чёрными волосами и крупным носом.

Но нет. Это был всего лишь Амичи, помощник врача.

Мама кинулась к нему.

Амичи в целом неплох. Конечно, не Ш-Н, но вообще Амичи молодец. Раньше приходил после смен, сидел, потирая уставшие глаза. Мне казалось, что он вообще не спал. Иногда появлялся ночью, проверял показатели на мониторе. Я не понимал, какой у него график.

Сейчас он только коротко кивнул мне, и они с мамой отошли в дальний конец комнаты. Элена вытянула шею в их сторону. И по тому, как менялось её лицо, я понял: дело плохо.

– Давление поднялось… – долетели до меня слова.

Элена мрачно встряхнула подушку, взяв её за два ушка, и яростно зашуршала, расправляя простыню.

– … Новый препарат… не все реагируют… прошу подумать… трансплантация…

Последнее слово я прочитал у Амичи по губам. Потому что Элена неловким движением опрокинула бутылку на столе.

Вода хлынула на пол.

## Глава 3. Логан

Мама привезла из дома мой ночник. Дотронешься – красный свет. Ещё раз – фиолетовый. Можно продолжать, пока не выключится. Этот момент мне не нравился, и я снова стучал по лампе. Не хотел, чтобы выключалась.

Прямо как наша жизнь. Дотронешься – хорошее что-нибудь. Например, шоколадный йогурт на завтрак. Ещё раз – плохое. Домашку большую задали. Стучишь, стучишь… А потом – темнота. Для меня она наступит быстрее.

И я об этом знал.

Когда мама наконец ушла, я включил нежно-зелёный свет и взял телефон. Был только один человек, кому я мог сейчас написать.

«Хей, не спишь?»

Ответ пришёл мгновенно:

«Здорово, брат! Не-а».

Я поколебался немного, потом признался:

«Я вот в больнице. Катетер и все дела. Отдыхаю, в общем».

«Оу, поздравляю! Как там, нормально кормят? У нас был просто ужас».

Я усмехнулся. В этом весь Логан!

«Нормально».

Немного подумал и дописал:

«Давление поднимается. Мне светят новые таблетки».

Логан написал через десять минут:

«У меня тоже так было. Что за штука? Ремо?»

«Не знаю. Завтра скажут. А ремо – это что?»

«„Ремодулин“. Редкостная фигня. Внутривенно, жуть как больно менять. И каждые две недели. Не соглашайся, короче. Всё равно никакого толка».

Я откинулся на подушку.

Вот оно что. Никакого толка…

А в чём тогда толк? Что поможет?

Я вздохнул и стукнул по ночнику. Палату залил сиреневый свет. Такой нереальный, как в сказке. Я смотрел на лампу и думал.

Логан сейчас был единственным человеком в мире, кто меня понимал. Я нашёл его год назад, когда начал задавать вопросы. У нас в семье это так и называлось – «время неудобных вопросов». Помню, как у мамы изменилось лицо, когда я спросил, скоро ли умру. К отцу идти было бесполезно, поэтому я пошёл в интернет. И наткнулся на Логана.

Он начал свой блог несколько лет назад. Писал обо всём: обследования, катетеры, больницы, лекарства… Я глотал и глотал эти строчки, в основном по ночам. Многое было так знакомо! Логан был старше меня лет на пять, он многое испытал. Намного больше, чем я.

В итоге решил связаться с ним. Поначалу мы общались каждый день. Сообщения летали между городами, как птицы. Он жил на севере Германии, под Гамбургом, я – на юге, в Баварии.

«Чувак, не буду тебя типа подбадривать, – написал он в одном из первых сообщений. – Эта фигня не лечится. И никогда не вылечится. Мы за бортом, понимаешь? Этот корабль не для нас».

Я крепко запомнил это выражение и потом не раз повторял про себя. Хотя плавать, в общем-то, умел и любил. Но этот корабль – не для меня.

Телефон тренькнул.

«Сорри. Дело одно надо было доделать».

Я радостно застучал по кнопкам. Дописал ещё один вопрос. Подумал. Стёр. И отправил другое:

«У меня кровать жуть просто. Жёсткая, как спина осла с фермы».

Логан долго печатал ответ. Наконец пришла куча текста, щедро украшенная восклицательными знаками. Казалось, он просто ставил их где попало. А может, так оно и было. Логан, кажется, даже школу не окончил. Хотя ему было уже девятнадцать.

«Же-есть вообще! Ненавижу больнички, ненавижу эти кровати! Всё там ненавижу! И врачей в этих их дурацких халатах!! А между прочим, они обязаны нам лучшие условия создавать, ведь столько денег у города отжимают! Уроды!!!»

Телефон взорвался фейерверком сообщений. В нём колотилась ярость Логана.

Мне было всё равно, что там с деньгами и кто кому должен. Я просто хотел поговорить с человеком, который был в теме. Кто был отрезан от мира нормальных людей – с перспективой, что его лампа скоро выключится. Чик!

Логан много ругается, это правда. Но хорошо, что он есть. Без него я был бы совсем один. Я – и мрак.

А теперь надо собраться и…

Я рывком поднялся на кровати и ударил по лампе.

Свет потух.

## Глава 4. Нарвал

Ночью мне приснился Ш-Н – таким, как в первый день нашей встречи.

Меня тогда привезли в эту же больницу с грязными окнами, и я ждал первой в жизни катетеризации сердца. Слово-то какое, брр! Будто спрут с длинными щупальцами. Ка-те-те-ри-за-ци-я! Напоминает «канализацию».

Я боялся тогда. Очень. Но никому не говорил, особенно маме. Вечером накануне процедуры я сидел на кровати и представлял, как спрут будет в меня забираться. Шевелить внутри длинными, скользкими щупальцами. От этого подмышки становились мокрыми. Вдруг открылась дверь и на пороге возникла большая фигура.

– Не спишь ещё? Я твой новый врач. Меня зовут Шурце-Найк.

– Э-э… А мне не сказали. Здравствуйте.

Он подошёл и присел на край кровати. Весь такой большой, черноволосый, с крупным носом и внимательными глазами. И какой-то очень спокойный.

– Хочу рассказать тебе, что будет завтра.

– Знаю, – быстро ответил я, – осмотр.

– Да, представь, что у тебя внутри река. – Врач сделал движение рукой, будто показывал течение воды. – И по этой реке мы пустим маленький кораблик. Разведчика с камерой. Он будет плыть и плыть, пока не доберётся до сердца. Там он всё сфотографирует, а мы эти снимки увидим на экране.

– Это больно? – Я не отрывал взгляда от руки.

– Ты будешь спать, мы дадим лекарство.

– А потом?

– Потом ты проснёшься. И всё.

– Точно всё?

– Страшно? – Он похлопал мою ногу под одеялом.

«Ну вот, – подумал я, – сейчас начнёт про мужество и прочую ерунду».

Но вместо этого Шурце-Найк сказал:

– А мне, думаешь, не страшно? Вот тебе сколько лет?

– Одиннадцать.

– А мне сорок девять. И страшно знаешь как? Это всё трусишка Шурце, – он погрозил кому-то пальцем, – Найк посмелее будет.

Я улыбнулся.

– А вам почему страшно?

– У меня тоже скоро операция. Вот здесь. – Он показал на живот.

– У вас?

– А что, думаешь, врачи не болеют?

– Ну… как-то не думал об этом. Но вы не бойтесь, всё будет хорошо! – Мне захотелось его подбодрить.

– Ладно. Если и ты не будешь. Вместе не будем, идёт?.. А у меня знаешь что есть? Сейчас.

Он вышел из палаты и быстро вернулся с листком бумаги.

– Смотри!

На одеяло упал рисунок. Какое-то морское животное с длинным бивнем-шпагой плыло среди льдов.

– Кто это?

– Нарвал. Северный единорог. Живёт во льдах. Нарвалов осталось очень мало. – Врач серьёзно посмотрел на меня. – Они занесены в Красную книгу.

– Нарвалам, наверное, тоже страшно. Раз их так мало.

– Ещё бы! Но они молодцы, держатся. И ты справишься. Ну, мне пора. Завтра утром в восемь за тобой придут.

– А можно, – я кивнул на рисунок, – во время операции он будет рядом?

Я впервые смог сказать слово «операция».

– Конечно, я прослежу. – Шурце-Найк улыбнулся и встал. – Спокойной ночи.

Когда закрылась дверь, я положил нарвала на тумбочку рядом с кроватью и крепко заснул.

Это было три года назад.

Там был прошлый я, ещё маленький. И был Ш-Н.

А здесь настоящий я вздохнул, полез в сумку и вытащил мятый пожелтевший листок. Края истрепались, рисунок почти стёрся. Он был со мной на всех осмотрах, везде, где мне было страшно. Его нарвал. Вряд ли, конечно, Ш-Н нарисовал его сам – рисунок был детский. Но очень хороший, чёткий и как будто живой.

Казалось, нарвал подмигивает мне: не бойся. Мы вместе.

Я положил его под подушку и сразу уснул.

Утро выдалось неплохое. Очень хорошее даже. Вот, например, привезли завтрак. А там – йогурт! Да не просто йогурт, а с шоколадными шариками! Настроение сразу – оп! Вверх, как столбик термометра.

Я встал и прижался носом к стеклу. Окно, как обычно, грязнющее. Но там, вдалеке, небо прояснилось и показались горы. Самые настоящие! Белые, будто посыпанные сахаром. И на душе стало так хорошо-хорошо. Словно в лотерею выиграл.

А потом случилось чудо.

Я уронил телефон за комод и полез доставать. Чуть кислородный шланг не оторвал – меня подключали на ночь, – но справился. Сел на кровать, отдышался и вижу: комод криво стоит. Может, что-то под ножку закатилось? Я снова к нему и давай двигать. Туда-сюда – всё равно криво. Тогда я легонько его тряхнул. Дверцы – крак! – и раскрылись.

А внутри! Книги, журналы! Штук сто, а может, и двести!

Я сел на пол и набросился на сокровища. Вот повезло! Из детской комнаты можно только одну-две книжки брать, а тут – всё мне одному!

Так, что тут у нас… Ну, это для малышей, ерунда всякая. Ага, детективы, уже интереснее.

Комиксы, тоже неплохо. Мини-энциклопедия морских животных. Стало любопытно, есть ли там нарвалы. Должны быть.

Я открыл книгу и стал листать… Касатки, акулы, ага! И вдруг мне на колени выскользнул рисунок.

С нарвалом!

Я замер, хлопая глазами. Как такое возможно? Рванул к кровати, вытащил свой из-под подушки.

Ничего не понимаю!

В книге был точно такой же рисунок. Просто брат-близнец. Два абсолютно одинаковых нарвала! Только мой был уже старый и потёртый. А этот поновее и даже будто веселее.

Откуда он?

## Глава 5. София

Весь день я сравнивал рисунки. Они и вправду были одинаковыми, отличалась только бумага – степенью потрёпанности.

Я прищуривал один глаз, смотрел на своего нарвала. Потом на второго, найденного. Точно такой же. Только чуть-чуть потолще и будто слегка улыбается.

Вот ведь загадка! Я не спросил тогда Ш-Н, откуда у него рисунок. А теперь сильно жалел.

С утра дежурила Элена. Она меня чуть отвлекла. Элена вообще из всех самая весёлая.

Постель мне перестилает, нос двумя пальцами зажимает и гундосит:

– Фу-фу, кто это тут нафунякал? Это твои ноги?

А иногда что-нибудь как скажет по-итальянски – весело, но непонятно. Например, «тутто бене». Это значит «всё хорошо». А я думал, это имя-фамилия такие. Тутта Бене.

Но в этот раз Элена очень торопилась, быстро всучила лекарства и унеслась. Я даже рот открыть не успел.

После обеда от нечего делать я засел за книги. Брал одну книгу, рассматривал и бросал. Не знал, за какую взяться. Наконец добрался до энциклопедии морских животных. Открыл её, и вдруг… Как я вчера этого не увидел? На первой странице темнела надпись:

«Софии в день рождения. Желаем поскорее вернуться домой! Твои Анника, Элена, Горан и Эни».

Это же моя Элена! И Горана я знаю! Энн – филиппинка из другого отделения. Кто такая Анника, только непонятно. И что за София?

Спросить у Элены, срочно!

У меня даже ладони вспотели. Кажется, клубок начал разматываться. Так-так-так… Неизвестной Софии подарили книжку про морских животных. И в ней я нахожу рисунок с нарвалом. Второй такой же был у Ш-Н, и он отдал его мне. Ш-Н работал в этой больнице, значит, лечил и Софию.

Всё сходится!

Это София и нарисовала обоих нарвалов! Я даже по макушке себе хлопнул! И почему-то засмеялся.

Таким меня и застала мама: глупо смеющимся на кровати и с ворохом книг вокруг. Увидев моё лицо, она обрадовалась. Правда, тут же завела скучные разговоры и попыталась меня накормить. Есть не хотелось, мама грустно вздыхала. Наконец я с трудом проглотил «сосисочку» и залёг в кровать с энциклопедией.

– Папа тоже приедет. Завтра, – подсела ко мне мама.

– Ладно. – Я пожал плечами.

Мама теребила краешек простыни.

– Доктор Амичи сказал, что тебе назначили новое лекарство, «Уптрави». Кажется, оно хорошее. Завтра начнут.

– Ага, – уткнувшись в дельфинов, пробурчал я.

«Уптрави»? Ну и название! Звучит как «отрави»!

Мы помолчали.

– Принимать два раза в день, после еды…

Простыня под её рукой превратилась в мятый комок, будто её пожевал и выплюнул динозавр.

– Угу. – Я в десятый раз читал одну и ту же строку.

– Скучаешь по нему? – вдруг тихо спросила мама.

Я вздрогнул.

Ну зачем это сейчас? Внешне я так хорошо держался, полный контроль и всё такое…

Если б она знала, как тихо бывает в палате по вечерам, когда за грязным окном темно и не видно гор! Словно вместе с горами из жизни исчезало всё хорошее. Ш-Н всегда приходил по вечерам после дежурств. Присаживался на кровать, подмигивал, шутил. Мы часами болтали обо всём на свете. Мама не знала об этом. Да и никто, наверное, не знал.

Обо всём на свете мы болтали!

Про футбол, про нового канцлера, когда появится генетическое лекарство, про микробов и бактерии. Он знал кучу всего. Отвечал на любые вопросы, ни от чего не отказывался. И вёл себя… на равных, в общем. Как со взрослым. Не сюсюкал и не прятался, если чего-то не знал. Говорил честно:

– А вот этого, Леон, я тебе сказать не могу, извини. Поищем в интернете.

Он тут же доставал телефон, и мы начинали искать.

Ш-Н…

В носу защипало, и я быстро отвернулся.

Вот ещё! Не хватало маме увидеть. Расстроится.

Дверь стукнула, и в палату влетела Элена.

– Мам, – вскинулся я, – тебе уже пора. До завтра.

– Я напишу из дома. – Она послала воздушный поцелуй, десять по дороге к дверям и ещё один – из коридора.

Элена надела мне на руку манжету для измерения давления и уставилась в монитор.

Я всё ждал удобного момента, чтобы спросить про Софию. Но медсестра, как назло, была очень занята. Она сновала по палате, хватаясь то за одно, то за другое, словно многорукая богиня. Когда Элена направилась к дверям, я не выдержал и крикнул:

– Кто такая София?

– София? – замерла она.

– Смотри, в комоде я нашёл вот это!

Элена подошла и прочитала надпись.

– Ой, София забыла книжку! Жаль, она так любила всех этих морских гадов!

«Любила»? Я похолодел.

– Она… умерла?

– Нет, что ты! Но София была очень больна, очень. Её доставили на вертолёте. Ах, как она рисовала! – Элена всплеснула руками. – Каждый день! И всех знала, какой кит, какая акула…

В кармане у Элены зазвонил мобильный.

– Мне пора!

Она побежала к двери и бросила на ходу:

– Завтра дорасскажу!

– Подожди, где…

Я не успел договорить – её и след простыл. Блин.

Наступило то самое вечернее время. Я лёг на кровать и закрыл глаза. Интересно, София тоже лежала в этой палате? А может, остались ещё рисунки?

Я перерыл весь комод. Ничего.

Мама прислала сообщение. Пожелала спокойной ночи и пообещала завтра приехать «чуть свет».

Я посмотрел на часы – десять.

Как бы я хотел, чтобы сейчас открылась дверь и в проёме появился Ш-Н.

– Не спишь ещё, полуночник? – спросил бы он.

– Не-а, – радостно ответил бы я, откладывая телефон.

Он подсел бы ко мне и похлопал рукой по одеялу, как всегда делал.

Я однажды спросил, есть ли у него дети.

– Сорок два человека.

– Ка-ак? – удивился я.

Ш-Н рассмеялся – шутка удалась.

– Всё отделение мои дети.

Оказалось, своих у него не было.

– Как-то не довелось завести семью, – признался он. – Всё в больнице. Работа, работа…

А я был немножко рад этому. Иначе он торопился бы домой, а не сидел бы часами со мной.

Но, конечно, ничего не сказал тогда.

Пинь! – тренькнул телефон на тумбочке.

«Хей, как делища?»

Логан!

Ух, я даже подскочил на кровати!

«Всё ок. Завтра новое лекарство – „Уп-трави“».

Я специально написал так, через дефис, чтобы было смешнее.

Но Логан шутку не оценил.

«Фигня это всё. Все эти „Уптрави“ и другое барахло».

«А что не фигня?»

«А нету такой. Всё бесполезняк. Мы с тобой, брат, отработанный материал. Нам уже ничего не поможет».

«А как же развитие медицины, генная терапия и пр.?»

Я вспомнил, с каким жаром Ш-Н рассказывал об исследованиях, которые проводились в Лондоне.

«Не успеют при нашей жизни. Да и вообще. Кому это нужно – думать о таких, как мы? Они о здоровых-то позаботиться не могут. Вот приходила сегодня помощница по дому, чтоб её…»

И дальше длиннющий рассказ о том, в чём она провинилась.

Мне стало скучно. И как-то зябко, что ли. Я встал и прямо на пижаму натянул толстовку. Даже капюшон на голову надел.

Отработанный материал…

Неужели и правда нет никакого смысла? А если так, зачем всё это барахтанье? Может, лучше сразу – бах по лампе?

Я бросил взгляд в окно. Даже стёкла здесь не моют. Правильно, кому это нужно? Кому вообще нужен такой, как я?

Решено.

Не буду принимать никакие новые таблетки.

## Глава 6. Доставлено, но не прочитано

Что такое ЛГ, я узнал, когда мне стукнуло десять.

Я больше не мог заниматься футболом. Носиться на велике и бегать. Нет, конечно, всё случилось не сразу. Болезнь, как яд, копилась в моём теле годами. С рождения. Так объяснил мне потом Ш-Н.

– А был ли шанс, хоть малюсенький, что этого бы не случилось? – спросил я.

Он не знал. Да и вообще никто не знал, почему именно у меня эта ерунда – «лёгочная гипертензия». Когда с сосудами беда и в лёгочной артерии – той, что возле сердца, – повышается давление. Сильно повышается. И правая сторона сердца увеличивается. А потом может не выдержать. И всё. Бамс!

Я представлял себе это как взрыв. Чего-то ярко-красного. Банки с клубничным вареньем, например.

Ш-Н говорил, что на лекарствах можно жить годами. Годами глотать эти таблетки!

– У-у, – скривился я.

– Жить, – повторил Ш-Н.

Мы много говорили об этом в самом начале. Я узнал новые слова, которые не слышал раньше. «Сердечная недостаточность», например. Это как раз тот самый взрыв. Или «антагонисты кальция». Это одно из лекарств, что я принимал. Странно даже, я всегда думал, что «антагонист» – это кто-то плохой. Отрицательный персонаж. А тут получается, что отрицательным был как раз кальций. Это он сужал мои сосуды. И лекарственный антагонист с ним боролся.

Как всё перемешалось в жизни! Хорошее и плохое. Чёрное и белое. Об этом я думал утром, когда внезапно приехал отец.

Он сел на краешек стула, обвёл глазами палату, передёрнул плечами. Понимаю. Мне тоже здесь неохота курортиться.

– Ну ты как? – выдавил он из себя.

– Норм, – пожал я плечами.

Помолчали немного, а потом отец засобирался уходить.

– Понимаешь, вдруг они там без меня напортачат… Ну, в общем, я ещё зайду.

– Не вопрос. Заходи.

И он убежал, даже куртку забыл. Она лежала потом целый день на стуле, словно что-то чужое. Правда, здесь и так всё чужое, больничное. Но куртка эта – особенно.

В ночную смену пришла Элена, и я чуть не бросился ей на шею.

– Соскучился? – усмехнулась она, поправляя одеяло и глядя на показатели монитора.

– Слушай. – Волнуясь, я протянул ей два рисунка. – Это София нарисовала, да?

Элена взяла листы и медленно опустилась на кровать.

– Да… Откуда они у тебя?

– Один здесь нашёл, другой мне Ш-Н подарил.

– Ш-Н? – Она быстро посмотрела на меня.

– Да. Так кто такая София?

Элена вздохнула и отложила листы.

– Пациентка одна. Лежала здесь.

– В этой палате?

– Уже не припомню, много вас тут было, – фыркнула Элена и провела рукой по волосам. – Да-да, кажется, в этой… Её переводили несколько раз.

– А… что с ней было? – Я посмотрел на баллон с кислородом.

– Врачебная тайна, – подмигнула Элена. Потом наклонилась и прошептала: – Она ждала трансплантации сердца. До-олго ждала, целый год. И рисовала, рисовала… Все стены были увешаны.