# Бешеный

Сорж Шаландон

27 августа 1934 года 56 подростков сбежали из колонии для несовершеннолетних на французском острове Бель-Иль. С острова они выбраться никак не могли. На сбежавших мальчиков – некоторые не старше десяти лет – объявили охоту. Надзиратели, жандармы, местные жители и даже редкие туристы с азартом рыскали по острову в поисках изможденных, обессиленных беглецов. За каждого мальчишку, и неважно, десять ему лет или восемнадцать, объявили награду в 20 франков. Будут пойманы все беглецы, кроме одного…

История эта полностью правдивая. Колония на острове Бель-Иль существовала с конца XIX века, и с ее обитателями там обращались очень жестоко. Многие из них никаких преступлений не совершили, а всего-навсего были сиротами или подкидышами, которых надо было куда-то пристроить. Попадали туда и совсем маленькие мальчики. И побег воспитанников, как их называли, а на самом деле заключенных, автор не выдумал. А вот главного героя, Жюля Бонно, не существовало. По некоторым документам, беглецов было 55 и все они были пойманы, по другим – 56 и одного преследователи так и не нашли. Сорж Шаландон, по его собственным словам, влез в шкуру этого пятьдесят шестого и написал историю подростка, похожего на него самого, – одинокого, брошенного родными, наказанного без вины, мечтающего о мести и мысленно расправляющегося с обидчиками, чтобы не пришлось делать этого в реальности. Удивительно динамичный, эмоциональный роман. Читая его, не можешь не переживать за судьбу юного беглеца.

> Sorj Chalandon

> ĹEnragé

> Copyright © éditions Grasset & Fasquelle, 2023

> © Александра Василькова, перевод, 2025

> © Андрей Бондаренко, макет, дизайн обложки, 2025

> © «Фантом Пресс», издание, 2025

> Всем тем,

> Кто смертельно скучал в школе или

> Кого дома доводили до слез,

> Кого в детстве тиранили учителя

> Или

> Лупили родители,

> Я посвящаю эту книгу.

> Жюль Валлес, «Дитя»


## 1. Злыдень

11 октября 1932 года

Все жадно и беззвучно жрут, согнувшись над своими собачьими мисками, лакают похлебку, подбирают хлебом остатки. Шуметь за едой запрещено. В столовой должна стоять тишина.

– Тишина, понятно? – рявкает Шота́н, запугивая новеньких.

Разговаривать можно только во дворе, в других местах за каждое словечко наказывают.

Наш тюремный комендант и переглядываться не дает.

– Все по глазам вижу, бандюги.

Этот бывший унтер-офицер в тесном синем мундире расхаживает между столами.

– Все подлянки вижу, какие вы замышляете.

Его фуражка охранника среди наших бритых макушек. Все – Муаза́н, Труссело́, Каррье́, Пчела, Малыш Мало́ и даже Суда́р, который у нас верховодит, – вжимают головы в плечи. Наша шайка негодяев выглядит побежденным войском.

– Все вы дефективные!

Шотан подходит ко мне, хлопает по столу форменной фуражкой.

– Злыдень, смотри в тарелку!

Я смотрю ему в глаза.

Знаю, сейчас он мне влепит.

Он прочищает горло – признак подступающего гнева.

– Злыдень!

Никто и никогда не имеет права называть меня так. Это мое боевое прозвище, и я немало зубов повыбивал, завоевывая его. Только я произношу его вслух. Я его отстаиваю, а оно держит в страхе других. Ни один заключенный, ни один надзиратель, даже сам начальник Кольмо́н, не должен его употреблять. «Злыдень» – это я сам и моя ярость. Мое поле брани.

Шотан приближается. Я сижу на краю скамьи, пятый в своем ряду. Вижу перед собой только согнутые спины. Даже в тюрьме люди в столовке разговаривают, сидя друг к другу лицом, как в ресторане. Но здесь, в исправительной колонии для несовершеннолетних правонарушителей От-Булонь, нас разместили рядами друг другу в затылок, и оборачиваться запрещено.

– Смотри в свою тарелку!

Жестяная миска. У нас в Майенне свиньи жрали из жестяной кормушки.

Гляжу на него в упор. Злобно ухмыляюсь:

– Ты хотел сказать – в свое корыто.

Надзиратель молча хватает стоящий передо мной помятый кувшин. Металлическая оплеуха. Кувшин ударяется в скулу. Вода выплескивается, я весь мокрый. И теперь этот дуболом Шотан нависает надо мной, не зная, что делать дальше.

Когда он велел мне опустить глаза, я схватил свою вилку – один зубец обломан, три заточены. Кому-то не поздоровится. Надзиратель заметил, что я сделал.

– Смотри в тарелку!

Я бросаюсь на него. Он, гад, высокий, ростом с меня, и весит столько же, только мне восемнадцать лет, а ему пятьдесят с лишком. Питомец нападает на хозяина, сбивает с ног. Он, зашатавшись и взмахнув руками, валится на спину, голова ударяется об пол. И вот я уже сижу на нем верхом, вцепившись в воротник его мундира, и ору, глядя ему в глаза. Надавливаю ему на горло. Высовываю язык, кручу им. Лакающий пес.

– Что, начальник, дефективный я?

Стукаемся лбами, его страх против моей радости.

– Отвечай, начальник, дефективный – это вот такой?

С другого конца столовой с ревом бегут охранники, подковки скребут по цементному полу. Не выпуская добычи, подбираю фуражку Шотана, нахлобучиваю до самых глаз.

Он – каторжник, я – охранник.

– Злыдень, не валяй дурака! Отпусти меня!

Голос у него сдавленный. Глаза безумные. Лицо посинело.

Охранники втроем кидаются на меня, а я кусаю свою жертву. Вгрызаюсь в глотку. Волчье пиршество. Но гнилыми зубами человечьей шкуры не прокусить. Она прочная, упругая, не рвется. Не могу добраться до мяса. Вкус крови – и больше ничего. Меня лупят дубинками, и под градом ударов челюсти разжимаются. Они всей толпой против меня. Вздергивают на ноги, защелкивают наручники. Один из надзирателей, огрев меня плеткой по затылку, плюет мне в лицо:

– Вот сволочь!

Меня трясет. Всех трясет. Два свистка.

Гудящую как улей столовую призывают к порядку.

Все кончено. Меня запрут в штрафном изоляторе, посадят на хлеб и воду. Или отдадут под трибунал, а потом отправят в Эйс.

– Если это повторится – отправишься в Эйс!

Исправительное заведение для бешеных. Самая страшная угроза.

Судар-каид[1] провел там три года. Он не распространялся насчет того, как там все было, но хвастался своим сроком. Это был знак отличия крутого парня. Оказавшийся пустышкой. Судар был слишком нежным для жесткого заведения в Вильнёве-сюр-Ло, и тюремное начальство за хорошее поведение перевело его на Бель-Иль.


Тюремный комендант с трудом садится, обхватив руками колени. Очухивается. Никогда еще его не укладывали на лопатки. Он, родственник премьер-министра Камиля Шотана (по его словам), сейчас похож на мальчишку, сверзившегося с велосипеда. Смотрит растерянно. Шея кровоточит. Его фуражка все еще у меня на голове.

Один из охранников ее с меня срывает.

* * *

Верзила Амбруа́з Шотан остановился рядом со мной, скрестив руки на груди. Прочистил горло. Нахмурившись, поглядел на меня свысока.

– Смотри в тарелку!


Тюремный комендант знал про мои припадки. Про мои бредни – так он их называл. Я рассказал про них врачу, а он, конечно, передал Шотану. Я бредил убийствами, чтобы не пришлось убивать. Я вдохновенно представлял себе, как перехожу к делу, луплю, горстями выдираю волосы. Крики, изумленные взгляды, страх. Ухо, расплющенное ударом кулака. Во рту привкус крови – соленый, металлический, тошнотворный. И даже чужих слез. После таких яростных вспышек меня знобило, трясло, мне самому было страшно. Только что, не вставая со скамьи, не поднимаясь с постели, глядя в свою миску, я ранил заключенного, убил охранника, разнес столовую, сбежал.

На этот раз я загрыз Шотана.


Я тяжело дышал, рука, сжатая в кулак на столе, дрожала. Другую руку я засунул глубоко в карман и перебирал, будто четки, мамину ленточку.

Лишь через несколько минут я пришел в себя. Понял, что ничего не произошло. Успокоился. Сказал себе, что это было не взаправду. Стояла тишина. Надзиратель видел, как я на него смотрел. Безумными глазами. Разинув рот. Я только что перегрыз ему горло, и он это знал. Он чувствовал, что, стоит ему отвернуться, я всаживаю вилку ему в затылок. Дырявлю его свайкой, стыренной в канатной мастерской. Смеясь, разбиваю ему лоб о край стола. Он угадывал мои мысли. Глядя на меня, он видел свою смерть.

Он наклонился ко мне:

– Опусти глаза, Бонно́!

Я опустил глаза.

Труссело, Каррье, Судар, Пчела и все остальные – тоже.

– Тихо, Мало!

Я сидел с краю. На своем обычном месте. Шотан двигался дальше между рядами колонистов. Так нас называли в городе. А он обзывал «дефективными». Насупленные, мы представляли собой угрозу. Улыбающиеся – опасность еще большую. Он думал, что мы усыпляем его бдительность, а сами замышляем какое-то темное дело. И был прав. Мы никогда не успокаивались. Даже уставившись в свою миску, я что-то затевал. Я давал ему отпор, я пускал ему кровь. Я задирал и других тюремщиков. Я наказывал придурков, тупо, как бараны, выполнявших приказы. Я лупил всех Сударов, всех крутых, драчунов, крикунов, тех, кто лапал малышей в душевой, кто нарывался, кто мне грубил.


Я взял свою грязную ложку и стал выскребать остатки еды. От меня остались только затылок и спина. Негодяя укротили, он покорно ткнулся лбом в бортик миски.

* * *

За два дня до того сбежали семеро наших, и я хотел урвать свою долю ярости – хотя бы так, не выходя из столовой. Наших товарищей вывели погулять, они, воспользовавшись этим, удрали, и теперь за ними гнались по пятам охранники, крестьяне и рыбаки.

Начальник цеха говорил об этом с воспитателем, а Труссело тогда дежурил и подслушал разговор, навострив уши и водя по полу шваброй как можно медленнее.

Два дня проскитавшись в ландах, воспитанники взломали дверь бывшего замка Николя Фуке́, когда-то купившего Бель-Иль за бесценок. Одно время у колонии в этом здании был карцер.

Теперь маленький форт принадлежал парижскому зубному врачу, который в нем не жил. Семеро беглецов под предводительством колониста Делива́ захватили пустующее здание. Они украли пистолет, две рапиры и саблю. Кроме того, они разграбили винный погреб и хлестали из горла дорогие вина. Соседи сообщили жандармам, те примчались, стали палить в воздух, выкурили колонистов из замка, и они, прихватив хлеб и брус масла, сбежали в леса. Нашли их шесть дней спустя – они прятались в пещере на берегу. Вышли с саблей наголо и сказали, что скорее умрут, чем вернутся в колонию. Военные пообещали препроводить их, как заведено было в цитадели, в тюрьму в Лорьяне. И тогда главарь, Делива, и все остальные сдались под градом камней, комьев земли и плевков.

– Зачинщиков будут судить, а их сообщников отправят в Эйс, – прибавил начальник. И повернулся к Труссело, задумчиво шлепавшему тряпкой по плиткам пола: – А ты что здесь делаешь? Пошевеливайся, бездельник!


Вот так мы узнали о побеге.

* * *

В тот вечер тюремные сторожа лютовали. Выстроили нас вдоль стен, а было холодно, лил дождь.

– Поднимайтесь один за другим, расходитесь по камерам! – проорал Шотан.

Первыми, хватаясь за перила крутой наружной лестницы, стали подниматься младшие. Пятнадцать мокрых, скользких деревянных ступенек.

– Следующий! – выкликал Шотан, как только один из заключенных добирался до верха.

Дети поднимались медленно, стуча деревянными подошвами.

– Нам тут из-за вашей дурости до завтра торчать? – проворчал кто-то в очереди.

Шотан кинулся к нам, выхватил плетку:

– Кто это сказал?

Я узнал бас Марка Озене́. Все опустили головы.

Надзиратель скрипнул зубами.

– Наказать первого попавшегося или оставить вас всех на улице?

Молчание.

– Луазо́, это был ты?

Мальчик распахнул огромные глаза. Крутые вроде Озене называли его Мадмуазель. Белокожий, синеглазый, роба на нем болталась. Он никогда ни на что не жаловался. Головы не поднимал, ходил, прижимаясь к стенам, соглашался на любую тяжелую и грязную работу, и единственной его радостью в жизни было дудеть в кларнет в духовом оркестре. Камиль Луазо был сиротой. В чем состояло его преступление? Родители бросили его, двенадцати дней от роду, ночью подкинули младенца в пеленках к дверям собора Сен-Корантен в Кемпере. Вот за это его и заперли здесь в двенадцать лет – до совершеннолетия. Потому он и жил, не поднимая глаз.

Шотан прицепился к самому слабому.

Приподнял ему подбородок рукоятью плетки:

– Ну что, ангелочек? Шкодим, прячась за спинами старших?

Луазо опустил голову.

– Хочешь заночевать на улице?

Тот мотнул головой. Дождь барабанил по его бритой макушке.

Надзиратель оглядел нас. Прочистил горло.

– Пусть вместо вас накажут эту жалкую девчонку, так, да?

Я опустил голову.

– Это устроило бы того подонка, который не желает признаваться?

Шотан прошелся вдоль ряда. С козырька у него текла вода. Я знал, что он всматривается в каждого из нас. Меня знобило.

– Вот только этого вы не дождетесь.

Я поднял глаза. Надзиратель положил руку на тощее плечо маленького колониста:

– Не дождетесь, потому что Луазо сейчас по-хорошему назовет нам имя того, кто валял дурака, и все пойдут спать. – Он навалился на мальчика так, что не вздохнуть. Наклонился к его опущенной голове: – Назовешь, Луазо?

Молчание.

– Не слышу, Луазо.

Вздох.

– Луаааааааазо? – пропел надзиратель.

И влепил ему пощечину. Неожиданно. Подло.

Мальчик заслонился руками. Он всегда так делал.

Мышиный писк:

– Это Озене, начальник.

Шотан отпустил его. Оглядел свой отряд. Улыбнулся, почесал за ухом.

– Я не расслышал.

– Это Озене, начальник, – дрожащим голосом повторил Луазо.

Озене повернулся к мальчику, дернувшись, как при звуке выстрела. Хотел было шагнуть к нему, но я схватил его за руку.

– Сволочь, ябеда! – заорал Озене.

А потом заложил руки за голову и встал на колени. Мятежник сдался.

На второй лестнице никого не было. Все уже легли спать. Шотан трижды свистнул, вызывая подмогу. Прибежали два надзирателя из второго блока. «Воспитателя», как сказали бы некоторые подлизы, отмеченные за примерное поведение, именно так называлась эта должность после реформы. Исправительную колонию переименовали в дом надзираемого воспитания, а охранников – в воспитателей. «Надзиратель» слишком отдавало тюрьмой. А «воспитатель» навевает мысли о летнем лагере. Они даже сменили полицейские кепи на фуражки. Подбежав, оба встали навытяжку. Один был пьян. Его шатало, глаза блуждали. Шотан указал на Озене:

– Вот этот ночует под открытым небом.

Охранники схватили Озене, подняли. Он не отбивался.

Потом Шотан велел нам гуськом идти наверх, молча.

Самые младшие спали на чердаке, по восемь человек в спальне. Железные кровати, комоды, постель по утрам складывали и убирали. Старшим полагалась зарешеченная камера. Кроличья клетка, запиравшаяся снаружи. Я был один в своем крольчатнике, и меня это устраивало.


Озене прикуют наручниками к перилам, в грозу. На несколько часов или на всю ночь. Он только что неделю провел в карцере. Теперь новое наказание.


Пока не выключили свет и пока нас не заперли, я потащил Муазана и Каррье к общим спальням. Начальник, оставшийся внизу с наказанным Озене, вот-вот поднимется туда. Надо действовать быстро. Я напялил берет, замотался шарфом. Луазо раздевался, стараясь укрыться за дверью шкафа. Остальные при виде нас повернулись к стене.

– Эй, стукач!

Это сказал я.

Кларнетист дернулся. Он стоял в одних трусах. Кожа да кости. На спине царапины, на ногах синяки. Он лег на глинобитный пол, свернулся клубком. Знал, что его ждет. Я всего один раз пнул его ногой. Не в голову и не в живот. Другого я мог бы убить. Донести на товарища и оставить его на ночь под дождем – за такое полагается расплата. Но когда Луазо сжался на полу, я увидел выпавшего из гнезда воробышка, насквозь просвечивающего птенца – нежная кожа с голубыми жилками, короткие, реденькие перышки волос. Я увидел израненное и изношенное тело, покрытое синяками. Больной, истощенный мелкий предатель. Наподдать ему по заднице – и хватит с него.

– Легко отделался, – проворчал Муазан, когда мы возвращались в свои камеры.

Андре Муазан был барабанщиком в оркестре колонии. Он лупил свой инструмент так же яростно, как и всякого, кто попадался ему на пути.

– И больше он ничего не схлопочет? – спросил Каррье.

– Ничего, – ответил я.

Камилю Луазо было тринадцать лет.


Озене простоял прикованным до двух часов ночи и рухнул на ступеньки. Позвали начальника, тот испугался. В прежние времена От-Булонь хоронила немало колонистов, но нынче начальство уверяет, что бережет воспитанников.

Вернувшись во второй блок, Озене спросил, отплатил ли я за него стукачу по справедливости, и я сказал – да. Но уже назавтра Луазо снова появился в швейной мастерской, куда крутые приходят выбирать себе «подружек». Он не хромал, не было ни следов на лице, ни руки на перевязи. Озене больше вопросов мне не задавал. А Луазо меня не выдал.

* * *

Мы целую неделю надеялись на возвращение беглецов из форта Фуке, но они не вернулись, и больше никто о них не упоминал. Один раз мы все же увидели их призраки – на ведущей к цитадели каменистой извилистой дороге, за папоротником и ежевикой. Я вместе с другими был в наряде по ту сторону стены – мы выносили параши за ворота. Озене заметил их и толкнул меня локтем.

Белая процессия, шествие кающихся грешников. Сгорбленные, за спинами тяжелые мешки на лямках. У некоторых на головах береты, у других островерхие соломенные шляпы. Один с непокрытой головой. Все шаркали деревянными подошвами.

– Раз-два! Раз-два! – долетали до нас крики охранников.

Призраки брели в ногу.

– Виньи, хочешь отведать моей дубинки?

Озене взглянул на меня и незаметно подмигнул. Клеман Виньи был одним из семерки мятежников.

Для начала – тяжелые работы, потом отправят в тюрьму или переведут в колонию с более строгим режимом. От рассвета до заката они добывали песок в бухте, расположенной в двух сотнях метров от цитадели, и перетаскивали мешки по крутым тропам вдоль ее стен. Бесплатная рабочая сила, чтобы содержать в порядке железнодорожный балласт. Другие таскали в заплечных корзинах морскую гальку, чтобы мостить дороги Франции.

– Знаешь, по мне, лучше выносить за друзьями парашу и разбрасывать дерьмо по полям, – улыбнулся Озене.


Через несколько дней после перевода на Бель-Иль его тоже приговорили к этой «пытке камнями», так у нас это называлось. Целую неделю наполнять мешки песком и перетаскивать их. Это было в июле. Ломтем серого хлеба не наешься. Некоторые, не выдержав тяжелой работы, теряли сознание от голода и усталости. И все успевали задолго до конца дня выхлебать свою четверть литра колодезной воды. Кое-кто пробовал пить морскую воду, но от нее становилось плохо. На третий день Озене и еще трое, чтобы продержаться, стали пить свою мочу. Они поклялись сохранить это в тайне, но охранник застукал одного из них, когда тот писал в стакан.

– Ты свинья! – заорал он и замахнулся дубинкой.

Наутро стаканы у них отобрали.

* * *

Я только раз попытался выбраться за ограду. Колонию окружает шестиметровая стена, скрывающая от нас океан. Мы были втроем. Мне тогда было тринадцать, и меня только что привезли в От-Булонь. Мы решили, воспользовавшись тем, что ведутся работы, забраться в кузов со строительным мусором и старыми досками. Мои друзья так и сделали, а я не решился. Бежать? Но куда? Мы на острове. За нами погнались бы жандармы, и наш побег завершился бы на пляже Пор-Гана или на скалах. Украсть лодку? А дальше что? Перевернуться, высматривая огни Киброна? Или даже так: мы в лодке, гребем к берегу. И что? Нам все удалось? Направляемся к Оре? К Ванну? С нашими каторжными рожами, в наших робах, белых рабочих куртках, в которых мы смахиваем на штукатуров? Ага, как же! Стянуть шмотки с веревки в чьем-нибудь саду, нахлобучить картуз, найти велосипед, рвануть к вокзалу, сесть в поезд без билета и спрятаться на подножке? А что потом? Добраться до Парижа, затеряться в толпе, связаться с апашами[2] и батиньольским сбродом. Круто изменить жизнь. И что? Украсть с прилавка окорок, услышать свистки жандармов и топот погони, поскользнуться, растянуться на мокрой мостовой и получить сначала утяжеленной свинцом пелериной, а после дубинкой. А затем – тебе, мальчик, сколько лет? Тринадцать? Тебя ждет морская исправительная колония, Бель-Иль. Ты только что оттуда? И немного задаешься? Тогда тебя ждет Эйс, донжон преступников. Ну и вот, я отказался от побега. А остальных в тот же вечер поймали в ландах.


Рифы, течения, штормы. С острова не сбежишь. Идешь вдоль его бесконечно тянущихся берегов, проклиная море. Хотя некоторые попытали счастья.

Я еще помню, как это было. К тому времени я провел здесь два года. Трое старших вышли в море на шлюпке, с ними был всего один моряк-надзиратель. Они избили его, связали, бросили в трюм, угнали лодку и переправились на континент. Их задержали, едва они сошли на берег. В другой раз четверо заключенных в возрасте от пятнадцати до восемнадцати лет подняли бунт на борту «Сарьена», учебной лодки. Главарем у них был Гоазампи. Мелкий воришка. Они до смерти забили веслами охранника Бурлю, а потом вздернули его на мачте, на стаксель-фале. На этот раз их искали всем островом. Их окружили, и они чудом избежали самосуда. Их надежды закончились в Лорьянской тюрьме. И им еще повезло. Тюремный священник как-то сказал нам, что бухта Киброн – кладбище колонистов, которых пощадили болезни.


Шотан, Ле Гофф, Наполеон, Ле Росс, Шамо́, Чубчик, Крыса, все эти громилы в мундирах, усачи-тюремщики, проспиртованные горланы, житья нам не дают. Они говорят – это исправление. Говорят, что хотят наставить нас на путь истинный. Внушая нам, что такое честь, они колошматят нас дубинками и грязными башмаками. Они оскорбляют нас, жестоко истязают, наказывают, отправляя в карцер, – это тесная и темная каморка, могила. С утра до ночи нам кто-то угрожает. Они гнут нас, ломают, перемалывают, месят, как тесто. Хотят, чтобы мы стали мягкими и гладкими, как белая булка. В полицейский участок всех лодырей, паразитов, хулиганов. Влепить как следует выродкам, дефективным, неисправимым. В карцер гаденышей. Младших ломать, старших давить, душить мечты одних и ярость других. Превращать этих висельников в будущих солдат, потом в мужчин, потом в ничто. В призраков, которые будут скитаться по жизни, как по тюремным коридорам, – заискивающие, робкие. Поплетутся на завод пристыженные, как на исповедь. Никогда не взбунтуются. По субботам будут забываться на танцах с какой-нибудь девчонкой. И женятся на ней спьяну или по залету. Нищенская жизнь, безрадостная, беспросветная. А потом однажды утром ни с того ни с сего умрут с застывшей на лице маской бель-ильского мальчика.


Морская и сельскохозяйственная исправительная колония От-Булонь построена на земляной насыпи перед наружным рвом цитадели Вобана. Отвесная черная стена над обрывистыми бухтами должна подавлять малолетнюю шпану. Нас истязают работой, наши тела морят голодом, наши умы иссушают. Наставники говорят, что хотят сделать из нас матросов, но занятия по управлению кораблем, в парусной и канатной мастерских нас только выматывают. На ферме Брюте они хотят сделать из нас крестьян, но полевые работы – наказания, чтобы вытянуть из нас все силы, и больше ничего. После этого от нас остаются только тени, которые ночью валятся на свои подстилки. Но зачем нас изнурять, если мы – узники острова? Высокая ограда, пять унылых бараков, зарешеченные общие спальни, столовые с их тишиной – ничто на суше не сравнится со свирепостью моря. Даже наши охранники в их фуражках как у сторожа на переезде, в куцых штанах, жеваных куртках с недостающими пуговицами, с их лоснящимися от дешевого вина и порыжевшими от табака усами – всего лишь прислуга океана. Это он – наша высокая ограда. Наша настоящая тюрьма. Океан – наш самый безжалостный сторож. Тот, кто всегда за нами надзирает и решает, жить нам или умереть.

## 2. Адское пламя

11 июня 1933 года

Доктор Верха́г разглядывал меня. Я сидел на кровати в трусах, упираясь в пол босыми ступнями.

– Как ты это проделал, крутой парень?

Я пожал плечами:

– Никакой я не крутой.

Врач устало отмахнулся:

– Ладно, Злыдень, как ты это проделал?

Я не стал цепляться к словам. Посмотрел на него.

– Как я проделал что?

– Рвота, жар. Как ты этого добился?

В соседнем боксе, за палатой для заразных, медсестра бинтовала ногу Малыша Мало, колониста из столярной мастерской. Он повредил ее, пытаясь поднять слишком тяжелые для него доски. Медсестра была из Созона. В белой блузке с длинными рукавами, в белом переднике и с длинным покрывалом, плотно обхватывающим лоб, она напоминала монахиню. Мы не знали, как ее зовут, и называли Рыжей из-за веснушек на светлой коже и выбившихся рыжеватых прядок. Она приходила в исправительную колонию два раза в неделю и единственная разговаривала с нами как с детьми.

– Ты баловался с ядовитыми растениями?

Рыжая задала вопрос, сидя ко мне спиной и продолжая делать перевязку.

Я не ответил.

– Ты пил отвар из ядовитых ягод? – спросил Верхаг.

Некоторые воспитанники травились, чтобы заболеть. Другие натирали глаза крапивным соком. На кухне один парень отрубил себе палец. Его перевязали и на два месяца отправили в карцер. Я тайком съел сырыми и нечищеными три старые грязные картофелины. С утра у меня начался понос и болел живот.

– И все это как раз в тот день, когда тебя переводят в сельскохозяйственное отделение помогать на сенокосе. – Он улыбнулся. – Неудачно вышло, да?

Я промолчал.

– А знаешь, какая расплата ждет за умышленное членовредительство?

Да, я знал. Суд, полицейский участок, штрафной изолятор.

– Мсье, клянусь вам, я ничего такого не делал!


Он мне не верил. Четверо колонистов, которых, как и меня, отправили на ферму Брюте, взбунтовались, опрокинули кровати и отказались выходить из спальни.

– Мы моряки, а не деревенщина! – вопил один из мятежников.

Я тоже больше не был майеннским крестьянином. Не хотел возвращаться к сену и коровьим задницам. Разве что в стогу мог бы поспать.

Мы уже гордились тем, что мы – матросы, пусть и ненастоящие. Даже не юнги, а горе-мореходы, выполняющие маневры на суше, на учебном трехмачтовике. Мы повторяли действия моряков на шхуне длиной двадцать три метра, выброшенной на берег, скованной бетоном на внутреннем дворе. Они хотят придирками и битьем сделать из нас помощников кочегаров? Так пусть бросают нас в трюм, привязывают к рее, как настоящих мятежников, только не сдают напрокат землевладельцу. Даже работающему на колонию богачу. Мы – заключенные, колонисты, а не бесплатная рабочая сила. Не сезонные работники и не батраки. В семь лет я собирал яйца и кормил свиней. Но сейчас мне восемнадцать. И семья меня бросила. А колония взяла под крыло? И хочет уберечь своего воспитанника от плохого влияния улицы? Исправить с помощью труда? Так зачем стесняться? Пусть учат меня настоящему ремеслу, какого черта! Я пришел с земли и про океан не знаю ничего. Если они хотят меня натаскивать, пусть поручат это волнам, ветрам и течениям.

Некоторые колонисты-моряки на несколько недель выходили в море на малом двухмачтовом паруснике «Араок», добывали сардину у берегов Испании. А я выходил всего два раза на бретонской учебной лодке с красным парусом – и только. Я никогда не бывал в открытом море. Никогда не видел, как чайки пикируют на полные сети. Едва успел услышать, как хлопает фок на ветру, и ни разу не отдалялся от берега. Морская колония делала из нас никудышных моряков. Мы вставали в пять утра, чтобы заступить на вахту. Изображали маневры. Марсовые лезли на мачты, мы делали вид, будто готовимся к отплытию, бросаем якорь, ложимся на другой галс, осматриваем такелаж, паруса, занимаемся починкой, попусту поддерживаем все в исправности. Полчаса на обед в молчании. Потом занятия в классах. Навигация по огням, причаливание, ограждение фарватера, рулевое управление. И возвращение на палубу, а там – другие работы. Починка рыбацких сетей, нарочно порванных неделей раньше, проверка шлюпок на шлюпбалках, затем поверка, построение в колонны по три – и в столовую.

В море юнга рискует жизнью. Его качает и мотает по палубе, он обдирает руки о мокрые канаты. Это настоящий моряк. Но здесь, во дворе, сидя верхом на рангоуте корабля-призрака, я не рискую ничем, разве что упаду и разобью коленку о бетон. В море воспитанников треплет шторм, они возвращаются на берег гордые, удалые, ходят враскачку. Но флаг нашей шхуны в большом дворе свисает вдоль бизань-мачты. Трехцветный флаг хлопает только тогда, когда морской ветер дразнит нас поверх стены. В море каждый колонист, который драит палубу, получает паек молодого матроса морского флота: 150 граммов мяса, 20 сантилитров кофе, 25 сантилитров вина по воскресеньям и 3 сантилитра рома. Нам здесь не дают ничего такого. Размоченный в супе хлеб, овощи и вода. Но я не сдаюсь. Я надеюсь, что когда-нибудь меня вызовет наш главный боцман, прежде служивший в торговом флоте:

– Бонно выходит в море!

Три года они меня держат в канатной мастерской. Я работаю не столько на нашу школу, сколько на оснащение тюремной администрации. Ну и пусть. Пока не вышел в море, лучше буду скручивать канатные пряди, чем ворочать вилами.

Никогда больше не стану работать в поле.


Рыжая медсестра помогла Малышу Мало слезть с кровати. Нога заживала, но он все еще слегка хромал. Сепсиса удалось избежать. Врач вернулся за свой стол и что-то писал на листке бумаги.

– Что вы записываете? – спросил я.

Он не взглянул на меня.

– Пищевое отравление. Два дня в лазарете. (Вот и хорошо. Он попался на удочку.) Не благодари.

Удивленное лицо:

– За что благодарить-то?

Он поигрывал ручкой, крутил ее между пальцами.

– За то, что помог тебе избежать наказания.

Я хотел заспорить, но он прижал палец к губам:

– Пожалуйста, не заставляй меня об этом пожалеть.

Я уставился на свои башмаки.

Рыжая, вытирая руки полотенцем, подошла ко мне:

– Не ты ли вчера вечером чистил картошку?

Молчание.

Доктор Верхаг посмотрел на медсестру, покачал головой и улыбнулся:

– Ну вот! Я же говорил, что это пищевое отравление.

* * *

Врач меня не выдал. Я никогда на него не нападал. Даже в фантазиях. Моей ненависти не хватит на то, чтобы калечить этого седого старика. Не хватит злости, чтобы разбить его круглые очки, разорвать его халат, покорежить его ледяной стетоскоп. Доктор Верхаг ни разу ничего плохого мне не сделал. Когда он называет меня Злыднем, слышать это почти приятно. Хотя ему и приходится сообщать о попытках самоубийства и выдавать симулянтов, между нами не будет крови.


Я провел два дня в настоящей постели. Не в деревянном крольчатнике с решеткой, а в чистой комнатке за задернутой занавеской. В первый вечер ко мне пришел доктор, а на следующее утро – медсестра. Она не позволила Шотану меня забрать. Тот хотел, чтобы я сегодня же отправился на ферму Брюте сгребать сено вместе с остальными. Рыжая показала ему предписание доктора – покой, бульон, пить много воды. И две ночи в лазарете. Для Шотана это была плохая новость. Я лежал, натянув простыню до носа и вцепившись в нее обеими руками. Полотняный щит, пахнущий чистотой и хлоркой. Шотан снял фуражку. Он всегда обнажал голову в присутствии людей более важных, чем он сам, – директора, врача, тюремного священника, главного старшины, учителя, начальников цехов. На него производили впечатление звания и белые халаты, даже форма медсестры. Для него, когда-то сына полка, после окопов Вердена ставшего надзирателем в колонии, белый халат был мундиром носителя знания. Шотан мог завидовать и даже ругаться, но благоговел перед человеком в белом халате.

Он дважды, наморщив лоб, перечитал врачебные предписания. Пытался разгадать зашифрованное сообщение. Поджал губы. Бумага его не убедила.

– Пищевое отравление чем?

Он говорил не со мной.

Медсестра развела руками:

– Поди знай. Может, в столовой что съел?

Шотан улыбнулся:

– Ну конечно, и заболел только он один.

Рыжая положила руку мне на лоб.

– Может, Бонно более нежный, чем другие?

Шотан расхохотался:

– Это Злыдень-то нежный?

Она не ответила. Не снимая руки с моего лба, прошептала мне:

– Температура у тебя спала.

Охранник снова надел фуражку. Открыл дверь.

– А я говорю, этот прохвост нарочно отравился, чтобы его не отправили в Брюте.

Медсестра обожгла его взглядом. Шотан снова ухмыльнулся.

– Мадам, он глаза бы вам выцарапал, если бы мог. – Он глянул на меня. – Вы слишком балуете этих бешеных.

И вышел за дверь. В коридоре откашлялся и потопал прочь.

Я стянул с лица простыню. Медсестра как-то странно на меня смотрела.

– Бонно, ты выцарапал бы мне глаза?

– С наслаждением, – ответил я.


Это вылетело само собой. Врезал, не удержавшись. Дал хамский отпор. Я уважал доктора и ее тоже уважал. Но Бонно не мог предать Злыдня. Я не имел права на чувства. Чувства – это океан. Расчувствуешься и потонешь. Надо быть кремнем, чтобы выжить здесь. Ни единой жалобы, ни слезинки, ни криков и ни малейших сожалений. Даже когда тебе страшно, даже когда холодно и голодно, даже на пороге ночи в карцере, когда темнота рисует в углу воспоминание о матери. Оставаться стойким и резким, не склонять головы. Не разжимать кулаков. Ну и пусть бьют, наказывают, оскорбляют. Не опускать взгляда, сбежать и победоносно топтать чужую кровь – мою красную ковровую дорожку. Волк мне всегда ближе, чем ягненок.


Рыжая улыбнулась:

– Я тебе не верю, мальчик мой.

Налила воды в стоявший на тумбочке стакан.

– Особенно тому, что это доставило бы тебе наслаждение.

И вышла из комнаты.

* * *

От уборки сена я не отвертелся, всего лишь оттянул это удовольствие на два дня. Ле Гофф явился за мной в лазарет и под конвоем провел через сад к часовне. Я был его военным трофеем. Наручники он на меня не надел, но единственной своей рукой стискивал запястья, заведя мои руки за спину. Вторую руку ему оторвала французская граната в октябре 1916-го, во время битвы за Дуомон. Вместе с глазом и куском щеки. Его друга, уже выдернувшего чеку, скосила немецкая пуля, он упал, выпустив из рук гранату. Ле Гофф попытался выкинуть ее из окопа, но не успел. Шестнадцать лет спустя этот герой конвоировал меня с таким видом, будто он взял в плен кайзера Вильгельма и ведет его к Клемансо.

Как и сержант Амбруаз Шотан, рядовой первого класса Пьер Ле Гофф вдобавок к положенной по уставу зеленой звезде на петлицах приколол над карманом орден Почетного легиона. И крест «За боевые заслуги» – его красно-зеленая лента выделялась на фоне серо-синей формы. Он никогда не показывался без своих наград. Его щека, его глаз, его рука, его медали, его Верден. Всем своим видом он давал понять «юным воспитуемым», как он говорил, что у него была другая жизнь до того, как он начал расхаживать между камерами. Ему ли, усмирявшему фрицев, бояться каких-то сопляков. Но однажды я видел, как он во время бунта из-за тухлого мяса спрятался за шкаф. Шотан лупил заключенных плеткой. Шамо повалил меня на пол и оседлал. Крыса выкрикивал имена смутьянов, Наполеон записывал их, а этот герой шестнадцатого года затаился за шкафом. В тот день, когда тюремщики волокли меня по коридору, я увидел на его лице страх. И стыд.


И пока Ле Гофф, нелепо козырнув, передавал меня тюремному священнику, я думал об этом израненном человеке, который боялся умереть. Он лежал на колючей проволоке, его трясли на носилках, ему отпилили руку, его отправили в тыл, затолкали вместе с другими в больничную палату, потом вернули к гражданской жизни и утыкали медалями, а он так и боится смерти. И здесь, в колонии, дрожит от страха перед мальчишками-заключенными, что выше него ростом, крутыми парнями с ножами в рукавах, прирожденной шпаной.


Однорукий остался за дверью часовни. Священник велел мне преклонить колени. Я пропустил воскресную мессу из-за того, что был в лазарете. Пчела, прогулявший Пятидесятницу, тоже был тут. Тощий, кожа желтая, под глазами большие черные круги. Желтый с черным – как насекомое. Он тут надолго не задержится, ему дали всего четыре года колонии за «нарушение общественного порядка во время богослужения». Дело было 15 августа, в Ванне. Он выпил на солнцепеке литр сидра, встал на пути у крестного хода – в зубах сигарета, руки в карманах, на голове картуз – и посоветовал аббату идти трахать ангелов.

Тюремный священник, не глядя на нас, бормотал:

– В праздник Пятидесятницы Дух Святой говорит вам, что существует выход, возможный исход, перспектива будущего, что всегда есть второй шанс.

Я улыбнулся.

Выход, исход. Я с шести лет его ищу. Какой еще второй шанс? Какая перспектива будущего? Священник обращался не к нам. Он бубнил себе под нос, глядя в пол. Не хотел встречаться глазами с заблудшими овцами.

Несомненно, отец Брику мечтал о другой церкви, другой пастве. В мечтах он видел себя на кафедре в Сен-Жеране, проповедующим о Царе-Христе самым набожным, самым славным жителям Ле-Пале. Труженики-мужья, верные жены, воспитанные дети. Или того лучше – он служит мессу в соборе Святого Петра в Ванне перед сотнями коленопреклоненных прихожан, в окружении певчих, среди свечей и ладана. Он уже не отец Брику, а его высокопреосвященство монсеньор Брику – папа Пий XI назначил его кардиналом. Постепенно он становится доверенным лицом Папы Римского, правой рукой земного наместника Христа, и ему остается только ждать благочестивой кончины и беатификации.

Мы знали о гордыне капеллана. Даже надзиратели смеялись над ним у него за спиной. Он твердил, что ему здесь не место. Что это временная должность. Что вскоре ему предстоит куда более увлекательная деятельность. Ему было пятьдесят шесть лет. Выход, возможный исход, второй шанс. Он говорил о себе.

– Может быть, и вы предавали, может быть, вы впадали в заблуждение, замыкались в себе, в своем чувстве вины, неверии в свои силы. Сегодня Христос говорит вам, что существует возможный выход, второй шанс.

Наконец он посмотрел на Пчелу, на меня. Два будущих каторжника с непокрытыми головами. Подонки, паразиты, как называл нас директор. Те еще прихожане, паства, в которую бес вселился. На нас только силы впустую тратить. Я молитвенно сложил руки, зажав между пальцами мамину жемчужно-серую ленту.

Ни Пчела, ни я исповедоваться не стали, и капеллан сам выпил вино и причастился.

– Евхаристия – это не награда для безупречных, это сила, которая помогает нам двигаться вперед в нашей человеческой и христианской жизни. И соединение с Богом во Христе призывает нас к единению с нами самими и с другими.

– Аминь, – ответили мы.

Прежде я никогда не ходил к мессе и, когда попал в Бель-Иль, думал, что это какое-то бретонское слово.

Кардинал отпустил нас. Месса закончилась.

Он ни разу нас не тронул. Крутые парни заставляли младших им отсасывать, одни надзиратели их лапали, другие глазели на нас в душевой или раздевали догола всякий раз, когда наказывали. Но капеллан – нет. Он один, кроме медсестры, сочувствовал новеньким. Нет, он их не защищал. Лишь просил держать свои горести при себе, не плакать прилюдно и очень усердно молиться.

* * *

Ле Гофф поставил меня во главе нашего отряда. Мы, тридцать юнг, попарно направлялись к ферме. Нас конвоировали пять охранников. Франсуа-Донасьен де Кольмон стоял, прислонившись к открытой дверце своего «пежо–201», и смотрел, как мы уходим. После того как он сбрил бороду, оставив только суровые усы и белую эспаньолку, мы прозвали его Козлом.

– Шарлю Моррасу подражает, – пошутил однажды утром Ле Гофф.

Он сказал это слишком громко, тут же спохватился и покраснел. Вечером всезнайка Озене объяснил нам, что этот Моррас – киноактер, и даже снимался вместе с Морисом Шевалье в фильме «Дрянной мальчишка». Он смотрел этот фильм в Париже как раз перед тем как попал сюда. Билетерша, которая с ума по нему сходила, тайком провела его в темный зал после начала сеанса. Правда, когда фильм вышел, Озене было всего-навсего девять лет, и он был не из Парижа, а из Бреста. Но никто не осмелился возразить.


Всякий раз, как мы выходили за пределы колонии, Козел навязывал нам свое безмолвное присутствие. Пенсне, костюм-тройка, крахмальный воротничок с отогнутыми уголками, шелковый галстук, коричневые бархатные гетры – он напоминал всем, что повсюду на острове воплощает собой закон и порядок.


Выйти за ворота – всегда счастье. Даже ради того, чтобы оказаться на ферме. За стеной – узкая дорога, дикие травы, море, тень крепости, запахи, краски, огни свободы.

– Маршируйте так, чтобы вас в Локмарья было слышно! – заорал Шамо.

И принялся печатать шаг, точно на параде. За ним рванули Ле Гофф и Ле Росс, а мы – следом за ними, размахивая руками. Отряд негодяев. Я состроил уголовную рожу. Берет надвинут на глаза, все пуговицы застегнуты, башмаки начищены. По городу мы шли, нахмурив брови, стиснув челюсти и презрительно поджав губы. Мы – колонисты. Это мы обворовываем богачей, грабим их квартиры, крадем рыбацкие лодки. Шалопаи. Сорная трава. Сброд. Прячьте, дамочки, ваших дочек, ваши кошельки и драгоценности. По вашему городу шествуют отбросы человечества. Впрочем, все это написано в газетах. Каждая статья про исправительную колонию – что смертный приговор. Не заведению, а его заключенным. Как пропадет курица с заднего двора или мешок из двуколки – так газеты обвиняют От-Булонь. А меня это устраивает. Я питаюсь их ненавистью. Упиваюсь страхом приличных людей, когда выхожу за ворота и иду к учебной лодке. Те, что постарше, отводят глаза или переходят на другую сторону. Наши ровесники готовятся к драке. Если хлюпик один, он отворачивается. Но, собравшись вместе, они на нас глазеют. Сидят на своих велосипедах и задирают нас. Не кричат, вообще ничего не говорят, но ухмыляются, как в кабаке, пялятся, как под конец танцульки, – словом, нарываются на драку. Если с ними подружка, они, смеясь, ее обнимают. Делают все напоказ. Напоминают нам, что они свободны, а мы за решеткой. Один раз парочка долго целовалась, пока мы шли мимо. Парень стоял к нам спиной, девица прислонилась к стене. И, не переставая целоваться, смотрела на нас. Его язык у нее во рту, а она нам в глаза заглядывает. Всем колонистам, от первого ряда до последнего. Когда мы прошли, парочка громко засмеялась, радуясь своей удачной шутке. А мне-то что. Волосы девушки, ее руки, сплетенные у него на затылке, ее блузка в цветочек, туфли с квадратными каблуками. Я ворочался по ночам, вспоминая, как она на меня смотрела.


Четыре километра строевым шагом. По городу, потом за город. Несколько всполошившихся семей, любопытные туристы, мамаша, тянущая за собой дочку, которая не хотела потерять нас из виду. Только духовой оркестр колонии не распугивал обывателей. Когда по случаю 14 Июля оркестр морского отделения торжественным маршем проходил через Ле-Пале, улицы улыбались воспитанникам. Полсотни музыкантов. Пять малых барабанов, один большой, горны, трубы, рожки, кларнеты, отглаженные форменки, береты с помпонами, подтянутые ремешки – каторжники в маскарадных костюмах деток-паинек. Толпившиеся на тротуарах зеваки знали, что эти музыканты не безнадежны. Наименее испорченные и наименее кровожадные из нас, грамотные – элита и честь колонии Бель-Иля. Так что им едва ли не аплодировали. Зрители были уверены, что этот убогий парад – доказательство исправления.

Нам повстречались два жандарма на велосипедах. Они отдали честь обогнавшей нашу колонну бордовой директорской машине и Ле Гоффу с его медалями, а тот вскинул голову и поднес к фуражке раскрытую ладонь. Я уже видел вдали возвышавшуюся над фермой колокольню. Нам предстояло работать в Брюте три недели, возвращаясь ночевать в колонию. Утром туда, вечером обратно, рот полон сена, ноги гудят от усталости. Жалкий ужин, упасть без сил, подъем в половине шестого, равнение на флаг в большом дворе, построение у ворот. И шагом марш! Каторжники снова идут на работу. И от стука наших деревянных подошв город бросает в дрожь.

* * *

На второй неделе на меня наехал сторож из Брюте. Я сел отдохнуть, прислонившись к тюку сена, на запястье у меня была повязана серая шелковая лента. Он подкрался сзади.

– Ты что, на каникулах здесь?

Сгреб меня и швырнул на землю. А потом смерил взглядом, сунув руки в карманы.

– Это ты Злыдень? Меня предупреждали, что ты хулиган!

Я поднялся:

– А ты сам-то кто?

– Не смей так со мной разговаривать, скотина.

Он угрожающе придвинулся. Я выдержал его взгляд.

– Я – моряк, и командуют мной Шотан, Ле Гофф и Наполеон, а не грязная деревенщина.

Он замахнулся. Я перехватил его руку.

– Бонно!

К нам подбежал Крыса. Я отпустил крестьянина. Тот влепил мне пощечину.

– Ко мне, Бонно, – проворчал надзиратель.

Хлопнул себя по ляжке. Я не сдвинулся с места.

– Плохо вы воспитываете свою шпану, – бросил деревенский наставник.

– Бонно, – повторил Крыса.

Я подобрал берет и шагнул вперед.

И все рассказал. Да, я отдыхал, но не надо было толкать меня на землю. И я слушаюсь его, Крысу, Ле Гоффа и надзирателей из морского отделения, а не всякого встречного-поперечного.

Крыса сверкнул глазами. Я знал, что польстил ему. Присягнул на верность.

А потом он посуровел.

– Здесь, Бонно, ты тоже в колонии. – Уперся кулаками в бока. – Такое же начальство, та же дисциплина.

Крестьянин неласково смотрел на меня.

– И когда ты проявляешь неуважение к мсье Тюалю (его звали Тюаль), ты проявляешь неуважение ко мне.

Крестьянин выпятил грудь.

– Ясно, Бонно?

Я вздохнул:

– Ясно, начальник.

Он велел мне извиниться перед Тюалем и в наказание добавил еще неделю на ферме. На обратном пути я все время сбивался с ноги, и руки еле двигались. С каждым днем я все больше выдыхался. Даже поверка в снегопад, маневры с утра, гимнастика под дождем – все это давалось не так тяжело, как ворошить их поганое сено. И к тому же это слишком напоминало мне ферму моего дяди.


На следующий день я заметил кучу сена, оставленную снаружи, у стены амбара. Я ходил туда-сюда с полной тачкой и мечтал его поджечь. Я так и видел это во всех подробностях. Сено было сырое, загорелось только с третьего раза. А потом взорвалось. Как элеватор, полный газа и пыли. Пламя перекинулось на здание, на гору сена, сваленную из тысяч наших тачек. Я отомстил Брюте. Это было великолепно.


До конца рабочего дня я парил над землей. Башмаки мои были легкими как перышки, спина не ныла. На обратном пути я был уже не каторжником, а мстителем, которому скоро будет аплодировать вся колония.

Именно эта грёза и навела меня на мысль.


На следующей неделе мы сговорились с Арманом Вьяларом. Он работал в жестяном цеху, а его младший брат Люсьен – на ферме Брюте. В детстве отец их бил, двоюродный брат приходил среди ночи их раздевать, мать пила, и они сбежали вместе. В первый раз их арестовали за бродяжничество и поместили в приют. Они и оттуда удрали, и их поймали с поличным, когда они пытались украсть колбасу и двухкилограммовый хлеб у доставщика. Приговор? Отправка на Бель-Иль и заключение до двадцати одного года, до совершеннолетия.

Я никогда ничего не имел против Армана, но другие колонисты его изводили. С его братом на ферме тоже плохо обращались.

– Педерасты, – сболтнул о них Жан Судар.

Каиды этим воспользовались – сделали их своими «подружками». Но мне-то что, мне до фонаря были как братья Вьялар, так и крутые. Как те, кто орал, так и те, кто рыдал.

С меня довольно было моих цепей.


– Думаешь, сможем? – спросил я у него.

Вьялар сказал – да. Он добудет бумагу и сворует в прачечной пару химических спичек. Люсьен зажжет огонь поздно вечером, когда мы, моряки, уже уйдем. Тюаль был одним из мучителей Люсьена. Когда этот гад ночью дежурил, он раздевал мальчика в своем кабинете. И ставил на колени.

– Ты не раздумал писать ему? – спросил Вьялар.

Сам он едва умел читать.

Нет, не раздумал. Если бы Тюаль не унизил меня, я закрыл бы глаза на его мерзости, как все остальные. Но он меня унизил, и этого я стерпеть не мог.

Старший из братьев подкупил ученика сигнальщика, почти совершеннолетнего парня, и тот за недельную пайку хлеба и в обмен на кое-какие услуги принес ему рулон бумаги верже, достаточно длинный для метровой полосы. Такую бумагу ученики лоцманов использовали для того, чтобы учиться рисовать и читать морские карты. Еще он дал мне мягкий карандаш, который выкрал из сумки управляющего.

* * *

Тюаль, ты заслуживаешь адского пламени.


Мы решили пристроить эту надпись на повозке, вдали от огня.

Я был доволен формулировкой. И на братьев никто не подумает. Ни тот ни другой не смогли бы это написать. Слишком сложно сформулировано, и буквы слишком красиво выведены для заключенных, едва умеющих держать карандаш. К тому же в глазах остальных нас ничто не связывало. Никто никогда не видел нас вместе. Отомстить мы с Арманом сговорились сквозь зубы по дороге в Брюте. Ни Вьяларов, ни меня заподозрить было невозможно. Никто не докопается.

Тем более что я пожал руку Тюалю. Извинился перед ним, опустив голову, не поднимая глаз, ноги вместе, берет в руках. И дело с концом.

– Идеальное преступление. – Арман Вьялар улыбнулся.

Да, идеальное преступление.

* * *

Пожар был страшный. Амбар горел всю ночь. Утром небо над Брюте было затянуто желто-серыми тучами, а гарью провоняли даже наши камеры. Мы построились перед воротами, чтобы идти на ферму, но начальство велело отменить полевые работы.

– Все возвращаются по своим мастерским, – приказал Крыса.

– А что случилось?

Тюремщик посмотрел на колониста:

– Скоро узнаешь.

Нас, пятерых канатчиков, отвел в цех Ле Гофф. Он выглядел возбужденным. Как и все – Крыса, Наполеон, Чубчик в своем белобрысом парике и остальные надзиратели.

Начальник, Франсуа-Донасьен де Кольмон, стремительно прошагал через блок. Шотан следовал за ним, как собачка. Тюаль тоже. Охраннику из сельскохозяйственной колонии нечего было делать у моряков. Я даже и не знаю, входил ли он раньше в ворота нашей колонии. Увидев его, я опустил голову.

Все трое пошли к сигнальщикам, с ними – пять воспитателей и двое пожарных в форме, с латунными касками под мышкой. Кольмон держал в руке, словно бумажную дубинку, мой скрученный плакат и на ходу похлопывал себя по ноге черной от копоти трубкой. Бумага покоробилась, порвалась, края обгорели.

Заключенные в цеху шушукались. Только и разговоров было, что о пожаре.

– Ле Гофф сказал, что это поджог, – шепнул мне Супо.

Я спросил, что сгорело.

– Вся ферма, от Брюте ничего не осталось, – ответил он.

Меня затрясло. Не может быть. Амбар с сеном стоял далеко от мастерских, спален, главных зданий. Мальчик не мог поджечь двор с утоптанной землей, гравий на главной дороге. Супо нес чепуху.

– Говорят, есть погибшие, – прибавил лионец.


Я шел к рабочему месту, ничего не соображая. Цех на чердаке казался мне огромным, еще больше, чем всегда. Сто метров в длину – так я слышал от одного из «старичков».

Я занял свое место. Голова у меня гудела. Я ждал, что Козел сейчас направится прямо ко мне. Представил себе, как он выкрикивает мое имя и тычет в меня пальцем. Привиделся мне и жандарм с пистолетом в руке. И тогда я бросил ему в лицо свой запас пеньки, он попятился, я разоружил его и выстрелил. Сначала в него, потом в Кольмона, в удирающего Тюаля, в Шотана, в прижавшегося к стене Крысу.

Убийства понарошку необходимы мне как воздух. Это моя стратегия выживания.

– Бонно!

Я дернулся.

Старший мастер показал на груду волокон, которыми было завалено мое рабочее место:

– Фал сам собой сплетется?

Я обмотал пеньковые волокна вокруг пояса и медленно, вперевалку стал отступать в глубину цеха между протянутыми в бесконечность канатными прядями, цилиндрами и колесами. Я задумчиво крутил обеими руками волокна, предназначенные для челнока. Заключенные, приставленные к веретенам, двигались так же замедленно. То же самое у тележек. Головы у всех были заняты пожаром. Внимание рассеивалось. Трое воспитанников, которые на минутку отвлеклись, повернули шкивы и крюк в одном направлении – еще немного, и канат бы расплелся. Начальник бросился к их станку и распутал нити конусом с желобками. Он даже не накричал ни на кого. Понимал, что все в цеху напряжены, и не хотел нагнетать обстановку.

– А ты что знаешь? – спросил меня один паренек из Сен-Назера.

Ничего. Я ничего не знал, кроме того, что если нас застукают, когда мы болтаем, вместо того чтобы сосредоточенно работать, не миновать нам штрафного изолятора.


Перед обедом нас собрали в большом внутреннем дворе, как перед воскресным парадом, вот только мы были не в синих форменках. Все воспитанники были здесь. И тюремные сторожа. Но я не увидел Вьялара среди жестянщиков. Не было его и среди тех, кто разделывал сардины, и среди парней из консервного цеха. Когда директор вошел во двор и поднялся на деревянное возвышение, Шотан хлопнул в ладоши. Мы сняли береты и подтянулись, а Шотан и Ле Гофф замерли по стойке смирно.

Лицо у Франсуа-Донасьена де Кольмона было трагическое. Он долго смотрел на нас, не произнося ни слова. В прошлом году он стал кавалером ордена Почетного легиона, но в колонии медаль никогда не носил. Он предоставлял гордиться ею тем, кто побывал под огнем. Так нам сказал Ле Гофф, и еще – что его начальник прикрепляет орденскую планку только во время официальных приемов или обедов, по памятным датам или в дни сельскохозяйственных выставок. Таким образом он отдает должное нашей колонии.


Однако сегодня утром он появился с Крестом и с красной ленточкой на лацкане.

Решил покрасоваться.

Голос звучный.

– Прежде всего – факты.

Сунул большие пальцы за лацканы.

– Сегодня ночью некий вандал поджег склад сена в Брюте.

В рядах зашумели.

– Запах идет оттуда. Годовой урожай превратился в дым.

Полная тишина.

– И, по словам пожарных, солома будет тлеть еще неделю.

Директор спустился с возвышения, держа руки по швам. Прошел вдоль наших рядов – проводил смотр своих войск.

– Если огонь не перекинется дальше, ущерб ограничится складом.

Сельскохозяйственная колония не сгорела.

– И, к счастью, обошлось без жертв.

Я выдохнул.

– Мы знаем, кто совершил этот мерзкий поступок.

На лицах изумление. Я неотрывно смотрел на свои башмаки.

– Речь идет о презренном существе, уже известном некоторыми своими чудовищными деяниями.

Каждый исподтишка поглядывал на соседа. В глазах немой вопрос.

– Этого бандита поймали с поличным. Он сидел и любовался делом своих рук. – Козел снова поднялся на кафедру. – Но это еще не все.

Он повернулся и указал пальцем на дверь часовни. Дверь открылась, и вышел Арман Вьялар со скованными за спиной руками, в сопровождении священника и трех жандармов. Группа остановилась. Мсье де Кольмон срежиссировал эту сцену как трагическую церемонию.

– У преступника был сообщник, его брат.

В рядах снова поднялся ропот.

– Да, господа, воспитанник Вьялар признался в этом жандармам. – Он скрестил руки, смерил взглядом арестанта. – Да, воспитанник Вьялар исповедовался священнику.

Я не мог поднять голову.

– Он помог своему брату совершить это злодеяние. – Директор оглядел нас, указывая пальцем на пленника. – Но, вполне возможно, это был не единственный его пособник.

Я перестал дышать.

Он презрительно махнул рукой, отсылая виновного и конвоиров.

– И воспитанник Вьялар нас покидает. Взгляните на него! – внезапно приказал Кольмон.

Мы повернулись к жалкому преступнику. Жандармы раздувались от важности. Увидев, как они выпячивают грудь, можно было подумать, будто они только что схватили главаря Gwenn ha du. В прошлом году эта бретонская сепаратистская группа разрушила в Ренне «памятник аннексии», как она его называла, – памятник, прославлявший союз Бретани и Франции. Герцогиня Анна благоговейно преклоняет колени перед королем Карлом VIII.

Наш капеллан в одной из своих проповедей сурово осудил это преступление. Но не Ле Гофф.

Во время мессы надзиратель, сидя на скамье, незаметно перекрестился и улыбнулся. Этот герой Вердена был родом из Финистера, молился и ругался он по-бретонски.


Жандармы уводили связанным не бомбиста, а всего-навсего Армана Вьялара, шестнадцати лет, приютского мальчика. Мелкого воришку, которого в Ванне будут судить за соучастие в поджоге. И отправят в тюрьму в Эйсе. Вместе с его тринадцатилетним братом.


Конвоиры вышагивали по двору между цехами, как на параде, ведя арестанта в сторону караульного помещения, к выходу. Тот совсем сгорбился.

– Посмотрите на него хорошенько! – Козел подбоченился. – Смотрите, как паршивая овца покидает принявшее ее стадо!

На этом проповедь закончилась.

Он быстро спустился с кафедры. Шотан захлопал в ладоши.

Мы построились по трое и двинулись в столовую.


Братья ничего не сказали. Ни один из них меня не выдал. Я испытывал и облегчение, и тревогу. Что-то было не так. Надо мной все же нависла угроза. С той минуты, как директор появился во внутреннем дворе, воспитатели за мной наблюдали. Особенно Ле Гофф, глаз с меня не спускавший. А Кольмон, заставив нас смотреть, как уводят нашего арестованного товарища, тут же уставился на меня. Только на меня одного.


Я сидел в столовой, как всегда, с краю. Ко мне подошел Наполеон:

– Идем со мной, Бонно.

Я поставил стакан. Притворился удивленным:

– Прямо сейчас?

Он поднял голову, сунул одну руку между пуговицами своего кителя, другую положил мне на спину. Я взглянул на значок, приколотый к его форменной куртке, – бронзовый череп поверх золоченого огненного креста и два скрещенных меча.

– Прямо сейчас, – повторил за мной Наполеон.


Дверь огромного зала, служившего и рулевой рубкой, где занимались юные моряки, и местом для торжественных мероприятий, была открыта. На сегодня его превратили в зал суда. Директора, сидевшего за столом для морских карт, окружали Шотан, Ле Гофф и два наставника. В коридоре, лицом к стене, в позе ожидающего своей очереди грешника стоял на коленях воспитанник. Все взрослые сурово смотрели на меня. На этот раз все было взаправду.

Наполеон вытолкнул меня на середину зала.

– Входи, Бонно, – тихо сказал Кольмон.

На столе перед ним был расстелен мой плакат. Перевернутый.

Он указал рукой на парту. На ней лежали лист бумаги и черный карандаш.

– Садись.

Я снял берет. Сел. Я впервые вошел сюда. Кругом – на стенах, на полках, на столах – морские карты, пособия по навигации, компасы, флаги морских держав.

Судьи смотрели на меня.

– Бонно, ты знаешь, почему ты здесь?

Козел смотрел на меня поверх очков. Я вспомнил полосатого Чеширского кота из сказки про Алису, нам ее рассказывали в школе.

– Или ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя Злыднем?

Я сделал невинное лицо. Он смотрел на меня в упор. Я не отвечал.

– Бонно?

Карандаш был остро заточен, но я и не пытался фантазировать. Момент был слишком серьезный, для того чтобы позволить себе мысленно выколоть глаз Козлу.

– Нет, господин директор.

– Что – нет?

Он слово за словом подбирался ко мне.

– Я не знаю, почему я здесь.

Он улыбнулся, уперся руками в ляжки. Спросил, слышал ли я про пожар в Брюте, понял ли, что виновные были задержаны. И что у них должен быть еще один сообщник. Я кивал после каждого вопроса. Да, я это понимал.

– Вот и отлично, Бонно. Хорошее начало.

Он повернулся к наказанному воспитаннику:

– Лажу?

Ученик рулевого поднялся, отошел от стены. Я немного знал его. Он не был крутым парнем, скорее торгашом. Выменивал что только мог. Даже ласки. До совершеннолетия ему оставалось несколько месяцев, потом он должен был покинуть От-Булонь и поступить в торговый флот. Колония дала ему профессию.

Директор велел Лажу повторить то, что он говорил надзирателям. И наказанный произнес несколько фраз, словно выученных наизусть. Жестянщик Арман Вьялар попросил у него рулон бумаги верже. Он обменял его на недельную пайку хлеба.

– И на что еще, юный развратник?

Тот молча опустил глаза, готовый расплакаться.

– Надеюсь, тебе стыдно?

Лажу изо всех сил закивал.

– Продолжай.

Он перевел дух и снова заговорил, будто отвечая затверженный урок.

– Вьялар сказал мне, что бумага для Бонно из канатного цеха.

И замолчал.

– И это все? – спросил Козел.

– Да, это все. Для Бонно из канатного цеха.

Кольмон встал, подошел к окну. Спросил, глядя на небо:

– И он ни слова не говорил тебе о поджоге Брюте?

Лажу помотал головой.

– Не слышу.

– Нет, мсье, – произнес тот.

Я сидел за партой, сложив руки, как примерный ученик. Лажу донес на Вьялара, потом на меня, но рассказал только про кражу бумаги. Может, он больше ничего и не знал.

Директор сел на прежнее место.

– Что скажешь, Бонно?

– Ничего такого не было, – ответил я.

Он выпрямился.

– По-твоему, Лажу все это выдумал?

Я пожал плечами.

– Отвечай, Бонно. По-твоему, все это ложь?

Я посмотрел на Лажу:

– Кретин, зачем ты меня в это впутываешь?

– Обращайся ко мне! – загремел Кольмон.

Я повернулся к нему:

– Мсье, зачем вы меня в это впутываете?

Шотан вскочил со стула, рванулся ко мне, замахнулся.

– Наглец!

– Шотан! – проворчал его начальник.

Надзиратель вернулся на место, обозлившись так, что дай ему волю – убил бы меня. Раздосадованный надзиратель вернулся на место, бросив на меня убийственный взгляд.

С Эрванном Лажу разобрались быстро. Напрямую его ничто с пожаром не связывало. Он будет наказан только за кражу бумаги, это решение директора. Затем Ле Гофф его увел.

Я остался один перед обвинителями.


– Бонно, ты ведь получал свидетельство об образовании у нас?

Я кивнул.

– Тебе было тринадцать, и это был твой первый год в морской колонии?

Я еще раз кивнул.

– Значит, ты умеешь читать, писать и считать. По словам твоих наставников, ты увлекаешься историей и географией.

Я снова покивал.

– И даже немного интересуешься политикой, как мне говорили?

Я опустил голову.

– Не скромничай.

Он наклонился над столом:

– Скажи мне, Бонно, ты предпочитаешь левых или ультраправых?

По моим глазам ничего не прочтешь.

– Мсье, я ничего в этом не смыслю.

– Но ты много говоришь об этом в перерывах. Мне рассказали те, кто слышал.

Он вытащил из кармана смятую бумажку, развернул ее и прочитал.

– Недавно ты убеждал двух канатчиков, что Сталин дал министру Эдуару Эррио звание советского полковника.

Ходили такие слухи.

– С чего ты это взял?

Я не ответил. До меня только что дошло. Козел пытался вылепить из меня Бонно-агитатора, напарника неграмотного Вьялара. Властям требовался заводила.

– Ты ведь раньше уже имел отношение к пожару?

Я не мог этого отрицать.

– Сколько тебе было? Двенадцать?

– Тринадцать, мсье.

Он сверился со своими записями.

– Ну да, тринадцать лет. – Директор выпятил губы. – Этот-то подвиг тебя к нам и привел.

– Это был не подвиг.

Он улыбнулся:

– Да, я знаю. По твоим словам, ты помогал восстановить справедливость.

Я не ответил.

– Братья Ролен, твои сообщники, были осуждены на шесть и пятнадцать лет. Тебе повезло.

Я пожал плечами:

– Я ничего плохого не делал.

Он покачал головой:

– Разумеется, как и сегодня. Злыдень оказался в неподходящем месте в неподходящее время.

Кольмон пристально посмотрел на меня. Я оставался невозмутимым. Он хмыкнул.

– Ладно, Бонно, бери лежащий перед тобой карандаш.

Я знал, что эта минута настанет.

Прикинулся удивленным.

Козел сцепил руки на затылке, вытянул ноги под столом.

– Ле Гофф, пожалуйста, продиктуйте Бонно текст.

Однорукий поправил грязно-серую повязку на глазу и спросил:

– Готов, Бонно?

Я изобразил полное непонимание. Готов? К чему готов?

– Сейчас будешь писать.

Я тянул время. Знал, чего они от меня ждали. Я следил глазами за охранником. Он расхаживал по залу, как учитель у доски.

– Тюаль, ты заслуживаешь адского пламени, – продиктовал Ле Гофф.

– Что?

Я рисковал головой.

Ле Гофф обернулся, вопросительно глянул на начальника.

– Продолжайте диктовку, – распорядился тот.

Я ожидал такой западни и, когда делал надпись на плакате, намеренно путал прописные и строчные буквы, к одним добавлял широкое основание, к другим пририсовывал завитушки.

Чтобы почерк не был похож на мой.


Я сидел разинув рот, карандаш завис в воздухе.

– Повторяю, – сказал однорукий. – «Тюаль, ты заслуживаешь адского пламени».

Я посмотрел на охранника, на директора, оглядел остальных, застывших рядом с ними, склонился над листком, послюнявил грифель и написал: «Тьюаль, ты заслуживаишь адского пламини».

Однорукий прошел у меня за спиной, выхватил листок и отнес директору.

Козел прочитал и недобро усмехнулся:

– Значит, мы забыли, как писать имя своей жертвы? И делаем орфографические ошибки? – Он основательнее устроился на стуле. – Умничаем, Бонно?

Я осторожно положил карандаш на стол. И ничего не ответил.

– Твой отец не случайно назвал тебя Жюлем, а?

Я уже сто раз это слышал. И вот сегодня опять. Жюль Бонно, анархист, главарь знаменитой банды. Мой отец был майеннским крестьянином, я даже не знаю, слышал ли он про этого человека, но тень анархиста неотступно меня преследовала с тех пор, как я попал в первую приемную семью, и до того дня, как меня осудили за кражу, неповиновение и оскорбления.

– Ты допрыгаешься и закончишь так же, как этот преступник!

Все они так говорили. Жандармы, судьи, надзиратели, воспитатели.

Когда мне было одиннадцать лет, один инспектор охраны рыболовства из Арона в Майенне даже подумал, что я над ним насмехаюсь. Он застукал меня, когда я без разрешения ловил красноперку в пруду вместе с двумя приятелями из соседней деревни. Мы попытались сбежать, но инспектор оказался проворнее. Я не хотел бросать удочку, которую сам сделал из стебля бамбука, нейлоновой нитки, пробки и дробины, а крючок смастерил из швейной иголки. И попался.

– Как тебя зовут, паршивец?

– Жюль Бонно, – ответил я.

Инспектор расхохотался:

– А я тогда кто? Начальник сыскной полиции?

Я попытался высвободиться.

– Нет, мсье, это случайное совпадение. Меня правда так зовут.

* * *

Я ни в чем не сознался, но они – судебная дисциплинарная коллегия – все же меня наказали.

– Злыдень, ты созрел для Танцплощадки, – проскрипел Шотан.

За шесть лет меня ни разу туда не отправляли. Танцплощадка – это приподнятая над полом в зале с голыми стенами длинная овальная дорожка из бетона шириной в тридцать сантиметров. Охранники называли ее «доской».

Я пришел туда в восемь утра. Пятеро наказанных уже шагали по «доске». Никто никого не обгонял, нам надо было не выиграть забег, а продержаться до вечера. И это было взаправду.

Доносчик Лажу был уже там. Он еле шел, казалось, каждый шаг давался ему с трудом. Заметив меня, он отвернулся.

– Лажу, мы тут не по грибы собрались!

Мне велели разуться, снять носки. Я встал босыми ногами на дорожку. Не толкнуть идущего впереди, не затормозить того, кто идет следом за мной, не потерять равновесия, не свалиться на пол. Двое надзирателей почти не следили за нами. Развалившись на стульях, они ждали обеда. Шагать, шагать, шагать. Один, два, десять, сто, тысяча кругов. Цирковой номер. Они нас изматывали. Меня это бесило.

В полдень охранник Фонтан объявил перерыв. Топавший первым крутой парень, наказанный за то, что избил соседа по камере, плашмя рухнул на пол. Другие повалились следом за ним. Я выдержал. Я сошел с «доски» победителем, прямо и гордо, как спускаются по лестнице с красной ковровой дорожкой. И сел на пол. У нас были две лохани с водой, чтобы дать отдых ногам. Я продырявил, зажав ногтями, белые волдыри и черный пузырь на пятке. Из них вытекла жидкость.

Никто не разговаривал. Нам надо было отдышаться и прийти в себя.


Съев по миске чечевицы, по половинке луковицы и по куску сыра, мы снова поднялись на узкую дорожку. Я шагал, стиснув зубы, соединив перед собой сжатые кулаки. В середине дня я вообразил себя Эдди Толаном, победителем в беге на сто метров на Олимпийских играх в Лос-Анджелесе. Его вырезанная из газеты фотография ходила в колонии по рукам. Я прибавил скорость, толкнул колониста впереди. Раз. Другой. Сделал рывок, врезался ему в спину.

– Бонно! – взревел охранник.

С меня было довольно. Я попытался обойти слева. Локтем под ребра – и парень впереди тяжело завалился вбок.

– Бонно!

Я воспользовался этим, чтобы в свою очередь рухнуть, увлекая за собой в падении бегущих следом.

Я лежал навзничь на полу. Остальные валялись кто где.

– Начальник, я поскользнулся!

– По местам! Продолжаем! – прокричал надзиратель.

Я медленно выпрямился. В голове стучало. Хотелось пить. Я вернулся на дорожку и снова зашагал. Стиснув зубы, оскалившись, зажав в кулаке мамину ленточку. Ступни горели.

– Бонно, я за тобой слежу!

Мне-то что. Я шагал по бетонной дорожке, а мысленно, в мечтах, я шагал к караульному помещению, к стене, к морю, за ограду. Я шагал все быстрее, подальше от колонии, и никто уже не мог за мной угнаться. Слышишь, Козел? Теперь я бегу! А ты, Шотан? Я убегаю! Поймаешь меня, Ле Гофф? Скажи-ка, кюре, кому хватит смелости сунуться мне под ноги? А ты, доктор? Ты, Ле Росс, со своей заячьей губой? Ты, Чубчик, поправляющий свой белобрысый парик после каждого чиха? Вы, жандармы, преследующие на пляжах малолетних беглецов? Так что мне помешает? Кто меня догонит? Я иду, господа. Я бегу.

Я бегу, и мне на всех вас насрать!


Меня приговорили к двум дням Танцплощадки, от заутрени до вечерни. Плюс еще день «на сухом хлебе без хлеба», как говорил Ле Гофф, шесть дней на сухом хлебе и шесть дней карцера. Каждый вечер я плакал от ярости и боли, тайком, зарывшись лицом в простыни. Они хотели, чтобы я признался. Я этого не сделал. Все упрямо отрицал, но никого это не трогало. Им ни разу не пришло в голову, что они, может быть, напрасно меня гоняли, напрасно сажали в одиночку, напрасно морили голодом. У них не было никаких доказательств, только донос, но им требовался виновный. Надо было покарать кого-то для острастки.

В первый вечер Танцплощадки медсестра сказала, что хочет осмотреть наказанных. Повязав на голову косынку, она втерла мне в ступни густую мазь. Обрабатывая рану, рассказала, что про пожар в Брюте была статья на первой полосе региональной газеты. Жандармское расследование, отклонив версию поджога, пришло к заключению, что это было «самовозгорание», вызванное ферментацией сена.

Я сидел на кровати. Рыжая развернула газету.

– Ты все еще хочешь выцарапать мне глаза?

Нет. Мне было стыдно. Я помотал головой.

– Вот, почитай.

Я взглянул на статью. Одно предложение было обведено синим карандашом.

«Под воздействием влажности бактерии и гниль развились внутри сена и постепенно повысили его температуру до точки воспламенения».

Она улыбнулась:

– Обидно быть наказанным за то, чего не делал, правда?

Я внимательно посмотрел на нее. Она не верила ни одному слову в заметке.

– Бонно, ты не находишь это несправедливым?

Я не ответил. Она играла со мной.

– Как бы там ни было, колония легко отделалась. Ни бунта, ни поджога. – Протянула мне руку, помогая встать. – И честь господина директора не пострадала.

Медсестра не лечила меня по-настоящему, только подлатала. Починила, чтобы я мог вернуться на дорожку. И меня это устраивало. Когда она провожала меня до двери лазарета, мне было больно. Я хромал. Она слегка коснулась моего плеча:

– А твоя честь, Бонно? В чем она состоит?

– Для меня честь в том, чтобы продолжать идти вперед и не плакать.

## 3. Яйцо и бык

Когда мне было семь, я украл из курятника в Майенне три яйца.

Огюстен, мой отец, был сезонным рабочим. Во время войны его ранили, и он мало на что годился. Фермеры нанимали его кто из христианского милосердия, кто из солидарности. Они помогали земляку или бывшему фронтовику – можно сказать, платили ему пособие.

Мама ушла, когда мне было пять лет. Я почти не помню ее. Лишь влажный запах ее шеи, сигаретный дым, хриплый голос. И серую шелковую ленту, которой она перехватывала волосы. Утром в день своего бегства она повязала ее мне на запястье. Я еще спал. Лишь намного позже я узнал, что она бросила нас ради итальянца-аккордеониста, игравшего на танцульках.

На следующий день отец отвел меня к своим родителям. Мать меня бросила, а бабушка с дедом не обласкали. Они устроили меня в углу кухни, рядом с лестницей, которая вела в погреб. Дед оборудовал в нише подобие спальни. Матрас, простыни, одеяло, небольшой комод.

За столом кусок сала предназначался ему, овощи – его жене, остальное мне.

– Мясо для того, кто работает, – говорили они.

Без злобы. Просто так было принято. Ничего особенного.

Всю жизнь они возделывали чужую землю. После смерти хозяина его сыновья все продали. Ферму, поля, все хозяйство. Не тронули только длинный низкий дом, который мои дед и бабка занимали в обмен на свою работу. Владелец оставил им эту хижину, упомянув в завещании, – до конца своих дней они этим гордились. Бабушка подписала документ, дед поставил крестик.


Мне постоянно хотелось есть. Особенно зимой, когда не стянуть ни фруктов, ни овощей. Осенью 1921 года мы с одним деревенским пареньком перелезли через изгородь на ферме. В тот день был праздник урожая, и все собрались на ярмарке. Он украл лопату из хлева, а я – три яйца из курятника. Из-за его лопаты мы и попались – она оказалась слишком тяжелой. Он нес ее на плече, как ружье, и насвистывал военный марш. Мы уже дошли до перекрестка и расходились в разные стороны от придорожного распятия.

– Эй, вы!

Местный крестьянин. Я однажды видел, как он посреди поля лупил своего сына.

Мой приятель швырнул лопату в канаву и пустился бежать.

– Бонно!

Крестьянин меня узнал. Я влип. И, пока он размашисто шагал ко мне, я хлопнул ладонью по карману шорт. Я разбил яйца. По голым ногам потекли желток и белок. Он с первого взгляда все понял.

– Вор!

Он тряхнул меня за плечи, потом дернул за волосы – так он наказывал своих детей. Тянул за несколько волосков на виске, заставляя ребенка идти согнувшись.

Сначала он потребовал показать ему место преступления. А потом, волоча меня как краба, отвел к хозяину кур.

Тот выпивал с моим дедом в ярмарочной пивнушке.

Отец моего отца влепил мне пощечину. Прилюдно. Он меня подобрал, он меня воспитывал, он меня кормил, а я его опозорил. Запятнал имя Бонно. Он схватил меня за руку и велел просить прощения. Сначала у крестьянина. А потом у всей деревни, там было человек пятьдесят взрослых и детей. Я попросил прощения у всех. А потом дед позвал Барнабе, сельского полицейского.

– Кто яйцо украдет… – часто повторял он с важным видом.


Барнабе старательно записал мое имя в свой черный полицейский блокнот.

– Жюль Бонно, придется тебе быть паинькой. – Он странно посмотрел на меня. – Не то твое имя войдет в историю криминалистики.

Дед отпустил мою руку. Передал меня высшей инстанции. Вверил мою судьбу правосудию. Владелец яиц важничал. Качал головой. Отвечал на заданные шепотом вопросы. Переглядывался с окружающими. Да, это произошло именно с ним. И он явно этим гордился. Обдумывал, напишут ли об этом в «Майеннском республиканце». В рубрике происшествий «Сельского еженедельника» – так уж точно. Вообще-то там действовала банда грабителей, но второй сбежал. Бросил подельника, когда в дело отважно вмешался Донасьен Круазье. И герой дня продиктовал по слогам фамилию.

Барнабе, склонившись над своим блокнотом, дописывал протокол.

Бонно – вор, Морель – птицевод, Круазье – мститель. Небольшая толпа постепенно рассеялась. Всем стало легче. Правосудие свершится.

Морель вернулся в пивную, чтобы отблагодарить Круазье большой кружкой пива. Мой дед рассказывал оставшимся, что ему со мной приходится нелегко. Даже в школе я создаю проблемы. Играя во дворе, деру штаны на коленях. Возражаю учителю. И все это из-за моей матери, она сбежала. Да, сбежала. Вот так, ни с того ни с сего. Нет, больше не объявлялась. Она городская, из Шато-Гонтье. Вульгарная. К мессе заявлялась в красных ботинках. Так и не приспособилась к жизни на ферме. Мои дед и бабка никогда ей не доверяли. Да, вот именно. Я весь в нее, ничего общего с их сыном. Он-то мужчина, настоящий мужчина, их сын. Пострадал на войне, но держится. И делает сейчас что может.

Когда все разошлись, дед повернулся к стойке:

– Барнабе, вы арестуете мальчишку?

Полицейский улыбнулся:

– За три яйца? – Закрыл свой черный блокнот на резинку. – Забирайте его. Я знаю, что он усвоил урок.

Дед колебался. Надо было вести меня домой, но ему хотелось выпить по последней.

Круазье и Морель звали его к себе.

– Подожди здесь. Ты свалял дурака, а мне теперь расплачиваться.

И двинулся к стойке, где его ждала кружка холодного пива.

Барнабе спохватился:

– Чуть не забыл! – Снова открыл свой блокнот. – Последняя формальность.

Протянул его мне. Я, дрожа, потянулся за блокнотом. Барнабе улыбнулся.

– Ты умеешь расписываться?

Да, я умел. Я даже окружал завитком свою фамилию.

Я уже взялся за карандаш, но он его придержал.

– Зачем ты украл эти яйца?

Я опустил голову. Меня пугал его слишком уж добрый взгляд.

– Есть хотел, мсье.

Он вздохнул, покачал головой. Уголки губ у него опустились.


Мне нравился Барнабе. Однажды утром он взял меня с собой, когда обходил фермы. И даже разрешил в полдень бить в барабан, когда объявлял новое расписание автобусов до Майенна. Он называл меня бедняжкой или бродяжкой. Не раз ему случалось застукать меня у реки или в садах, где я прогуливал школу. Однажды он поделился со мной яблоком. У меня не было с собой полдника. И я сказал ему об этом.


Он протянул мне блокнот и карандаш:

– Ну, распишись, маленький разбойник.

Я открыл блокнот. Страница была чистой. Он не написал ни слова, ни одного имени. Только нарисовал смешную курицу. Я был ошарашен.

– Что я должен сделать?

– Я же тебе сказал – распишись.

Я помедлил, опустив карандаш на листок в клеточку.

– Написать свою фамилию?

Он улыбнулся.

– Нет. Нарисуй яйцо.

Я не заставил его повторять дважды. Лизнул карандаш и вывел ровный овал. Нарисовал прекрасное куриное яйцо. Мое первое возмещение убытков.

* * *

Дед был прав. Кто яйцо украдет, тот и быка уведет. Я продолжал воровать. Окорок косули со свадебного стола. Карманные часы, оставленные на камне на время купания. Одеяло, сушившееся на веревке. Охотничий нож. Новый берет, кувшинчик с чеканкой, кисет – все, что попадалось под руку. А потом выменивал одно на другое. Нож на тридцать раскрашенных глиняных шариков. Латунную бензиновую зажигалку, украшенную женской головкой, на пару городских башмаков, привезенных из Лаваля.

До 19 апреля 1927 года я ни разу не попался. Каждый раз выходил сухим из воды. Даже когда я в школе украл готовальню у одного ученика, мне удалось вовремя от нее избавиться, и наказали кого-то другого.

А в тот день – это был вторник – я прогулял уроки. Мы с братьями Ролен, двумя местными парнями, поехали в Майенн на велосипедах. Они прихватили с собой полбутылки вермута, выпить для храбрости. И литр бензина в старой жестянке из-под масла. Дело было серьезное. Они собирались отомстить за подлость, которую сделали их родителям годом раньше.

– Сожгите эту сволочь! – подстрекала их старшая сестра.

Мне она очень нравилась. И она была ласкова со мной. Когда мы сели на велосипеды, она послала мне воздушный поцелуй. А я обернулся и помахал ей.

Это из-за нее я поехал с братьями.

Я хотел жениться на ней.

В тот день я видел ее в последний раз.

Их мать работала в швейной мастерской, латала прорехи, подгоняла рукава или подрубала край, перед тем как одежду отдавали прачкам. Однажды вечером в мастерской обнаружили пропажу тридцати простыней, которые отдали в починку из гостиницы. Накануне в полдень Сюзанна Ролен спешно покинула рабочее место. У нее, как часто бывало, шла кровь носом и ртом и с утра болел живот. За ней пришел муж, старьевщик. Он поставил свою тележку с тряпками у двери. Вот и все.

Хозяин вызвал жандармов, его шурин был унтер-офицером. По его мнению, Виктор Ролен, воспользовавшись случаем, спрятал тридцать простыней среди своего тряпья. Он был в этом уверен. Никто не видел ни как жена выносила простыни, ни как муж засовывал их в тележку. Утром их арестовали и допросили в участке, они все отрицали. Она плакала, он, защищая свое доброе имя, лез в драку с полицейскими. Его пришлось приковать к скамейке.

Братья и их старшая сестра при этом присутствовали. При аресте, при незаконном обыске, когда все в доме перевернули вверх дном. Видели, как мать истерически рыдала, когда ее белая пудреница разбилась об пол. Ее свадебный подарок. Они пошли следом за родителями, когда тех насильно уводили, сели вместе с ними в тюремную машину, ехали с ними в жандармерию по улицам Майенна. Впервые в жизни братья на улице держались за руки. Как маленькие.

Ни крики, ни ярость, ни слезы не помогли, супругов Ролен судили и без доказательств признали виновными. Ее приговорили к пяти годам заключения за кражу без применения насилия, его – к трем за сообщничество.

О «простынном деле» написали в «Республиканце». Во время процесса Роленов втоптали в грязь. Отца в газете обозвали «опасным старьевщиком», мать – «комедианткой», которая прикинулась больной, чтобы сбежать с краденым.

Сюзанна Ролен умерла через две недели в следственном изоляторе. Никому не пришло в голову позвать к ней врача. На этот раз ни один журналист не появился. А еще через несколько дней одна швея нашла простыни в подсобке, их не видно было за матрасом, который отдали обтянуть. Все они были там. Все тридцать штук, старательно починенные ни в чем не повинной женщиной, сложенные, упакованные, подготовленные для доставки. И на этот раз тоже обошлось без прессы. Ни одной статьи. Газетчики уже вынесли приговор Роленам и не собирались опровергать свои заявления.

Мужа освободили, даже не извинившись. Он помешался. Братьев и сестру отправили к дяде, фермеру из Муле. Они остались жить у него.

* * *

Братья, шестнадцатилетний Люсьен и тринадцатилетний Рене, были дикарями. Марселла за ними не поспевала. Люсьен воображал себя Жаном Вальжаном. Рене подражал Люсьену. Марселла в восемнадцать лет ходила на высоких каблуках и красилась. Для них слово «правосудие» было ругательством. Их мать умерла, отец сошел с ума. Они больше ни во что не верили – слишком много выпало на их долю. Никто не мог их образумить. Когда я поехал с ними на велосипеде, я был всего лишь лодырем и прогульщиком. Но их ярость превратила меня в преступника.

И знаете что? Меня это вполне устраивало. Мой отец пил, мать сбежала, захотев лучшей жизни. Я жил у стариков на ферме среди полей. В школе я заучивал бесполезные цифры. Названия стран, где никогда не побываю. Учитель говорил нам о морали. Мораль – это ребенку отдавать бульон, а мясо приберегать для себя? На что мне такая мораль? И гражданское воспитание? Наш кюре бубнил «возлюби ближнего твоего, как самого себя» – а это мне куда засунуть? Ближний меня ненавидел. Он выкручивал мне уши, когда я ловил красноперок в озере. Он обзывал мою мать шлюхой, когда она ушла. Из-за него мой отец, герой войны, надрывался на картофельных полях сволочей, которые отсиживались в тылу. Вот он, мой ближний. Понятно вам? Знаете, каково это – когда тебя бросают ради аккордеониста? Когда от матери у тебя осталась только измятая шелковая ленточка? Знаете, что такое украсть три яйца, надеясь выпить их в кустах? Что вы знаете о голоде, господа Праведные Судьи? А о холоде? Закрывали вы картонками дыры в подметках? Знаком ли вам позор рваных штанов? Знакома ли тоска ночей без родителей?

Никто про это ничего не знает. Никто и никогда не расскажет про это одиночество. Про эту нищету. Про нескончаемую ночь без крова, когда спишь под открытым небом. Про утреннюю росу на куртке бедняка.


Братья Ролен были такими же, как я.

Когда мы добрались до Майенна, они предложили мне отступиться.

– Это наше дело, Бонно, не твое, – сказал Рене.

Он был моим одноклассником, мы вместе прогуливали уроки.

– Но это и моя жизнь, – ответил я.


Мы оставили свои велосипеды на улице Нёв-де-Алль, в нескольких десятках метров от швейной мастерской и от самого большого здешнего магазина.

Люсьен шел впереди с бензином. Рене следом за ним с бутылкой вермута. Я тащился сзади. Я был тем, кто прикрывает. Я всегда прикрывал. До того, как я стал Злыднем, меня называли Караульным. Я никогда не хотел быть начальником, командиром, офицером. Я был солдатом.

И в тот апрельский день тоже. Я пошел следом за братьями под мост Императрицы. Мы молча сели на траву. Люсьен откупорил бутылку и выпил первым, глядя на Майенн. Передал бутылку Рене. Потом мне. Вермут был горьковато-сладким, сахар и ягоды.

Мы просидели там почти до четырех часов. Мне хотелось смеяться. И вернуться домой. Трава на берегу была отчего-то розовая. У меня перед глазами мелькали мушки. Я смотрел, как Люсьен наливает в бутылку немного бензина и обматывает ее полоской ткани.

Он взглянул на меня:

– Ты как? Уходишь или пойдешь с нами?

С ними, само собой. Ради их отца и матери, ради грудей их сестры. Я повязал на запястье жемчужно-серую ленту. Хотел, чтобы мама тоже была там. Я недостаточно много для нее значил и хотел, чтобы она наконец за меня испугалась.

Мы, трое разбойников, прошли по улице. Братья шагали враскорячку, я им подражал. Люсьен надвинул на глаза берет и приготовил шарф, чтобы закрыть лицо. Меня знобило. Отцы, матери, играющие на тротуарах дети. Молодая пара смеялась. Старуха кляла двуколку. Солнце маялось за облаками. Это была прежняя жизнь. И я собирался ее разрушить. Направляясь к швейной мастерской, я надеялся – весь Майенн поймет, что мы сейчас сделаем. И они перестанут улыбаться. Они увидят, как мы творим расправу. Я уже не был ублюдком Бонно. Люсьен и Рене уже не были сыновьями проклятых супругов. Мы зачищали вражеские траншеи. Готовились искоренить зло. Восстановить справедливость. Вернуть достоинство двум невиновным.


Рене вошел в мастерскую первым и заорал:

– Да здравствует анархия! – Вскинул свою канистру с бензином. – Выметайтесь отсюда все, сейчас бабахнет!

Хозяина не было, швеи выбежали на улицу.

– Анархисты! – вопили они, подняв руки.

Рене дождался, чтобы мастерская опустела, и выплеснул бензин на одеяла, приличные костюмы, подвенечное платье, шторы, занавеску в цветочек, на все остальные простыни, которых не крала его мать. Снаружи раздался полицейский свисток. Торговцы с криками затаскивали в лавки свои столы. Толпа разбегалась.

Пронзительный женский голос из окна:

– Свободу Сакко и Ванцетти!

Люсьен влез на забытый на тротуаре деревянный ящик.

– За Сюзанну Ролен! – прокричал он.

Поджег свою бутылку и метнул ее в витрину мастерской.

Взрыв как от попадания снаряда.

Повсюду осколки стекла, обломки стен, горящая пакля, пылающие лоскуты плясали в воздухе, падали на тротуары. Валил густой черный дым, бушевал огонь.

Прибежали жандармы и пожарные. Люсьен и Рене легли ничком на тротуар, прикрыли руками головы.

– Беги, дуралей! – прошептал мне старший из братьев.

Я не входил в мастерскую, ничего не говорил, и никто меня не видел. Я мог пробраться под прикрытием дыма среди развалин и вернуться домой.

И тогда я сложил руки на затылке и улегся рядом с моим другом Рене. Я дрожал. Все это происходило со мной на самом деле. Это случилось взаправду, и мне было тринадцать лет.

* * *

Манский суд приговорил Люсьена Ролена к пятнадцати годам тюрьмы. Его брата Рене посадили на шесть. Я не сделал ничего плохого, кроме того, что был с ними рядом. Я не оказал ни малейшего сопротивления жандармам. И судья назначил мне всего два года заключения.

Мне не было шестнадцати лет. Согласно закону, я «действовал несознательно», так что меня тут же помиловали, а потом отправили в камеру до тех пор, пока меня не заберут родные.

Но отца не нашли, а дед с бабкой не захотели меня брать. Они от меня избавились. Дед, воспользовавшись правом применять к детям исправительные меры, предложил суду отдать меня в благотворительное заведение[3]. Я отказался. Отверг я и приемную семью, и государственное призрение. Но, поскольку меня нельзя было выкинуть на улицу, где я стал бы бродягой, суд решил отправить меня до моего совершеннолетия в исправительное учреждение.

Они называли это колонией для несовершеннолетних правонарушителей.


Я провел час в кабинете судьи. Я из деревни? Тогда я поеду на Бель-Иль в Морбиане. Там сельскохозяйственная колония для детей. Буду работать на ферме, пахать землю и пасти скот, но при этом еще и учиться в школе. Жизнь на свежем воздухе, работы в поле и в хлеву уберегут меня от городской заразы.

– Ты в том возрасте, когда из тебя еще можно сделать хорошего мальчика, – сказал судья.

По его мнению, мое лицо еще не было отмечено клеймом порока, и врач заключил, что у меня нет наследственных изъянов. Меня пока не следовало причислять к преступной молодежи.

Со мной он не говорил, он вещал. Мне казалось, он произносит затверженные фразы.

Мне удалось спасти при обыске мамину ленточку. Я нервно ее теребил. Я спросил у судьи, есть ли на этом острове решетки, стены, тюремные робы. Он встал, улыбнулся, закурил сигарету. Глядя на мое унылое лицо, объяснил, что мне очень повезло. В прошлом веке маленьких дикарей поручали заботам конгрегации Святого Духа. Мало того, совершеннолетних и несовершеннолетних держали в тюрьмах вместе. Убийцу с мелким воришкой и насильника с его жертвой. Теперь настоящих преступников отделили от малолетней шпаны. Благодаря колониям осужденные дети получили второй шанс, и мне следовало за него ухватиться.

В углу сидел человек с блокнотом и что-то записывал. Я не знал, кто это – журналист, писатель? а может, он инспектировал работу судьи? – но понял, что красивые фразы предназначались ему. Судья не меня хотел успокоить, а ему угодить. Незнакомец часто кивал. Молча соглашался, предлагая судье приводить все новые доводы. Я выйду из колонии со свидетельством об окончании учебного заведения и профессией. Смогу с гордостью пойти в армию. Или в торговый флот, почему бы и нет?

– Во флот?

Он улыбнулся. В этой колонии есть второе отделение, для будущих моряков.

Я не задумывался. Я почти кричал:

– На моряка, я хочу выучиться на моряка! – Я распрямился. – Хватит с меня ходить за плугом.

Судья этого не ожидал. Только что я был подавлен, а тут так загорелся. Он повернулся к пишущему.

– Очко в вашу пользу, – пробормотал тот, обращаясь к судье.

Я был всего лишь объектом изучения.

* * *

Я прибыл в колонию для несовершеннолетних правонарушителей 16 мая 1927 года. С обритой головой, чтобы не завшивел. И еще для того, чтобы меня пометить. Меня взяли в отделение моряков. Там не хватало рук в канатной и в столярной мастерских. И я стал скручивать канатные пряди.

Впервые в карцер меня посадили 20 мая.

Я жил в спальне на восьмерых во втором блоке. Мое место было рядом с дверью. В первый же вечер мой матрас выбросили в коридор. Назавтра тоже. И на следующий день. Когда я пришел вечером в спальню в четвертый раз, мой матрас был свернут в углу, одеяло сброшено, а простыня была мокрая, обоссанная. Я молча вынес ее в коридор, потом яростно перевернул соседний матрас, стащил сухую простыню. Затем перевернул следующий, и еще один, и еще, и так все семь.

Я не фантазировал. Я на самом деле отомстил за себя.

Вот тогда я его и увидел. Я понял, кто тут главный. Тот, кто заставляет остальных издеваться над новичком. Его звали Жан Судар. Никто в комнате не сдвинулся с места, но он заорал и бросился на меня с кулаками. А я врезал ему стулом. Попал по носу и губам, и он молча рухнул, вытаращив глаза. Когда пришли охранники, оглушенный Судар с окровавленным ртом сидел на своей постели. Рыдая и тыча в меня пальцем, он на меня наябедничал.

Когда меня уводили, я плюнул ему на босые ноги.

– Хватит, Бонно, – сказал однорукий.

Этого охранника звали Пьер Ле Гофф. Он и остальные догадывались, что Судар, скорее всего, получил по заслугам, но я молчал. Я не рассказал, что они проделали с моим матрасом, не ответил ни на один вопрос. Когда вошел начальник, я сидел в караульном помещении, глядя в пол, со скованными за спиной руками.

– Посмотри на меня, Бонно. – Он приподнял мне подбородок своей плеткой. – Что тебе сделал Судар?

Я злобно уставился ему в глаза, насупившись и накрепко сжав челюсти.

– Это твой последний шанс смягчить наказание, так что отвечай!

Молчание.

Старший надзиратель Амбруаз Шотан оценивал Жюля Бонно, своего нового колониста.

Убрал плетку.

– Да ты, выходит, настоящий злыдень?

Нет ответа.

– А теперь опусти глаза, – приказал Шотан.


Меня на тридцать суток отправили в карцер, из них три дня на хлебе и воде. Ни учебы, ни мессы, ни прогулок, ни столовой. Кормежка в карцере и обязательная работа в канатной мастерской. Они меня наказывали, но работать заставляли.

Я шел по длинному тюремному коридору с двумя сложенными одеялами и полотенцем в руках. Меня конвоировали Ле Гофф и другой охранник, которого называли Наполеоном.

Грязные стены с серой известкой, вздувшийся пузырями потолок, сырость, запах немытых тел, плесени и гнили. Погреб. С каждой стороны по два десятка карцеров.

За дверью с глазком какой-то заключенный хохотал как помешанный. Мне показалось, что я узнал голос Блена, ученика портного, – он делал все, чтобы оказаться в больнице для психов. Ле Гофф, не останавливаясь, саданул кулаком по железной заглушке.

Блен на секунду замолчал. Потом снова засмеялся.

– Тебе надо было сдать Судара, – шепнул Наполеон, сунув правую руку за пазуху. – И подмигнул мне. – Думаешь, к другим эта сволочь относится лучше?

Ле Гофф вставил в замочную скважину большой ключ.

– Раздевайся.

Я разулся, снял штаны. И замялся.

– Остальное тоже снимать?

– Все, кроме рубашки.

Я хотел оставить себе ленточку, но Ле Гофф затолкал ее в карман моей рабочей куртки.

Собрал в кучу мое барахло.

Даже если наказанному удалось бы открыть наружную задвижку, пройти по коридору, пробежать через блоки и перелезть через ограду, с голым задом он не прошел бы по улице и трех шагов.

– Полотенце остается снаружи, на гвозде. Подъем в пять тридцать, и к тому времени, как принесут завтрак, одеяла должны лежать в ящике перед дверью. Ясно?

Я кивнул.

– А если у тебя есть вопросы, держи их при себе, – прибавил он.

И втолкнул меня в карцер. Чулан. Три метра на два. Бетонный пол, в глубине зарешеченное окошко. И матрас, занимающий почти все место.

– На будущее, Злыдень, мой тебе совет – не насмехайся над нами.


Вернувшись в общую спальню, я увидел, что мой матрас никто не трогал. И больше никто и никогда не разорял мою постель. Я дрался, я получил свое, я не донес. Меня зауважали. Я даже смог пристроить рядом со своей тумбочкой старое фото «ситроена 5 CV», его называли «лимончиком» за желтый цвет. Я с детства мечтал о такой машине. Одна такая, всегда одна и та же, одна-единственная, ездила по улицам Лаваля, впереди отец и мать, сзади – сын, гордо восседавший посередине. Они часто ехали с опущенным верхом. Важничали. Особенно задавался мальчишка, когда видел, как я тащусь по тротуару. Я шел, он ехал. Один раз он плюнул в мою сторону. Мать была хорошенькая, каждый раз в другой косынке. У отца были гоночные очки. А сынок не переставая жевал, рот у него был перемазан шоколадом. Когда они подъезжали к перекрестку, отец включал электрический клаксон. Трубный рев. Девчонки от этого вздрагивали, а сынок громко хохотал с набитым ртом.

Я привез с собой в колонию вырезанную из старой газеты фотографию «ситроена». Картинка была черно-белая, и я покрасил серый кузов в лимонно-желтый. Потом, когда вырасту, у меня такая будет. Этот зеленовато-желтый цвет был символом свободы. Повернуть рукоятку обеими руками, устроиться на сиденье, взяться руками в шоферских перчатках за кожаный руль. И помчаться, чтобы ветер бил в лицо. Оставить за спиной высокую ограду, тюремщиков, гадов, топтавших постели новичков. Укатить на природу, в леса, к берегам озер. Останавливаться где и когда захочу. Рядом со мной – красотка, у которой на каждый ветреный день другая косынка. А потом однажды кто-то появится сзади, на специально установленном сиденье. Дочка, сын – какая разница. Дитя любви, у которого никогда не будет серой шелковой ленточки на запястье. И он или она никогда не станет задаваться. Не станет дразнить других своим шоколадным печеньем с орехами. И не станет плеваться, чтобы унизить бедняка.

## 4. За день до того

26 августа 1934 года

В колонии уже несколько недель нарастало недовольство. Деревянные подошвы громче шаркали по коридорам, на занятиях все шло через пень-колоду, и тишины добиться было труднее обычного. Смех некоторых колонистов звучал вызывающе, они смотрели на надзирателей тяжелым, угрожающим взглядом. Каменщиков застукали дремлющими над строительным раствором, кузнецов – замечтавшимися у наковальни, сардинщики думали о чем угодно, только не о своих консервных банках. И даже столяры, которые сколачивали предназначенные их товарищам гробы, медлили соединять еловые доски. Все шло не так. Три попытки побега за несколько дней, на Наполеона возле столовой напал один из крутых. У колонистов-огородников в Брюте случился мятеж, в сардинном цехе – волнения, на кухне – попытка поджога. Дважды воспитанники отказывались выходить из спальни. Заключенные не брались за работу ни в швейной мастерской, ни в жестяном, ни в столярном цехах, ни в прачечной. Вышла из повиновения даже пекарня. Хлеб был испорчен. Ученик булочника высыпал соль в ржаную муку. Хуже того – два надзирателя, наблюдавших за порядком во время прогулки во внутреннем дворике, подрались в присутствии воспитанников.


Поговаривали, будто Франсуа-Донасьена де Кольмона заменят другим директором. Слух разошелся по колонии и расшатывал ее. Воспитанники, работавшие в городе – в магазинах, на фабриках или у частных лиц, – слышали, что газетчики Кольмона возненавидели. Он слишком увлекся политикой, не сносить ему головы. «Республиканский Запад», считавший себя «газетой земледельцев и моряков Морбиана», написал, что колония для Кольмона ничего не значит. Еще одна побрякушка на пути к депутатству. Если верить еженедельнику, этот кандидат вел непрекращающуюся избирательную кампанию и больше был озабочен наказаниями, чем нравственным воспитанием. Он не верил в исправление благодаря труду и превратил колонию в каторгу для детей. Другие – как, например, передовица «Морбианского факела» – критиковали его «разорительное» управление и самые основы колонии для несовершеннолетних правонарушителей. Вот потому-то в газете «Огненных Крестов»[4] и бывалых солдат появился заголовок: Наши деньги исчезают в карманах шпаны, которая очищает наши карманы.


С каждым днем нас все больше лихорадило из-за предполагаемого ухода директора. Некоторые заключенные были убеждены, что надо заставить его пойти на уступки до появления нового начальника, потребовать отменить некоторые меры наказания, запретить Танцплощадку, снова давать сидр тем, кому больше шестнадцати, увеличить перерывы в работе, перенести отбой на полчаса позже. Об этих требованиях громко перешептывались. Они добавлялись к десяткам других, тайно составлявшихся в каждом блоке.

Тюремщики тоже были в напряжении. Они даже в нашем присутствии не стеснялись обсуждать зарплаты, отпуска, пенсию. Они внезапно стали жаловаться на все. И уже мечтали о том, какое место займут при новом начальстве.

По словам Марка Озене, новым директором должен был стать главный надзиратель парижской тюрьмы Птит-Рокетт. Марк называл ее «жестоким домом». Он утверждал, что до того, как отправиться на Бель-Иль, успел посидеть на скамьях тюремной часовни, где дети во время мессы были разделены деревянными перегородками.

– А камеры там какие были? – спросил я.

– Крольчатники, как здесь. Спишь в клетке, жрешь в клетке, срешь в клетке.

Птит-Рокетт, От-Булонь, Эйс – все эти исправительные дома выступали за «спасение наших туш», формулировка кюре, который ею гордился. Но все думали, что парижанин будет действовать жестче, чем местные, и что он привезет с собой своих Ле Гоффов и Наполеонов. Так что наши охранники готовились к столкновению с новичками, которые прибудут. Хотя официально никто пока не объявлял о смене начальства.

* * *

В воскресенье я удивил колонию. После построения, поднятия флага и мессы я во время прогулки рассказал всем, что ничего такого не будет, Козел никуда не денется. Кто-то два месяца нас дурил. Может быть, даже сам Кольмон, который разделял нас, чтобы вернее властвовать. Я объявил, что смены начальства не предвидится. Больше того – на следующей неделе Кольмон будет выступать в Ванне на митинге Республиканской федерации[5] и представит От-Булонь доказательством своего успеха в деле включения отбывших наказание в общественную жизнь. Плевать ему было на критиков, и он рассчитывал еще долго руководить колонией. Я прочитал об этом в «Республиканском Западе». И вырезал газетную статью, чтобы всем ее показать. Вот уж удивил так удивил!

– Но где ты это взял? – спросил Муазан.

Я сложил вырезку и сунул ее в карман штанов.


К полудню эта история дошла до директора. Нас по сигналу горна спешно собрали во внутреннем дворе. Никакого ропота. Никаких шуток. Дело было серьезное. Шотан велел нам построиться и каждому положить правую руку на плечо соседу. Он похлопывал себя по ноге плеткой.

– Обнажить головы!

Воспитанники сняли береты, шапки, картузы. И мы стали ждать. Двести детей. Час мы стояли неподвижно, а Ле Гофф с Наполеоном ходили между нами и заставляли равняться.

Кольмон, как появился, сразу стал меня высматривать. Поднялся на кафедру.

– Бонно, выйти из строя!

Я протиснулся между своими товарищами. Ни один не осмелился на меня взглянуть.

– Сюда, Бонно! – Он указал своей бамбуковой палкой на белый крест, начерченный на земле, – место обвиняемого.

Опустив голову, я сделал несколько шагов.

– Выворачивай карманы!

Кто-то проболтался.

Я тянул время. Карманы куртки, верхние, нижние. Потом карманы штанов. Вырезка упала к моим ногам.

– Ле Гофф?

Однорукий подбежал, подобрал бумажку, отнес директору. Тот не пошевелился, заставив охранника подняться по лесенке из трех ступенек.

Кольмон развернул вырезку, узнал свою фотографию, статью, заголовок: Франсуа-Донасьен де Кольмон, непримиримый из От-Булони.

Он поднял голову:

– Бонно, откуда ты это украл?

– Из вашей мусорной корзины, мсье.

Директор поперхнулся. Спустился со своего насеста. Подошел ко мне.

– Повтори.

Не моргнув глазом:

– Из вашей мусорной корзины, мсье.

Директор повернулся к Шотану:

– Из моей мусорной корзины?

Тот опустил голову. Мог бы – убил бы меня на месте.

– Бонно, у тебя есть доступ к моему мусору?

– Нет, мсье.

– Значит, у тебя есть сообщник?

– Да, мсье.

Кольмон, похоже, удивился.

– Его имя?

Я посмотрел на него:

– Мне неловко, мсье.

Он скрестил руки:

– Боишься выдать товарища, Бонно?

Я покачал головой:

– Это не воспитанник.

Он нахмурился:

– Так кто же это, Бонно?

– Надзиратель, – сказал я.

Он был поражен.

– Я выменял статью на другую вещь.

Одни колонисты засмеялись, другие разинули рот. Шум нарастал.

– Молчать! – заорал Ле Гофф.

Наполеон кого-то тряхнул. Шотан дал кому-то затрещину.

– Вы хотите знать его имя, господин директор?

Кольмон смертельно побледнел. Дважды резко хлопнул в ладоши. Столовая отменяется. Во второй половине дня ни прогулки, ни отдыха. Все немедленно расходятся и возвращаются на рабочие места. Шарканье подошв, кашель, галдеж, гогот, пердеж губами, свист, пронзительные крики в подражание чайкам.

Кольмон схватил меня за руку.

– Шотан, обыскать его камеру!

Сторожа поволокли меня через двор к наружной лестнице, загнали наверх, довели до входа в мою клетку. Директор замыкал шествие. Мне было приказано встать на колени в коридоре лицом к стене, положив руки на голову. Я закрыл глаза. Столик, табуретка, мой шкаф – они переворошили все. Когда они приподняли матрас, я вжал голову в плечи. Я приделал внутри карман, между тканью, набивкой и пружинами.

– Ну надо же!

Это сказал Ле Гофф. Он одну за другой вытаскивал из тайника газеты.

Голос Козла:

– Встань, Бонно.

Он стоял, ошеломленный, прислонившись к стене моей камеры. Сторож бросал к его ногам свои находки. «Крест», «Фигаро», «Католический союз Морбиана». По экземпляру каждой. Или тщательно сложенные вырезки.

Ле Гофф стоял на коленях, засунув здоровую руку в самую глубину. «Церковная неделя Ваннской епархии», «Будущее Морбиана». Найдя в тайнике ультраправую «Аксьон франсез», он растерянно взглянул на начальника. Я добыл номер от 7 февраля 1934 года. Через всю первую полосу: Следом за ворами – убийцы.

– Искать дальше?

Кольмон не ответил. Он следил за мной.

Внезапно однорукий взмахнул тетрадкой в грязной обложке:

– Книга, мсье!

Этого я и боялся. «Дети Каина» были опубликованы журналистом Луи Рубо в 1925 году. Он писал о нас и о колонии, «настоящей школе зла». Рассказывал обо всем. Жестокость, тяжелая работа, наказания, грязь, голод, Танцплощадка, заболевшие или помешавшиеся воспитанники. Я тайком читал отрывки Озене и Труссело. Писатель выдумал историю с «дымящейся миской супа, в котором ложка стояла, как в банке клейстера». Нас это рассмешило. Он преувеличивал, но мы знали, что это делалось ради нашего блага.


Ни один сторож никогда не был моим сообщником. Книгу и газеты принес мне Луазо. Он проделывал это в течение двух лет. Наказав доносчика пинком, я стал его покровителем. За это я хотел не тех мерзостей, каких требовали крутые, а новостей из-за стены. Он, кроме того что работал швеей и прачкой в одной семье поблизости от Созона, еще и помогал выносить мусор Козла. Я велел ему действовать осторожно. Время от времени таскать газеты, но не делать этого систематически. И не одно и то же издание каждый раз. Однажды утром, когда он вываливал в кузов мусорную корзину Кольмона, Шотан тоже запустил туда руку. Он стянул «Республиканский Запад», отряхнул газету о штанину, сложил и сунул во внутренний карман куртки. Луазо глубоко вздохнул. Не он один этим занимался.

Из статьи Леона Доде в «Аксьон франсез» я узнал о событиях 6 февраля[6]. В «Западе» прочитал, что Филипп Петен произнес речь на похоронах маршала Лиоте. А еще – что маршал Гинденбург скончался и его заменил канцлер Гитлер.

«По словам твоих наставников, ты увлекаешься историей и географией. И даже немного политикой, как мне говорили?»

Слова директора год назад.

Он сложил руки за спиной. Так вот откуда я получал сведения.

Серьезное лицо, громкий голос:

– Рыться в моем мусоре запрещено. Но это! – Он взмахнул книгой.

Луазо стянул ее со стола в караульном помещении.

– Это кража, Бонно!

Ле Гофф собирал разбросанные по полу газеты.

– А кража – это карцер!

Я стоял, прислонившись к стене.

– Стой прямо!

Я встал навытяжку. Щелкнул пятками. Я насмехался над его властью.

– Имя твоего сообщника!

Я не стал снова разыгрывать карту охранника. Она сбила его с толку всего на несколько секунд. Да, тюремщики меняли табак, хлеб, сидр. Да, некоторые лезли к младшим в постель. И да, их можно было подкупить. Особенно если охранник был выпивши, а колонист – вдвое крупнее его. Все это знали, и все закрывали на это глаза. Тюремщики и каиды делили власть между собой. Все было налажено. Но я оставался в стороне. И часто слышал от других: «Ты, Злыдень, не такой, как все».

И правда. Я терпеть не мог как сильных, так и слабых. Особенно слабых. Журналист в своей книге про колонию хотел разжалобить людей историями про сирот, детей разведенных родителей, брошенных мачехами, безбилетников, бродяжек или мелких воришек. Здесь такие были, но я не из их числа. Мне ни к чему жалость или доброта. Я одиночка. И моя тень в одиночку лезла наверх по стене, пыталась добраться до торчащих осколков стекла и присоединиться к чайкам.

– Трибунал во вторник, – объявил Козел.

Я отделаюсь тридцатью сутками карцера. Или даже переводом.

Я сжал кулаки.

А пока меня ждет расплата.


Я все понял, когда они вошли в мою клетку. Трое надзирателей из третьего блока, кремни. С тех пор как охранников стали называть воспитателями, директор не позволял им нас избивать. Дать оплеуху или подзатыльник, заломить руку – и только. Когда кого-то надо было сурово наказать, Козел обращался не к ним, а к тем, кого не встретишь в коридоре и не поквитаешься.

Кольмон вышел из моей камеры, следом за ним – Ле Гофф, Наполеон и старший надзиратель.

Перед тем как закрыть дверь, оставив меня с этой троицей, он сказал:

– Господа, Злыдень в вашем распоряжении.

* * *

Я играл, я проиграл и должен был расплатиться. Три тюремщика действовали слаженно, им было не впервой избивать сообща. Пинали, лупили кулаками, первый врезал мне головой, чтобы сбить с ног. Они не калечили, они мордовали. Оставляли мне напоминания на потом. Следы, которые должны были увидеть другие. Наказывая одного из воспитанников, они предостерегали всю колонию. Я ждал, лежа на боку и подтянув колени к подбородку. Они напоминали мне усердных лесорубов. Ни криков, ни оскорблений, ни единого слова. Для них это была работа. Ляжки, спина, руки – они старались, и каждый удар отзывался у меня от затылка до живота. Озене объяснил мне, что они бьют до первой крови. Я, как только упал, сильно укусил себя за щеку. Потом за язык, нарочно. От боли я почти перестал чувствовать удары. Как только во рту появился металлический привкус крови, я смешал ее со слюной и, кашляя, выплюнул. Запачкал пол. Притворился, что мне плохо. Дал сигнал к окончанию.

# Примечания

1

От араб. «каид» – «вождь, предводитель». – Здесь и далее примеч. перев.

2

Апаши – преступная субкультура в Париже, существовавшая в конце XIX – начале XX века. Получила свое название в честь индейцев апачей, так как якобы не уступала им в жестокости и «дикости».

3

С 1804 по 1935 год право применять к детям исправительные меры позволяло оскорбленному отцу без обоснования причин добиться решения суда о лишении ребенка свободы.

4

«Огненные Кресты» – военизированная националистическая организация, существовавшая во Франции в период между двумя мировыми войнами. Была основана 26 ноября 1927 года как ассоциация бывших фронтовиков, награжденных боевыми орденами.

5

Республиканская федерация – крупнейшая консервативная партия Третьей Французской республики.

6

6 февраля 1934 года в Париже начались организованные правыми и ультраправыми антипарламентские уличные протесты, перешедшие в восстание.