Екатерина Звонцова
Отравленные земли

© Звонцова Е., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Мы знаем, что Зло существует, и знаем, сколь уязвимы к его козням. Снова и снова оно добирается до нас, овладевает нашим Домом, заражает наши души, умы и тела, обращая нас во врагов рода людского и в собственных врагов. Всё правда, но правда и то, что никто ничего никогда не вершит без дозволения Господа, а значит, и Самое Великое Зло, терзая нас, лишь исполняет некий Его высший план. Не тому ли доказательство – три искушения Христа в пустыне?..

Ге́рард ван Сви́тен. Трактат о тёмных силах

Пролог. 31 марта 1755 года. Вена

«Никто. Ничего. Никогда».

Вызолотив слова, пламя свечи моргает в дымчатом сумраке и замирает сияющим росчерком. Маленький меч во тьме, маленький часовой на стене притихшего бастиона. Неколебимый до нового сквозняка.

«Никто. Ничего. Никогда», – отдаётся в голове воем Дикого Войска[1].

Ветры, шальные ветры вернулись в Вену.

Не помню марта, чтобы эти бессовестные псы-призраки не теряли хозяев в заснеженных горах, не прокрадывались в поисках ночлега к нам в дымоходы и не находили дорогу в комнаты, по углам которых так удобно сворачиваться колкими зябкими клубками. Едва их почуяв, оживляется огонёк-часовой, пляшет без страха – он, как дитя, в восторге от незваных лохматых гостей. Его можно понять, ему скучны мой чинный кабинет, и скрип пера, и тёмные переливы чернил, и слова, слова, слова.

«Никто. Ничего. Никогда».

Не грусти, дружок, и не тянись так доверчиво к псам. Скоро я закончу – и погашу фитиль. Ненастной ночи в наследство отойдет всё, что уже лежит в свежих могилах, осталось лишь присыпать их землёй веских, витиеватых последних фраз.

Я устал. Мне нужен сон, но Морфей отворачивается всё брезгливее, всё насмешливее прячет за спину руку с благословенным красным цветком. Огарок почти истаял, свет уже выхватывает только верх листа, строчки очевидно кривы. Но epistula, тем более adversaria non erubescit: черновик стерпит всё. Спина затекла, скрипящее перо уже действует на нервы даже мне самому, не то что непоседливому пламенному компаньону. Когда измождён ум, любой резкий звук вонзается в него сродни игле. Я малодушно уворачиваюсь, ловя секунды тишины: то проклятое перо ныряет в чернильницу, то его плешивым концом я чешу нос, то вглядываюсь в омут зеркала на дальней стене. Двойник, ссутулившийся в отражённой черноте, – слишком плечистый, с хищным носом усталой птицы, рыже-седой, как побитый жизнью лис, – смотрит в ответ, но сквозь меня, в могилы, присыпанные словами.

Мы не ладим в последнее время. Разозлили Януса и не можем собраться воедино.

Придётся взять новый лист, чтобы уместить всего-то два завершающих предложения. Но ничего, кому важна растрата казённой бумаги? Главное – расквитаться сегодня, мне больше нечего сказать, я выполнил задачу, и даже Господь, с которым я не всегда в ладах, признал это. Разве нет? Первый из тех, к кому мои мысли отныне обращены неустанно, подтвердил бы теплой улыбкой, полной печали; второй бы желчно бросил: «Помилуйте, любезный доктор, Ему всегда мало!»; ну а третий, вероятно, посоветовал бы мне опрокинуть сливовой настойки, вонзить зубы в рульку, выспаться и думать забыть о вредном для здоровья Атлантовом долге – удержать всё небо до единой звезды на своих плечах.

Императрица – единственная, перед кем мне теперь отвечать, – поддержала бы и гуманность первого, и весёлую желчь второго, и земную заботу третьего, знаю. Наши вкусы на людей всегда совпадали, иначе едва ли я пробыл бы Её другом и союзником столько лет. И пробуду ещё немало, хотя в собственных глазах я теперь предпоследний, кому можно доверять, и последний, с кем стоит дружить. Полуживой чужак в зеркале считает так же, но властные окрики Асклепия, шипение змей на его посохе всё ещё заставляют меня сражаться.

Потому что никто ничего никогда, верить в это – проще. И я пишу:

«Таким образом, все верования в вампиров, все «доказательства» их существования, вся приписанная им гибельная мощь суть не более чем пагубное заблуждение наших добрых соседей – и след пропасти, нравственной и научной, что лежит между нами. Она преодолима, но от кровавых пропастей и хищных бездн, что люди создают своими руками, есть в мире только одно лекарство – мосты. Построим же их. И тогда же возблагодарим Господа: вампиры едва ли будут ходить по земле…»

Всё. Недели работы, холодное путешествие… они получили письменный итог.

Теперь прочь, прочь, прочь.

Листы – к краю стола, подальше, и пусть недовольно шуршат от подобного обращения. Спина ноет, пальцы ломит. Подняться, потянуться, вдохнуть глубже – радость: сколько же я просидел сегодня? С полудня, а уже крадётся полночь. Полночь… Наверняка натопленные Густавом или Типси комнаты выстыли. Даже в ходе часов – насмешливая укоризна: мои ленивые, вечно отстающие механические друзья, привезённые ещё из Лейдена и плохо пережившие то путешествие, не понимают, куда же я спешу. Золочёный ангел, венчающий циферблат, смотрит с сочувствием, и я быстро отвожу глаза: Господь всемогущий, этой безвкусице не меньше двадцати лет, но теперь я вижу в худом тонкоруком создании знакомый образ, призрака, который уже…

Никто.

И ничего, никогда более мне не скажет.

Часы бьют полночь. Что-то стучит в окно. Сердце – хотя подобное неповадно старым сердцам вроде моего – ухает вниз. Тук. Тук. Тук.

Знаю: жители осаждённого города быстро начинают различать, из каких именно орудий стреляют по их стенам, сколь далеко. Уехавшие продолжают на новом месте запоминать убежища, копить еду в избытке, собирать и ставить под рукой тревожные пожитки. Так и я. В каком-то смысле.

Тук. Тук. Тук.

Тихо. Тихо. Тихо.

Просто качаются ветки лип, стряхивая дождь. Их много здесь – степенных деревьев, дом у самого Шёнбрунна: Императрица всегда желает лицезреть мою постную физиономию поблизости. Я прожил тут немало, вот-вот дождусь внуков – и год за годом липовый стук в окна казался мне безобидным, естественно-мелодичным. А теперь? Я лезу за воротник, и вот уже пальцы смыкаются на тонком серебряном кресте – чужом.

Тук. Тук. Тук.

Как тихо. Как мирно.

Только дышится трудно, никак не усмирится сердце, ноет нога, по которой продолжают расползаться чёрные пятна. Мысли о выстывших комнатах и спящей прислуге потеряли значимость. Я слишком хорошо понимаю себя – и, пожалуй, псов, призрачных и живых, одинаково бесприютных, тех, что воют на улицах. Удивляюсь, что рассудок вообще пока при мне. Когда-то, убеждая академических и практикующих коллег, что наши доблестные герои – солдаты и офицеры – несут свой, не похожий ни на что груз душевных болезней, а значит, тут нужны свои подходы к лечению и свои лекарства, я сказал: «Страшнее не погибнуть в бою, а вернуться из него не собой»[2], – и меня услышали.

Теперь я знаю это сам. Разительно, как иные наши суждения опережают наш же опыт.

Но кое в чём я уверен – и уверенность крепнет, стоит коснуться листов на столе. Каким бы диким ни было писать и говорить то, что написано и сказано, я прав. Это повязка на глаза – и оружие одновременно. Записи лягут Императрице на стол, будут скопированы и распространены по библиотекам, выдержки – по газетам. Я брошу луч истины на тёмные сказки. Принесу мир и покой, всё как мне и приказали. Я дорого их купил, я ничего в этой жизни не покупал так дорого и ни в одну плату, даже когда предметами торга были гордость, успех и честь, не впивался так крепко, прежде чем отдать. Мне жаль. Мне очень, очень жаль.

Одна тайна так и останется тайной, так вернее. В моём фундаментальном труде есть главы, не предназначенные для лишних глаз. А ещё много гипотетических рекомендаций, о том, например, как же всё-таки победить Детей Ночи – тех самых воскресших разбойников и блудниц, которых, разумеется, не существует, – если вдруг столкнёшься с ними в сумерках, будь то сумерки мира или сумерки души. Я сдобрил иронией каждую деталь. Венцев это позабавит, но в памяти засядет крепко. Учёное сообщество сочтёт, что я старею и становлюсь падок на фольклор, эту новомодную забаву поэтов и музыкантов. Имеющие уши – услышат. А я…

Я ношу чужой крест. Свою тетрадь в окованном уголками переплёте, давнее хранилище каждодневных впечатлений, я запираю в столе, более всего опасаясь, что кто-то прочтёт тринадцать последних записей. А сейчас – вынимаю из резного ящика обёрнутый в чёрную парчу арбалет с осиновыми стрелами.

Тук. Тук. Тук. Тихо. Тихо. Тихо.

Сегодня я никого не убью, верю, что больше не убью никого никогда.

Я солдат Асклепия, только его.

Я победил. Но я должен помнить.

1/13. Окрестности Брно 11 февраля, прибл. полночь

Что ж, подведем итог, и уместить его можно в одно слово – «какофония». Иначе начало моего путешествия и не опишешь.

Карета дребезжала, скрип, лязг и стук не прекращались ни на секунду, ввинчивались в виски. Я устал, даже не успев особо удалиться от Вены, – не говоря о каких-то полезных делах! Дрёмой забыться не мог: непременно ударился бы обо что-нибудь головой при очередном прыжке на ухабе. Меня не занимало ни чтение, хотя для него пока хватало света, ни разглядывание природы, хотя после каменной столицы она казалась небывало живописной. Красночерепичные крыши, лазурно-озорные речки, сонные леса и невысокие горы Нижней Австрии. Сокровища, хитро выглядывающие из бескрайней шкатулки: рубины, малахиты, опалы, синие шёлковые ленты. Собрать бы да подарить домашним.

Но даже потеряться в туманной синеве, смешанной с зеленью, и навоображать чудесных элегий, которые мог бы написать тут кто-то менее душноумный, мешали механические шумы. Дорогу, ещё недавно подмороженную, не вовремя развезло. Неудачно вообще сложилось разительно многое, хотя бы то, что, вопреки планам, я выехал один: герр Вабст и герр Га́ссер[3] в последний момент погрязли в незавершённых делах и перенесли отбытие. Хотя подозреваю, правда может быть и в нежелании лишний раз делить карету со мной, особенно если кто-то из этого достопочтенного duo опять прихватит в совместное наше странствие какую-нибудь дикую книгу, которую я на днях запретил[4].

Настроение моё не испортилось бесповоротно, но не было и подъёма, что приходил прежде, стоило ветру перемен лихо мне свистнуть. Путешествия и встречи в прошлом горячили мне кровь – даже сейчас, на склоне лет, она не остыла достаточно, чтобы я обратился равнодушной к новизне жабой. Врачи Вены не зря говорят, как важны перемены для тела и духа, и пусть они повторяют это за мной, как хор учёных воронов, это правда: приросший к месту – что седалищем, что умом – неумолимо каменеет и зарастает мхом. Я поныне гадаю, что было бы со мной, не собери я знания от Амстердама до Брюсселя и не найди затем приют в Австрии[5]. А уж как завидую храбрым путешественникам, которых сам же отправляю за необыкновенными травами, тварями и ядами в Новый Свет…

Так или иначе, в послеполуденные часы омерзительной дороги я хандрил. Утешал лишь факт: в целом впереди любопытное путешествие – в забытый богом край на западе Моравии. Я и раньше догадывался, что по укладу места эти столь же далеки от столицы, сколь близки, например, к трансильванским территориям, полвека назад нам отошедшим. Последние события укоренили меня в этом убеждении, да и весь двор заставили признать: Моравия наша давно, но нрав её непредсказуем.

Удивительно, сколь двояким оказался трофей прошлого – тенистые чащи, вёрткие реки, нежные виноградники и протяжённые хребты, изглоданные пещерами. Двуликие люди, двуликие нравы, вечный поединок мракобесия и света… впрочем, уверен, что с нашим мракобесием я разберусь, не затратив и пары недель. Может, когда два моих недотёпы всё же присоединятся ко мне, им уже нечего будет делать! Заодно напомню, что полвека… хорошо, полвека плюс одна двадцатая от века! – ещё не возраст, в котором почтенного мужа – тем более собственного преподавателя! – можно списать со счетов.

Однако, кажется, в последнее время тема возраста слишком меня тревожит, ловлю её в записях не впервые (sic!). Ладно, за этим в том числе я их и веду, не так ли? Сродни самодиагностике, разве что отслеживаю не частоту вдохов-выдохов или ударов пульса, но частоту навязчивых, пустых, зловредных мыслей.

Тем не менее как-то так я и размышлял, а постепенно и вовсе забыл про пейзажи за окном: решив не расточать времени, принялся собирать воедино всё, что знал как о конечном пункте, так и о цели моего предприятия. Припомнил и подстегнувшие его обстоятельства, они заслуживали повторного обмозгования. Верно решил: маяться я перестал. Ну а в нынешнюю запись уже выношу плоды тех размышлений, пока они свежи. Полагаю, они пригодятся мне, когда поток новых впечатлений и знакомств их заслонит.

Что ж. Каменная Горка – полугородок-полудеревня, одно из многих таких моравских поселений, важное разве что одним: стоит на самой границе с Богемией, дальше только хребты и чащи. Население – едва три сотни жителей. Провинция из тех, где не происходит ничего из ряда вон, – ну может, кто-то напьется так, что распугает у соседей всех свиней и гусей. Разве не так я подумал, впервые услышав название? И не усомнился ли в слухе, когда Её Величество, потерев кончиками пальцев широкий крепкий лоб, задумчиво произнесла:

– Всё началось с того, что там исчезли все собаки и кошки. А несколько последних недель жители не выходят из домов ночью, иные же теперь спят в городской часовне. Кто-то появляется с приходом темноты, кто-то чужой, кто… пьёт их кровь? Верно я услышала, мой друг? А что скажете на эту фантасмагорию вы, дорогой мой герр Умная Голова?

Я засмеялся. Императорская чета – тоже, засмеялись и присутствовавшие придворные. Беседовали мы в предрождественские дни, на утренней аудиенции, под пробивающимся в залу солнцем, за крепким кофе, этим модным османским веянием. В такие минуты о чём только не толкуют праздные умы. Золочёные своды, свет и начищенные паркеты цивилизации в чём-то опасны: располагают потешаться над страхом, даже его воспринимая как некое пикантное дополнение к кремовым пирожным и ленивому флирту. Так что услышанным мало кто впечатлился.

Весть о странностях в ещё неизвестном мне городке привёз наш старый знакомец, приглашённый на празднества, – Йо́хан Густав Ми́школьц, тамошний наместник, бывший в Вене проездом. Странности эти его скорее раздражали, чем тревожили. Чего ещё, говорил он брезгливо, ожидать от краёв, заселённых на значительную часть славянами, – о, как сплёвывал он это безобидное слово! Мол, своих детей они, за неимением ума и вкуса, так запугали сказками о вампирах, что начали бояться сами, вот и результат.

Слово «вампиры» – и диалектное upir – прозвучали не впервые. Мы тут же начали вспоминать моравские, сербские, румынские и прочие байки, с ним связанные: например, о многомесячных трупах женщин, что якобы вставали ночами, а поутру перепуганные горожане вскрывали гробы и не обнаруживали и тени тления, лишь румянец да нежную улыбку. Или вот о красавцах-разбойниках: сегодня одного такого лихача повесили, а завтра он уже лезет в окно к очаровательной большеглазой девице и зовёт разделить с ним вечность через нежный поцелуй. Или истории хлеще: как в некоторых поселениях и поныне мертвецам, молодым и старым, если смерть их сколь-нибудь подозрительна, «на прощание» вбивают в грудь осиновый, рябиновый или боярышниковый кол, кому и рубят голову, а иным тот самый кол вгоняют в зад! Тема была неаппетитная, Его Величество, предпочитающий «к столу» анекдоты, не преминул это отметить, но Императрица с присущей ей прямотой шутливо укорила его:

– Как можете вы воротить нос, если речь о ваших подданных? Вгоняющих друг другу колья в зады! А нетленные красавицы-кровопийцы в гробах? Кто защитит их честь от посягательств иных мужчин, а честь мужчин от них кто защитит? – Посерьёзнев, она прибавила: – Это скверные суеверия, которые усиливают страх смерти и одновременно подрывают всякое уважение к ней. Герр Ми́школьц, а как же вы это пресекаете?

Мишкольц – высокий ширококостный малый с грубым, изъеденным давней оспой лицом – раздулся от важности и, потрясая кулаком, отчитался:

– Как надо! Запрещаю вскрывать могилы, Ваше Величество, теперь-то спуску не даём! Кладбище под охраной постоянно. Так будет, пока люди не поуспокоятся!

И что за акцент?.. Вечно он напирает на звук «а»; такое кваканье усугубляет его сходство с крупной лягушкой. Не думать об этом никогда не получалось, особенно учитывая необъяснимую любовь Мишкольца к зелёным камзолам и изумрудным кольцам. Вот и тогда я про себя усмехнулся, вдобавок зная, что последует за подобным «рапортом».

– Здраво. – Императрица расправила плечи. Скромное ожерелье на её шее заблестело снежным серебром, взгляд похолодел. – Но довольно ли?

Среди десятка её тонов этот яснее всего говорил, что вопрос риторический и ответ на него – «Я так не считаю». Сдвигая грязно-русые брови, Мишкольц поскрёб подбородок.

– О-ох, разумеется, медики ещё не дают подозрительным разговорам расползаться. Но по-хорошему… – кулак его раздражённо хрустнул, – всем бы дикарям отведать палки! Причащаться Дарами и увечить трупы ближних своих, да как это? В нашем-то веке! Когда же до них доберётся хвалёное Просвещение, а? Или вопрос к вам, барон? Не успеваете?

Вот кваканье и настигло меня, и все сразу прервали сторонние беседы; многие повернулись. Пока Императрица дипломатично – но как же шкодливо! – улыбалась, я молча смотрел на Мишкольца и в который раз тщетно перебарывал укоренившееся нерасположение. Понимаю, статус обязывает быть терпимым, возраст – тоже. Неспроста же при дворе меня прозвали Горой. Я горжусь тем, что у меня редки склоки: я порядочно от них устал, и все попытки задеть меня разбиваются о гранит этой усталости. Куда скорее я растрачу силы и чувства на тех, кто ищет моей помощи, чем на тех, кто ищет моей вражды.

– Столько обещаний посеяли, плодов три года ждём! – не отставал Мишкольц.

Вяло, не желая ввязываться в пустопорожнюю дискуссию, я ответил:

– Именно, посеял. Но как вам, надеюсь, ясно, всходы требуют времени. Недостаточно принять законы, чтобы люди начали им следовать, или, например, издать книги, чтобы их начали читать. Свет знаний, справедливости, терпимости и прочего ещё не добрался даже до иных закоулков Вены. Как вы предлагаете ему столь скоро достичь Моравии, гор?

– А отчего бы вам не поехать и не попросвещать нас самому? – Мишкольца, как обычно, беспокоили мой особняк, жалование, недавно полученный титул и сам факт: я живу здесь, а не в глуши. – Повоевали со всадником Мора[6], повоюйте и с вампирами! Нет их – докажите, ну а если вдруг есть… – Тут я, клянусь, подавился! – …вылечите и сделайте обратно приличными людьми! Отчего нет? Или вон щенка пошлите! – Он напустился на худого веснушчатого доктора Гассера. Тот, явно желая провалиться сквозь землю, заёрзал на стуле. К своим тридцати он так и не приобрёл светскую броню и порой болезненно реагирует на выпады, особенно прилюдные и столь громогласные.

– Возможно, оттого, что нести свет, какой-либо, в провинции – всё-таки обязанность их наместников? – одёрнул Мишкольца я. – То есть, например, ваша? Умная голова – хорошо, но она ничто без рук.

«А меж тем вы, если я верно помню, и лазаретов в своих землях построили вдвое меньше, чем выделялось средств!» – но этого я не сказал и даже не спросил, появилась ли какая-никакая больница в злосчастной Каменной Горке. Отвлекся, глянул на Императрицу, немо укорил: она, забыв о рационе и решив воспользоваться атакой на меня, коварно потянулась за третьим – третьим за утро! – пирожным с жирными кремовыми цветами. Рука печально опустилась: тут мне пришлось побыть воистину тираном. Я опять посмотрел на Мишкольца, и на ум пришла новая метафора, достаточно тонкая, чтобы не затевать немедля скандал на тему «Куда вы дели деньги?», но намекнуть на его возможность:

– В столице мы зажигаем свечи науки и цивилизации. От вас требуется, чтобы той же Моравии доставались не только огарки.

Многие, включая Гассера, одобрительно зашептались и захихикали. Я намекнул и на дорогие перстни, и на отъевшегося кучера, и на породистых лошадей и большой экипаж с золочёными дверцами. Мишкольц, к его чести, не вспылил, лишь улыбнулся углом рта, но окраску улыбки я определить не сумел. Возможно, в ней и сквозила жажда убийства.

– О, я над этим тружусь неустанно, не сомневайтесь! И уж плоды моих-то трудов заметны без всяких там оптических приборов. Люди одеты, обуты, работают, здоровы, покорны, чтят ме… то есть на… государыню… вас!

– И процветают, ну разве что гурманствуя кровью, – иронично оборвала его Императрица, сделав вид, что ничего не заметила.

Он кивнул, приосанился, хмыкнул. И уж ему-то я мешать не стал, когда он завладел сразу несколькими пирожными с поднесённого блюда, лишь пожалел, что он не подхватил их длинным лягушачьим языком, как комаров. Мы замолчали, точнее, он, всё столь же распалённый, заговорил с кем-то другим, давая мне передохнуть.

До сих пор раздражаюсь, вспоминая ту беседу. Я ведь знаю Мишкольца давно, за вульгарщину невзлюбил с первой встречи, а рассуждения о Просвещении – неуклюжая попытка выставить меня бездельником – просто смешны. Ей-богу, будто оно – срочный курьер, которому, чтоб поскорее добрался до нужных мест, можно отсыпать плетей. Притом науки, даже медицину, Мишкольц презирает, оставаясь реакционером и едва ли не сторонником кровопускания при любой болезни. С его существованием меня примиряют лишь военные заслуги: ни от османов, ни от пруссаков он не бежал никогда, наместничество получил не по родству, а по праву доблести. Страха в Мишкольце нет, было бы ещё что-то, кроме смелости. С другой стороны, раз за разом вижу: пустоту, что оставляет пройденная война, каждый заполняет по-разному. Разнузданность, излишества, чёрная меланхолия, жестокость, такое вот неуважение к чужому труду – всё встречается.

Так или иначе, я возрадовался, когда три года назад Мишкольц отправился управлять областью в Моравии, наводить там порядок. Казалось, он с его хваткой действительно мог справиться. Но, увы, неплохие военные – часто посредственные политики, хотя, казалось бы, кому повелевать умами в мире, как не тем, кто властвует над ними в бою? Мишкольцу не хватает и глубины, и сердечности. Едва услышав его тон, я уверился: порядок, наводимый такой рукой, вряд ли найдет отклик у моравов, которым мы и так не слишком понятны – совершеннейшие чужаки, чистоплюйные оккупанты, пострашнее вампиров. Перестраивающие их церкви, забирающие их урожаи и горные сокровища, засылающие своих людей править ими… Излечивать бедняг от дикарства нужно не часовыми на погостах и явно не палкой. Для начала не помешает хотя бы пореже использовать слово «дикари».

– …или вот наш священник, Бе́сик Рушке́вич. И что в его голове? Разве не легче ему оттого, что кладбище сторожат солдаты? Нет же, твердит: опасно. Опасно? Да наш гарнизон – золото, да наши мальчики…

Я опять прислушался. Мишкольц жаловался, Императрица любезно внимала.

– А ещё я всё пытаюсь убедить его не пускать никого ночью в часовню. Это невозможное послабление, глупость! Каменная Горка – крохотный городок, и не так трудно дойти до собственного дома!

– А что же, тот священник упорствует?

– Ещё как! Ну скажите мне, спрашиваю, кто им повредит? При мне перевешали лесных разбойников, зверьё в город редко забредает. А он смотрит исподлобья своими синими глазищами и отвечает: «Вампиры!» То есть и он туда же! А ведь он, говорят, тайный сын самого… – Мишкольц назвал громкую фамилию. Император присвистнул; Императрица покачала головой; я, слегка знакомый с этим генералом словацкого происхождения, тоже впечатлился. – Герр Рушке́вич получал богословское образование в Праге и посещал там занятия по столь любимой бароном медицине! Клянусь, это один из самых светлых умов города. Но! Я бы и его палкой-то…

– Так, мой друг. – Императрица улыбнулась, отставляя чашку и сцепляя пухлые пальцы в замок. Взгляд потеплел, от строгости она перешла к любезным советам, однако я знал: не последовать им – смерти подобно, политической так точно. – Вы всё же излишне резки, и к нему, и к горожанам.

– Я?! – квакнул Мишкольц. – Но они…

Императрица с напором продолжила:

– Славяне мы или австрийцы, но оно живёт во всех нас – тяготение к страшным сказкам, древним легендам. – Она кинула взгляд на меня: – Барон подтвердит: судя по количеству одних только книг жутковатого содержания, иногда мы даже любим, чтобы нас пугали.

– Да-да, некоторые я даже не запрещаю! – засмеялся я. – Но, конечно, всё хорошо в меру: пока читаешь книгу в тёплом доме, а не бежишь раскапывать могилы… Вы же, герр Мишкольц, ситуацию явно запустили, и вы имеете дело с вещью поопаснее светской литературы: с суевериями, которыми моравы веками объясняли свои беды.

«А если суеверия усилились, значит, и бед прибавилось, – повисло в воздухе между нами. – Ну и кто из нас бездельник?» Язык я всё же прикусил, но поздно.

– Таки всыплю, – пробормотал Мишкольц угрюмо, – всем, включая…

– Остановитесь! – опять вмешалась Императрица. – Ему сколько, говорите? Нет и двадцати пяти? В таком возрасте мы легко заражаемся даже не суждениями, а эмоциями, а тут ещё и эмоции паствы… Суеверия кажутся весомее, если попадается правильный рассказчик. Но вы говорили, герр Рушкевич хорошо исполняет обязанности, златоглас в проповедях и чуток к исповедям. – В тон прокралась неявная, но угроза. – Подумайте трижды, много ли таких в регионах? Подбирать туда духовников очень тяжело, спасибо иезуитским соблазнам[7]. Сгладить суеверия куда как проще.

Она опять посмотрела на меня, и я тоже вступился за неизвестного юношу:

– Fortis imaginatio generat casum[8]. Насколько такая развалина, как я, помнит, юность весьма уязвима для подобных химер. Но не вижу ничего скверного в том, что они дают этому вашему… Бесику? – какое же неблагозвучное имя, я еле выговорил, – герру Рушкевичу проявлять терпимость. Вампиры или нет, но пусть горожане иногда спят у Бога под присмотром. Церковь – порог, который не грех и переступить лишний раз.

Мишкольц презрительно раздул ноздри, провёл по буклям перепудренного парика.

– Ваше мягкосердечие, барон, не доведёт нас до добра. Разброд, шатание!

Конечно же, Императрице он подобного не сказал. Она тихонько хмыкнула и всё же умыкнула лишнее пирожное. Я не уследил.

С Мишкольцем мы больше не спорили, разговор перешел на другое: на неизменно взволнованную Францию, на последние события при русском дворе, на кровавые столкновения поселенцев и аборигенов в колониях Нового Света – там пророчили скорую войну. Затем все мы забавлялись с очередным автоматоном Вокансона[9] – славный француз, кажется, устал наконец от своих вечных уток и ещё более дерзко посягнул на дело Господа, сотворив человека. Усаженный за клавесин, автоматон его – изящный, нарядный, напудренный, пугающе похожий на сгрудившуюся вокруг публику вроде меня – сносно играл довольно сложные мелодии, а в ответ на аплодисменты вощёные губы даже расплывались в улыбке, впрочем, скорее всего, он среагировал бы так на любой резкий звук, не мог механизм подаренной Императрице игрушки быть настолько тонким! Наблюдая за автоматоном, я поражался: пока в одном уголке нашей громадной Империи настаёт эра подобных изобретений, в другом продолжают верить в каких-то чудовищ!

Спустя час Мишкольц, которому предстояли ещё какие-то дела, покинул нас. Вскоре ушёл и я, помнится, работать в библиотеку, где меня ждало несколько наконец переведённых с арабского трудов о кожных недугах. Поразительно, но чтение трактата о проказе и о том, как достойно прожил с ней короткую жизнь юный король Иерусалима Балдуин IV, быстро вернуло мне отличное расположение духа. Трагедии порой могут вдохновлять лучше самых жизнеутверждающих историй.

Увлёкшись, я забыл о пустой утренней беседе и только под вечер, уже когда камердинер запирал за мной дверь и осведомлялся по поводу ужина, вспомнил опять.

«Кто-то появляется с приходом темноты». Темнота как раз сгущалась.

Готфрид упоённо играл на клавесине некую грузную, унылую импровизацию, и я поспешил обойти гостиную стороной. Сколько же можно… Мой старший сын, при всём уме, совершенно не хочет понимать, что музыкальный дар не ниспослан ему Господом, если Господь и правда посылает нам – хотя бы единицам – нечто подобное. А без этой печати Гения нужно вшестеро больше усилий, денег, учёбы у мэтров – всего, для чего Готфрид слишком занят, жаден, горд. Жаль его, но, раз так, верю, что рано или поздно он смирится и утвердится наконец на основном поприще[10], где вполне успешен, а музыку оставит ненавязчивым увлечением, скрашивающим вечера. Non omnia possumus omnes[11], дурная тяга всякое любимое дело пытаться за уши перетянуть в дело жизни и источник триумфов, но молодости она простительна. Очередная химера, изживаемая опытом.

– Отец?..

Я вздохнул и, пойманный, помедлил в дверном проёме.

– Здравствуй. Не хотел тебя отвлекать.

Готфрид, выпрямившись, размял пальцы, длинные, плотные, белые, с отполированными ногтями, на которые я бездумно уставился. Мои дети никогда не знали тяжёлой физической работы. Порой я радуюсь, что, променяв свободу в бесперспективном Лейдене на роль придворного в полной возможностей Вене, облегчил путь домочадцев, но порой – например, в такие минуты – сожалею. Приземлённый рутинный труд отрезвляет. Что бы ни говорили о небожительстве тех, чьё поприще – искусство, по-моему, лучше им хотя бы иногда брать в руки медицинские щипцы, ружьё, лопату или топор.

– Как тебе сочинение? – без обиняков спросил Готфрид, и вытянутое, напряжённое лицо его оживилось. Собственная музыка давно осталась единственной темой, говоря на которую, он забывает и правила хорошего тона, и привычную угрюмость.

– Я почти ничего не слышал, прости, – откликнулся я, и он тут же померк. – Но… м-м-м… услышанное недурно. – За окном, кажется, нашлась и подсказка, чтобы поддержать беседу хоть чуть-чуть. – Тебя вдохновила наша зимняя слякотная хмарь?

– Бабочки! – возмутился Готфрид. – Серебряные бабочки из нового французского романа, который ты недавно принёс! Где юная модистка ищет на улицах Парижа отца…

Книгу я помнил – еле отбил у бдительных иезуитов, углядевших в сюжете и дьявольщину, и оскорбления святых, и слишком привлекательный образ проститутки. Живой, местами до оторопи чувственный, но не без божественной искры текст. Ни капли вязкой грузности из этой импровизации; мелькнула даже грешная мысль: возможно, придворный автоматон, умей он сочинять, создал бы фантазию на тему «Изольды восстающей» лучше. Тему я скорее закрыл и, кивнув, осторожно поинтересовался:

– Кстати, скажи, а почему ты не на рождественском приёме у Кауницев-Ритбергов?[12] Тебе же присылали приглашение. Твоё назначение на миссию в Брюссель во многом зависит от того, как ты себя зарекомендуешь, да и та очаровательная племянница Венцеля…

– Знаю, – оборвал он, досадливо сверкнув глазами. – Но мне захотелось сочинять. Прямо сейчас – знаешь, это никогда не может потерпеть, это как поток. Возможно, я загляну туда… Так всё-таки как тебе, поподробнее? – Речь его чуть убыстрилась. – Правда ничего? Хочешь, я сыграю с начала?

– Ничего, конечно. – Я улыбнулся, но невольно попятился. – Прости, но я устал. Мне не помешает тишина. Но ты играй, играй, упражняйся, сколько нужно… а я пойду.

И я правда поскорее пошёл, терзаемый и досадой, и угрызениями совести.

«…Это же твоё время, тебе решать, на что его тратить; это твоя жизнь, тебе выбирать, какие твои иллюзии – любви, таланта или успеха – однажды рухнут и швырнут тебя на землю, поранив обломками». Я, как всегда, промолчал. Иногда мне вообще кажется, что к моему скепсису по поводу увлечения Готфрида примешивается зависть: погружённый в работу, непрерывно кому-то нужный, сам-то я праздных занятий не имею, хотя в далёком юношестве и играл чуть-чуть на виоле, и рисовал – хотя бы приглянувшиеся растения в университетском ботаническом саду. Но у меня это никогда не было серьёзным делом – скорее чем-то оздоровительным для сердца, сродни прогулкам и пробежкам. То же отношение я пробовал воспитать в детях. Ох, Готфрид, остаётся надеяться, что успехи служебные заменят ему успехи музыкальные и он будет счастливее, чем сейчас, когда раз за разом провожает меня – да и всех, кто опрометчиво соглашается послушать его музыку, а потом не чает сбежать, – обиженным, горящим, но уже обречённо-понимающим взглядом?

Определённо, это тоже не даёт мне покоя, иначе почему не имеющий отношения к вампирам разговор с сыном только что оказался мною задокументирован? Пора вернуться к делам и темам несемейным.

За привычными мыслями о Готфриде мелькнула другая, косвенно связанная с утренней аудиенцией. Что-то в кваканье Мишкольца мне запомнилось, засело в мозгу. Ах да, кошки и собаки… Всё началось с того, что в том городке не осталось кошек и собак, так? Видимо, вспомнились потому, что сочинительство сына непременно бы их распугало. Так или иначе, смутно встревоженный непонятно чем, я в ту ночь плохо спал, много думал о всяких потусторонних глупостях и наутро постарался скорее уйти в земные дела.

Следующие несколько недель разговоры о вампирах не прокрадывались под своды Хофбурга. По крайней мере, Императрица, видимо, понимая, что мне смешны эти пересуды, избегала их, и я был благодарен. Нам хватало тем для обсуждения, начиная от очередных церковных нападок на мой анатомический театр[13] и заканчивая полным нежеланием Её Величества в угоду собственному желудку хоть ненадолго, на полмесяца, поумерить пыл насчёт жирных супов и отбивных! Наша с этой невыносимой эпикурейкой война, длящаяся десятый год, похоже, бесконечна. Насколько послушен её муж, настолько непобедима она, тайком лакомящаяся то засахаренными цветами, то пирогом на пиве – а потом с сетованиями пытающаяся преодолеть следствия этих излишеств постными бульонами.

Мне напомнили о Каменной Горке только в первые дни февраля, и то было странное напоминание. В конце утренней аудиенции, отведя меня в сторону от прочих собравшихся в зале, Её Величество спросила вроде бы небрежно:

– Что, доктор, не забыли, как герр Мишкольц пугал нас сказками своих владений?

– Вне всякого сомнения, – подтвердил я, отрывая взгляд от носков туфель и стараясь не выдать желчной иронии. – Как он, ещё воюет с вампирами и священниками?

Императрица кивнула, задумчиво опуская на подоконник свои по локоть обнажённые полные руки. Она выглядела рассеянной, и я не мог не отметить скверной перемены в цвете её лица, которая не укрылась даже под слоем белил и румян. Она тревожилась. О чём?

– С той беседы я получала от него письма трижды, – продолжила она. – Люди в Каменной Горке за время его отъезда вскрыли несколько могил и сожгли, обезглавив, ещё девять трупов сограждан. Якобы те восстали, вернулись и, если бы не это… аутодафе, в вампиров обратились бы все местные покойники: заразились бы через кладбищенскую землю. Солдатам не удалось остановить надругательство… И это не всё.

Я невольно присвистнул – подцепил этот мальчишеский звук изумления у её супруга. Императрица слегка улыбнулась. «Хотя бы вы в недурном расположении духа, – читалось на её лице. – Но это ненадолго».

– Была вспышка смертей среди молодых горожан. – Она понизила голос. – Такое, конечно, случается, но для столь короткого срока цифры великоваты, намного больше, чем прежде и чем в среднем по области. К одному из писем герр Мишкольц приложил заключения местных врачей: он пожелал дать мне понять, что ситуация объяснима и под контролем, однако меня насторожили те бумаги. Я хочу, чтобы вы изучили их. Сможете забрать их в приёмной, они ждут вас у герра Крейцера. Настоятельно прошу не затягивать.

Распоряжение, да ещё категоричное, меня удивило. Что я мог понять о тех, кого не наблюдал при жизни, не анатомировал после смерти? Откровенно говоря, мысль тратить на это рассчитанное по крупицам время меня не прельщала. Я постарался прощупать почву:

– А чем именно отчёты насторожили вас? Молодые люди точно так же, как старые, умирают от инфекций, жабы в груди, отравлений, пьянства…

Она непреклонно покачала головой:

– Увидите сами. Пока прибавлю одно: последнее письмо мною получено две недели назад; я немедля на него ответила. Больше Мишкольц не давал о себе знать, хотя срочный гарнизонный курьер с почтой успел доставить другую корреспонденцию из тех мест. Это беспокоит меня не меньше, чем бумаги медиков. В Моравии определённо происходит что-то, что от нас утаивают. Я этого не потерплю, от утайки до беды один шаг.

Я рассеянно вгляделся в голые деревья шёнбруннского парка. Моя интуиция ничего не подсказывала, хотя пара прозаичных вариантов развития событий просилась сама.

– Вы думаете, наш… – я тактично опустил прозвище «Лягушачий Вояка», – …друг пострадал в результате бунта? Те территории не слишком спокойные, но я уверен, что гарнизон, стоящий там, достаточно заботится о неприкосновенности власти.

– О гражданских волнениях уже знали бы в соседних областях, такие вести обычно не запаздывают. Откровенно говоря… – Императрица бросила взгляд на щебечущих фрейлин в противоположном конце залы: они поедали конфеты, пустив по кругу большую нарядную коробку. – …я не совсем понимаю, что именно так беспокоит меня во всех этих деталях, но они не понравились мне, ещё когда герр Мишкольц сказал о солдатах на кладбище и о священнике. А ведь… – она натянуто усмехнулась, – …стоило больше переживать о растраченных деньгах, нет?

Она была права. Дети Ночи будоражат, даже у венской публики экзотическая тема уже популярна, однако редко выходит за пределы газет и приёмов. Самым страшным в этих мифах для меня остаются изуродованные трупы невинных, якобы на кого-то напавших, разорённые захоронения – рассадники заразы – и чудовищное поверье: укусили тебя – для исцеления поешь земли с могилы вампира[14]. Прежде казалось, всё это преодолимо, сойдёт постепенно на нет, как и некоторые другие региональные дикости вроде охоты на ведьм[15], а вот за возведением больниц, доступностью образования и поведением регионального духовенства действительно стоит следить строже.

Но то, что я скоро увидел в бумагах, обеспокоило и меня.

Во всех медицинских отчётах, присланных Мишкольцем, стояли вариации одного диагноза. Истощение. Малокровие. Слабость. Про пару покойных подтвердилось: они ели землю с «подозрительных» могил, пока солдаты их не выдворили. Ещё в двух случаях я открыто встретил самоизобретённый кем-то термин vampertione infecta[16]. Отчётов оказалось около дюжины за две недели – необычная статистика, над которой я ломал голову несколько дней. Моравия, конечно, не самый богатый, но и не голодающий край.

Прошло ещё немного, и по двору разнеслась будоражащая новость: Мишкольц не просто оставил без внимания новые вопросы и распоряжения Императрицы – он исчез. Никто из чинов области не мог ничего по этому поводу разъяснить, все отделывались обещаниями «немедля дать знать, как герр вернётся». То, что Императрица высказала мне осторожной догадкой, пришлось подтвердить официально: что-то там в горах случилось – или вот-вот случится. Каменная Горка замолчала.

И вот я отправляюсь туда. Должен попытаться разыскать Мишкольца – при мне специальное распоряжение о содействии на имя командующего гарнизона, Брехта Вукасо́вича. Впрочем, это побочная цель: Её Величество, как и я, не сомневается, что наш старый знакомец рано или поздно объявится – и скорее рано, едва узнав, что я в городе. Главная же цель обширнее, расплывчатее и сложнее.

– Посмотрите внимательно, что там происходит и какие настроения, мой друг. Не жалейте ни глаз, ни времени, ни уверений, ни, если понадобится, обещаний. И, может, когда-нибудь это поможет нам погасить огонь невежества.

– А если вдруг огонь невежества окажется огнем преисподней?

Я спросил это полушутя: на миг, забавы ради, представил нас дамой и рыцарем, героями какого-нибудь очередного оторванного от реальности литературного шедевра. Но Императрица нахмурилась, подумала и ответила серьёзно:

– Я не стану учить вас впустую. В таком случае поступите так, как велят вам честь и долг. – Её губы всё же дрогнули в подзуживающей, несолидной улыбке. – Прихватите с собой… чего там вампиры боятся… Перец? Лаванду?

– Чеснок, Ваше Величество.

– Чеснок. И пару кошек.

Так она меня и напутствовала, а вскоре мы расстались.

…Карета продолжала громыхать по колдобинам. Я уже с бо́льшим интересом посматривал в окно, хотя ровная голубизна воды давно не радовала глаз: реки сменились буреломами и грязно-серыми предгорьями. Небо поблёкло, дождь настойчиво залупил по крыше. Февраль, тучный и промозглый, плакал во всей унылой красе.

Откинувшись на сиденье, я стал думать о сыне, не знающем подоплёку моей поездки. Готфрид вряд ли мог бы заподозрить, что я оставил завещание, в котором на равные доли разделил имущество и поручил им с Лизхен – как старшим детям – заботу о Ламбертине[17], малышке Мари и Гилберте. Мой душеприказчик с большим скепсисом заверил бумагу, бросив: «Полагаю, вы переживёте меня, Ваше Превосходительство». Зато он пообещал, что моя благоверная об этом не узнает. Для неё, как и для Лизхен, в её-то интересном положении, поездка – не более чем сановный визит с просветительскими целями. И пусть.

Конечно, я оставил завещание просто так, prо fоrmа: единственное, что грозит мне в путешествии, – отвратительные дороги, крутые ущелья и отсутствие нормального освещения. Ну и, может, уже по прибытии гнев горожан, которым не понравятся мои эксгумации и исследования – эти действа входят в мои планы. Два варианта смерти – от сломанной шеи или сожжения на костре, оба маловероятны. Нет, определённо, Готфрид не получит возможность беспрепятственно, без моего ворчания, музицировать с друзьями каждый день… хм, прочие домочадцы в этом вопросе излишне снисходительны. Я же… я отдохну от стонов клавесина и шума столицы. Воздух в горах чудотворнейший.

…В свете свечи, в придорожном трактире на выезде из Брно, я заканчиваю эти строки и отхожу к короткому сну, необходимому не столько мне, сколько кучеру и лошадям. Завтра моё путешествие продолжится.

2/13. На пути к Белым Карпатам 12 февраля, семь или восемь часов пополудни

Жизнь давно научила меня: если дню суждено стать неординарным, он будет таким с первых или почти с первых минут. Так и случилось. Происшествие, наверное, не назвать подлинно необычным, но у меня оно почему-то не идёт из головы.

Ещё под утро ко мне спустилось сновидение – мир в нём был густо-синим, а небо пронизывали острые звёздные взгляды. Дул ветер; скрипели двери на широких петлях, а под видневшимися в проёме сводами церкви, на крыльце которой я замер, кто-то стоял. Лицо – осунувшееся, окровавленное, почти неразличимое, как и вся фигура: девичья, мужская? Она дрожала и плыла, не понять. Но, кажется, человек ободряюще улыбался мне – тёмная улыбка напоминала шрам. И отчего-то я подумал… нет, неважно, что я подумал там, в дурмане дрёмы. Я не решусь этого написать хотя бы потому, что толковать это невозможно.

Ещё дальше, за спиной того, кто всё глядел и глядел на меня, светлел круглый витраж – лик Христа. В терновый венец вплетались красные розы, они ослепительно сияли. Их я видел, видел ясно, как ничто другое, и так же ясно понимал: должен помочь. Тому, кто передо мной. Тому, кто улыбается так, словно в помощи нуждаюсь я, хотя ранен он.

Я не сделал и шага: всё вокруг нас запылало, а земля под моими ногами взревела, будто во чреве её очнулся Левиафан. Мир… сдвинулся. Розы брызнули сверкающими осколками, а двери захлопнулись. От оглушительного звука я и проснулся: оказалось, во дворе кухарка уронила чан, который несла из кладовых. Из окна я вскоре наблюдал, как, ругаясь, она собирает вывалившиеся овощи и отгоняет бродящих поблизости любопытных, рассветно-розоватых поросят. Они задорно хрюкали, пока в голове моей звенел разбитый витраж.

В чувство меня привёл воздух: он пах чудно, его не отравила даже примесь помойного амбре. И всё же отходы здесь явно сливали куда попало – нарушая мои санитарные предписания! Я усилием воли запретил себе разбираться с этим сейчас и вообще не стал задерживаться у окна, хотя вид на вызолоченные солнцем Орлицкие хребты и сверкающую еловыми изумрудами чащу ласкал взгляд. Горы совсем не как в Австрии – ниже, темнее, таинственнее. Интересно, какими окажутся Моравские Ворота – и конечная точка моего пути за ними?

Я стал собираться. Невозможность нормально побриться из-за того, что накануне я не распорядился нагреть к утру воду, несколько удручила. Разбойничья щетина не была частью моего повседневного облика, но пришлось с ней примириться. Зато я вспомнил о приятном нюансе провинциальных путешествий, а именно о том, что парик – более не обязательная дань моде, а деталь, выделяющая богатого приезжего; деталь ненужная, способствующая к тому же разведению лишних насекомых, кусачих и плодовитых. Я лишь тщательно прошёлся гребнем по отросшим за последнее время волосам, а раздражающий предмет туалета запрятал подальше. Я всё чаще пренебрегаю им и дома, возвращая себе лейденскую волю и юность хоть так, – Императрица знает мою нелюбовь к напудренным буклям и прощает её. В общем, если парик и пригодится, то в Каменной Горке, где богачи наверняка подражают столичным нравам. Неизбежно, hоnоris саusа[18], зазовут на приём, и я стану узником душной залы со скучными прошлогодними беседами и бог весть каких лет музыкой. Надеюсь, экзекуция эта будет разовой, не более.

Еда оказалась великолепной: тонкие блинчики, называющиеся забавным словом «палачинки» и поданные с кисловатым сливовым джемом, серый и золотистый зерновой хлеб, нежная ветчина из птицы, впечатляющие сыр и творог. Нашёлся даже недурной, хотя и грубого помола кофе. Завтракают здесь по-немецки плотно, но без вредных излишеств вроде солений и жирных колбас, что не может не радовать.

Вскоре мы тронулись в путь. Карета забралась повыше, горы с любопытством обступили её, и теперь вчерашняя тряска показалась нежным качанием колыбели. К тому же опять зарядил дождь, за которым не удалось увидеть Орлицкие хребты такими, какими они улыбались мне из окна. Жемчужные водопады стали мутными пятнами, насыщенная зелень – тёмными сгустками, заброшенные рыцарские замки – горбатыми великанами.

Клонило в сон, но, едва я прикрывал глаза, как снова видел горящую церковь. И почему она запомнилась? Мне снится множество вещей, совершенно невероятных. Я бывал и пиратом испанских морей, и буридановым ослом, и неким летающим созданием с Луны, в лучших традициях смелых сочинений мсье де Бержерака. Теперь же вроде бы тривиальный кошмар никак меня не отпускал. Тот раненый человек…

Нет, не может быть. Я его даже не разглядел.

От тягостных мыслей меня освободила перемена погоды. Клочковатые тучи исчезли столь же быстро, сколь появились, солнце опять заиграло на верхушках деревьев, кидая на массивные ветви пригоршни сверкающих самоцветов. Оно напоминало: до весны недалеко, а в этих краях весна наступает даже раньше. Я стал высматривать наконец вожделенные замки и водопады, резные пики гор и таинственные провалы пещер. Картины настраивали на благодушный лад, а творца вдохновили бы на рисование, лирику и музыку не хуже, чем вчерашняя синь Нижней Австрии. Я же с моим приземлённым умом мог лишь представить, сколь целительное действие пейзажи оказали бы на моих беспокойных пациентов. Красота и гармония лечат не хуже пилюль, микстур и припарок; иногда лучшее, что можно сделать с искалеченной душой, – увезти её в золото и зелень, морскую лазурь и цветочную пестроту.

Я подумал о том, что не взял ни кошек, ни чеснока, и усмехнулся: какая неосмотрительность! Более того, на мне не было креста – неизменного спутника большинства моих знакомых, даже видных учёных мужей. Всё чаще думаю и об этом: сколько во мне было христианского рвения в юности – и сколько я видел того, что его поколебало. Видел, как Господь зло смеялся, и как равнодушно отворачивался, и как заносил над агнцами кнут и опускал, опускал… Не стоило мне, рано загоревшемуся профессией, еретически судить о Нём по себе: как о Враче, но Враче Великом, единственном, кто вправду может блюсти все наши клятвы. Но увы. Это всё ещё со мной. Не так давно я по примеру иных протестантов – коих прежде осуждал! – даже перестал отягощать шею святым символом, более не чувствуя его частью себя. Так честнее, а дальше посмотрим. Думаю, Он – надеюсь, Он всё же есть, просто клятвы у Него свои, – поймёт меня, как никто.

Один час перетёк в другой, в третий. Края в основном были безлюдными или едва заселёнными, города и деревеньки – крохотными, с лепящимися друг к дружке лачугами. Но целых три раза безлюдье нарушалось очаровательными поселениями, успевшими стать курортными – благодаря бьющим в окрестностях термальным ключам. Запах стоял знатный – серный, тяжёлый, животворный. Когда мы ненадолго остановились – мне захотелось попробовать воду, – я обратил внимание, что даже широкая носатая физиономия моего кучера Януша сильно перекосилась. К источнику он не приблизился и отведать «полезной для печени» водицы наотрез отказался, пробасив, что «жижа эта смердит, как испражнения дракона», а печень он лучше полечит на постоялом дворе можжевеловой настойкой или сливовицей – традиционной в этих краях вариацией бренди.

Сами поселения, когда-то наверняка запущенные, как всё вокруг, прихорошились, вымостили или заровняли дороги: хоть где-то наши деньги пустили в дело! Путь вился вверх-вниз, постройки располагались ярусами, я мог иногда увидеть приютившийся у спуска между двумя ущельями хорошенький дом или нависающий над излучиной горного потока мрачный костёл. Попадалась и неплохо одетая публика: всё больше старики, чахоточные девушки с гувернантками и бледные, осунувшиеся офицеры.

Вскоре я сверился с картой. Мы ухитрились быстро покрыть приличное расстояние, и до Каменной Горки оставалось где-то полдня, почти по прямой. Мы уже достигли Моравских Ворот, леса стали реже, среди хвойных замелькали дубовые; всё чаще попадались бурные реки, через которые перекидывались крепкие узкие мостики. Приободрившись, я предложил остановиться на обед.

Местность снова стала малолюдной, и до ближайшего пункта, обещавшего отдых и что-то горячее, мы ехали ещё полчаса. Заведение оказалось широким и приземистым, очертаниями напоминало распластанного экзотического зверя – черепаху с мшистым панцирем округлой крыши. Потолки в трапезной зале были низкими и прокопчёнными; рисунки на стенах – как ни удивительно, с мотивами Mortis Saltatio[19] – потемнели. В помещении стоял шум: смесь нескольких гудящих наречий сразу врезалась в уши.

Януш, как всегда, отверг мою компанию за столом: этот добряк с трудом переносит неаппетитные медицинские беседы, которые я имею привычку вести во время еды. Сегодня он тоже немедля нашёл общество получше – двух конюхов и лакея, те сопровождали какую-то знатную особу, трапезничавшую в соседней, уединённой комнате. Я же устроился в гуще простых посетителей, в гордом одиночестве за угловым столом, и принялся изучать некое блюдо местной кухни, считавшееся здесь лучшим и с небывалой помпезностью поданное мне в аккомпанементе белёсой варёной капусты. Как оно называлось, я не запомнил, но там явно фигурировало слово «колено»[20].

Уединение давало мне хорошую возможность прислушаться и осмотреться. Посетители преимущественно были местные: просто одетые, заросшие, крупные, не стесняющиеся ни крепких слов, ни зычного смеха. Лишь изредка попадался кто-то, в ком удавалось распознать заезжего – по деталям туалета, по жестам, в конце концов, по настороженному или заполошному виду.

Один из таких надолго привлёк мой скучающий взгляд – долговязый рыжий мужчина лет тридцати, с лицом будто бронзовым. Этот явно неестественный тон выдавал путешественника, причём по югам. Наряд был скромным: коричневый камзол без вышивки и отделки, серый жилет и грубая рубашка без кружева. Тем не менее он не сошёл бы за простого бродягу: из-за манер, и состояния кожи, и ухоженных пышных волос. Посмотрев на мужчину подольше, я предположил, что он англичанин из породы обнищавших дворян-авантюристов или из той же породы голландец, мой земляк. Как и я, он сидел один и только что окончил трапезу, посуду с его стола как раз убирали.

Я хотел отвернуться, но тут незнакомец перехватил мой взгляд и поднялся. Видя, что он направляется навстречу, я поспешил улыбнуться, несколько сконфуженный: наверняка моё рассматривание ему не понравилось. Тем не менее, приблизившись, мужчина этого не выказал, вопрос задал приветливо:

– Позволите? – Тёмные, почти чёрные глаза встретились с моими, голос был хрипловатый, но приятный. – Знаете, давно не обедал в приличном обществе, всё несло в дикие путешествия.

Он говорил на неплохом немецком, но я всё же рискнул пригласить по-английски:

– Разумеется, присаживайтесь. Я тоже опасаюсь одичать.

Он без удивления кивнул, ненадолго отошёл, заказал ещё вина. После этого, улыбаясь, уселся за мой стол и поинтересовался уже на английском:

– Значит, и вам недоставало компании, доктор?

– Пожалуй, – подтвердил я, отодвигая пустое блюдо. – В краях, куда я направляюсь, едва ли она у меня будет. – Тут я понял, как он назвал меня, и шутливо уточнил: – Вы угадали мою профессию по неким внешним признакам? Вы случайно не из штабных? Это ведь они различают шпиона чуть ли не по запаху.

Он негромко рассмеялся и изобразил задумчивость, постукивая по столешнице широкими пальцами: на указательном левой руки не было ногтя, зато поблескивал перстень без камня – тускловатая золотая печатка, соколиная голова. От вида вещицы в воспоминаниях что-то шевельнулось, и мой собеседник тут же их подстегнул:

– Что вы, всё проще. Нас как-то представляли друг другу на вечере у молодого ван Хелена. Но я нисколько не обижен, что вы меня забыли, довольно много народу жаждало тогда пожать вам руку, ваше… как вас теперь? Сиятельство? Высочайшество? Барон?

– Доктора достаточно, – хмыкнул я. Это пренебрежение к титулам нравилось мне куда больше бесконечных «превосходительств». – Я сам ещё не привык и не то чтобы хочу.

Присматриваясь к худому лицу внезапного собеседника, я действительно что-то припоминал. Леопольд ван Хелен… это же сын моего земляка Иоганна ван Хелена, после его смерти принял управление любимым моим «Венским вестником», газетой, без которой я, как и многие, уже не представляю утро. Интересный, хваткий, усердный юноша… ну разве что в последние годы поддался моде, слишком увлекся новыми, зачастую неоднозначными темами, на которые пишут для него столь же неоднозначные люди. Кажется, и мой знакомый незнакомец – из пёстрого круга редакционных агентов.

Когда прозвучало имя, я вспомнил окончательно.

– Арнольд Ву́дфолл, свободный собиратель новостей. Хотя я предпочитаю итальянское avvisatori[21]. Звучит благороднее.

Я сдержал усмешку. Ловкие разночинцы, бастарды, самозванцы, мистификаторы и прочие неаристократы и недоаристократы тяготеют к «благородным» словам, замечаю не впервые. Но Вудфоллу выбранное определение действительно шло, да и весь обманчиво неброский облик сидел ладно, словно лоснящаяся пятнистая шкура на хищнике. Я кивнул и внезапно припомнил новую деталь, а именно – какие конкретно материалы поставляет ван Хеллену мой avvisatori. Точно: мода, темы, будь они неладны – без них сидел бы я дома! Если я прав, то судьба иронична.

– Так-та-ак. Не вы ли пишете всякие ужасы о magia posthuma[22] и, в частности, о чудовищах, например вампирах? – уточнил я и получил бодрый, небрежный кивок.

– Вспомнили! Польщён!

Он и правда приосанился, сверкнул зубами, но я шутливо его осадил:

– Вот как… вы, значит, пугаете читателей небылицами, а мне потом лечить взволнованную душу и такое её проявление, как morbus ursi![23]

Но Вудфолл только засмеялся, пожимая крепкими плечами. Подмигнул:

– Ну-ну, я не пугаю. Я предупреждаю. И, между прочим, рискую жизнью, разъезжая туда-сюда и собирая мрачные секреты!

Облик его и правда говорил о риске: на руках и шее темнели кое-где следы подживших ссадин и ожогов, одежда явно видела что-то помимо письменного стола и шуршащего пера. Впрочем, я не обманывался: скорее всего, передо мной был просто любитель драться в заведениях вроде нашего нынешнего. И большой мастер удирать от толп, так или иначе недовольных его творческими трудами, и от отцов хорошеньких девушек, наверняка падких на эти глубокие жгучие глаза, вкрадчивые интонации и хищную стать.

Аккомпанируя моим ироничным размышлениям, он всё щебетал:

– А не читали мой недавний отчёт о краснокожих и их шаманах-оборотнях? Я провёл в Новом Свете полгода, едва вернулся целым! Америка – тот ещё ящик Пандоры. А что таится в египетских песках… – Он повёл рукой, сверкнул перстнем-соколом.

Оттуда и привёз; что-то столь же дикое – кажется, о суровых татуированных бедуинах, стражах руин, пытавшихся не дать ему влезть в чей-то могильник, – он рассказывал и у ван Хеллена, под аханье дам и уважительное цоканье языков мужчин. Но не на того напал сейчас! Я шутливо погрозил ему пальцем:

– Если тот «отчёт» столь же правдив, сколь ваши россказни о встающих мумиях и потом ещё о румыне… сербе… ком там… Благоевиче, который якобы покусал девять…

– Четырнадцать! – поднял палец avvisatori, копируя мой жест.

– …человек, то неудивительно, если я бросил его, завидев ваше имя и первые строчки!

Я говорил без резкости. Я прекрасно видел, что его, так же как и меня, лишь забавляет праздный спор, на выходе из которого каждый всё равно останется при своём. И всё же, дослушав меня, Вудфолл покачал головой с видом чуть разочарованным. Ответил тоже мирно, но не без капли лукавого, многозначительного упрёка:

– Доктор, я безмерно уважаю ваш научный опыт и ум, больше – только вашу заботу о людях. Но ваше узкое мышление просто поражает. Что-то за гранью есть, разве жизнь не показала вам этого за годы жизни? Должна была делать это почаще, чем мне.

И делала. Я не раз задавался вопросом, почему, например, единственный остался жив среди братьев и сестёр, почему рано похоронил родителей и Мастера[24] – не мог ведь принять на веру слова некоторых духовников, что семья наша, уходящая корнями в тёмные ранние игры престолов, проклята за небывалый дар кого-то из предков-воинов призывать флотилии мёртвых кораблей струнной музыкой?[25] Удивляло меня и многое другое: пациенты, излечивавшиеся от касания к мощам, противоестественное расположение органов в некоторых анатомируемых трупах, тяга нашей старой кошки ложиться нам на больные места и наступающее следом облегчение… Да, я никогда не отрицал загадок жизни – но не считал их неразрешимыми. У всего рано или поздно найдётся ответ – если не верить в это, то во что?

– Пробовала, – ответил я Вудфоллу. – Но она же порой подбрасывала элементарные объяснения совершенно невероятных вещей. Взять хоть «чудодейственные» травы и минералы, в которых на самом деле просто есть полезные действующие вещества, некоторые из которых я – или мои коллеги – уже выделил.

Пока я договаривал, Вудфолл усмехнулся, вдруг вынул из кармана колоду карт и начал мешать их. Словно чётки перебирал, помогая себе сосредоточиться, – так ощущался этот шуршащий перестук. Сначала медленно, потом быстрее, быстрее, быстрее. Я замолк.

– Что-то разгадывается. Что-то – нет. Это как… брэг или похшпиль[26], например. Жизнь милостиво зовёт вас в игру и даёт вам выбор веры. Выбирайте.

Вера, загадки, разгадки… точное эхо моих недавних мыслей. Какой же странный человек – разбередил во мне так многое, и так стремительно.

Я следил за его ловкими руками, за мелькавшими меж пальцев лицами дам, королей, валетов. Колода была необычная: золотые и серебряные изображения на у́гольной бумаге. Явно дорогая вещь, дорогая – и пугающая, учитывая скалящиеся со стен скелеты. Приглядевшись, я убедился, что «рубашку» карт составляет орнамент из костей.

– Откуда такая диковина? – поинтересовался я. – На немецкие колоды не похоже.

Вудфолл показал мне серебристую даму, укутанную вуалью, но тут же спрятал.

– От прекрасной русской авантюристки, встреченной далеко отсюда. Она увлекалась гаданиями, тайнами и сокровищами, потом увлеклась мной. Мы славно провели время да и разбежались каждый своей дорогой. Бабочка, огонь… Помните, как это бывает?

Карты замелькали ещё быстрее, от них уже немного рябило в глазах.

– Нет, – не поддался на фамильярность я. – Гадалки обычно не дарят свои колоды.

– С сердцем они порой отдают многое! – Вудфолл подмигнул, продолжая мешать карты. – Колоду, мысли, честь, если имеется… – На лице расцвела усмешка. – Ну не надо, не надо корчить ханжу! Вам не идёт эта гримаса, а я лишь рисуюсь от скуки. Колода действительно досталась мне по доброй воле. Она дар любви и мой давний талисман.

– А что же девушка?.. – Я не мог остаться равнодушным к судьбе безымянной гадалки. Как иначе мне, отцу двух цветущих девиц, на такое реагировать?

Вудфолл показал мне золотого короля, холодного, рогатого, метущего мантией пол и неуловимо похожего ликом на дьявола. От этого образа слегка пробрал озноб.

– Забудьте. – Тон теперь звучал сухо, отстранённо. – Девушка о ней и не вспоминает.

– А о вас?.. – Я заметил, как его руки дрогнули, и спохватился: к чему мне такие деликатные детали, тем более на десятой-то минуте беседы? – А впрочем, я примерно понял, оставим это, хотя жаль, что её здесь нет.

Я вовремя себя одёрнул: если какое-то впечатление производить и не люблю, так это впечатление оголтелого моралиста. Действительно, зачем ханжествовать? Девицы-то мои обе в меня, достаточно стойки к манящим улыбкам всяких жуликов. Вдобавок одна уже замужем, вторая пока мала… Ну а личное благочестие этого любителя баек меня не касается, да я и не услышал ничего оскорбительного или пренебрежительного. Когда авантюрист сходится с авантюристкой, так ли очевидно, кто из них бабочка, а кто огонь? Женщины во многом дают нам фору, одной такой я служу, но и помимо Императрицы разве мало история знает дерзких дам – вроде нашумевшей Марии Пти[27], – выдававших себя за принцесс, переодевавшихся в мужчин и похищавших алмазы и старинные мечи?

Я с усилием оторвал взгляд от замедлившейся пляски карт, avvisatori тут же их убрал. Жест был шулерский: я даже не заметил, в каком кармане колода пропала.

– А что касается веры, – возобновил я прежний разговор, – я уже выбрал, равно как и вы. Вы получаете деньги за вампиров и духов, с которыми знакомите скучающую публику, а я – за то, что напоминаю ей о насущных вещах вроде зубной гигиены и слабительных.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а потом одновременно усмехнулись, криво и понимающе: туше́. Так усмехаются гвардейцы, решившие, что дуэль – всё же не лучший вариант досуга в сравнении с выпивкой. Вудфолл, зевнув, уселся удобнее. Кажется, секундная его печаль развеялась столь же внезапно, как набежала.

– Не теряться в нашем безумном мире, не качаться на его ветру – немалый талант, – задумчиво проговорил он. – Моё уважение. О вас, пожалуй, не зря говорят, что сбить вас с толку, равно как и сдвинуть с дороги, невозможно.

– И кто же это говорит? – заинтересовался я.

– Все, кто хоть что-то видел при дворе. – Он снова пожал плечами и поскреб сильно заросший подбородок. – Вашему блеску сложно не позавидовать, тем удивительнее, что вы снисходите до трапез в подобных местах… Кстати, могу я уточнить, куда вы едете?

Я задумался. Моя поездка не была, что называется, inсоgnitо, Императрица считала её не более чем формальной инспекцией, несмотря на все шутки, которыми сочла нужным меня напутствовать. Поэтому я решил продолжить занятную перепалку и заявил:

– Я отправляюсь лишать вас заработка: проведу немного времени в одном городке, где объявились вампиры, и разъясню ве́нцам, откуда же вылезают сии порождения больного воображения. Будет любопытно и самому об этом узнать… ну и заодно разобраться с некоторыми делами финансовыми.

Слова вызвали совершенно не ту реакцию, которой я ждал: Вудфолл сразу растерял бахвальство, закашлялся, подался вперёд. Напряжённо прищурившись, глянул куда-то за моё плечо, а потом губы его сжались.

– Значит, они наконец начали бояться…

Я обернулся, но не увидел ничего примечательного, лишь стену. На фреске два особенно хорошо сохранившихся скелета сопровождали печального разодетого короля к вратам Смерти, в углу чернели ещё какие-то силуэты – люди, чудовища?

– Ещё как, это перешло все границы. В городе сжигают трупы, довели до того, что наместнику пришлось выставлять на кладбище солдат, а сам он… – я спохватился, – …ладно, неважно. Но пора моравам понять, что они боятся только собственной тени и проблемы их нужно решать иначе.

Вудфолл слушал, по-прежнему не улыбаясь: весь как-то подобрался, стал ещё более похож на хищника. Оставалось надеяться, что в голове его не крутится что-то вроде «Ничего себе, какая пропадает статья!». Ещё увяжется за мной, такие люди обычно чересчур легки на подъём! Надеясь избежать этого, я напористо продолжил:

– Нет, на самом деле я нисколько не против этих ваших материалов, они бодрят и будоражат. Но я уверен, что вы сами понимаете: одно дело – тешить страшными новеллами и статьями образованную публику, и совсем другое – видеть, как суеверия, подкрепляемые байками, сказываются на жизни тех, кто не обладает достаточным…

– Умом? – укололи меня. За дело: наверное, от моего тона повеяло Мишкольцем.

– Опытом. Знаниями. – Теперь нахмурился я. – Не нужно иронии, я не считаю людей, живущих на краю империи, глупыми. Они просто в других условиях, и некоторые вещи не поддаются их рациональному толкованию. Нужен кто-то, кто объяснит, вот и всё.

– И вы претендуете на роль этого мудреца? – Снова край губ Вудфолла, продолжающийся, как я только сейчас заметил, розовато-коричневым шрамом, дрогнул. Насмешливо, брезгливо?

– Ни в коей мере не претендую. – То, как он теперь цеплялся к отдельным моим словам, даже удивляло. – Просто вынужден поехать и взглянуть на «вампиров». Как говорится, лучше один раз увидеть. И обсудить со всеми, кто должен услышать.

– Хм. – Вудфолл повёл носом, словно впервые что-то от меня учуял. – Хм, хм… Вы высокая… особа. Слишком высокая для таких задач, нет? При титуле, гербе и…

Всё же нашёл моё больное место и ударил как надо.

– Мистер Вудфолл! – шикнул я. Слишком он упёрся в мой статус, придавал ему значения больше, чем моей профессии. – Люди там едят землю! И умирают! А я, если хотите знать, и в Вене каждое утро принимаю больных из простых горожан[28], так вот, я не привык раздавать направо-налево приказы, сидя в сторонке!

Не нужно было этого сообщать, теперь я гадал, как это прозвучало: оправданием, хвастовством? Ни тем ни другим не было, но язык я прикусил. Хотя бы не проговорился о наместнике, священнике и прочих очевидно таинственных деталях. И правильно, потому что avvisatori, оставив без внимания гневную отповедь на лейтмотив «с гербом или без, я всё ещё прежде всего врач», немедля подтвердил мои опасения:

– А славный мог бы быть материал! – Но, наверное, тут он рассмотрел моё лицо, потому что спешно замахал руками. – Ладно, ладно! Я-то направляюсь в другое место, не собираюсь составлять вам компанию. Хотя… это ведь здесь, поблизости?

– Да. Каменная Горка, – как можно суше ответил я. – И думаю, настоятельно попрошу мне всё же не мешать, не будоражить людей. Хотя бы пока. Заедете потом.

Он на удивление покладисто кивнул и тут же потёр висок, что-то вспоминая.

– Погодите-ка. Не тот ли, случайно, городок, в котором стоит Кровоточащая часовня?

– Да, я слышал, там есть такая достопримечательность; по-моему, она же и единственная… – я нервно усмехнулся, – помимо вампиров. Интересно, почему так назвали?

– Что ж… – Он задумчиво опустил взгляд, на лбу прорезалось несколько морщин. Я ждал, опасаясь, как бы беседа не завихляла всё же куда-то не туда. Наконец Вудфолл снова поднял на меня глаза и полюбопытствовал: – Доктор, а вы вооружились?

Завихляла. Но ладно, это был лучший вариант, чем если бы он правда начал резко менять планы и напрашиваться в напарники.

– Чем – кольями, серебром или кошками? – пошутил я.

– Хотя бы распятием.

Поразительно, но его тревога выглядела искренней, он даже покосился на свой лежащий рядом плащ, будто запасное распятие ждало в кармане. Или всё же он мастерски меня разыгрывал, нагнетая? Я так и не решил, что думать, и потому нейтрально отшутился:

– Да не бойтесь, со мной ничего не случится. Я в любом случае староват, суховат и желчен, чтобы вызвать соблазн мною подкрепиться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Немецкий аналог фольклорного мотива Дикой Охоты – несущийся по небу рой мистических созданий: в разных версиях это призраки, ветте (фейри), полубоги и легендарные герои прошлого.

Вернуться

2

Доктор Герард ван Свитен был для своего времени прогрессивным врачом, в частности, выделял военную медицину – и связанные с военным опытом травмы, не только физические, – в особую область. Внимание к душевному состоянию людей с боевым опытом либо же молодых рекрутов отличает многие его рекомендации и труды.

Вернуться

3

Имеются в виду молодые врачи и подопечные Герарда ван Свитена, обучавшиеся и начинавшие практиковать под его руководством. Преподавателем он был строгим, а собеседником – остроумным, таких учителей и мы бы не потерпели в студенческом чате.

Вернуться

4

Герард ван Свитен – не только личный врач и советник Марии Терезии. За его плечами множество реформ общественной жизни. Цензуру, кстати, доктор ослабил (официально – в 1759 году, то есть уже после описываемых событий, но в процесс включился раньше), выведя её из-под контроля церковников и делегировав им работу только с религиозной литературой. Целью было увеличить количество прогрессивных научных трудов и избежать ущемления прав авторов по религиозному принципу, например позволить публиковаться исследователям-протестантам. А вот художественную литературу наш практичный доктор любил очень точечно, поэтому «диким» вполне мог назвать очередной текст Вольтера или Руссо, хотя, скорее всего, это был какой-нибудь фантасмагорический роман с горячими оргиями на Луне.

Вернуться

5

Герард ван Свитен родился в городе Лейдене, но рано потерял родителей и вынужден был несколько раз переезжать. В родных землях он получил медицинское образование и начал практику, но из-за католического вероисповедания не мог действительно построить там карьеру: ключевые должности получали только протестанты. Поэтому позже он принял приглашение ко двору от Марии Терезии и переехал в Австрию.

Вернуться

6

Первые ключевые инициативы Герарда ван Свитена как реформатора медицины – введение в империи Габсбургов карантинной системы, санитарных ведомств, а также увеличение количества госпиталей и специалистов по регионам. Благодаря этому плотность и частота распространения заразных болезней сильно снизились.

Вернуться

7

В описываемый период значительным влиянием в Австрии обладал Орден иезуитов. Его богатство, близость к столицам и свободный образ жизни привлекали многих, променять подобные перспективы на маленькую церковь в глухих краях действительно соглашались не многие молодые священники.

Вернуться

8

Сильное воображение создает событие (лат.).

Вернуться

9

Жак де Вокансон (1709–1782) – французский механик и изобретатель. В 1727 г. открыл собственную мастерскую в Лионе и начал конструировать различные механические игрушки, в том числе человекоподобные, но особый интерес действительно питал к уткам.

Вернуться

10

Речь о дипломатии.

Вернуться

11

Не на всё мы способны (лат.).

Вернуться

12

Влиятельная семья, дружественная ван Свитенам. Её глава, граф Венцель Антон Доминик Кауниц-Ритберг, отвечал за внешнюю политику Габсбургов.

Вернуться

13

Запрет на анатомические театры к XVIII веку был снят, но консервативная часть церковного сообщества по-прежнему была негативно к ним настроена. Ван Свитен переоборудовал прежний анатомический театр и сделал его посещение обязательным для будущих врачей, а вскрытия – регулярными, в то время как в некоторых регионах они до сих пор проводились лишь несколько раз в год. Также в тот период обострился вопрос, кого вскрывать «грешно», а кого нет. Идея брать для таких целей не только тела преступников и самоубийц, которым всё равно «не светит» воскрешение (как делали на заре анатомических театров, в Ренессанс), но и просто невостребованные трупы, уже выдвигалась, но встречала сопротивление. Возможно, конфликт был в этом.

Вернуться

14

Всё верно, два диаметрально противоположных поверья сосуществовали: по упомянутому выше, если на кладбище захоронен хотя бы один вампир, прочие покойники могут стать такими же просто через контакт с землей; по другому же – заражённый вампиризмом живой человек ещё может исцелиться, поев земли с могилы того, кто пытается его обратить.

Вернуться

15

Хотя это явление тоже считается пережитком Средневековья, на местном уровне с ним было совсем не так просто. В некоторых странах, в том числе в находившейся под владычеством Габсбургов Венгрии, XVIII век ознаменовался чередой ведовских процессов. Локальное законодательство не запрещало ни пыток, ни даже казней. Женщины, особенно образованные, самостоятельные или занимавшиеся травничеством, знахарством, регулярно обвинялись в колдовстве, хотя в реальности чаще становились жертвами финансовых делёжек и семейных конфликтов. Конец этому, кстати, тоже положил наш герой. Но это уже совсем другая история.

Вернуться

16

Примерно можно перевести как «вампирическая инфекция».

Вернуться

17

Речь о супруге и детях доктора ван Свитена.

Вернуться

18

Почёта ради (лат.).

Вернуться

19

«Пляска смерти» (dance macabre) – аллегорический сюжет живописи Средневековья, воплощающий идею бренности человеческого бытия: персонифицированная Смерть ведёт к могиле пляшущих представителей всех слоёв общества – знать, духовенство, купцов, крестьян.

Вернуться

20

Печёно вепрево колено (Pеčеné vеpřоvé kоlеnо) – запечённая свиная рулька по-чешски.

Вернуться

21

Слово, примерно с XVI века обозначавшее в Венеции корреспондента в современном понимании.

Вернуться

22

Дословно термин переводится как «посмертная магия», на практике же австрийская научная традиция XVIII века объединяла под ним самые разные явления, от вампиризма до ведьмовства, и взаимодействия с любыми мистическими существами.

Вернуться

23

Медвежья болезнь (лат.).

Вернуться

24

Речь о голландском медике Германе Бургаве, одном из основоположников классической медицины и университетском преподавателе Герарда ван Свитена.

Вернуться

25

На такие мысли мог наводить древний герб этой семьи – три скрипки. На самом деле у символа есть и второе, немузыкальное значение – народная воля, народный глас. Известных музыкантов в роду ван Свитенов до Готфрида не было, а вот популярные, уважаемые чиновники – да. Наш герой вернул себе этот герб, получив собственный титул, – прежде род лишился дворянства всё в том же конфликте с протестантами.

Вернуться

26

Азартные карточные игры, ранние аналоги современного покера.

Вернуться

27

Мария Пти (1665–1720) – авантюристка. Держала игорный дом в Париже, затем, переодевшись мужчиной, отправилась с чрезвычайным послом короля в Персию. После смерти посла возглавила делегацию и продолжила миссию. С почестями была принята при дворе шаха, добилась многих выгодных для Франции решений. По возвращении была арестована и предана суду, но затем оправдана. Поздняя судьба неизвестна.

Вернуться

28

И снова всё верно: герр ван Свитен знал о тайм-менеджменте что-то, чего не знаем мы, и, видимо, очень быстро высыпался: его день начинался в пять утра, а заканчивался в десять вечера, и один из утренних часов действительно отводился на то, чтобы принять (обычно на территории университетской больницы) простых венцев для небольшой помощи или консультации. Остальное время отводилось на советы с императрицей, лекции и практику со студентами, работу в библиотеке, всевозможные ревизии и инспекции. И этот человек даже успевал обедать!

Вернуться