# Пока не поздно…

Елена Макарова

Что остаётся, когда рушатся империи, вера и личные миры?

Только право на последнее слово…

Пронзительный роман-исповедь, основанный на реальном событии и растянувшийся на три десятилетия. От обрушившейся на них первой любви в последние годы СССР – до звонка из горячей точки на карте.

Он променял семью на просветление.

Она нашла в себе силы жить дальше.

Их невероятная история – о том, как далеко можно уйти от себя и какой ценой – вернуться.

Будет ли у них возможность сказать самое главное – пока не поздно?..

## Глава


Роман основан на реальных событиях

(Все имена, некоторые события и локации изменены или являются авторским вымыслом. Любые совпадения с когда-либо жившими или живущими ныне людьми или с существующими учреждениями и организациями являются абсолютно случайными. В романе автор не дает никаких экзистенциальных и политических оценок героям и событиям, во избежание обвинений в неполиткорректности. Религиозная тема и тема событий на Украине 2014 года работают на сюжет лишь необходимым фоном, изложенным нейтрально)

## Часть первая «Курс на мель»

### Глава 1 Тропинка между светом и тьмой

(Украина. Одесса. Сентябрь 1982 года)

Воздух в Одессе был особенным – густым, как сироп, и таким же сладким. Он пьянил, этот коктейль из йодистого дыхания моря, пыльцы акаций и душистого пара, валившего из булочных. Казалось, сама жизнь здесь была полнее, богаче, а осеннее солнце, отражаясь в знаменитых одесских дворах-колодцах, дробилось на тысячи золотых бликов.

Две подруги, Люба и Света, студентки-медички, шли, беззаботно щебеча, будто две птицы на ветке. – Это просто кошмар! Он встал и так, басом, прям из глубины души: «Профессор, а можно выйти? Мне – срочно! Очень…» – хохотала Люба, размахивая руками. Ее медные волосы, в которые вплеталось солнце, и россыпь таких же золотистых веснушек на носу делали ее похожей на оживший солнечный зайчик. – А сам весь зеленый, бедолага! Мне его даже жалко стало. – А Валька ему шепчет, аж парта дрожит: «Держись, Санёк, держись!» – подхватывала Света, и ее белокурая головка закидывалась назад от смеха.

Их смех, звонкий и молодой, вдруг резко оборвался, словно кто-то нажал на стоп-кран. Они свернули с оживленной улицы на свою привычную, короткую, но вечно пугающую тропу до своего общежития. Справа нависала ажурная, но невеселая ограда кладбища. Из-за нее доносился запах влажной земли, прелых листьев и тишины – тяжелой, могильной. Слева, через забор с колючей проволокой, виднелись унылые корпуса психоневрологического диспансера. А между ними – узенькая лента, протоптанная поколениями студентов, которую они в шутку, отгоняя дрожь, прозвали «дорогой между светом и тьмой». Девушки, не сговариваясь, примолкли и прибавили шаг. Веселье испарилось, смытое внезапной волной первобытного страха.

– Ненавижу эту дорогу. Все, завтра пойдем нормальным путем, – прошептала Светка, бессознательно укорачивая шаг и прижимаясь к подруге. – А то мне каждый раз чудятся шаги сзади.

– Да брось, зато всего пять минут – и мы дома, – бодро ответила Люба, но сама чувствовала, как по ее спине бегут противные, ледяные мурашки.

Их страх, как по заказу, материализовался. Из-за поворота, огибающего кладбищенскую стену, вышли двое. Не тени, не призраки, а двое рослых, плечистых парней в ослепительно-белой морской форме. Курсанты. Тот, что был впереди, на голову выше напарника, с широкими плечами, с которых, казалось, вот-вот с треском сорвутся погоны, смотрел на них с нескрываемым интересом. Его улыбка была такой же яркой и бесстрашной, как его форма. – Эй, красавицы! Куда путь-дорогу держите? – весело крикнул высокий. Но для перепуганных девчонок, зажатых между психушкой и погостом, их веселье показалось зловещим. Люба инстинктивно впилась пальцами в руку Светы.

– Бежим! – выдохнула она, и в ее глазах читался настоящий, животный ужас.

И они рванули. Не разбирая дороги, подгоняемые ветром, стуком собственного сердца и нарастающим сзади смехом, который лишь распалял страх. Они влетели в знакомый подъезд общежития и прислонились к прохладной кафельной стене, отчаянно хватая ртом воздух. Легкие горели. – Уфф… Пронесло… – выдохнула Светлана, закрывая глаза.

Вдруг дверь с грохотом распахнулась, и в проеме, залитый ослепительным светом, появился он – тот, что повыше. Он уперся руками в косяки, его фуражка была лихо сдвинута набекрень, открывая упрямый жгуче-черный вихор. А в глазах, серых и насмешливых, плескалось озорное, наглое торжество. – Девушка! Рыжая! – звонко крикнул он, глядя прямо на Любу, насквозь, словно видел бьющееся в истерике сердце. – Не уходите! А вдруг это судьба? И в этот самый миг перед его мощной фигурой, словно грозный ангел-хранитель, возникла вахтерша тетя Клава, вооруженная старой, облезлой шваброй.

– А ну, брысь отсюда! – рявкнула она, потрясая своим нехитрым оружием. – Завтра придешь, судьба!

Дверь с оглушительным стуком захлопнулась перед его носом. Люба стояла, прижав ладонь к груди, все еще слыша за дверью его молодой, раскатистый, непобедимый смех. И его последние слова, которые врежутся в память навечно, словно высеченные на камне: – Ничего! Я тебя найду, судьба! Люба медленно перевела взгляд на тетю Клаву. Та лишь многозначительно хмыкнула и принялась водить по полу мокрой тряпкой, размазывая и без того невидимую грязь и вытирая его несуществующие следы.

– Ну, Любаша, – сказала она, не глядя. – Видно, твое счастье тебя нашло. Шумное, зато какое видное.

Люба ничего не ответила. Она все еще прислушивалась к затихающему за дверью эху его шагов и смеха. И почему-то, всем своим существом, уже знала – это была не просто встреча. Это было начало. Он еще не назвал своего имени, но она уже чувствовала его властную, неумолимую силу. Он был просто ОН – громкий, наглый, прекрасный и страшный. И отныне ее жизнь разделилась на «до» и «после» этой встречи.

## Глава 2 «Завтра»

Утро после встречи началось для Любы с хаоса. Она проспала первый будильник, второй прозвенел впустую, и только третий, настойчивый и злой, вырвал ее из объятий странного сна. Во сне он, тот самый курсант, не преследовал ее, а стоял на краю причала, залитый солнцем, и смеялся, а звук этого смеха сливался с криком чаек. Проснулась она с тяжелой головой и смутным чувством, будто совершила что-то важное и безрассудное.

Общежитие уже жило своей шумной жизнью: за тощей стеной интеллигентно, но громко уже с утра спорили о международной политике, из кухни доносился одурманивающий вечно голодных студентов запах жареной картошки, в коридоре кто-то настойчиво взвывал с вопросом к человечеству так, чтобы было слышно всем жильцам на этаже: «Народ, у кого лишнее сало есть, а? Поделитесь с ближними, люди добрые! Вам на экзаменах зачтется».

Люба, еще толком не пришедшая в себя после сна, пила чай в своей комнате, когда дверь распахнулась.

– Любка, глянь! Они тут! – Светка, сияющая и явно знающая нечто важное, влетела в комнату и отодвинула занавеску.

Люба подошла к окну. И замерла. Напротив подъезда, на скамейке, сидели они. Оба. В безупречной, парадной форме, словно сошедшие с агитационного плаката. Тот самый, высокий и плечистый, что кричал о судьбе, оживленно что-то рассказывал своему другу, размахивая руками. Солнце играло на его начищенных до зеркального блеска пуговицах. От всей его фигуры веяло такой уверенной, беззаботной силой, что на душе у нее стало и тревожно, и радостно одновременно.

– Ну что, пойдем, судьбе навстречу? – подмигнула Светка, уже натягивая свое самое нарядное платье. – Интересно же, что он скажет!

– Я не пойду, – уперлась Люба, чувствуя, как по щекам разливается предательский румянец. – Он подумает, что я специально вышла, что я…жду его.

– Да он сам тут с рассвета, кажется, торчит! – фыркнула Светлана. – Если не пойдешь, пойду одна. Скажу, что ты вчера весь вечер писала ему стихи о любви. – подруга легонько подтолкнула ее в бок.

Люба вздохнула, понимая, что сопротивляться бесполезно. Да и…очень уж хотелось посмотреть на него поближе.

Через пятнадцать минут, сделав равнодушный вид, что они просто выходят по своим делам, девушки оказались на улице. Парни заметили их мгновенно и вскочили со скамейки. Тот, что повыше, выпрямился во весь свой немалый рост. Улыбка его была уже не той бесшабашной ухмылкой, а скорее смущенной и очень прямой.

– Здравствуйте, – сказал он, подходя и глядя прямо на Любу. Его голос был спокойным и твердым. – Разрешите представиться? Олег. Олег Разумовский. А это мой лучший друг детства, почти брат, и сосед по кубрику, Виктор.

– Здравствуйте, а я… Любовь, – прошептала она, заливаясь краской и опуская глаза.

Имя прозвучало так тихо и одновременно так значительно, что Олег на миг потерял дар речи:

– Любовь? – спросил он изумленно, словно пробуя слово на вкус.

Она, все еще смущаясь, кивнула:

– Да, Любовь.

– А я Светлана, – тут же включилась подруга, оглядывая Виктора с деловитым интересом. – А вы зачем к нам пожаловали?

– Мы вчера, кажется, вас здорово напугали, – продолжил Олег, игнорируя ее вопрос и обращаясь только к Любе. В его глазах читалось искреннее раскаяние. – Честное курсантское, мы не хотели. Просто… место там невеселое, а вы такие… яркие появились. Как будто солнце вышло из-за туч.

– Мы вас за маньяков приняли, если честно, – без обиняков заявила Светлана.

Виктор фыркнул, но тут же сдержался, получив легкий тычок локтем от Олега.

– Маньяки – это не к нам, девушки. Мы – будущие кораблестроители, а не какие-то маньяки – с легкой, но достойной обидой в голосе парировал Олег. – Мы хотели извиниться за вчерашнюю глупость. И…пригласить вас в воскресенье в кино. На «Любимую женщину механика Гаврилова». Говорят, потрясающий фильм. Идем?

Воздух сгустился. Люба переводила взгляд с его серьезного лица на скептическую ухмылку Виктора и на восторженно-подстрекательское выражение лица Светки. Сердце стучало где-то в горле.

– Я…Я не знаю, – наконец выдохнула она, борясь с внутренней паникой. – У нас сейчас такая нагрузка в институте…

– Мы свободны! – тут же вступила Светлана, подталкивая ее. – Анатомию и в понедельник поучим. Правда, Любаша?

Это «Любаша», произнесенное с таким нажимом, заставило ее сдаться. Она почувствовала, как по лицу разливается тепло, и кивнула, не в силах вымолвить слова.

– Хорошо, – все же выдавила она.

Лицо Олега озарилось такой радостной и победной улыбкой, что у Любы закружилась голова.

– Прекрасно! Тогда в воскресенье, в шесть, здесь, у вас? – уточнил он.

– Здесь, – подтвердила Люба.

Они попрощались, и подруги пошли в сторону института. Минут через пять они обернулись, как сговорившись. Олег и Виктор все еще стояли у скамейки и смотрели им вслед. Олег помахал рукой.

– Ну что, Любаша, – хихикнула Светланка, беря ее под руку, – похоже, твоя судьба не только нашла, но и утвердила боевой план. И знаешь, а он мне нравится, твой морской волк! Такой он какой-то… – она запнулась, подбирая слово, – настоящий!

Люба ничего не ответила. Она просто шла, стараясь скрыть глупую улыбку, которая никак не сходила с ее лица. И вся улица, и шумный город, и даже серая институтская громада казались ей сегодня невероятно красивыми и полными надежд.

## Глава 3 Предчувствие любви

В комнате общежития пахло духами «Красная Москва» и горячим утюгом. Воскресный день клонился к вечеру, вытягивая длинные тени, но главное событие для Любы и Светы только начиналось.

– Ну, так, это платье слишком «девушка-отличница», – заключила Светлана, развалясь на кровати. – Надень-ка лучше ту юбку в складочку и голубой джемпер. Смотрится непринужденнее.

– А не кажется тебе, что мы слишком суетимся? Это же просто кино, – сомневалась Люба, тем не менее послушно доставая из шкафа предложенный комплект.

– «Просто кино»? Любашка, дорогая, за тобой ухаживает курсант в парадной форме! Это, извини меня, не рядовое событие!

В это же время на территории училища Олег с невероятным тщанием начищал пуговицы на своем парадном кителе. Его друг Виктор, уже готовый, наблюдал за этим с усмешкой.

– Ну, Олежа, ты даешь! Сияешь, как новенький мичман. Думаешь, твоя рыжая оценит?

– Во-первых, Люба, – с достоинством поправил Олег. – А во-вторых: я хочу произвести на нее просто неизгладимое впечатление.


– А ты уверена, что они придут? – выдохнула Люба, застегивая юбку.

– Твой Олег, смотрел на тебя так, будто ты маяк в туманную ночь. Он точно придет.

– Никакой он не мой! – вспыхнула Люба, и в ее голосе прозвучала не только девичья досада, но и неподдельный страх. Страх поверить. Страх обжечься этой обжигающей уверенностью, с которой он ворвался в ее жизнь. Назвать его «своим» – значит, признать эту властную, неумолимую силу, которой она все еще боялась и перед которой трепетала. Это значит, отдать ему частичку себя, которую, она чувствовала, уже не получить назад.

В шестнадцать ноль-ноль парни ушли в увольнение. У цветочного ларька уже выстроилась очередь из таких же взволнованных кавалеров.

– Цветы – это наш главный стратегический ресурс. Если нам не хватит, то придется где-то на клумбе стырить, – бубнил Виктор, пока Олег старался заполучить два скромных букета астр.

Когда девушки вышли из подъезда, оба курсанта вытянулись по струнке и, стараясь скрыть дрожь в руках, торжественно вручили девчонкам цветы.

– Здравствуйте, Люба. Вам очень идут эти… цвета – запнулся он, и уши его залились густым румянцем. В голове у него был заготовлен длинный и красивый комплимент, но язык вдруг предательски отказался его произносить.

– Спасибо, Олег. Вы тоже… очень элегантны, – смутившись, выдохнула она и тут же мысленно обругала себя: «Элегантны! Ну что это за слово? Совсем одурела от волнения…»

Дорога до кинотеатра «Украина» пролетела в забавной какофонии двух параллельных диалогов. Люба с Олегом шли чуть впереди, и их разговор был похож на осторожный танец: он что-то с улыбкой спрашивал, глядя на нее сверху вниз, она что-то тихо отвечала, следя за узорами тротуарной плитки, и лишь изредка их взгляды встречались, порождая новую волну смущенного молчания.

А сзади, словно разудалый шлейф, хохотали Светка с Виктором. Они сразу перешли на дружеские подтрунивания, и их звонкий, ничем не стесненный смех, казалось, заряжал энергией весь вечерний воздух, так что общая компания из четверых двигалась в кино в облаке абсолютного, безмятежного веселья.

В зале пахло нафталином и сладкой газировкой. Когда погас свет и начался фильм, Люба почувствовала, как мир сузился до пространства между ней и Олегом.

В самый трогательный момент она почувствовала, как его рука нечаянно коснулась ее руки на подлокотнике. Никто не отдернул руку. Они сидели так несколько секунд, и это молчаливое прикосновение было красноречивее любых слов.

Когда зажегся свет, они вышли на улицу другими людьми…

– Ну, как впечатления? – спросил Виктор, подмигнув Светке.

– Очень душевная картина, – с деланной серьезностью ответила та. – А вы не хотите по дороге зайти в кафе? Обсудим.

Люба чуть встревоженно посмотрела на Олега, но тот уже кивал Виктору с едва заметным понимающим взглядом.

– Вы идите, – сказал Олег, – а я провожу Любу. Пора уже дать вам побыть одним.

Виктор лишь хмыкнул, а Светка с готовностью взяла его под руку:

– Ну что, морячок, покажешь, где тут подают самое шипучее ситро?

На внезапно опустевшей вечерней улице, где фонари отбрасывали на асфальт длинные, сплетающиеся тени, тишина после шумного кинотеатра и болтовни друзей оказалась такой же красноречивой, как и то прикосновение в зале.

– Какая пронзительная картина… – наконец нарушила молчание Люба, когда они свернули в сторону моря. – От нее сердце сжимается.

– Да, – просто согласился Олег. В его голосе не было готовых ответов, только общее с ней ощущение. – Не кино, а сгусток правды. От такого не отмахнешься.

– Вы верите, что такое бывает наяву, а не только на экране, Олег? – задумчиво спросила Люба. – Такая… любовь героини… Хотя, знаете, у Гаврилова, когда он улыбнулся ей в окно, такая улыбка!.. Такую улыбку можно ждать не только весь день, но и целую вечность…

– В море есть такое понятие – «попутный ветер», – задумчиво ответил Олег, – ты его не видишь, но чувствуешь, как он несет тебя вперед. До сегодняшнего дня я не верил, что подобное можно чувствовать на суше.

Он осторожно взял ее руку и положил на свой локоть. Этот жест был полон такого уважения и нежности, что у Любы перехватило дыхание. В этом молчаливом согласии, в этой разделенной тяжести и рождалась та самая, новая и хрупкая близость.

Он провожал ее до самого подъезда, не пытаясь поцеловать. Лишь на прощание крепко, по-дружески, сжал ее ладонь:

– Спасибо вам, Любаша. За этот вечер.

Люба поднялась в комнату, подошла к окну и увидела, что он все еще стоит внизу, глядя на светящееся окно. Увидев ее силуэт, он помахал рукой и растворился в темноте. Она прижала к груди чуть подвядшие астры. Она еще не знала, что будет дальше. Но она знала, что это «попутный ветер» уже стал частью ее. Частью их обоих.

## Глава 4 Попутный ветер

Их роман развивался со скоростью весеннего паводка. Одесская осень, обычно пасмурная и ветреная, в тот год казалась им наполненной солнцем. Каждая свободная минута была на счету. Они встречались после пар и лекций, и вся Одесса стала фоном для их любви.

Любимым маршрутом стала дорога по Приморскому бульвару. Они могли часами сидеть на знаменитой Потемкинской лестнице, глядя на порт и бесконечную линию горизонта.

– Видишь тот дальний причал? – однажды сказал Олег, указывая рукой куда-то вдаль. – Там стоят настоящие красавцы-сухогрузы.

– И куда ты уплывешь на своем красавце? – спросила Люба, сжимая его руку.

– Я буду их строить, – его глаза горели, – А когда-нибудь я построю такой огромный и надежный, что назову его твоим именем. И ты обязательно придешь, чтобы посмотреть на него в порту.

Он рассказывал ей о море так, что она почти чувствовала соленые брызги на лице. Она же делилась с ним своими мечтами – о детской больнице, в которой не будет страха и боли, о белых халатах и благодарных улыбках маленьких пациентов.

Они были абсолютно разными – он, устремленный к горизонту и даже ввысь, и она, желавшая обустроить и исцелить свой маленький мир. Но именно эти различия создавали между ними невероятное напряжение и притяжение. Он учил ее смотреть вдаль, а она учила его видеть то, что под носом.

Прошло несколько месяцев с того первого свидания. Одесская осень плавно перешла в предзимье, но для Любы и Олега время летело, не подчиняясь законам природы. Оно было наполнено до краев.

Они уже не просто гуляли – они жили в ритме, заданном расписанием училища и института. Люба научилась различать оттенки его настроения по тому, как он заходил в их подъезд: устало волоча ноги после наряда или влетая, словно ураган, с горящими глазами после удачной сдачи зачета.

Они успели набегаться по всем одесским дворам-колодцам, обсудить все мыслимые и немыслимые темы и даже пережить первую, небольшую ссору – из-за его забывчивости и ее излишней, как ему тогда показалось, принципиальности. Тогда он впервые увидел не просто обиду, а достоинство в ее глазах, и это заставило его задуматься.

Их отношения перестали быть хрупким ростком. Они окрепли, пустили корни, и теперь Олег решил, что пришло время показать этот росток своей стихии – своей «стае».

Одесса встретила парней шквальным ветром с моря. Он гнал по улицам клубы пыли и рвал с деревьев последние листья, но Олегу и Виктору было не до непогоды. Они, вырвавшись с территории училища в увольнение, шли таким быстрым и уверенным шагом, что ветер, казалось, не мешал, а лишь подгонял их – тот самый попутный, о котором говорят моряки.

– Ну что, капитан, какой на сегодня план действий? – Виктор, прячась от порыва ветра за широкой спиной Олега, достал из-под куртки смятый пакет с пирожками из их столовой. – Держи подкрепление. Дежурный подкинул. Когда мы будем дежурить, то договорились с ним на алаверды.

Олег, не сбавляя шага, взял пирожок и откусил половину.

– План прост, как три копейки, – ответил он с набитым ртом, озорно сверкнув глазами. – Сегодня вечером – генеральное сражение. Покажем нашим девчонкам, что такое настоящая мужская компания.

– То есть? – насторожился Виктор, зная, что «простота» Олега обычно оборачивается самым непредсказуемым результатом.

– То есть, – Олег остановился и положил руку ему на плечо, – мы ведем их сегодня к Сашке-мотористу. У него родители в командировке. Так что собираемся.

Виктор застонал. «Собрания» у Сашки-моториста были легендарными. Там собиралась вся самая шумная и безбашенная курсантская братия, а также студентки из политеха и педа. Шум, гам, гитары, бутылки с недорогим вином и бесконечные споры о политике, музыке и о будущем.

– Олежа, а Люба-то твоя выдержит? Она же у нас тихая, интеллигентная… Ее и в такой балаган? – осторожно спросил Виктор.

– Выдержит, – уверенно парировал Олег. – Я буду рядом. Она сильнее, чем кажется. Надо же ей когда-то показать, в каком котле я варюсь. И Светку твою возьмем. Пусть они вместе, так им спокойнее будет.

– Моя Светка любой котел сама себе заварить умеет, – с гордостью заметил Виктор. – Лады, что-то в этом есть. Ну, была-ни была, пошли им в общагу звонить – предупредим хоть, для начала.

Люба в своей комнате лихорадочно перебирала свои нехитрые наряды, но на этот раз ее терзал не выбор между двумя имеющимися юбками, а страх.

– Свет, я боюсь, – с тоской говорила она, глядя на подругу, которая с невозмутимым видом наносила тушь. – Там же будут все его друзья… Я буду как серая мышь.

– Прекрати нести чушь, – отрезала Светлана, щелкнув зеркальцем. – Во-первых, ты не мышь, а очень даже симпатичная девушка. Во-вторых, Олег тебя в обиду не даст. А в-третьих… – она обернулась и лукаво подмигнула, – это же так весело! Настоящая жизнь, не то, что наши общаговские посиделки. И Витек будет. Мы с ним – как щит и меч.

Люба вздохнула, понимая, что отступать некуда. Она надела теплое синее трикотажное платье и повязала на шею яркий шелковый платок – свой талисман на всех экзаменах.

Квартира Сашки-моториста оказалась именно таким котлом, каким ее и описывали. Воздух был густым от табачного дыма и запаха жареной картошки. На расстроенном пианино в углу кто-то уже выбивал пальцем глупую барабанную дробь, кто-то настраивал гитару, перебирая струны, а на диване завязался жаркий спор о том, кто круче – «Машина времени» или «Воскресение».

– Всем привет! Знакомьтесь, это наши с Витьком девчонки! – громко объявил Олег, обнимая за плечи обеих девушек. – Знакомьтесь, это Люба и Света. Лучшие девушки города. Если кто тронет – будет иметь дело со мной.

Потом, крепко держа Любу за руку, он провел ее через шумную толпу к тому самому бренчащему пианино и поднял руку, призывая всех к тишине:

– Народ, внимание! – его голос, громовой и веселый, перекрыл гам. – Вот эта прекрасная девушка по имени Любовь – моя судьба!

Ее представили так легко и уверенно, что часть напряжения у Любы ушла. Он не отпускал ее руку, водя по комнате и представляя: «Это Володька, наш главный штурман, а это Ленка, его невеста, биолог, между прочим…».

Люба улыбалась, кивала, но чувствовала себя рыбкой, выброшенной на берег. Все здесь были свои, с общими шутками и воспоминаниями, а она – чужая.

Все изменилось, когда в разговор вмешался рослый курсант с нагловатым взглядом.

– О, Разумовский привел свою «судьбу»! Ну что, страшно в нашем зверинце?

Люба почувствовала, как сжимается ее рука в ладони Олега. Но прежде, чем он успел что-то сказать, она подняла взгляд и спокойно ответила:

– Ну с этим я как раз на «ты». Я же медик. Правда, обычно я имею дело с теми пациентами, кого уже усыпили. Надеюсь, до этого не дойдет?

Наступила секундная пауза, а затем хохот Виктора первым разнесся по комнате.

– Привет первому курсу! – заорал он, вытирая слезы. И, обращаясь ко всем, разъяснил, как на плацу: – По нашей традиции, самый зелёный новобранец должен доказать, что он свой. Наша Любаша только что сдала экзамен на отлично! Олежа, да твоя невеста тебя по остроумию скоро заткнет за пояс!

Смех стал общим, дружеским. И в этом смехе, в похлопываниях по плечу и одобрительных кивках Люба почувствовала – её признали. Приняли в свою шумную, братскую стаю. Безоговорочно.

Олег смотрел на Любу с таким восхищением и гордостью, что у нее снова перехватило дыхание. Он не защищал ее – он дал ей защитить себя, и она справилась. В его взгляде читалось: «Я знал, что ты сможешь».

После этого вечер преобразился. Она расслабилась, смеялась шуткам, а Светлана и Виктор, как две неразлучные птички, парили по комнате, подливая всем вино и заводя новые споры.

На обратном пути, когда пары шли уже порознь, Олег был необычно молчалив.

– Ты не расстроился из-за той истории? – осторожно спросила Люба.

– Расстроился? – Он рассмеялся. – Любаша, я был на седьмом небе! Ты видела их лица? Ты была великолепна. Королева! – Эта сцена стала для Олега уроком. Он понял, что за ее внешней мягкостью скрывается стальной стержень и чувство собственного достоинства. Теперь он ценил ее еще больше.

Он остановился и повернул ее к себе. Ветер все еще бушевал, закручивая полы его шинели.

– Слушай, Любаша, – сказал он серьезно. – Я уже давно отчетливо понял одну вещь. Я могу вести за собой хоть целую флотилию. Но чтобы идти вперед по-настоящему, мне нужен надежный штурман. Ты будешь моим штурманом?

Он говорил не о замужестве. Еще нет. Он говорил о доверии, о союзе, о том, что увидел в ней не просто девушку, а равного партнера.

Люба смотрела на его лицо, освещенное фонарем, и кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Ветер свистел в ушах, наполняя паруса их общих надежд. Она поняла, что ее не просто любят.

Ее избрали…

## Глава 5 Две недели – целая вечность

Предстоящая разлука витала в воздухе с начала декабря, но стала осязаемой реальностью, когда Олег, сжимая ее руку в своей, сказал:

– Поезд уходит послезавтра. В шесть утра.

Они шли по вечерней Одессе, и фонари отбрасывали на асфальт их длинные тени в обнимку.

– Я знаю, – кивнула Люба, глотая подкативший к горлу комок. Она знала, но от этого не становилось легче.

Причина, по которой она сама не ехала на каникулы, грызла ее изнутри. Всего неделю назад пришло письмо из Винницы, от соседки тети Кати: «Любочка, маму твою в больницу забрали, загрипповала сильно, температура высокая долго держится. Она не велела тебе говорить, чтоб ты сессию не сорвала, но я думаю, ты должна знать».

Она тут же позвонила в больницу и попросила медсестру пригласить маму к телефону. Голос матери был слабым, прерывистым:

– Ну как ты, доню? Не скучаешь там одна-одинешенька? – голос Марии Степановны, слабый, но пронизанный заботой, звучал с той самой, родной для Любы винницкой певучестью.

– Я не одна, мама. Со мной подруга, Светланка… и Олег.

– Олег? – в голосе матери послышалась привычная, настороженная нежность. – А это еще кто такой?

– Курсант… из мореходного училища. Очень хороший.

– Хороший… – мать вздохнула, и Люба представила, как она качает головой. – Ты смотри, Любонька, сердцем не залетай. Они, эти курсанты, ветрогоны. Погуляют, да и забыть могут. Ты, доню, только учебу не бросай. Диплом – вот твоя крепость. Мужчина придет и уйдет, а профессия – навсегда.

Люба слушала и молчала, сжимая трубку. Она не могла объяснить матери, что Олег – это не просто мужчина, а весь ее мир. Она лишь тихо ответила, переходя на тот же ласковый, успокаивающий говор:

– Я знаю, мама. Не горюй. Я все сдам. Выздоравливай, моя любимая.

– Ничего страшного, доню… Гриппую. Выпишут уже скоро. Ты не вздумай приезжать! Сдай сессию, потом… Обещай мне!

И Люба пообещала. Она отправила матери все свои скромные сэкономленные на завтраках сбережения – на фрукты, на лекарства – и осталась в почти опустевшем общежитии. Сказать об этом Олегу? Нет. Нельзя омрачать его праздник своими бедами. Нельзя выставлять напоказ эту горькую бедность, эту вечную борьбу за выживание, которую она знала с детства. Проще соврать.

– У меня «хвост» по латыни, – сказала она, глядя куда-то мимо него. – Преподаватель разрешил пересдать как раз в каникулы. Иначе не допустят к сессии.

Олег смотрел на нее с сожалением, но в его взгляде читалось понимание.

– Ладно, штурман, – улыбнулся он. – Исправляй навигационную ошибку. Но помни – я буду звонить и писать. Каждый день.

Вечером накануне его отъезда они зашли в пустой читальный зал библиотеки – погреться, авось не прогонят. Олег достал из кармана и положил на стол открытку с видом Херсона.

– Вот наш дом, – он ткнул пальцем в девятиэтажку недалеко от Днепра. – А вот завод, куда я, скорее всего, попаду по распределению – Херсонский кораблестроительный. Звучит, да?

«Он уже строит наше общее будущее», – подумала Люба, и от этой мысли стало одновременно радостно и щемяще больно. Какое у нее может быть будущее, когда ее маленький, хрупкий мир в Виннице трещит по швам?

Он уезжал в шесть утра. Она пришла на вокзал проводить его, кутаясь в тощенькое пальтишко. Шел тот самый редкий для Одессы колючий снег.

– Ну, зачем ты в такую рань и в такой холод пришла, Любаша? Всего-то две недели. – Говорил он, прижимая ее к себе. – Это же не время, а так, пауза.

– Я буду ждать, – прошептала она, пряча лицо в шершавый воротник его шинели. – Только не забывай.

Он наклонился и поцеловал ее. Это был их первый по-настоящему долгий поцелуй – нежный, несмелый, полный обещаний, которые не нужно было произносить вслух.

– Это не прощание, Любаша.

– До свидания, Олежка.

Она стояла на перроне, пока поезд не увез его за поворот, и снежинки таяли у нее на ресницах, смешиваясь со слезами. Она оставалась одна – с тревогой за мать, с грузом одиночества и с хрупкой надеждой на его письма.

Квартира в Херсоне утопала в предновогодней суете. Пахло хвоей и домашним печеньем. Олег молча разглядывал открытку с видом Одесского оперного театра, которую положил в книгу, как закладку.

– Ну что, сынок, как твои успехи? – раздался из-за газеты «Известия» голос отца, Бориса Ивановича. – Или ты уже только по волнам любви плавать собрался?

– Боря, не придирайся к мальчику, – мягко остановила его Анна Михайловна, вытирая руки о фартук. Она подсела к Олегу. – Расскажи нам о ней, Олежка. А то ты в письмах одни намёки кидал.

Олег отложил книгу. Как описать Любу? Слова «самая красивая» или «самая умная» казались предательством.

– Она… другая, – начал он. – Она как… попутный ветер. С ней легко дышится и хочется… стать лучше, что ли, идти вперёд. Она медик., будущий педиатр. Говорит, хочет, чтобы в больницах детям было не так страшно.

– Врач? – оживилась Анна Михайловна. – Это серьёзно. А родители её кто? Из Одессы?

– Из Винницы. Отец у неё… погиб, водитель. Дальние рейсы… А мама одна её поднимала. Она, мам, очень самостоятельная. Гордая.

– Винница… – задумчиво протянула Анна Михайловна. – Далеко. И сиротой, выходит, небогатой росла. Ты хорошо подумал, сынок?

Борис Иванович хмыкнул, откладывая газету.

– Лучше? Кого? Инженера-кораблестроителя или благотворителя? На одном ветру далёко не уедешь. Ей же за тобой в Херсон потом надо будет ехать. Бросит институт?

– Она не бросит, – твёрдо сказал Олег. – Она своего добьётся. И я своего добьюсь. А вместе мы… мы всё сможем.

Анна Михайловна невольно улыбнулась и потрепала его по волосам.

– Ладно, ладно, не кипятись. Значит, серьёзно. Значит, надо будет её как-нибудь пригласить. Посмотреть на эту… твою судьбу.

Письмо от него:

«Здравствуй, моя дорогая Любаша!

Пишу тебе с самого утра, сижу у окна. За окном – херсонский иней, а у меня перед глазами – твое лицо, каким я видел его в последний раз, со снежинками на ресницах.

Здесь всё по-старому. Родители, конечно, замучили расспросами… Я отмахиваюсь, как от назойливых мух, но в душе страшно горд. Хочется кричать на весь город о тебе.

Скучаю ужасно. Кажется, эти две недели растянулись на два года. Ты – самое яркое, что случилось со мной.

Целую тебя крепко. Твой Олег.

P.S. Родители передают привет. Говорят, что я стал гораздо спокойнее. Это всё твое влияние».

Люба перечитала письмо десять раз, тихо плача и целуя бумагу. Потом взяла свой самый красивый линованный лист. Писать правду о своем одиночестве и страхе она не могла. Ее письмо должно было стать тем самым «попутным ветром» – легким и несущим только надежду.

Письмо от нее:

«Мой дорогой Олежка!

Твое письмо получила сегодня, и сразу стало так тепло, будто в комнате появилось маленькое солнце…

Мне тоже тебя очень не хватает. Эти две недели – действительно целая вечность.

Не груби родителям. Лучше расскажи им обо мне чуть подробнее. Я ведь не монстр, а вполне приличная студентка-медичка!

Жду нашей встречи с нетерпением. Твоя Любаша.

P.S. А я стала спокойнее? Кажется, наоборот – вся на иголках от ожидания».

Звонок раздался глубокой ночью. Вахтерша, тетя Клава, постучала в ее дверь:

– Любаша, к телефону! Из Херсона! Помехи – хоть святых выноси, а пробился!

Она слетела с кровати, сердце колотилось где-то в висках.

– Алло?

– Любаша, это я, – его голос был далеким, искаженным, но родным. – Стою на почте. Просто хотел услышать твой голос.

– Олежка, – она сжала трубку так, что пальцы побелели. – Я…я тоже.

– Через три дня я буду. Встретишь?

– Встречу. В шесть. Только не на вокзале, хорошо? Я буду ждать тебя у нашего подъезда.

Они молчали секунду, слушая дыхание друг друга за сотню километров.

– Беги, – прошептала она. – А то разоришься на переговорах.

– Пока, моя судьба.

Она вышла на крыльцо общежития за час и замерзла насквозь, но не замечала этого. И вот он – шагал знакомой походкой, неся в руках не цветы, а огромный, нелепо завёрнутый свёрток.

– Это тебе, – улыбнулся он, и в его глазах плясали чертики. – Херсонские сухофрукты. Говорят, что отлично поддерживают мозги студентов. Тебе для сессии пригодятся.

Они стояли и смотрели друг на друга, как в первый раз. Потом он обнял ее, и она уткнулась лицом в его шинель, пахнущую ветром и далью.

– Все, – сказал он тихо, губами у ее виска. – Больше я никуда без тебя.

– И я тоже, – выдохнула она.

В тот вечер, отогреваясь чаем в ее комнате, он спросил:

– А что с мамой? Как она?

Люба вздрогнула. Она не говорила ему.

– Откуда…?

– Тетя Клава проболталась, когда я тебе звонил. Почему ты мне не сказала?

– Не хотела омрачать.

Олег взял ее за подбородок и посмотрел ей прямо в глаза:

– Запомни раз и навсегда. Твои беды – это мои беды. Твои тревоги – мои тревоги. Мы же штурман и капитан? Так веди меня через все рифы, а не прячь их от меня.

В тот вечер они были уверены – их корабль может выдержать любую погоду. Главное – идти вместе и не таить друг от друга своих бурь.

## Глава 6 Обручение

В Одессе установились январские морозы – крепкие, уверенные, предвещавшие, что зима не скоро распрощается.

Через несколько дней после возвращения из дома Олег явился в общежитие с видом полководца. Сбросив шинель, он пил чай из граненого стакана и смотрел на нее так, будто видел в последний раз. Люба оробела и внутри нее все замерло.

– Значит, так, – сказал он, ставя стакан с таким стуком, что она вздрогнула. В его голосе зазвучали те самые командирские нотки. – Я все обдумал. Наше с тобой будущее.

Он встал и принялся мерять шагами узкое пространство комнаты. – Я получаю диплом в конце июня. Распределение у меня в Херсон, на наш судостроительный. И в первый же день после моего выпуска мы идем в ЗАГС. Подаем заявление. Я люблю тебя… больше жизни… И не намерен тебя терять. – Он сказал ей эти самые главные слова впервые. Сказал так же прямо и властно, как и все остальное. И от этого его признание в любви прозвучало как высшая, неоспоримая истина. Он говорил не спрашивая. Он провозглашал. И в этом не было мужского высокомерия – была железная, осознанная за время недолгой разлуки уверенность.

Ей казалось, что сердце, бешено колотящееся где-то в горле, вот-вот выскочит из груди. Она смотрела на него и замирала и от восторга, и от страха.

– В ЗАГС? – переспросила она, желая убедиться, что не ослышалась.

– В ЗАГС, – твердо подтвердил он, останавливаясь перед ней. – Я люблю тебя – это самая что ни на есть правда. Это просто неоспоримый факт. Ты – мой штурман. А капитан без штурмана – это просто железка, болтающаяся по волнам. Я серьезно. Очень.

На следующее утро Олег нашел Виктора в спортзале училища.

– Вить, есть гениальная идея, – начал он, не дожидаясь, пока друг снимет штангу.

– Опять? – кряхтя, отозвался Виктор. – В прошлый раз твоя «гениальная идея» закончилась ночным заплывом в запретной бухте.

– Это важнее, – Олег оседлал скамью. – Я женюсь на Любе. Летом.

Виктор замер, потом медленно поставил штангу.

– Ты это… решил?

– Решил. И предлагаю тебе сделать то же самое со Светкой.

Виктор расхохотался.

– Ты с ума сошел? Я ей еще даже не говорил…

– А зачем говорить? – перебил Олег. – Ты ее любишь. Она тебя. Мы четверо – одно целое. Так давайте скрепим это дело. Один день, два брака. Наша свадьба и ваша. Такого город еще не видел!

Виктор смотрел на горящие глаза лучшего друга и медленно улыбался. Безумие? Безумие. Но разве не ради этого они и живут?

– Ладно, адмирал, – выдохнул он. – Меня ты убедил. Две свадьбы в один день. Будет что внукам рассказать. Только вот как я ей это преподнесу? «Свет, привет, давай замуж выходи, а то Олегу с Любой скучно будет»?

– А ты по-другому, – хитро улыбнулся Олег. – Скажи: «Представляешь, какой у Олега план? Давай их переплюнем!»

В это же время Люба и Света пили чай в общежитии.

– Он сказал… что мы подадим заявление в ЗАГС в первый же день после его выпуска, – поделилась Люба, все еще не веря своему счастью.

Света присвистнула.

– Ну, твой-то решил не мелочиться! Прямо с корабля – на бал. Я смотрю, он не только корабли, но и жизни строит с той же скоростью. А ты что?

– А я…согласилась.

– Правильно! – Света отхлебнула из кружки и посмотрела на подругу с внезапной серьезностью. – Хороший он, твой Олег. Настоящий. За таким – как за каменной стеной. Хотя… – ее глаза хитро сверкнули, – мой Витек тоже не лыком шит. Думаю, он уже в курсе этого плана. Чую, что и он скоро меня замуж позовет.

– А ты… согласишься? – спросила Люба.

– Конечно! – Света рассмеялась и взглянула на задумчивую Любу. – Ты чего притихла? Не бойся. У вас все будет прекрасно. Вы же друг для друга созданы.

– Я знаю, – тихо ответила Люба. – Просто… это же… навсегда.

Вечером Олег стоял переговорном пункте на вокзале. Сначала был разговор с отцом. Короткий и сухой.

– Решение принял, папа. Она будет моей женой.

– Обдумал все? Тогда иди до конца, – и гудки.

Потом – звонок матери. Разговор был дольше.

– Мама, я люблю ее. Я без нее не могу.

– Сыночек, родной… Она хорошая девушка?

– Лучшей нет. И она станет твоей дочерью. Я прошу тебя принять ее.

Мама помолчала, а потом тихо вздохнула:

– Привози ее к нам, сынок. Раз ты так решил… Будем знакомиться. Благословляю вас.

Вечером они сидели на ее кровати, прижавшись друг к другу. За окном темнело.

– Я звонил родителям, – сказал Олег. – Предупредил. Мама благословила.

Люба вздрогнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Это «благословила» значило для нее больше, чем любое официальное разрешение.

– Вот только кольца у меня нет. Пока нет – с виноватой улыбкой сказал он. Огляделся, поймал взглядом хлеб на столе. Отломил кусок мякиша и, с серьезным видом ювелира, начал катать между ладонями тонкий жгутик. Через минуту в его пальцах лежало трогательное колечко из хлеба.

– Давай руку, – скомандовал он.

Люба, завороженная, протянула дрожащую руку. Олег с торжественной серьезностью надел хлебное кольцо на ее безымянный палец.

– Вот. Это – на время. Обещаю, скоро будет настоящее. Из золота. Но наше слово – сильнее любого металла. – Он поднял на нее взгляд, и в его глазах не было ни шутки, ни игры. – Любаша, ты согласна стать моей женой?

Она смотрела то на это кольцо, то в его глаза – ясные, полные безграничной любви и решимости. И чувствовала, как внутри все сжимается от щемящего, всепоглощающего счастья.

– Согласна, – прошептала она, и голос ее сорвался. – Конечно, согласна, Олежка.

Он не поцеловал ее. Он прижал ее ладонь с хлебным кольцом к своему сердцу, и они сидели так молча, слушая, как бьются их сердца – в унисон, выбивая ритм их общей, только что начавшейся судьбы. Где-то в городе в этот же вечер Виктор, вдохновленный поступком лучшего друга, делал свое предложение Свете. И две пары начали обратный отсчет до одного на всех, самого шумного и счастливого дня.

Люба знала, что теперь самое трудное – позвонить маме. На следующий же день она пошла на тот же переговорный пункт:

– Мама? – голос ее дрогнул.

– Что, доню? Снова за мной скучаешь?

– Скучаю, мама… Олег… Он… сделал мне предложение.

На той стороне провода наступила тишина, а потом вздох:

– Ох, ты ж, дитятко мое… А он… хороший человек? Он тебя любит?

– Да, мама. Очень. И я его. Он будет корабли строить.

– Ох… – снова вздохнула мать. – Ну что ж… Чтобы ты счастлива была, мое солнышко. Желаю вам того счастья, которого у меня не было. Обещай мне.

– Обещаю, мама.

Люба вышла с переговорного пункта с мокрыми глазами, но с легким сердцем. Теперь у нее было благословение самого главного человека.

## Глава 7 Благословение

(Май. 1985 год)

Майское солнце заливало одесский сквер, но в воздухе между четверыми друзьями внезапно нависла гроза.

– Значит, так, – начал Олег, и по его тону все поняли: решение принято. – Свадьбу играем в Херсоне. Одну на всех.

Люба молчала, а Света вспыхнула мгновенно, как спичка.

– Одну на всех в ХЕРСОНЕ?! – фыркнула она. – Ты с ума сошел? Все наши друзья тут! Я платье здесь присмотрела! А там что? Одна родня, да и то, только те, кто приедут, да ваши с Витьком будущие начальники, которых мы в глаза не видели?

– Свет, успокойся, – попытался вставить Виктор, но тут же получил грозный взгляд.

– А я не успокоюсь!

Тут Олег поднял руку, и в его жесте была такая непререкаемая авторитетность, что Света на секунду примолкла.

– Давайте смотреть в корень, – его голос был спокоен и четок. – Мы с Виктором – не просто друзья. Мы – одна команда. Нас распределили на один завод, в один город. Наш старт, наша репутация – это теперь общее дело. – Он перевел взгляд с Виктора на Свету. – В Херсоне нас ждут. Отец мой – человек со связями. Начальство цеха и руководство завода будут на нашей свадьбе. Это не просто гулянка, Свет. Это наше вступление в новую жизнь. Первое и главное впечатление. Мы должны быть вместе. Сильными. Единой командой. Играть свадьбу в Одессе – значит, сразу отрезать себя от этого шанса.

Он сделал паузу, дав своим словам прочно осесть в сознании.

– А что касается твоих подруг и твоего платья… – он чуть усмехнулся, и в его глазах блеснул тот самый азарт, который все они так любили. – Мы устроим такую свадьбу, что твои подруги специальным поездом приедут за впечатлениями! А платье… Мы найдем в Херсоне лучшего мастера. Или привезем твое из Одессы. Я все устрою.

Света смотрела на него, и гнев в ее глазах постепенно сменялся пониманием и принятием. Она смотрела на Виктора, который молча кивнул, подтверждая слова Олега. Она смотрела на Любу, которая тихо сидела, понимая, что Олег, как всегда, смотрит на двадцать ходов вперед.

– Ладно, – наконец выдохнула Света, капитулируя перед железной логикой и заботой, скрытой за ней. – Командой, так командой. Замуж выхожу за морского волка, значит, и сама должна учиться в дальнее плавание смотреть. Только чтоб платье мое… действительно было самым лучшим.

– Обещаю, – твердо сказал Олег. И все знали – это было не просто слово. Это был план. Который он обязательно выполнит.

Затем все дружно отправились на переговорный пункт – звонить всем родителям сразу, чтобы ошарашить такой новостью. У них получилось: мамы причитали, отцы хмыкали. Но затем отец Олега твердо сказал: – Хорошо. Убедил. Идея принимается, но тебе, сын, придется абсолютно всех собрать у нас дома. Давай через неделю. Событие, сам понимаешь, не рядовое, надо серьезно все обсудить.

Июньский Херсон встретил их зноем и запахом акаций.

Первыми пришли родители Светы – Николай Иванович и Галина Петровна, преподаватели из Харькова. За ними вошли родители Виктора, с которыми хозяева давно уже были знакомы, так как их мальчишки с раннего детства были всегда вместе.

Затем, робко ступая по паркету, появились Любаша, Мария Степановна, и ее подруга Катерина из Винницы. Мария была в своем единственном выходном платье и сжимала в руках маленький сверток.

Большая квартира родителей Олега с высокими потолками и видом на Днепр казалась Любе и ее матери дворцом.

«Божечки, как на выставке… А я тут, как печка среди фарфора…», – металась в Марии тревожная мысль, но она выпрямила спину. Ради дочки. Всегда только ради дочки.

Когда все приехавшие из разных городов гости собрались за столом, наступила та самая неловкая пауза. И тогда Мария Степановна, преодолевая дрожь в коленях, поднялась.

– Дозвольте мне, как матери, первой сказать. – Ее тихий голос заставил всех замолчать. Она развернула свой сверток. В ее руках лежал старинный, но ослепительно белый рушник, украшенный чудесной причудливой вышивкой – символами любви и продолжения рода.

– Это часть моего приданого. Его еще моя бабуся вышивала. На счастье. На любовь. На крепкую семью.

Она подошла к Олегу с Любой, которые, волнуясь, встали. Ее пальцы, привыкшие к тяжелой работе, нежно провели по вышивке.

– В жизни будет все, дети мои. И радость, и слезы. Но если в доме есть такой рушник – он всегда напомнит, что вас благословили. Что вас любят. Что вы – одна семья. Вот, держите.

Она расстелила рушник на столе перед Олегом и Любой, положив на него свои натруженные ладони. В ее глазах стояли слезы, но голос не дрожал.

– Благословляю вас, дети мои. На ваш общий путь. Будьте счастливы. Любите и берегите друг друга.

В комнате стояла тишина. Даже Борис Иванович смотрел, не отрываясь, на эту простую женщину и ее дар. Анна Михайловна первая подошла и обняла ее, не скрывая слез.

– Спасибо вам, – прошептала она. – За вашу дочь. И за эту… эту семейную реликвию.

И тут Галина Петровна, мать Светы, достала из сумочки маленькую, изящную иконку в бархатном чехле. К ней тут же присоединилась мама Виктора.

– А это… это наша семейная икона. Светланка, Витенька… Мы тоже благословляем вас. Храни вас Господь.

Борис Иванович тяжело поднялся, подошел к буфету и взял каравай.

– Ну, хватит слезы разводить, – буркнул он, но его голос предательски дрогнул. – По-русски это называется – родительское благословение. Так что… – Он протянул хлеб. – Примите его все сразу, в четыре, так сказать, руки. Всех вам благ, дети. Живите. Дружно! И будьте… одной командой, как мой сын говорит.

Олег обнял Любу, посмотрел на старших и сказал:

– Спасибо вам, наши любимые родители. Верьте в нас. Мы будем очень счастливы. Мы вас не подведем.

В тот вечер в квартире на берегу Днепра родилась новая, большая семья. Они были разными – простыми и интеллигентными, строгими и сентиментальными. Но в этот миг, под общим благословением, старинным рушником и надломленным караваем, они стали одним целым.

А Мария Степановна, глядя на сияющее лицо дочери, думала только одно: «Дитятко ты мое… Чтобы только тебе было легче, чем мне…».

## Глава 8 Одна свадьба – две судьбы

Август 1985 года выдался на редкость знойным, но утро в день свадьбы было ясным и свежим. В квартире родителей Олега царил благоговейный хаос. Две невесты в изящных белых платьях кружились перед зеркалом.

– Постой, у тебя локон выбился, – озабоченно прошептала Люба, поправляя фату Светы.

– Спасибо, доктор, – с улыбкой парировала та. – Только смотри, сама не расплачься, а то у меня туши на весь вечер не хватит!

Из гостиной доносился сдержанный гул голосов. Борис Иванович, в новом костюме, сурово инструктировал Виктора:

– Запомни, главное – не уронить кольца. У Олега руки железные, а ты… смотри у меня.

– Да все нормально будет, не волнуйтесь, Борис Иванович, – смущенно улыбался Виктор.

Анна Михайловна и Мария Степановна, сидя рядышком на диване, перешептывались, словно старые подруги.

– Какие они у нас красивые… – выдохнула Анна Михайловна, сжимая руку Марии Степановны.

– Чтобы Боженька берег… – тихо ответила та, смахивая украдкой слезу.

В Херсонском Дворце бракосочетаний царила торжественная суета. Когда две пары одновременно вошли в светлый зал, украшенный гирляндами, у гостей вырвался восхищенный вздох. Олег и Люба, Виктор и Света – они шли рядом, как и договорились, чтобы стать свидетелями друг у друга.

Регистратор, строгая торжественная женщина в костюме с брошкой в виде голубя, на мгновение растерялась, увидев такую процессию.

– Молодые, у нас как-то… не по регламенту, – начала она.

– Простите, – Олег шагнул вперед с той самой улыбкой, перед которой не мог устоять никто. – Но мы же одна команда. Позвольте нам этот маленький бунт против регламента. Обещаем, больше никаких нарушений.

И он снова победил. Регистратор сдалась сразу же, пытаясь скрыть улыбку.

Церемония прошла как в прекрасном сне. Дрожащие руки, обмен кольцами, первые поцелуи под радостные возгласы гостей. Когда пары расписывались в журнале, Олег и Виктор, как и договаривались, встали за спинами друг у друга, положив руки на плечи товарища, – настоящие свидетели, братья по оружию и теперь по жизни.

В ресторане зал был полон. Среди родни, где сияла счастливыми слезами Мария Степановна, теснились друзья-мореходы и однокурсницы-медички из Одессы. Между незамужними девушками и неженатыми моряками сразу завязалось оживленное общение и легкий флирт. И это придавало свадьбе еще большее ощущение праздника молодости и любви. В зале витал некий флер, который ощущался всеми гостями и заставлял их чувствовать себя такими же молодыми и бойкими как эта молодежь за столами.

Но душой праздника, его подлинной кульминацией, стала речь Олега. Когда он встал, постучав ножом о бокал, зал затих сам собой.

– Дорогие наши! – начал он, и его голос, громкий и уверенный, заполнил пространство. – Сегодня – не просто две свадьбы! Сегодня мы закладываем киль нашего общего корабля! Мы с Виктором сидели за одной партой, мечтали о штормах, а теперь мы – инженеры-судостроители! И мы ведем к алтарю самых лучших, умных, добрых и красивых девушек, будущих врачей! – Он обвел взглядом зал, и его глаза остановились на Любе. – Мы будем строить корабли, а они – лечить детей. И я знаю – вместе мы построим всё! За нас!

Аплодисменты взметнулись к потолку, но Олег, как опытный капитан, гасящий шторм, вновь поднял руку. Зал затих, ловя каждое его слово:

– А сейчас – главный тост! – его голос прозвучал особенно проникновенно. Он обнял за плечи Любу, стоящую рядом, и кивнул Виктору и Свете, привлекая их в круг своего внимания. – За вас, мои братья! За нашу группу! И за нас, четверых, потому что сегодняшний день – наш общий!

Мы шли к этому все эти годы вместе: спорили на занятиях, готовились к экзаменам, делили последнюю пачку чая в общаге. И сегодня вы здесь – это лучший подарок. Потому что наше с Любашей счастье и счастье Светланки с Виктором – это и ваша победа тоже. Победа нашей дружбы, нашего братства, которое мы пронесли через все годы учебы! За нас, за всех нас!

Борис Иванович, наблюдая за сыном, тихо и довольно хмыкнул: – Ну, заводила… Куда ж без него.

Анна Михайловна в это время смотрела на Любу, которая, сияя, следовала за мужем взглядом, и в ее сердце окончательно растаяла последняя тревога.

Поздно вечером, когда гости еще вовсю плясали, четверо главных героев вышли на крыльцо ресторана. Воздух был теплым, видневшийся вдали Днепр отражал огни города и звезды.

– Ну, мой капитан, – обняла Олега Люба. – Ты сегодня был прекрасен.

– Это только начало, Любаша. Самое интересное – впереди. Я обещаю.

Они стояли вместе, две пары лучших друзей. И в тот вечер, полный надежд и любви, будущее виделось им безоблачным.

Банкет близился к завершению. Самые стойкие гости – друзья-курсанты – подняли Олега и Виктора на руки.

– В до-ро-гу-у-у! – они качали женихов, пока те, смеясь и смущаясь, цеплялись за руки своих жен.

Анна Михайловна и Мария Степановна, смущенные и сияющие, подали им две плетеные корзины, украшенные лентами. В каждой – бутылка шампанского, по два фужера, закуска, свадебный каравай и мед, чтобы жизнь была сладкой.

– Чтобы жизнь была сладкой, как этот мед, дети! – сказала Мария Степановна, целуя Любу и Олега.

Их усадили в такси – обе пары, как и полагалось, по отдельности. Машины, гудя, повезли их в лучшую в городе гостинцу, где родители сняли для них номера.

Номер-люкс поразил их: тяжелые бархатные портьеры, большой диван, огромная кровать под шелковым балдахином. Дверь закрылась, и наступила оглушительная тишина после шума праздника. Олег поставил корзину на стол и повернулся к Любе.

Она стояла посреди комнаты, в свадебном платье и фате. Он подошел, не сводя с нее глаз, и медленно, словно разворачивая самый драгоценный дар, аккуратно снял фату, вынул несколько шпилек из прически, рассыпав ее медную гриву по плечам, затем медленно стал расстегивать крошечные пуговицы на спине. Его пальцы едва заметно дрожали.

Платье с шелестом упало на пол, и он на мгновение замер, глядя на нее в невиданном им никогда тонком кружевном белье, купленном ею в магазине для новобрачных.

В его взгляде не было жадности – лишь бесконечное восхищение и благоговение. – Я ждал этого три года, – его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций. – Каждый день. Каждую ночь. Ты – самое красивое, что я когда-либо видел.

Он не бросил ее на кровать. Он вел ее, как в танце, к ложу, осыпая поцелуями ее плечи, шею, губы – медленно, смакуя каждый миг. Это было не взятие, а посвящение. Когда он снял с нее последние одежды, в его глазах стояли слезы: – Любаша… жена моя…

Его ладони скользили по ее коже, запоминая каждую линию. Он говорил ей шепотом, как молитву, какие они будут строить планы, как будут любить своих будущих детей. И под этот шепот ее робость начала таять.

Но когда он вошел в нее, Люба непроизвольно вскрикнула – коротко и испуганно. Острая, обжигающая боль заставила ее внутренне сжаться. Слезы выступили на глазах.

Олег мгновенно замер, весь напрягшись.

– Боже, Любаша… Прости… – Он не двигался, лишь ласково гладил ее волосы, шепча обрывки нежных слов. – Тебе очень больно? Ничего, родная моя, любимая… скоро пройдет… Я здесь…

Боль понемногу отступала, сменяясь странным ощущением наполненности и близости. Но страха меньше не становилось.

– Хочешь, я…остановлюсь? – его голос был хриплым.

– Нет… – выдохнула она, открывая глаза. Она увидела его лицо – искаженное борьбой между страстью и заботой о ней. И ее страх вдруг отступил перед волной нежности. – Нет… продолжай. Только… не спеши.

Он послушался. Его движения были медленными, осторожными, почти робкими. Он не сводил с ее лица взгляда, ловя малейшую тень неудобства. И постепенно, очень медленно, ее страх стал превращаться в нечто другое… Смутное, теплое, трепетное волнение. Это не был пик страсти. Для нее это было погружением в новое, неизведанное измерение их любви, где боль и наслаждение были причудливо переплетены.

Когда все окончилось, он, тяжело дыша, рухнул рядом, но тут же снова привлек ее к себе, прижимая так сильно, будто хотел вобрать в себя.

– Прости… – снова прошептал он. – Я сделал тебе больно.

– Ничего… – она прижалась щекой к его мокрой от пота груди, слушая бешеный стук его сердца. Ее собственное тело горело, и в нем еще жила странная, сладкая истома. – Теперь мы… по-настоящему вместе.

Он не ответил, лишь крепче обнял ее. Они лежали в тишине, и Люба думала, что, наверное, так и должно быть – когда два человека становятся одним целым, это не может быть совсем не больно. Но эта боль была светлой. Как рождение.

За окном вдали горели огни не останавливающегося ни на минуту судостроительного завода, где ему предстояло совершить рывок. Детская поликлиника, где она будет лечить детей, тихо спала в ожидании утра и новых маленьких пациентов. А в номере гостиницы две половинки соединились и из них родилось одно целое.

Они не знали, что этому их счастью предстоит испытание, которого никто из них не мог представить себе даже в страшном сне…

## Глава 9 Первая трещина

Их новая жизнь в Херсоне была похожа на яркий мартовский день – с солнца, которое еще не успело набрать летнюю силу, но уже обещало тепло.

Две молодые пары жили в состоянии напряженного и радостного ожидания: Олег с Любой – у его родителей, Виктор со Светланой – на съемной комнате в старом доме с печным отоплением, но зато сами себе хозяева.

Их быт был соткан из простых радостей: утренние спешки на работу, вечерние чаепития за большим столом то у Олега, то у Виктора, совместные походы в кино вчетвером. Люба и Светлана устроились в детскую поликлинику и с энтузиазмом окунулись в работу.

Их общим якорем надежды была та самая квартира в очередном новом доме для сотрудников богатого и градообразующего Херсонского судостроительного завода, который только-только начинали возводить на окраине города в большом микрорайоне под названием Остров – совсем рядом с Днепром.

На кухне пахло кофе и свежими булочками. Анна Михайловна, наливая Любе чай, с легкой укоризной заметила:

– Любаша, посмотри, какой ветрюган на улице. Платочек бы на голову, милая. Сквозняки в старых корпусах жуткие.

– Я в порядке, мама, спасибо, – улыбнулась Люба, чувствуя себя не столько хозяйкой, сколько временной гостьей в этом доме с высокими потолками и строгими порядками.

Олег, поглощенный мыслями о предстоящем совещании, на лету поцеловал мать и жену.

– Всё, бегу! Сегодня решают по моему проекту разводки кабельных трасс!

– Хоть бы позавтракал нормально, – вздохнула Анна Михайловна, глядя ему вслед. – Весь в отца – даже гвоздь в цехе ему важнее, чем собственная печень.

Люба промолчала. Она понимала, что такая тотальная забота – это язык, на котором ее свекровь проявляла любовь.

Олег с головой ушел в работу на заводе. Его определили в конструкторское бюро, но его харизма, острый ум и неуемная энергия не могли долго оставаться в рамках чертежных досок. Он постоянно рвался в цех, к самому процессу строительства судов. Моментально схватывал все на лету, задавал вопросы, ставившие в тупик матерых специалистов.

Как-то вечером, когда Олег задержался на заводе, Люба пошла за хлебом и у магазина столкнулась с Виктором, который возвращался со смены.

– Люб, привет! – окликнул он ее, и его лицо расплылось в улыбке. – Ну, твой-то у нас сегодня всю дирекцию в полный восторг привел! Его доклад по новой схеме прокладки кабелей на новом танкере выслушали, не перебивая. Старики только ахали. Ходят слухи, его в начальники смены прочат. Серьезно!

Через несколько месяцев его перевели старшим мастером на строительство нового танкера – одного из флагманов государственной программы. В двадцать четыре года такая должность была неслыханным карьерным взлетом.

Но именно на этой ответственной работе стали проявляться первые трещинки. Олег, привыкший быть первым, с яростью воспринимал любые препятствия.

– Понимаешь, Любаша, они не видят дальше своего носа! – восклицал он, расхаживая по их комнате вечером. – Можно же все сделать вдесятеро быстрее! Но они боятся! Боятся ответственности, боятся нового!

– Успокойся, Олежка, – ласково говорила Люба. – Ты только начал. Нельзя же все и сразу изменить.

– А почему нельзя? – останавливался он перед ней. – Если не я, то кто?

Как-то отец пил вечерний чай в гостиной, разбирая почту. Олег, вернувшись с завода, был на взводе.

– Опять эти бесконечные согласования! – вырвалось у него, едва он переступил порог. – Представляешь, папа? Я предлагаю реально ускорить процесс, а мне в ответ – «Не по инструкции»! Как можно работать в таких тисках?

Борис Иванович медленно отложил газету. Его взгляд был тяжелым и изучающим.

– Инструкции, сынок, пишутся кровью. Или миллионами убытков. Ты думаешь, мы, старики, тупые и ничего не понимаем в эффективности?

– Да нет, но…

– Никаких «но», – отец резко перебил его. – Ты сейчас как тот юнга, который кричит капитану: «Давайте полные паруса в шторм!». А капитан-то знает, что мачту снесет. Твой запал – это хорошо. Но одного запала мало. Нужно терпение. Умение ждать.

– Ждать? – Олег вспыхнул. – Пока они там десять лет будут согласовывать? Пока мир уйдет вперед? Мы же можем сейчас! Я вижу, как сделать лучше!

– Лучше? – Борис Иванович усмехнулся, но беззлобно. – Или просто… по-другому? Ты уверен, что твой путь – лучший? Или тебе просто невмоготу, что это не ТВОЙ путь?

Олег замолчал, пораженный. Отец попал в самую точку.

– Мне невмоготу от этой… косности. От этого ощущения, что мы просто винтики в чужой машине. Я хочу понимать, ЗАЧЕМ я этот винтик кручу. В чем смысл всей этой гигантской возни с железом?

Борис Иванович внимательно посмотрел на сына.

– Смысл? – он тяжело вздохнул. – Смысл в том, чтобы корабль вышел в море и вернулся с грузом. Чтобы страна работала. А твоя личная задача – делать свою работу хорошо. Не ищи философию в прокатном стане, сын. Запомни: корабль строят по чертежам, а не по откровениям. Дельному инженеру не до поиска тайных смыслов. Ты создаешь реальные вещи. Дом, семья, работа, танкеры. В этом и есть смысл. Не выдумывай лишнего.

Олег ничего не ответил. Он смотрел в окно на огни завода и чувствовал, как только что между ним и отцом пролегла невидимая трещина. Отец говорил о долге, деле, реальности. Он не понимал его. Не понимал…

А его собственная душа рвалась к чему-то неосязаемому, к какому-то главному ответу, который не вмещался в формулы чертежей и заводские инструкции.

В один из выходных они вчетвером пошли смотреть на стройку своего будущего дома.

– Наш подъезд будет вот в этом крыле, – с гордостью говорил Олег, указывая на голые бетонные этажи. – На третьем. Две квартиры рядом. Представляешь?

– Будем ходить друг к другу в гости без звонка, – мечтательно сказала Светлана.

– И дети наши будут расти вместе, как мы с Витьком, – добавил Олег, обнимая Любу за плечи.

Они стояли, глядя на груды кирпичей и арматуры, и видели уже не стройплощадку, а свое счастливое будущее – с детским смехом на кухне и общими праздниками.

Но в один из таких вечеров, Олег, глядя в окно на отражение уличных фонарей, заговорил о другом.

– Знаешь, а ведь вся эта беготня… она такая земная, – сказал он тише. – Я строю танкеры. Ты лечишь детей. И это хорошо. Но неужели это всё? Мы рождены для чего-то большего. Должен же быть какой-то… главный ответ на все.

Люба слушала, поглаживая его взъерошенные волосы, и в ее душе шевельнулась тревога. Она списала его слова на усталость. Она еще не знала, что это был духовный голод, та самая червоточина, которая много лет спустя поглотит его целиком.

А пока они были счастливы. Они верили в обещанную квартиру. Будущее, несмотря на ночные мысли Олега, виделось им безоблачным и ярким, как херсонское солнце после грозы. Они стояли на пороге своей взрослой жизни, не подозревая, что у всякого порога есть и вторая сторона.

## Глава 10 Колыбель для двух кораблей

(Херсон.1984-1989 годы.)

Тот год запомнился им как самый счастливый. Он был соткан из запаха детской присыпки, бессонных ночей и тихой, всеобъемлющей радости.

Сначала Люба и Светлана с замиранием сердца делились новостями, а через несколько месяцев, держась за руки, сидели под кабинетом врача в женской консультации.

Их беременности стали общей заботой. Вместе с мужьями по воскресеньям они стояли в очередях за дефицитным трикотажем, передавая друг другу через головы растерянных мужчин крошечные распашонки и пинетки. Светлана, с ее практичностью, доставала где-то фланелевые пеленки, а Люба, смеясь, шила на машинке чепчики с рюшами.

«Наш Артемка будет самым модным пацаном», – говорила Светлана, разглядывая очередное творение подруги.

«А наша Аленка – вообще красавицей», – парировала Люба.

Олег и Виктор, сбитые с толку этим женским единством, лишь переглядывались и покорно носили сумки.

Роды у Любы начались стремительно. В спешке собирая «тревожный чемоданчик», она, поколебавшись лишь секунду, сунула в него любимую фотографию Олега – ту самую, с курсантской выправкой и безудержной улыбкой. В предродовой палате, когда схватки становились все сильнее, она сжимала в руке заветный картонный прямоугольник, глядя в его глаза. Медсестры, заметив это, с усмешкой перешептывались: «Ну что, красавец-муж моральную поддержку оказывает? Мы тут такое впервые видим!»

Когда на смену изматывающей боли пришла оглушительная пустота, а потом – тонкий, настойчивый крик, Люба разжала онемевшие пальцы. Смятая фотография выпала на простыню.

Поздравляю, мамочка. Доченька у вас, – улыбнулась акушерка.

– Муж… мой… там? – выдохнула Люба.

– Внизу, в приемной уже давно круги нарезает. Разрешим посмотреть папе на свою красавицу. Но только через окно.

Как и всё на Украине, отдельная палата нашлась сразу после звонка Бориса Ивановича нужным людям. Через два часа дверь робко приоткрылась. Олег стоял на пороге, бледный, с лицом, на котором застыла смесь ужаса, восторга и надежды. Он шагнул к кровати, не сводя с Любы широких глаз.

– Жива? – выдохнул он, падая на колени и хватая ее руку. – Ты жива?

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и только слабо сжала его пальцы. В его глазах стояли слезы: – Я видел её… нашу девочку… Алёнку… Его голос сорвался. Внезапно он припал головой к ее плечу, и его могучие плечи задрожали: – Господи… я так боялся… – глухо прошептал он, целуя ее. Он поднял голову, смахнул смущенную слезу тыльной стороной ладони, и его лицо озарила та самая улыбка. – Она самая красивая. Я тебе клянусь!

А через две недели Светлана родила Виктору сына Артемку. Идея крестить детей в один день пришла сама собой. «Так и будем жить – параллельно», – смеялся Олег, уже утвержденный в должности главного инженера на своем предприятии. И это было просто невероятно!

Херсонский храм в тот день утопал в золоте осенней листвы. Когда батюшка трижды погружал в купель маленькую, хрупкую Аленку, Олег, стоявший рядом с Виктором, замер, затаив дыхание. А когда на миг воцарилась тишина, и раздался первый жалобный крик дочери, он облегченно выдохнул, и его лицо просияло таким счастьем, что Люба, державшая на руках своего запеленатого крестника Артемку, на мгновение забыла обо всем на свете.

Дома, за праздничным столом, Олег поднял бокал. Его взгляд скользнул по лицам друзей, родных, задержался на спящей в люльке Аленке.

– Сегодня я понял, что такое настоящая верфь, – сказал он, и в голосе его звенела сталь. – Не та, где мы строим танкеры. А та, где закладывают киль человеческой души. За наших детей! Пусть их жизненный путь будет счастливым и долгим!

Люба смотрела на него, сияя. Она чувствовала, как её сердце переполняет тихая, всеобъемлющая радость. В этот день всё было идеально и казалось таким прочным: любящий муж, здоровый ребёнок, верные друзья рядом. Казалось, сама жизнь скрепила их счастье на века.

Их новая квартира в только что сданной девятиэтажке, пахла свежей краской и счастьем. Олег вставил ключ в замок. Щелчок прозвучал как выстрел стартового пистолета. Он подхватил Любу на руки, как когда-то на свадьбе, и переступил порог.

– Наш порог, Любаша! – крикнул он, и эхо пустых комнат подхватило его слова. – Наш дом!

Он не просто перенес ее через порог, он нес любимую, как драгоценный груз, через пустоту всей квартиры, где пахло штукатуркой и будущим, и поставил на пол только у окна, с которого открывался вид на Днепр и на корпуса завода.

– Всё лучшее – тебе и ей, – прошептал он, обнимая жену. – Всё. Я обещаю.

Идиллия тех лет казалась вечной. Аленке исполнилось три года, и их жизнь напоминала слаженный, шумный и счастливый механизм.

Тем вечером в квартире вкусно пахло вареной сгущенкой – Люба готовила торт. Олег, как всегда, сидел за кухонным столом, заваленным чертежами. Лоб его был прочерчен морщиной концентрации.

Люба наблюдала за ним, вытирая руки о фартук. Она видела, как он уходит в этот мир расчетов и сопротивлений, и тихо подошла, положив руку ему на плечо:

– Олежка.

– Ага, погоди чуток… – он не поднял головы.

– А давай родим сына. Я хочу, чтобы у Аленки был братик. Максимкой назовем.

Он медленно оторвался от чертежей. В его глазах, всегда таких целеустремленных и немного отстраненных в работе, вспыхнул особый, мягкий и бездонный свет. Он улыбнулся той редкой улыбкой, которую Люба любила больше всего – чистой и безоговорочной.

– Давай, – ответил он так же просто, беря ее руку в свою. – Только давай все сделаем как надо. Подготовимся. Хочу, чтобы все было идеально.

Их ожидание стало настоящим общим проектом. Олег немедленно бросил курить, пересмотрел рацион семьи в пользу только полезной пищи, с инженерной скрупулезностью начал изучать книги о развитии плода и следил за режимом жены. А по утрам они вдвоем делали легкую гимнастику, пока Аленка весело подражала им, смеясь и путая движения.

И вот, вскоре, Люба вернулась из поликлиники, держа в руке маленький, но такой весомый листок. Олег снова сидел за столом, сражаясь с каким-то сопротивлением в схеме.

– Олежек, брось ты свои железяки, – улыбнулась она, подходя к нему.

– Не сейчас, Любаша, тут одна формула никак не сходится…

– А у нас с тобой сошлось, – прошептала она и положила перед ним справку из женской консультации.

Олег замер. Его взгляд, скользнув по официальной печати и зацепился за строчку «срок беременности – 8 недель». Все расчеты, все формулы разом утратили смысл. Он медленно поднял на нее глаза, сияющие трепетным удивлением и нежностью.

– Все? Точно? Наш Максимка? – Спросил он, словно проверяя параметры самого важного в жизни проекта.

– Точно, – кивнула Люба, ее лицо сияло. – Наш Максимка. Я чувствую, что это будет сынок.

Он вскочил, подхватил ее, такую хрупкую и дорогую, на руки и, не слушая ее смеющихся возражений, закружил по кухне.

– Аленка! – крикнул он в сторону детской. – У тебя будет братик! Самый лучший на свете брат!

Они трепетно ждали сына, и он появился на свет. Роды были легкими. Максимка родился крепким, спокойным малышом, словно подтверждая, что в этой жизни все идет по плану. Карьера Олега стремительно росла – строительство танкера под его руководством шло ударными темпами.

Возвращаясь домой под вечер, он заставал картину, которая наполняла его совсем иным, теплым и светлым чувством, чем триумф на верфи. Люба, уже оправившаяся после родов, сидела на диване и читала Аленке сказку. Рядом, в колыбели, посапывал Максим. Свет от торшера окутывал их мягким золотистым светом.

Олег подходил, молча садился рядом, обнимал их обеих и прижимался к плечу жены.

– Ну как, главный инженер, корабль-гигант скоро на воду спустишь? – ласково спрашивала Люба, откладывая книгу.

– Еще немного, – улыбался он, целуя ее в макушку. – Самый главный проект здесь. – Он осторожно, почти с благоговением, обнимал ее, глядя на детей.

В эти минуты все остальное отступало. Они были целой вселенной – он, она, Аленка и Максимка. И будущее виделось им прочным, надежным и безоблачным, как палуба нового корабля, готовящегося к своему первому, долгому и счастливому плаванию. Они стояли на пике своего счастья, не подозревая, что у всякой спокойной гавани бывают отливы, обнажающие опасное дно.

Все чаще и чаще на него, что называется, накатывало…

Вечерами, когда Аленка и Максимка засыпали и в доме наступала тишина, Олег подолгу стоял на балконе. Силуэты заводских кранов угасали в сумерках, а в их квартире, наполненной детским дыханием, царил тот самый покой, который он когда-то называл «земным». Но теперь в этом слове для него звучала не уютная завершённость, а какая-то необъятная, невысказанная тоска.

Он чувствовал, как что-то огромное и безмолвное зовет его из-за горизонта – тот самый «главный ответ», который не вмещался в чертежи, должности и даже в безграничную любовь к спящим в комнате детям.

Да, будущее виделось безоблачным, но где-то в самой глубине этого ясного неба уже зарождалась невидимая точка – будущий ураган, что придет из 1990-х с их ветром перемен.

## Глава 11 Слом

(Херсон. 1991-1995 годы)

– Смотри, Максимка, – крупные, привыкшие к чертежам руки Олега с неожиданной нежностью складывали из кубиков башню. – Основание должно быть прочным. Иначе всё рухнет.

Он читал сыну сказки на ночь, вкладывая в голос всю мощь своей харизмы, превращая «Колобка» в эпическую сагу. По утрам они вместе делали зарядку, и Олег, смеясь, сажал хохочущего Максима себе на плечи, катая по квартире. Он был рожден быть отцом – терпеливым, изобретательным, безгранично любящим. Люба, глядя на них, чувствовала, как сжимается сердце от нежности и тревоги: он отдавал детям всё лучшее, что в нем было, будто чувствуя, что его собственная взрослая жизнь катится под откос.

Откос начался в 1991-м.

Совершенно неожиданный развал Союза ударил по всей Украине, по их гигантскому монументальному заводу и по душе Олега с сокрушительной силой.

Их прежнее и такое незыблемое, могучее государство СССР вдруг, в один день, добровольно, волею всего лишь трех человек, разрушило себя на глазах у всего мира! Оно превратилось в груду осколков империи…

Разорвались все налаженные десятилетиями производственные связи, постепенно превращая огромные предприятия в промышленные руины.

Госзаказы испарились. Цеха постепенно замерли. Тысячи рабочих и инженеры-кораблестроители, цвет интеллигенции, остались без работы и в поисках выхода постоянно думали о том, как прокормить свои семьи. Каждый человек, как мог, искал свой способ выжить…

– Они сдались, Любаша! – как тигр Олег метался по их уютной квартире, которая вдруг стала казаться клеткой. – Мы могли бы бороться! Искать контракты! Но они просто… сложили лапки! Оказалось, им проще просто все распродать и разворовать!

Его энергия, не находя выхода, грозила разорвать его изнутри. Самым страшным для него была не бедность, а бессмысленность. Остаться не у дел в тридцать лет – это было крушением всего, на чем держался его мир.

Олег стоял с отцом на балконе, глядя на темные, безжизненные корпуса верфи.

– Ничего не понимаю, – голос Олега был хриплым от бессилия. – Где логика? Мы же могли продолжать строить! Уже для своей новой страны!

Борис Иванович, бывший капитан, тяжело молчал. И его молчание было красноречивее любых слов.

– Логика? – наконец, хрипло произнес он. – Нет никакой логики, сын… Когда корабль тонет, капитан последним покидает борт. А наши «капитаны», – он мотнул головой в сторону, где условно находилась власть, – давно смылись на шлюпке, прихватив кассу. А мы здесь, как дураки, на тонущем судне. И никакого курса нет. Пойми! Нет! Никакого! Курса!.. Штурвал крутится сам по себе…

Решение уйти с завода далось Олегу невыносимо тяжело. Это была не просто смена работы – это было отречение от части себя. Той части, что верила в прогресс, в инженерный гений, в величие человеческих рук. Теперь этим рукам предстояло считать грязные купюры в уличном киоске.

Их первый киоск «Всякая всячина» они с Виктором открыли в 1992-м, собрав деньги всеми правдами и неправдами. Стоя за прилавком, Олег чувствовал, как горит лицо от стыда. Он ловил на себе взгляды бывших коллег – не осуждающие, нет, а такие же потерянные, – и ему хотелось провалиться сквозь землю.

По городу поползли горькие шутки: «У нас теперь два пути – или в криминал, или за границу». И люди ехали. Массово, как в отлив. Инженеры и врачи, учителя и токари – все, кто мог, бежали от безысходности. Бросали квартиры, семьи, детей на стариков – лишь бы заработать на хлеб. Италия, Португалия, Испания…

Украинские женщины мыли там туалеты и меняли памперсы чужим старикам, мужчины клали плитку и пахали на плантациях. Их дети росли с фотографиями на тумбочке, получая посылки с джинсами и шоколадом вместо материнских объятий и отцовского наставления. Целое поколение, воспитанное бабушками и чувством брошенности.

Люба видела эти пустые глаза женщин в очередях, получавших скудные детские пособия, пока их мужья пропадали где-то в чужих краях. Она видела, как рушится не просто экономика – рушится сама ткань жизни, рвутся связи между людьми.

Но именно в эти унизительные дни Олег с особой яростью цеплялся за свой маленький, домашний мирок. Возвращаясь поздно вечером, пахнущий морозцем и запахами с рынка, он первым делом заходил в детскую. Садился на корточки рядом с кроваткой Максимки и подолгу смотрел на спящее лицо сына. А утром, пока город только просыпался в стылом зимнем тумане, он уже был на ногах.

– Вставай, моряк! – его голос, привыкший командовать, теперь звучал здесь, по-домашнему, сдержанно и нежно. Он подходил к кроватке сына, сажал его на плечи, и они отправлялись на кухню, как на капитанский мостик. – Слушай сюда, штурман. Завтрак – это главный прием пищи. Без него в дальнее плавание не выйдешь.

Он объяснял трехлетнему Максиму законы физики на примере тонущей в чае ложки, а семилетней Аленке помогал решать задачи, находя в них скрытую, математическую гармонию. В этих уроках была не просто родительская обязанность – это была его отчаянная попытка сохранить в себе того, прежнего Олега, инженера и строителя, хотя бы здесь, в стенах собственного дома.

Люба возвращалась из поликлиники, продрогшая до костей. В ее кабинете, как и везде, царил упадок. Батареи едва грели, лекарств не хватало. Она принимала пациентов, не снимая пухового платка, и грела дыханием стетоскоп, прежде чем прикоснуться им к тельцу очередного ребенка. Дома их семья ни в чем не нуждалась – бизнес Олега и Виктора приносил доход, – но за окном простиралась другая страна: серая, холодная, постепенно погружающаяся в нищету и отчаяние.

Тем временем Светлана, чья предпринимательская жилка только окрепла в новых условиях, все чаще уезжала в Киев, где открывались возможности для ее нового яркого увлечения, которое вскоре переросло в бизнес: организация медицинских конференций. Она возвращалась полная идей и планов, которые Виктор выслушивал со своей обычной, спокойной поддержкой. Они были крепкой парой, якорем друг для друга в этом бушующем море перемен.

А Олег, обеспечив семье финансовую стабильность, все чаще замирал у окна, глядя в зимнюю тьму. Внешне он был успешным дельцом, образцовым отцом. Но внутри зияла пустота, которую не могли заполнить ни деньги, ни семейное счастье. Его душа, жаждавшая когда-то строить корабли, металась в поисках нового Абсолюта, новой системы координат в мире, который потерял и берег, и фарватер.

Он еще не знал, что скоро этот поиск обретет имя…

## Глава 12 Зов бездны

(Херсон. 1995-1996 годы)

Их жизнь обрела новую, призрачную устойчивость. Сеть киосков, которую Олег и Виктор раскачали как маятник между отчаянием и азартом, приносила стабильный доход. Деньги, некогда бывшие абстракцией, теперь пахли краской, пылью и чужими руками – запах новой реальности. Олег научился считать, договариваться, давить. Но по вечерам, смывая с рук этот запашок, он чувствовал, будто стирает с себя тонкий, невидимый слой собственной кожи.

Он пытался говорить об этом с отцом. Сидели в той же гостиной, где когда-то спорили о чертежах и инструкциях.

– Пап, я все думаю… – Олег держал давно потухший окурок. – Мы обеспечили семьи. Дети сыты, одеты. А дальше что? Всю жизнь торговать паленой водкой и сигаретами? Это и есть смысл?

Борис Иванович смотрел на него усталыми, просевшими глазами человека, видевшего слишком много крушений.

– Сынок, в море бывают штили. Нельзя вечно жить в шторм. Ты обеспечил тыл. Цени это. Не ищи бурю на ровном месте.

– Но это не штиль! – голос Олега сорвался, в нем прорвалась давно копившаяся горечь. – Это болото! Я чувствую, как сам в нем тону. Раньше я металл в руках держал, а теперь… бумажки. Где масштаб, пап? Где дело?

– Дело – в твоих детях! – отец резко стукнул кулаком по подлокотнику. – В тепле в их комнате. В хлебе на их столе. Ты думаешь, мне легко было? Капитаном быть – не только в шторм рулить, но и в штилевой тоске месяцами жить. И ничего, выжили. Не философствуй, сын. Живи.

Но он не мог просто жить. Эта тоска была гораздо глубже и тем страшнее…

Он пытался излить душу Виктору, своему другу, брату, своей тени.

– Вить, а тебе никогда не кажется, что мы как белки в колесе? Крутимся, а прогресса ноль. Никакого развития.

Виктор, всегда более приземленный, хмурился.

– Олежа, какой прогресс? Мы с голоду не помираем – уже прогресс. Детям есть что надеть – прогресс. О чем ты? Нашли свою нишу, работаем. Всё нормально.

– Вот в этом «нормально» вся и беда! – восклицал Олег. – Нет у меня ощущения, что делаю что-то… важное. Нужное. А не просто зарабатываю.

– Семью кормить – это не важно? – Виктор смотрел на него с искренним недоумением. Для него мир был прост и ясен: долг, семья, дружба. Этого с лихвой хватало, чтобы наполнить жизнь смыслом.

Люба чувствовала его метания кожей. По ночам, прижавшись к его спине, она ощущала, как напряжены его мышцы, будто даже во сне он куда-то бежит.

– Олежка, – шептала она, гладя его по плечу. – Что ты как на иголках? У нас же все хорошо.

Он переворачивался к ней, и в темноте его глаза странно блестели.

– Хорошо… А достаточно ли «хорошо», Любаша? Мы живем, любим, стареем, умрем. И все? Это и есть весь рецепт? Никакого… высшего замысла?

– Замысла? – она нежно касалась его щеки. – Замысел – в Аленкиных глазах, когда она смеется. В том, как Максимка тянет к тебе ручки. Разве этого мало?

Он целовал ее ладонь, закрывал глаза и тихо отвечал:

– Мало. Прости меня. Мне мало.

Именно в этот момент внутреннего вакуума, этой духовной разреженности, его и нашли…

Это случилось на рынке, среди привычного хаоса и торга. К нему подошел невысокий, улыбчивый парень в странной, бело-оранжевой одежде. Лицо его было нездешним – без следов усталости или озлобленности, столь привычных в те годы.

– Простите, у вас есть минута? – его голос был мягким, но удивительно слышным сквозь базарный гам.

Олег, обычно отмахивавшийся от назойливых торгашей, на сей раз не спешил. Что-то в спокойствии незнакомца привлекло его.

– Минута есть. А вот денег на всякую ерунду – нет.

– Я не за деньгами, – парень улыбнулся шире. – Я хочу подарить вам знание.

Они разговорились. Парень говорил о душе, о перерождениях, о Высшей Силе, чья любовь безгранична. Он говорил не абстрактно, а как о чем-то простом и очевидном, как о формуле, которую Олег так жаждал вывести. Он говорил о «ведической кулинарии» – простой, здоровой, благостной пище. И Олег, чье чуть располневшее от частой сухомятки в течение дня тело начало подавать тревожные сигналы, невольно прислушался.

– Есть одна книга, – сказал парень, и в его глазах вспыхнул огонек. – Она отвечает на все вопросы. Прошлые жизни, карму, долг души… Хотите, я принесу ее вам?

Олег колебался секунду. Все это казалось странным, чуждым. Но в этом чуждом была та самая «вертикаль», тот масштаб, которого ему так не хватало в его «горизонтальном» мире счетов и накладных.

– Приноси, – хрипло сказал он. – Посмотрю.

Через два дня он держал в руках «Бхагавад-Гиту». Книга была большой, в твердой яркой глянцевой обложке – очень красивой, напечатанной на великолепной бумаге, и ее вес казался Олегу значительным. Он положил ее на тумбочку, рядом с чертежами, которые больше не открывал.

Он еще не начал читать. Но Люба, войдя в спальню, сразу заметила яркое издание. И что-то холодное, едва заметное, кольнуло ее в сердце. Она не знала, что эта книга станет тем самым тараном, что медленно, неумолимо начнет раскалывать стены их общего дома.

## Глава 13 Первые ступени вниз

«Бхагавад-Гита» лежала на тумбочке, как закладка, разделившая его жизнь на «до» и «после». Олег подходил к ней не как к иконе, а как к новому, самому сложному и важному в его жизни чертежу. Он открывал её вечерами, когда дом затихал, и погружался в чтение с карандашом в руке, делая на полях пометки – вопросительные знаки, восклицания, стрелки. Это была не молитва, а исследование.

Люба наблюдала за ним из-за приоткрытой двери. Видела, как его мощная спина, всегда бывшая ей опорой, напрягалась в сосредоточенном усилии понять.

– Ну и как твоя индийская философия? – спросила она как-то раз, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь легкая насмешка, а не нарастающая тревога.

Олег поднял на нее взгляд, и она увидела в его глазах не фанатичный блеск, а знакомый огонь интеллектуального азарта.

– Это не философия, Любаша. Это – инструкция. К человеческой душе. Здесь всё разложено по полочкам: карма, реинкарнация, долг… – Он провел ладонью по странице. – Почему нам никто не говорил этого раньше? Почему в церкви всё так сложно и непонятно, а здесь… Здесь есть формула.

Формула. Этого слова было достаточно, чтобы Люба на время успокоилась. Олежке нужна была система, и он её нашел. Пока это было лишь увлечением, книгой. Не опаснее, чем когда-то его голодание по Малахову.

Но книга требовала практики. Парень в оранжевом, которого Олег теперь называл «брат Радхараман», пригласил его в гости. В тот вечер Олег долго собирался, надел чистую рубашку, и Люба с ироничной нежностью подумала, что он словно собирается на свидание.

Он вернулся глубокой ночью. Люба притворялась спящей, но сквозь ресницы видела: он был не возбужден, а странно умиротворен. Он разделся в темноте и лег рядом, не касаясь ее. От него пахло не табаком и чужими деньгами, а какими-то незнакомыми травами и сладковатым дымком.

– Ну как, твои кришнаиты? – не выдержала она, выдавая свое бодрствование.

Олег помолчал, глядя в потолок.

– Они… другие, – тихо сказал он. – У них в глазах нет страха. Никакого. Ни перед завтрашним днем, ни перед жизнью, ни перед смертью. Они как… просветленные инженеры, которые нашли единственно верный чертеж мироздания.

Он повернулся к ней, и в полумраке его лицо казалось совсем молодым, каким она помнила его в Одессе.

– Понимаешь, у них есть ответы на все мои вопросы. А у нас с тобой, у отца, у всех… только вопросы. И от этого так пусто.

Она не нашлась, что ответить. Ей хотелось сказать, что любовь к нему и детям – это и есть ответ. Но она боялась, что это прозвучит мелко и примитивно перед лицом его «великих вопросов».

С тех пор он стал часто бывать у кришнаитов, его тянуло туда как магнитом.

И вскоре Олег объявил, что отныне в доме не будет мяса.

– Это эксперимент, Любаша, – сказал он, глядя на её изумленное лицо. – Очищение тела – это первый шаг. Как подготовка металла перед сваркой. Нельзя к высокому прийти с грузом низменного внутри.

Он говорил это с такой инженерной логикой, что спорить было бессмысленно. Люба вздохнула и сварила гречневую кажу. Она смотрела, как он ест её с непривычным, почти ритуальным сосредоточением, и впервые почувствовала холодок страха. Это было уже не просто чтение. Это была практика. Он начал перестраивать не только свой внутренний мир, но и их общий быт.

Как-то раз, вернувшись с работы, она застала его в гостиной. Он не читал. Он сидел на ковре, скрестив ноги, с закрытыми глазами, и его губы беззвучно шептали что-то. Лицо его было обращено к окну, за которым садилось херсонское солнце, и на нем лежало выражение такого отрешенного, неземного покоя, что Люба не посмела его потревожить.

Она стояла в дверях и понимала: он уже не здесь. Он поднимается по каким-то невидимым ей ступеням в свой новый, стройный и ясный мир. А она остается внизу, в их старом, «горизонтальном» мире любви, болезней, школьных уроков и кухонных хлопот, который для него вдруг стал тесен и неинтересен.

Она еще не знала, что эти ступени ведут не вверх, а в бездну. И что скоро он попытается стащить туда и ее с детьми…

## Глава 14 Алтарь

Кажущаяся ей идиллия его добровольного вегетарианства длилась недолго. Для Олега отказ от мяса был лишь первой ступенью. Его ум, вырвавшийся из тисков бессмысленной коммерции, жаждал тотального переустройства жизни по совершенно новому, «идеальному» чертежу. И этот чертеж с каждым днем требовал все больше места в их доме.

Все началось с музыки. Индийские раги, сначала тихий фон в его комнате, скоро заполонили собой квартиру. Напевные, монотонные звуки ситара и барабанов вытеснили с проигрывателя Высоцкого и «Битлз». Для Олега это была «музыка сфер», для Любы – назойливый, чужой шум, под который даже варка супа превращалась в ритуал с неясным смыслом.

– Олежек, нельзя же целый день это слушать, – осторожно заметила она. – Дети не могут уроки делать.

– Они должны с детства приучаться к благостным вибрациям, – ответил он, не отрываясь от книги. – Это очищает сознание. Гораздо полезнее, чем их школьная программа.

Он говорил это без вызова, констатируя факт. И в этой спокойной уверенности была своя жуть. Он больше не спорил. Он – знал.

Вершиной этой «благостности» стал алтарь.

Он появился на кухне в субботу. Люба вернулась с рынка с сумками, полными овощей и фруктов, и застыла на пороге. В углу, где всегда стоял холодильник (теперь отодвинутый в сторону), красовалась многоярусная конструкция из столика и табуреток, задрапированная желтой тканью. На ней стояли печатные изображения индийских божеств с неестественно яркими лицами, плошка с рисом, засахаренные леденцы и дымилась палочка благовоний. Воздух был густым и сладким.

– Что это? – выдавила она, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

– Алтарь, – Олег вышел из спальни, вытирая руки. Он смотрел на свое творение с гордостью инженера, сдавшего сложный объект. – Теперь у нас есть священное место. Центр дома.

– Олег, это же кухня! – голос ее дрогнул. – Наша кухня! Где я готовлю, где дети завтракают!

– Именно здесь, – его голос прозвучал мягко, но неумолимо. – Чтобы даже еда становилась прасадом, подношением. Чтобы всё в доме было одухотворено. Разве ты не хочешь для детей благости?

Слово «благость», произнесенное его знакомым, твердым баритоном, прозвучало как приговор. Оно было чужим, остекленевшим, как взгляд купленных идолов. Люба молча поставила сумки на пол. Она не нашла слов. Как можно спорить с «благостью»?

Война за кухню на этом не закончилась. Она перешла в новую, более унизительную фазу. Однажды вечером, когда Люба, как обычно, взялась мыть посуду, он мягко, но твердо отвел ее руку от раковины.

– Тебе больше нельзя этого делать.

Она смотрела на него, не понимая.

– Почему? Я что, плохо мою?

– Ты – женщина, – объяснил он с той леденящей душу искренностью, что была страшнее злобы. – В тебе живут определенные энергии. Ты… нечиста. Ты можешь осквернить посуду, а через нее – пищу, которую мы предлагаем Божеству. А потом едим сами.

Он говорил это не как оскорбление, он провозглашал непреложный закон мироздания, такой же незыблемый, как закон всемирного тяготения. От этого становилось еще страшнее. Ее существование, ее природа стали проблемой, препятствием на его пути.

Ей пришлось перенести свою «кухню» на балкон. Туда переехала старая электроплитка, кастрюля и сковородка, которые он великодушно позволил ей считать «своими». Она готовила там, стоя в тесноте между детским велосипедом и сушившимся бельем, а через стекло балконной двери видела, как он на «освященной» кухне готовит свои вегетарианские блюда по ведическим рецептам – простые, дешевые и безвкусные, на ее взгляд.

Что касается ее еды… Он не прикасался к ней. Никогда. Даже когда она пыталась протянуть ему кусок хлеба, он отстранялся с тем же спокойным, непререкаемым выражением лица.

– Это не прасад, Любаша. Это просто пища. Она не очищает, а засоряет сознание. Я не могу.

И он действительно не мог. Это был уже не просто диетический выбор. Это был железный запрет, возведенный в ранг духовного закона. Он питался только той едой, что готовил сам, в состоянии «сознания Кришны», предварительно предложив ее своим богам на алтаре. Их общий стол, когда-то бывший центром семьи, умер. Теперь они ели врозь: он – свою «освященную» пищу на кухне, она с детьми – свою «мирскую» еду в комнате или на том самом балконе.

Именно в этот период отчаяния Света, видя состояние подруги, забрала её с собой в Киев на свою очередную конференцию.

– Поехали! Там будет докладчик из Италии, прекрасный врач, да еще и наш, херсонский. Алексей Петренко. Поехали, говорю! Тебе нужно отвлечься!

В киевском конференц-зале Люба сидела, как во сне – мысли ее были не здесь. Но когда на сцену вышел крепкий подтянутый мужчина с уверенными движениями, что-то в ней встрепенулось. И она слушала его очень внимательно, даже увлеченно. Он говорил о современных подходах в детской кардиологии, и в его словах не было ни тени той усталой безнадежности, что витала в ее стране, в ее херсонской поликлинике, в ее семье.