Анастасия Эймс
Коснуться Времени. Книга 2

Все права защищены.

Никакая часть данного издания не может быть воспроизведена или использована в любой форме без письменного разрешения автора или правообладателя.

Предупреждение

Книга является художественным произведением. Все персонажи и события вымышлены. Любое сходство с реально существующими людьми случайно.

Текст содержит сцены, не предназначенные для лиц младше 18 лет, включая описания сексуального насилия, изнасилования и употребления наркотических средств. Рекомендуется осторожность при прочтении.

Глава 1

Они поднимались медленно, ступень за ступенью, папа нес чемодан, аккуратно переставляя его, словно повторяя давно знакомый ритм.

Третий этаж. Лифта нет. В подъезде были всё те же запахи: старая краска, варёная капуста, мыло. На площадке по-прежнему тускло мерцала и жужжала старая лампа. А на повороте второго этажа по-прежнему был сквозняк, живой и терпеливый, будто ждал их всё это время. Ничего не изменилось. Перила – те же, отполированные руками жильцов. Эхо – всё то же, вежливое, мягкое, как память. Дверь открылась прежде, чем Наташа успела еще о чем-либо подумать.

– Моя девочка, – сказала мама, и крепко прижала её к себе без лишних слов. От неё пахло чем-то чистым и лёгким, щека была тёплой – Ты дома.

– Привет мамуль, я дома – прошептала Наташа. Слово само стало реальностью, как только она его произнесла.

– Я скучала по тебе каждый день, – сказала Людмила и взяла дочь за лицо обеими руками, как раньше, проверяя температуру. Большие пальцы легко скользнули под глазами, задержались там. Казалось, она вот-вот заплачет, но не заплакала.

Папа, не мешая, прошёл мимо с чемоданом.

– Ей надо поесть, – сказал он, – И выспаться. Пусть теперь неделю спит и приходит в себя.

– Обед готов, – сказала мама, помогая Наташе снять рюкзак, как будто избавляя её от груза всего пути. Квартира встретила спокойно, без удивления. Бледные стены, полки, перегруженные книгами, коврик в прихожей. Из кухни тянуло укропом и чем-то сливочным. На подоконнике потянулся Тишка – лениво, с достоинством, и спрыгнул, будто вовсе и не сомневался, что хозяйка вернётся.

На столе уже стояли тарелки. Прозрачный бульон с лапшой и мягкими кружками моркови. Огурцы и помидоры со сметаной. Тонко нарезанный чёрный хлеб. На столешнице – порезанный арбуз. Всё будто говорило: лето ещё здесь, даже если ты уже с ним распрощалась.

Наташа зачерпнула суп ложкой, попробовала и положила ложку на стол. Не потому что вкус был не тот – наоборот, он был именно тот, какой и должен быть. В этом и была странность. Всё вокруг было прежним, а она – нет. Воздух казался плотнее, стул – чужим, руки – неуверенными. Будто она вернулась не сама, а какая-то её неполная версия.

– Ты тихая, – сказала мама мягко.

– Я просто устала, мам, – ответила Наташа. Это была правда, но не вся.

Мать больше не стала расспрашивать. Отец намазал хлеб маслом и положил перед ней, машинально, с той самой заботой, что не нуждается в словах. Рука прошла по её волосам, коротко, привычно. Потом все ели молча и эта тишина была комфортной и уютной. После обеда Наташа отнесла чемодан в свою комнату и остановилась. Всё было на своих местах. Письменный стол, зеркало, книжная полка. Одеяло аккуратно сложено, подушка с крошечными цветочками. Комната ждала. Без драмы, без изменений, и от этого становилось особенно больно. Она расстегнула чемодан. Запах американского порошка, автобусов, чужих машин. Вещи, тетрадь с загнутым углом, бумажный пакет с подарками, салфетка с рисунками. Всё – с отпечатком другой жизни. На середине распаковки она остановилась и села на пол. Слёзы пришли тихо, без предупреждения. Не рыдание, а дрожь, теплая, бессловесная, когда всё внутри словно вымывает водой. Она закрыла глаза и дала слезам волю. Когда стихло – стало легче, будто воздух снова прочистился. Она легла на кровать, не раздеваясь. Свет падал на подушку, никто к ней заходил и не тревожил. Квартира умела хранить тишину, когда это было нужно. Проснулась Наташа уже под вечер. Воздух остыл, где-то во дворе проехала машина, кто-то смеялся, и Москва, как всегда, подхватывала чужие звуки, унося их дальше. И тогда она вспомнила: она дома.

На тумбочке лежал ее мобильный телефон. Экран мигнул, сеть есть. Пальцы вспомнили Т9 без усилия.

Я только прилетела. ты не спишь? – написала она Оксане. Потом Вике. Потом Кате.

Имя Нины задержалось дольше. Она написала ей:

не верится, что мы дома. я уже скучаю по нам., и нажала «отправить», хотя знала – ответа, скорее всего, не будет до утра

Тишка снова забрался на подоконник, свернулся клубком, следил за улицей. Комната сомкнулась вокруг неё – родная, не требующая объяснений. Наташа подтянула одеяло к подбородку и замерла. Сон пришёл быстро, лёгкий и тихий, как возвращение.

Глава 2

Она проснулась ближе к полудню. Свет в комнате был мягкий, бледный, сентябрьский, тот самый, который не столько освещает, сколько отмывает всё вокруг, делая воздух густым, чуть влажным от оставшегося тепла лета. Сквозь окно врывалось тихое дыхание города, ровное, приглушённое, как будто он дышал вместе с ней.

Ещё не поднявшись, она потянулась к телефону. Теперь каждый день начинался с одного и того же вопроса: кто о ней помнил. Два пропущенных звонка от Оксаны. Один от Кати. Сообщение от Вики: наконец-то!! От Нины – ничего.

Наташа села, прищурилась, огляделась, как человек, вернувшийся в знакомый город и пытающийся вспомнить, где он. Голубые стены, стопка альбомов на столе, постер Шиле, свернувшийся в углу. Всё так же, как и было. И всё же, чуть иначе. Будто воздух сдвинулся на пару градусов, и тело почувствовало это раньше, чем разум успел понять. Босиком она пошла на кухню. На столе лежала записка маминым почерком, круглым, спешащим:

«Я ушла в банк. В холодильнике овощное рагу и арбуз. Всё съешь. Люблю. Мама.»

Она открыла холодильник. Внутри был знакомый, почти детский порядок: кусочки арбуза на белой тарелке, ; эмалированная кастрюля с фасолью, кабачками и помидорами, которые мама всегда тушила с лавровым листом. Наташа достала стакан, налила воды, выпила, не отрывая взгляда от окна. С улицы тянуло жаром, автомобильной гарью, городом, в котором было всё: усталость, движение, вечное возвращение.

Она бродила по квартире так, как ходят по улицам детства – узнавая, касаясь, возвращаясь.

Тишка шёл за ней, хвост трубой, настороженно и гордо. Она подняла его, уткнулась лицом в шерсть – пахло старой мебелью, домом, тишиной. И стало легче. Прикосновение возвращало.

В зеркале, мимоходом, она поймала своё отражение. Другая. Чуть полнее, кожа темнее, волосы выжжены солнцем и хлоркой. Девушка в зеркале не осуждала – просто констатировала. Вот кто вернулся.

Пришла смс от Оксаны: одевайся. я еду. нам срочно нужно все обсудить. люблю.

Без вопроса. Без паузы. Без права на отказ. Наташа улыбнулась и подчинилась. Быстрый душ – холодный, чтобы проснуться. Чёрная майка, широкие джинсы, тонкий кардиган, «на всякий случай». Подводка, растушеванная пальцем.

Снаружи Москва казалась прежней – твёрдой, равнодушной, огромной. И всё равно она видела её как будто сквозь чужие очки, с лёгким сдвигом, тонкой плёнкой между собой и городом.

Оксана махала с другой стороны улицы обеими руками, широко, театрально, как всегда. Шёлковый топ на бретельках, джинсы, в которых невозможно сидеть, волосы блестят на солнце. Она перешла дорогу с той самой уверенностью, с какой всегда шла навстречу миру, будто машины обязаны были остановиться просто потому, что это она. Подбежала, обняла Наташу крепко, с размахом, по-настоящему.

– Боже мой, ты вернулась, – сказала она, не отпуская.

Следом подошла Катя – длинная юбка, огромный свитер, уставшая походка. Она поцеловала Наташу в щёку и на миг задержалась, словно хотела убедиться, что под кожей всё по-прежнему живое.

Они сели на улице, в «Кофехауз» – новом сетевом кафе, которое все ругали и всё равно туда ходили. Меню – чистые, как школьные тетради; официанты – слишком вежливые; цены – ровно настолько высокие, чтобы казаться «заграничными».

Оксана заказала за всех – три эспрессо и чизкейк с вишней – и сразу заговорила, будто боялась упустить время.

– Ты выглядишь как американка, – сказала Катя с полуулыбкой, всматриваясь. – Но я не могу понять, что именно… Цвет кожи? Одежда?

Наташа усмехнулась, глядя в чашку:

– Нет, Кать, это травма.

– Так, – протянула Оксана, подперев щёку рукой, как судья на заседании. – Про травму давай поподробнее.

И Наташа рассказала – не всё, только то, что можно было вынести наружу, не расплескав, не нарушив хрупкое равновесие внутри. Рассказала про Бостон – город, где утро пахло солёной водой и горелым тостом, про парк аттракционов на окраине, где воздух был густ от масла, жареной картошки и запаха озера. Про четвёртое июля, которое, вопреки всему, не пахло свободой, а только жареным мясом и фейерверками, падавшими в мутную воду. Про Нью-Йорк, ослепительный, гулкий, равнодушный, где лица текли, как река, и каждый миг казался чужим. Про то странное чувство, знакомое и пугающее: тебя никто не знает, но все видят, будто город смотрит на тебя глазами, в которых нет ни осуждения, ни тепла, а только признание твоего существования.

Катя и Оксана слушали молча. Их лица были неподвижны, но в этой неподвижности было внимание, не вежливое, а настоящее, редкое. Они не перебивали, не задавали тех вопросов, на которые всё равно нет ответов. Без уточнений, без попытки исправить или утешить, просто слушали. И Наташа вдруг почувствовала, как в груди становится чуть легче, будто часть тяжести рассосалась сама, без слов. В этом и была настоящая дружба, не в разговорах и советах, а в умении выдержать чужую правду, не отводя взгляда, не прикрываясь жалостью.

Оксана рассказала про клиентов в агентстве, у которых «срочно всё, кроме совести». Катя рассказывала, как плакала на даче от скуки и сходила с ума. Они смеялись все вместе, тем смехом, который остаётся между чашками и крошками, делая день светлее.

Когда они встали, небо уже изменило оттенок, свет стал мягче, а тепло растаяло. Наташа снова проверила телефон. Всё ещё ни слова от Нины. Оксана снова крепко обняла ее:

– Не исчезай.

– Да куда я теперь исчезну, – усмехнулась Наташа.

Они шли с Катей вдоль набережной, где фонари уже вспыхивали один за другим, отражаясь в лужах и воде, складываясь в узор, который Наташа знала наизусть – узор возвращения. Вечер тянулся мягкий, прохладный, с запахом реки и бензина.

– Я всё ещё не верю, что ты дома, – сказала Катя, покачивая сумку, словно маятник. – Ты выглядишь как человек, который видел тысячу городов.

Наташа улыбнулась:

– Два с половиной. Бостон, Нью-Йорк и крошечный кусочек Коннектикута.

Катя рассмеялась, но смех её быстро затих.

– Без тебя было так пусто, – сказала она после паузы. – Я даже написала тебе письмо, настоящее, бумажное, но не знала, куда его отправить.

– В Вандерленд, – ответила Наташа. – Грустным русским девочкам, моющим фритюрницы.

Катя качнула головой, в улыбке мелькнула нежность:

– И ты бы ответила?

– Конечно, – сказала Наташа, грустно рассмеявшись.

Они дошли до своей улицы со старыми, уставшими, но крепкими и чуть смущенными домами. Красная дверь в подъезд, облепленная наклейками.

– А как прошло твоё лето? – спросила Наташа, хотя уже догадывалась по Катиным глазам.

Катя закатила их к небу.

– Дача, – сказала она. – Каждые выходные. Мама уверена, что копать грядки – это отдых. Картошка, «Радио Дача», и пьяная тётя у мангала . Я пыталась читать книгу в пластмассовом кресле и поняла, что терпение – мой главный талант.

Наташа улыбнулась.

– И чем все закончилось?

– Тем, что я назвала маму «советским реликтом» и заперлась на чердаке.

– Классика, – сказала Наташа.

– Да, – кивнула Катя. – Семейная идиллия в трёх актах и без антрактов.

У Катиной квартиры они остановились. За дверью послышался свисток чайника, ровный, домашний, как сигнал к возвращению в жизнь.

– Зайдёшь на чай? – спросила Катя.

– Завтра, – ответила Наташа. – Сегодня уже нет сил.

Они обнялись – крепко, по-настоящему, без слов. И этого оказалось достаточно.

Наташа поднялась по лестнице на свой этаж. Ключ провернулся в замке с лёгким сопротивлением, будто дом хотел убедиться, что это действительно она. Тишка вышел навстречу, важно и неторопливо. Наташа присела, подняла его на руки, и он прижался лбом к её щеке.

За окнами медленно сгущалась тьма, город мерцал вдали мягкими огнями. Внутри было тихо, Наташа стояла в этой тишине, не двигаясь, чувствуя, как прошлое и настоящее складываются в одно дыхание. Она вернулась.

Глава 3

Впонедельник небо было такой ослепительной чистоты, словно пыталось доказать всем, что мир находится в абсолютном порядке и всё стоит на своих местах. Но внутренний мир Наташи, наоборот, был перевернут с ног на голову. Она поднялась с постели лишь к полудню и умылась, избегая взгляда в зеркало. Надела мягкие джинсы и серый свитер. Сумка стояла у двери, собранная заранее, но она всё равно раскрыла её и проверила: тетради, альбом, три ручки, наполовину открытая пачка жвачки. Всё казалось слишком лёгким. Или, может быть, это она сама стала легче и любое слово или прикосновение могли бы растворить ее в воздухе.

Город пах осенью – лёгким дымом костров, сухими листьями под ногами, выдыхающимся теплом бетона. Здание института не изменилось: те же облупленные стены, тяжёлая дверь с ржавыми петлями, гул шагов на лестнице, приглушённые голоса, нарочито беззаботные. За спиной щёлкнула зажигалка, кто-то насвистывал мелодию, слишком знакомую, чтобы сразу вспомнить. В аудитории классная руководительница выжидающе улыбнулась, улыбнулась так, будто давно репетировала эту фразу.

– О-о-о, ну наконец-то – сказала она, скрестив руки. – Наша американка вернулась!

Смех прошёлся по рядам, лёгкий, не злой. Вика, сидевшая ближе всех, прижала ладони к щекам – беззвучный возглас радости, комичный и трогательный. Наташа подняла руку, будто в ответ, но сразу опустила голову на стол. Поверхность была прохладной, устойчивой, как якорь. Она держалась за край, чувствуя под пальцами реальность, твёрдую, шероховатую, настоящую.

Весь день она то и дело доставала телефон. Но Нина молчала, ни сообщений, ни звонков, ничего.

Рисовать оказалось труднее, чем она ожидала. Рука будто разучилась слушаться – уголь ложился не туда, линии уплывали, контуры расползались, как если бы бумага сопротивлялась. Всё казалось чуть смещённым, неточным, чужим.

Напротив Вика уверенно выводила тонкий мост, лёгкий, почти прозрачный, как дыхание.

– Ты в порядке? – спросила она вполголоса, не отрывая взгляда от листа.

Наташа покачала головой.

– Я будто… не состыкована, – сказала она.

Вика кивнула, не удивившись.

– Придёт. Всё вернётся, – ответила спокойно, как человек, уверенный в течении времени.

В воздухе стоял осенний запах института – пыль от мела, тёплые батареи, дешёвый табак и чей-то тяжёлый парфюм, впитавшийся в пальто.

С улицы доносился хриплый голос старого магнитофона, растягивавший Цоя – исковерканный, болезненный, как память, которую кто-то проигрывает снова и снова.

Наташа стояла у окна, прислонившись к подоконнику, и слушала, как звук проходит сквозь неё, как погода.

Весь день она снова и снова доставала телефон – просто чтобы убедиться, что он молчит.

Вернувшись домой, она опять проверила телефон. Экран светился холодным прямоугольником.

От Нины – ничего. Пустота. Наташа села на пол, попыталась глубоко вдохнуть, но воздух будто потерял плотность.

Через минуту встала, подошла к комоду, выдвинула ящик, достала альбом, тот самый, с потёртым краем, где на обложке были нарисованы две руки, касающиеся запястьями. На последней странице, внизу, аккуратно, Нининым почерком был написан ее московский домашний номер. Наташа набрала его.

– Алло? – ответил женский голос.

– Здравствуйте, а Нина дома?

Пауза.

– Кто это?

– Это Наташа, мы были с ней в Америке вместе. Я пытаюсь ей дозвониться, но ее мобильный выключен.

Молчание вытянулось, тонкое, как нить.

А потом голос – тише, но острый, как стекло:

– Девушка, вы что-то путаете.

– Нет, – быстро сказала Наташа. – Мы прилетели вместе на прошлой неделе, мой папа встретил нас в аэропорту, и мы отвезли её домой.

Женщина не повысила голоса, но в её интонации было что-то режущее:

– Моя дочь Нина сейчас в Америке, со своей подругой Наташей. Я говорила с ней вчера.

Наташа застыла.

– Наташа – это я, – сказала она. – Я её подруга. Я здесь, в Москве. Мы прилетели вместе.

Голос стал раздраженным и резким:

– Я не знаю, кто вы, но не звоните больше.

Щелчок – короткий, звонкий, как удар. И гудки.

Телефон застыл в руке и казался теперь предателем. Наташа опустилась обратно на пол. Воздух не сдвинулся, свет не изменился – и всё же пальцы дрожали, как будто она держала что-то опасное.

Моя дочь Нина сейчас в Америке. С подругой Наташей.

Фраза застряла в голове и бешенобегала по кругу.

Наташа дотронулась до своего лица. Она была здесь, живая, настоящая. У неё болела спина и порез на пальце от чемодана, все это было настоящим.

Она помнила, как попрощалась с Ниной у её подъезда пять дней назад, как они обнимались, как хлопнула дверь машины. Все это было в ее памяти слишком ясным, чтобы быть ложью.

Но голос женщины был полон уверенности, а с уверенностью спорить трудно. Если она права, то кто тогда вернулся вместе с ней? Кто шёл рядом с ней по коридору Шереметьево?

Тишка прошёл мимо и свернулся клубком на ковре, будто ничего необычного не произошло.

Мысли продолжали вращаться и дробиться на осколки.

Может, она ослышалась. Может, мать Нины что-то перепутала. Связь плохая, голос чужой. Нет. Голос был твёрдый, ясный, без запинок:

моя дочь Нина в Америке. С подругой Наташей.

Эти слова не просто противоречили – они вычеркивали её из ее собственной жизни, стирали ластиком, делали из неё призрак, чужую тень.

Она вскочила и пошла на кухню. Налила воду, отпила, поставила стакан, снова взяла, пролила, вытерла рукавом. Телу нужно было движение, чтобы доказать себе, что оно существует.

Вернувшись в комнату, она начала трогать вещи: ручки, шарф, коробку спичек, пачку открыток. Смотрела на ботинки у стены и думала: если меня нет, то кто их сюда поставил? Если Нина в Америке – кому я махала на прощание у подъезда? С кем я летела в самолёте?

Вопросы множились, расползались, и ни на один не было ответа. Она снова открыла телефон и уставилась в экран. Пусто. Напечатала сообщение, стерла. Снова. Снова.

Хотелось позвонить снова, закричать в трубку, но она вспомнила слова женщины, аккуратный, уверенный, как печать. Не звоните больше.

Тишина стала невыносимой.

Она начала говорить вслух – сперва просто звуками, потом шёпотом:

– Я была там. Я была. Я знаю. Это не сон.

Голос дрожал, она прижала ладонь ко рту, будто пыталась удержать себя. Потом погасила свет и села в темноте.

Снаружи город жил – машины, крик во дворе, чье-то радио. Наташа сидела на холодном полу, скрестив ноги, и шептала:

– это не сон, это не сон, это не сон…

Каждый раз – тише, пока звук не перестал принадлежать ей.

Глава 4

Наташа не спала всю ночь, лежа под одеялом, наблюдая как темнота за окнами медленно светлела, превращаясь в серый рассвет. Тело оставалось неподвижным, тяжёлым, будто приклеенным к кровати, но разум продолжал бежать, крутиться, возвращаться к словам и образам, снова и снова, раз за разом, только каждый раз – чуть иначе: Массачусетс, Коннектикут, Вондерленд, озеро, Нью-Йорк, отель, квартира Деборы. Одни и те же воспоминания, но с каждым новым кругом они менялись.

К шести утра она потеряла надежду уснуть. Всё тело ее ныло от неподвижности. Внезапно ее осенило: Фотоаппарат. Плёнки. Вот что расставит точки. Голове больше нельзя было доверять, мысли были скользкими, обманчивыми, переставляли события местами. Но плёнка не врёт. Её Олимпус был с ней всё лето. Плёнка это факт.

Она вытащила рюкзак из под стола и потянула застрявшую молнию, пока та не поддалась. Внутри, под чеками, монетами, бумажками, и прочим мусором лежали рулоны фотопленки, в коробочках, перевязанные резинками и подписанные:

Бостон. Общага. Вондерленд. 4 июля. Озеро. Метро. Нью Йорк. Вечеринка с Алексом. Дебора.

На каждой – её почерк, тонкий, синей ручкой. Наташа держала их в руках, как будто держала само время. Они были доказательством. Она положила их в холщовую сумку, надела свитер, кеды, взяла ключи и вышла.

Город уже проснулся. На Смоленском шипели автобусы, дети шли в школу, старушки в тяжёлых пальто сидели на лавочках, рядом стояли сумки с овощами. Киоск Кодак был всё там же, между хозяйственным и цветочным. Выцветший тент, тусклое стекло. За прилавком женщина в зелёном фартуке подняла равнодушный взгляд на секунду и тут же опустила.

– Все эти пленки, проявка и печать, пожалуйста, – сказала Наташа.

– Будут готовы после шести, – без выражения ответила женщина, выписывая чек.

И всё. Плёнки исчезли, была только бумажка с номером заказа.

Оставшиеся часы были невыносимы. Наташа попыталась прибраться в комнате, перекладывая бумаги с места на место. Сделала чай, но не притронулась к нему. Открыла альбом, нарисовала половину лица, и остановилась. Дальше не могла. Смотрела на часы слишком часто. В институт не пошла. От ожидания кружилась голова.

В половине шестого она уже была у киоска. Женщина вручила ей полиэтиленовый пакет с бумажными конвертами и Наташа пошла домой быстрым шагом, держа пакет обеими руками, будто он мог вдруг исчезнуть. Дома она села на ковёр, скрестив ноги, и открыла первый конверт.

Бостон.

Кухня Линды – жёлтая плитка, чашки на столе. Меган расчёсывает волосы. Том в сандалиях с газетой. Нина босиком у стола, улыбается, держа миску с хлопьями. Собака спит на диване. Полотенца сохнут на веранде. Наташа почувствовала, как ее медленно отпускает. Эти снимки были живые и настоящие.

Следующий конверт: Коннектикут.

Коридор общежития, Джозеф с пенопластовым стаканом, улыбается. Нина у автомата, руки скрещены, лицо в полутени. Нина на кровати с открытыми чемоданами. Нина, поднимающая шлёпанцы, корчащая рожи. Снимок в зеркале: Наташа в центре, а за её плечом Нина красит ресницы. Все, как было.

Вондерленд.

Рэй без майки у фритюрницы, Колин смеётся позади. Озеро – синее, неподвижное. Нина в воде, волосы мокрые, средний палец в камеру. Костёр. Фейерверк. Аттракцион, мерцающий в темноте. Наташины вытянутые ноги на песке.

Всё здесь. Всё на месте. Доказательство.

Следующий конверт: Нью-Йорк.

Лишь несколько кадров. Размытая Таймс-сквер. Хот-дог-тележка. Голубь, пойманный в полёте. Дебора на кухне, наливает вино. Наташа на диване, глаза красные от вспышки. Фонарь под странным углом.

Она пролистала фотографии снова, потом медленнее, потом в панике. Нины не было. Ни в зеркале, ни в тени, ни рядом, ни руки, ни волоса. Ничего. Пульс ударил в виски.

Следующий конверт – вечеринка в общежитии.

Лица, шары, кто-то держит CD-плеер. Джозеф, размытый, смеётся. Но Нины нет. Нет Алекса. Нет ничего.

В последнем конверте – записка: Плёнка засвечена. И две ленты негатива, чёрные, глухие. Она поднесла их к окну – свет не проходил.

Наташа разложила фотографии на ковре.

Справа – Бостон, Коннектикут, Вондерленд: целое, плотное, неоспоримое.

Слева – Нью-Йорк, вечеринка, пустота: разорванное, нестыковочное.

Будто она разделила правду и всё, что было потом.

Она взяла снимок дивана у Деборы, где помнила, как они спали рядом с Ниной.

На фото была только она. Половина дивана – пустая.

Она быстро собрала снимки, сложила их в коробку из-под обуви, засунула под кровать и побежала в ванную, где ее вырвало в унитаз.

Вернувшись в свою комнату, Наташа легла на ковёр и заплакала.

Потом она снова взяла телефон и набрала номер Алекса.

– Алло? – голос Алекса, хрипловатый, полусонный.

– Привет, это я.

– Наташа? Ого. Сто лет тебя не слышал. Ты в Москве?

– Да, вернулась из Америки неделю назад.

– Отлично! Как съездила?

– Нормально, но немного странно…

– Знаю это чувство. Я сам мотался все лето— Прага, Милан… уже не вспомню.

– Ты… не был в Нью-Йорке?

– В Нью Йорке? Нет, уже сто лет как не был. Скучаю по Большому Яблоку!

– Ты точно не был там этим летом?

– Эм, нет… А что?

– Ничего, просто спросила. Извини, мне надо идти.

– Все нормально с тобой?

– Да. Позже позвоню.

Она положила трубку, уставившись в стену. Алекс не был в Нью-Йорке. Он сказал, что не был там годами.

Но она помнила его там— в отеле, его голос, его руки, его тело. Эти странные вечеринки, рестораны. Всё это было слишком отчётливым, чтобы быть выдуманным.

Она набрала отца.

– Пап, короткий вопрос.

– Что случилось?

– Когда ты встречал меня в аэропорту – Нина была со мной?

Пауза. Долгая.

– Кто? Нет… Ты вышла одна, доча.

Глаза закрылись.

– Ладно, я потом перезвоню.

– Ты уверена, что всё в порядке?

– Да, да, все окей.

Она повесила трубку и позвонила Вике.

– Слушай, мне кажется, я схожу с ума.

Пауза. Потом тихо:

– Хорошо. Я слушаю… рассказывай…

И Наташа рассказала. Не всё – но главное: про Нину, про фотографии, про Алекса и папу.

– Такое чувство, что два разных лета сшили вместе, но криво.

Вика не засмеялась.

– Может, так и есть, – сказала она наконец.

– Что?

– Может, что-то порвалось. Может, шов не выдержал. Ты не сумасшедшая. Просто что-то сломалось. Я тебе верю. Завтра встретимся и все обсудим.

Этой ночью Наташа уснула, просто мозг выключился от перегрузки.

Сны пришли обрывками: Нина по пояс в воде, спиной к ней. Коридор, изогнутый в неправильную сторону. Алекс смеётся без звука. Дверь отеля, приоткрытая, но не распахнутая.

Когда Наташа проснулась, она чувствовала себя вывернутой наизнанку. Коробка с фотографиями по-прежнему лежала под кроватью.

Вопросы остались – глухие, неподвижные, как камни на дне, и ни на один ответа не было.

Глава 5

Они встретились рано, потому что ранним утром всегда легче во всем разобраться. Воздух не успел загустеть от людей и шума, и говорить правду было проще, пока день не решил, чем он будет, и не перевернул все с ног на голову.

Кафе на Смоленской ещё дремало: стулья стояли чуть криво, будто кто-то двигал их ночью и забыл поставить обратно. Они выбрали столик у окна, повесили куртки на спинки, взяли по большой чашке кофе и долго молчали. За стеклом город как будто буксовал: мокрый асфальт, жёлтый свет, редкие прохожие, которые двигались неуверенно, с опаской, будто тоже не до конца верили в реальность происходящего.

Наташа начала с самого начала. Без выводов и предположений, просто цепочка событий, голая и честная, которую нужно пересказать, чтобы убедиться в том, что так оно все и было.

Фотопленки, её собственный почерк на бумажных ободках. Те, что проявились, и те, что оказались засвеченными. Отсутствие Нины на снимках, звонок Алексу, – и поездка в Нью-Йорк была вырезана скальпелем, искромсана, отредактирована, без шрама, без следа. Разговор с папой, который только подтвердил факт того что Нины в Нью Йорке не было.

Вика не перебивала, не заполняла паузы, лишь иногда кивала, держа кружку под подбородком, будто тепло помогало ей сосредоточиться, и задавала вопросы, от которых рассказ продолжался:

– Сколько было фотоплёнок? – На каких фотках ее нет? – Что он сказал, дословно?..

– Такое чувство, что я прожила два лета одновременно, – сказала Наташа наконец, тихо, сухим голосом. – Одно – на фотографиях. А второе – только в моей голове. Но я клянусь, я его не придумала. Такое не придумаешь.

Они не пытались найти ответ. Вместо этого поделили кусок медовика, и решили, что пока этого достаточно. Не нужно больше ничего раскапывать и пытаться понять. Нужно просто говорить об этом почаще, до тех пор, пока это перестанет звучать как безумный бред.

С того дня жизнь Наташи постепенно встала на прежние рельсы: учеба, творчество, книги, друзья, тусовки, маленькие дела и делишки, которые не дают расслабиться но и не дают сойти с ума.

Она стала вставать раньше и раньше ложится спать, больше читать, реже проверять телефон.

В октябре свет изменился. Он приходил позже и уходил раньше. Деревья сдавались без борьбы, лист за листом, неделя за неделей. Киоски на бульваре продавали горячий кофе в стаканах, которые обжигали пальцы. Дворники в оранжевых куртках сметали листву в длинные терпеливые кучи. Женщины в уродливых мехах репетировали зимнюю походку: голова вперёд, локти прижаты.

В метро мужчина играл на аккордеоне с закрытыми глазами, будто вспоминал город, которого больше нет. Всё двигалось вокруг неё, спокойно и безучастно.

Никто громко не говорил о том, что происходило в это время в стране, ни про Чечню, ни про Курск, но всё это чувствовалось в паузах, в том, как люди понижали голос, произнося имя Путин. Горе стало частью текстуры повседневности. Оно не всплывало, не било фонтаном, просто тихо просачивалось в воздух, в дыхание, в жесты. Рисование спасало. Не задания, а сам процесс. Рисовать незнакомцев в метро, предметы, ложку, петлю, сколотый стакан, складку на джинсах. Потом руку, щёку, плечо в сутулости. Запястье спящей девушки в вагоне метро. Мышцы в предплечье вспоминали движение, даже когда голова – нет.

Исчезновение Нины стало другим. Не острым, а тяжёлым, ноющим. Как пальто, про которое забываешь, пока не придется в нем куда-то быстро бежать. Наташа заставляла себя не думать, и это получалось, иногда.

Про Пола она ни с кем больше не говорила. Ни с мамой, ни с подругами. Но он по-прежнему жил в ее сердце, не как воспоминание, а как внутренний отклик. Она представляла его дома, с бокалом вина, с чужой девушкой, слушающей историю, которую он рассказывал другим десятки раз, делая вид, что впервые.

Она всё ещё безумно скучала по нему. Но когда ловила себя на том, что мысленно репетирует разговор, если он вдруг ей когда-нибудь позвонит, то бросала все дела, надевала пальто и выходила гулять. Шла, пока ноги не начинали болеть так, что мысли отставали.

Однажды, в воскресенье, они с мамой готовили ужин – жареную картошку, салат из помидоров и огурцов. Телевизор что-то бубнил фоном. Они говорили о еде, институте, маминой работе, о погоде. А потом позвонил папа и рассказал, что встретил старого друга, который помнил Наташу еще совсем маленькой, шестилетней, в красном пальто и резиновых сапогах. И она позволила ему рассказать эту историю и даже сказала, что помнит это красное пальто, хотя не помнила.

Мороз пришёл рано. Настоящий, жёсткий, злой. Наташа выходила из дома в сапогах и шарфе, собранная, замотанная, настороженная. В метро она нарисовала женщину, спящую с открытым ртом, и оставила линию обрывистой там, где дыхание прерывалось. Там и была правда. Не в метафорах, не во сне, а в том, как смягчается челюсть, когда человек засыпает.

К тому времени они с Викой говорили уже о другом – о преподавателе, повторяющем последние три слова; о симатичных сокурсниках; о бумаге, чернилах и акварели. Но однажды днем они снова произнесли имя Нины. Просто сказали и оставили его висеть между собой.

Вика тогда тихо сказала: я не знаю, что случилось. Но знаю, что Нина есть и ты ее не выдумала.

И что-то в Наташе разжалось и стало легко.

К концу месяца она могла идти мимо киоска Кодак, не переходя улицу на другую сторону.

Могла открыть коробку с фотографиями, и посмотреть на них, без слез и без страха.

Факты не изменились. Но они больше не ранили.

Глава 6

План на Хэллоуин родился в самый обычный будний вечер – слишком ровный, слишком обыкновенный, чтобы вообще строить планы. На кухне было тепло, домашний торт оседал на тарелках, и все четверо – Наташа, Вика, Катя и Оксана – сидели на полу, поджав ноги, в той особенной тишине, что бывает только между людьми, давно привыкшими к присутствию друг друга.

Пар поднимался из чашек с чаем, дым от сигарет тянулся в потолок. За окном Москва прижималась к стеклу – тяжёлая, серая, с гулом машин и холодным октябрьским дыханием.

– Я до сих пор вспоминаю прошлый Хеллоуин с содроганием, – сказала Наташа, натягивая рукава свитера на ладони.

– Господи, только не начинай, – прошептала Вика, закатывая глаза.

– Она выглядела как темный ангел, – спокойно сказала Наташа. – А он был такой счастливый рядом с ней…

В голосе не было злости, только усталость.

Оксана помешивала чай, ложка звякала о стекло.

– Ну у них как бы все уже закончилось, – загадочно сказала она наконец.

– У Пола и этой дочки олигарха? – подняла глаза Вика.

– Да, она оказалась ебнутой на всю голову и героиновой наркоманкой. Короче, он ее кинул. Тот парень из Старлайта, помнишь, с кольцом в носу, он мне все рассказал. Такое бабло сводит людей с ума…

– Ты ему веришь? – спросила Катя.

Оксана пожала плечами.

– Это Москва. Здесь вообще мало кому можно верить, но мне нравится эта версия.

Наташа промолчала, но где-то глубоко внутри сердце забилось чаще. Совсем чуть-чуть.

– Короче, в пятницу идём, – сказала Вика твёрдо. – В костюмах. Без отговорок.

– Хорошо, – сказала Наташа. – Но без кошачьих ушей и дебильных рожек.

– Давайте в Цеппелин, предложила Оксана. – Там будет вампирская тема. Вход по пригласам, но я знаю чувака, который нас проведет.

Наташа приподняла брови.

– Конечно ты как всегда всех знаешь.

Роли распредилили быстро.

Наташа будет невестой зомби: порванное кружево, фата.

Вика – балериной с распущенными лентами и тёмными кругами под глазами.

Катя – Марией Антуанеттой, пудра, жемчуг, перья.

Оксана сказала, что будет собой – и это само по себе звучало опаснее всех костюмов.

В пятницу в ванной у Наташи было шумно, пахло духами и лаком для волос. Они двигались друг вокруг друга, как в давно отрепетированном танце: приклеивали ресницы, застёгивали молнии, делились помадами.

Тишка сидел в дверях, наблюдая с осуждением.

Друг Оксаны подъехал на BMW, за тёмными стёклами билось техно. Они сбежали вниз, громко смеясь, пальто нараспашку, каблуки звенели по ступеням.

Воздух был острым, в лужах отражались фонари.

Цеппелин выглядел, как дикий зверь, подсвеченный изнутри: чёрный фасад, красное сияние у входа, очередь, тянущаяся за угол, вспышки кружев и латекса.

Оксана провела их внутрь без колебаний.

В клубе их ждал преднамеренный хаос – дымовые машины, свет, режущий всё на куски. На бархатных стенах – проекции: военные хроники, мультфильмы. Мужчины на ходулях, женщины, раскрашенные в серебро. Бар, вырезанный изо льда. Водка, ледяная и обжигающая. Они танцевали, удерживая свой маленький клочок пола, принадлежащий только им.

Наташа выпила что-то красное, потом – прозрачное. Щёки вспыхнули, в теле разлилась лёгкость, будто кровь стала чище и быстрее. Музыка входила прямо в грудь, пульсом, светом, дыханием. И каждое мгновение собиралось в короткое, хрупкое счастье – такое, что живёт ровно столько, сколько длится песня. Пока не увидела его, или почти его. Рост, осанка, движение. Она пошла к нему, не думая, а когда он повернулся, глаза оказались чужими. Она выдохнула и растворилась в темноте. Взяла ещё один коктейль, потом ещё. Потом заметила знакомое лицо – Петр Листерман. Лысый, довольный, с мундштуком и сигаретой, окружённый девочками с идеальной кожей и натренированным смехом. Наташа выпила уже достаточно, чтобы не побояться подойти.

– Привет, мы виделись на вечеринке, я была с Полом.

Он приподнял брови, улыбка не дрогнула:

– Полом?

– Полом Лэнгфордом, Американцем.

– Дорогая моя, я знаю слишком много американцев. И слишком много девочек.

– Просто подумала, вдруг вы помните.

– Я все помню, – сказал он.

И тогда она выпалила и тут же об этом пожалела:

– А вы не знаете, где он сейчас?

Петр усмехнулся коротко, как от сигаретного дыма:

– Этот мальчик? В рехабе наверное. Или в Куршевеле. А может все сразу.

В груди что-то сжалось. Она кивнула, быстро отвернулась и отошла, чувствуя как нахлынула волна стыда.

Сзади раздался женский смех и голос Листермана:

– Они всегда ищут тех, кто ушёл.

В туалете она заперлась в кабинке, прижалась ладонями к двери и дышала, пока дрожь не прошла. Потом вышла, поймала в зеркале своё лицо, поправила ресницы и помаду.

Вернувшись на танцпол, почувствовала, как Оксана легко коснулась плеча.

– Ты чего? Все нормально?

– Да, – сказала Наташа. – Всё в порядке.

Они танцевали до самого утра, пока не опустели внутри, как оголенные провода. Потом вышли на улицу в рассвет и поймали такси, поехали к кому-то домой. Там, в квартире, имя хозяина которой Наташа не запомнила, она упала на диван, не сняв туфли и смотрела на зеркало в коридоре, задрапированное шарфом. Катя вырубилась на куче курток и пальто, Вика растянулась на полу, прикрывая лицо рукой. Из соседней комнаты доносились голоса, смех, скрип кровати. По звуку – Оксана с двумя мужчинами.

Когда рассвело, рёбра болели от корсета, а во рту было сухо, как в пустыне. Девушки лежали, разбросанные по комнате, как куклы, макияж растёкся, руки тяжёлые. Из спальни снова донесся хохот, дверь приоткрылась, Оксана вышла босиком, волосы спутаны. Наташа села и проверила сумку: кошелёк, телефон, остатки разума – всё при ней. На столе лежала салфетка с надписью жирным маркером: ВОДКУ НЕ ПИТЬ – ОТРАВА.

Она засмеялась – сухо, устало.

– Еда или смерть, – пробормотала она наконец.

– Еда, – хрипло ответила Вика с пола, не открывая глаз.

Они натянули пальто и вышли. Улица равнодушно приняла их, небо было бледным и безжалостным. Они дошли до Старлайт Дайнер и сели на диванчики, заказав яичницу, кофе и картошку фри. Никто почти не говорил, для слов сил уже не было. Всё, что случилось, можно было отодвинуть, оставить на другой день, когда внутри станет чуть тише.

Глава 7

Зима пришла без спроса и осталась. К началу ноября свет сжался до коротких, почти служебных часов. Первый снег лёг, растаял и оставил вдоль улиц чёрную полосу, а к утру она затвердела, превратившись в стекло. Люди поднимали воротники, прятали лица в шерсть и заново учились дышать сквозь ткань. Город стих, автобусы тяжело вздыхали на остановках, трамвайные колёса жаловались на поворотах. В метро воздух стоял плотный, влажный, невкусный, тёплый – от тысяч дыханий, которые больше не стремились наружу.

Зима тянулась бесконечно – не сказочная, а тусклая, тяжёлая, как длинная дорога без конца. Наташа жила словно во сне наяву: засыпала прямо на диване, с учебником на груди, потому сил думать и читать не было. Рисовать перестала – чистый лист в альбоме вызывал только раздражение и чувство вины. Просыпалась с тяжестью в груди и какой-то беспричинной тоской, особенно в серые часы перед рассветом, когда все мысли становились обострёнными и ясными. Тогда вспоминалось прошлое – лето, детство, тот июль, когда жизнь ещё дышала легко и свободно.

Учёба шла, как всегда. Уголь пачкал пальцы, оставлял пыль на ладонях. Задания копились в сумке, становясь тяжелее одежды и книг. Коридоры пахли мокрой растворителем, краской и усталостью. Вика, верный спутник её будней, пыталась вернуть Наташу разговорами, которые ещё можно было выдержать: кто подстригся, кто провалил задание с таким размахом, что стал легендой, какой преподаватель ушел в запой.

Но Наташа чувствовала, будто внутри неё погас свет, и теперь она идёт на ощупь, не понимая, где дорога, а где просто тьма.

Всё изменилось в пятницу. Она вернулась поздно – промёрзшая, с красными щеками и влажным от снега шарфом. Мама была на дне рождения у подруги, и в квартире стояла тишина. Тишка сидел на подоконнике и ждал её, как всегда – настороженно и преданно. Наташа накормила его, сняла сапоги и рухнула на диван. Включила телевизор, не выбирая канал, и смотрела в экран до тех пор, пока изображение не стало расплываться.

Неожиданно, экран ее мобильного загорелся.

Пол: Я скучаю.

Имя на экране выглядело одновременно близким и чужим, буквы слишком острые для этой мягкой, остывшей тишины. Она не стала писать в отвел – просто нажала «звонок». Он ответил на втором гудке. Его голос был низким и немного уставшим, на фоне играла тихая музыка.

– Привет, – сказала она.

– Наташа, – произнёс он тем тоном, в котором слышится неуверенная капитуляция, когда человек перестаёт сопротивляться тому, чего хотел, и сдаётся, потому что облегчение сильнее гордости. Я так скучал.

– У меня было очень странное лето, – сказала она и сразу почувствовала, как просто, почти неуместно это прозвучало.

– Да? – тихо усмехнулся он. – У меня тоже.

Молчание между ними не мешало, наоборот, согревало.

– Может придешь? – спросил Пол.

Она могла бы могла задать ему кучу вопросов, но вместо этого просто тихо ответила:

– Хорошо.

– Я заеду за тобой, – сказал он.

Она быстро переоделась, не задерживаясь на своём отражении дольше секунды: чёрные джинсы, кашемировый свитер, пальто. Быстро посмотрела в зеркало – лицо бледное, губы почти бесцветные – не важно. Быстро выбежала из подъезда в холод, который умел пробираться сквозь любую ткань. Его машина уже ждала, он смотрел, как она приближалась: глаза – яркие, уставшие, с тенью недосыпа; щетина – на грани небрежности; в подстаканнике – бутылка чего-то крепкого, открытая. Он ехал быстро, и город растекался за окнами: мокрые огни, мосты в двойных отражениях, вода, похожая на блестящую плёнку между мирами.

В лифте её пульс подстроился под ровный шум тросов, в коридоре Пол не сказал ни слова, а когда дверь захлопнулась, первой была не фраза, а поцелуй. Тело мгновенно вспомнило привычный порядок – как всегда, сумка соскользнула с плеча, обувь осталась где-то у стены. Но на этот раз они не пошли в спальню. Вместо этого – будто по негласному решению – свернули в ванную. Это не было запланировано, просто шаги сами нашли новый путь, и от этого всё казалось чуть неловким, живым, настоящим.

Он открыл воду, проверил ладонью – слишком горячо, но именно так и нужно. Воздух наполнился мягким паром. Она вошла следом, и всё произошло будто вне воли: движения осторожные, неуверенные, но полные того странного узнавания, которое не объяснить словами. Он начал первым – спокойно, почти бережно. Она ответила, и всё пошло своим ходом, как дыхание. Его руки помнили её, его дыхание снова нашло тот уголок у шеи, где она всегда сдавалась. В поцелуях было не желание – просьба, попытка вычеркнуть всё, что успело накопиться между ними. Их близость была быстрой, честной, без украшений, как признание в последнюю секунду. В этом не было ни прошлого, ни будущего, только тихая уверенность: мы всё ещё здесь. Потом всё стихло. Тела медленно остывали, лбы встретились, будто в немом согласии. И на короткий миг показалось, что мир способен принять их такими, какие они есть – без объяснений, без условий.

Позже – полотенца, мягкий полумрак спальни, кожа, ещё теплая от пара. Она сушила волосы, и равномерный шум фена мягко вплетался в тишину. Он, чуть улыбнувшись, поставил кассету в видеомагнитофон.

– «Таксист», – сказал он, будто открывая что-то своё. – Я любил смотреть его, когда жил в Нью Йорке. Он убавил звук почти до шёпота. Он протянул ей миску с черешней и поцеловал ее в висок – просто и буднично, из той нежности, что живёт без слов и без свидетелей.

Позже, в темноте, он снова обнял её – медленно, осторожно, будто вспоминая, что нежность не приходит сама по себе, а рождается тогда, когда её выбирают.

И в этот момент, без слов и лишнего напряжения, внутри неё что-то тихо дрогнуло – словно сердце, долгое время застывшее, вдруг вспомнило, как это – быть живым. Без пафоса, просто ожило.

Утро вошло тихо, с ароматом кофе и редким ощущением порядка, будто всё вокруг, наконец, заняло свои места.

Он двигался по кухне босиком – спокойно, уверенно, как человек, для которого жизнь состоит из простых, точных действий: налить кофе, поставить кружку, повернуться, улыбнуться. В этой уверенности было что-то домашнее, надёжное, как будто само утро держалось на этих жестах.

Его улыбка – лёгкая, настоящая – задала ритм дню, в котором не требовалось обещаний. На завтрак они пошли в Старлайт, в тот самый угол, где время, кажется, текло по другой траектории: за столиками, заваленными газетами и разговорами, старые экспаты пили свой кофе, будто удерживая прошлое на кончиках пальцев.

Друзья Пола уже были там – чуть раскрасневшиеся от Bloody Mary, в шумном, добродушном настроении. Один, с ленивой ухмылкой, поднял бокал:

– Девушка Пола вернулась.

Она не стала спорить. Проще было на время согласиться, будто она чья-то, будто есть место, где можно просто быть и не объяснять ничего. Иногда легче поверить в эту хрупкую ложь, чем разрушить её.

Он положил руку на её ладонь – не демонстративно, не притворно, просто потому что это было естественно, как дыхание. Их пальцы переплелись, и в этом движении было больше смысла, чем в любой фразе.

Позже они вернулись домой, минуя ненужные слова, лестницы и двери. Дивана оказалось достаточно, как будто весь день вел их именно к этому месту, где можно было просто быть. Свет за окном постепенно тускнел, звуки растворялись, и всё вокруг мягко замедлялось. День сдавал свои позиции, уступая место тишине, в которой им просто было спокойно.

Она осталась и на следующую ночь. Они не обсуждали это – не было нужды. Их связь не требовала названий, и в этом безмолвии чувствовалась подлинность, которой слова только мешают.

Когда она уснула, его рука лежала у неё на талии, её волосы едва касались его груди, и впервые за долгое время воздух в комнате стал мягким, как будто сама тяжесть научилась быть лёгкой.

Утром она набросила его шарф, потому что ветер за окном окреп, а воздух казался ломким, как тонкое стекло, и шагнула в город, не задавая вопросов и не ища ответов. Было ли это мудростью или слабостью – неважно. Главное, на несколько дней можно было просто существовать, не выбирая.

Глава 8

Декабрь не пришёл, он продолжился, без знаков и перемен. То же туманное небо, те же влажные подолы пальто, подъезды, пропитанные запахом сырости— этот запах въедался в одежду, цеплялся к шарфу и не отпускал.

Снег ложился белым, но становился грязным, едва коснувшись земли; превращался в тяжёлую кашу, просачивался в ботинки, а к утру застывал тонкой ледяной коркой.

Окна автобусов запотевали, внутри люди стояли с отрешенным видом, держась за поручни. Наташа стояла среди них, не встречаясь ни с кем взглядом, будто старалась не мешать времени идти, веря, что если стоять достаточно тихо, оно пройдёт мимо. Она по-прежнему ходила в институт, но чаще всё же оказывалась у Пола. Они никогда ничего не планировали и не договаривались заранее. Только короткие, почти безымянные сообщения: не спишь? или хочешь приехать? И она всегда отвечала да. Даже когда клялась себе, что скажет нет. Даже когда грудь сжималась от боли, и, завязывая шарф, она чувствовала запах его сигарет, въевшийся в ткань, как память, от которой невозможно избавиться.

Она выходила из квартиры тихо, стараясь не разбудить маму. Двор был тёмным, воздух колол лицо, оледеневшие ступеньки блестели в свете фонарей. Машина ждала у подъезда, мотор гудел, фары резали тьму мягкими снопами света. Они ехали молча.

Город за стеклом расплывался в движении, превращаясь в непрерывные линии света – знакомые, но уже недосягаемые.

Эта тишина не была тягостной, скорее, передышкой между актами, мгновением, когда сцена темнеет, но действие ещё не окончено.

Дома у Пола все переходило в другой ритм – мягкий, сосредоточенный, почти домашний. Он открывал вино, иногда готовил для нее, словно сама кухня могла удержать его в пределах нормальности. Ночью он был любящим и внимательным, разглядывая ее, пытаясь разгадать ее тайны, осторожно касаясь, как касаются не тела, а доказательства существования. Иногда, лёжа рядом, он спрашивал, как бы шутя:

– Ты скучаешь, когда меня нет рядом?

И она смеялась, тихо, беззащитно, потому что ответ был слишком очевиден и почти неприличен в своей простоте.

Пол умел быть заботливым, но только в это короткое время – между полуночью и рассветом, когда город спал и они существовали отдельно от остального мира. Днём он менялся: становился чужим, отстранённым, с тем особым тоном, который появлялся в его голосе, стоило зазвонить телефону. И всё равно она шла к нему, пропускала занятия, забывая гордость, обманывая саму себя. Дни размывались в ночах, недели теряли очертания. Она почти не рисовала – альбом лежал закрытым, карандаш валялся рядом, бессмысленно чистый.

– Почему ты не рисуешь? – спросил он однажды, убирая волосы с её лица, глядя на нее так, будто хотел увидеть ответ прямо в зрачках.

Она пожала плечами.

– Ты должна, – сказал он тихо. – Ты же художница, в этом вся ты.

Она хотела верить в его чувства, но дни текли, как вода сквозь пальцы, а он не говорил люблю, только останься, и почему-то этого было достаточно.

Однажды вечером он сказал:

– Приехал мой друг из Токио. Пойдешь со мной завтра на ужин в новый индийский ресторан?

Она готовилась, как к экзамену: шёлковое платье, собранные волосы, бриллиантовые сережки, лёгкий макияж. Ресторан был небольшим, с мягким светом и медными стенами, где отражения людей сливались с огнями свечей. Официант сразу перешёл на английский. Друг Пола был старше, ухоженный, говорил размеренно – о Токио, о нефти, о лифтах, которые узнают тебя по голосу. Пол рядом с ним был другим – громче, свободнее, раскованнее. Наташа старалась поддерживать разговор, кивала, улыбалась в нужные моменты, пила воду слишком быстро, будто этим могла занять руки и не выдать своего смущения. Еда была невыносимо острой, язык онемел, губы горели.

– Всё нормально? – спросил Пол, слегка коснувшись её руки.

– Да, – прошептала она, глотая воздух вместо воды.

– Русские не переносят острую еду, – усмехнулся его друг, не отрывая взгляда от тарелки.

Ей вдруг показалось, что она сидит не за столом, а в чужом фильме, где все говорят на языке, которого она не знает. Она извинилась, вышла в туалет, умылась и пыталась успокоиться стоя перед зеркалом. Она оставила свой телефон на столе, а когда она вернулась, Пол держал его в руке.

– Тебе звонил какой-то Алекс, – сказал он спокойно и холодно.

Она протянула ладонь.

– Просто старый знакомый.

Он внимательно и слишком пристально смотрел на нее, словно пытаясь прочесть ее мысли. Потом пожал плечами, отложил телефон и снова налил вина, будто поставил точку в этом разговоре. Позже, когда они вернулись к нему домой, он поцеловал её иначе – жёстко, почти с вызовом, будто хотел доказать не ей, а самому себе.

– Мне не нравится, что тебе звонят мужики, – сказал он тихо, так, что слова обожгли сильнее, чем поцелуй.

Это не было признанием в любви, но это было чем-то большим, чем молчание и меньшим чем правда.

Он никуда не пригласил ее на Новый год, только позвонил тридцатого и сказал что сильно занят, но думал о ней. И всё. Тридцать первого мама уехала отмечать Новый Год к друзьям; Вика с Катей звали на вечеринки, но Наташа отказалась. Она осталась дома – без причины, просто не смогла иначе. Налила себе шампанского, но почти не пила. Сидела в тёмной гостиной, с Тишкой на коленях и слушала, как над Москвой рвутся фейерверки.

Ровно в полночь пришла смс: С Новым годом, секси. Она долго смотрела на экран, как будто оттуда могло появиться другое сообщение, другой Пол. Она не стала ему отвечать. Телефон погас, и в комнате снова стало темно.

Глава 9

Это была вторая неделя января, среда. Один из тех безвременных дней, что словно застревают между вдохом и выдохом, без начала и конца, дрейфуя в воздухе без веса, как дым.

Они лежали вдвоем, полуголые, – простыни спутаны, подушки смяты. Штора была задернута, но дождь всё равно присутствовал – не шумом, а давлением, ровным, упрямым, почти безразличным. Свеча, которую он любил, догорала на тумбочке. Пахла дорого и холодно – древесным дымом, чужим уютом и чужой жизнью. Этот аромат всегда напоминал ей о том, что эта спальня была не ее. Ей просто разрешили иногда быть здесь.

– Я уезжаю в Нью-Йорк, – сказал он спокойно. Она чуть-чуть повернула голову, чтобы лучше слышать, но не смотреть.

– Когда? Надолго?

– Через три недели. На несколько месяцев, может быть на год.

Её взгляд остался на потолке. Под рёбрами что-то щёлкнуло – не боль, не страх, а тихое закрытие двери, без ключа. Она искала слова, но все они звучали как просьба, поэтому она выбрала молчание.

– Ты злишься? – спросил он.

– Нет.

Он провёл тыльной стороной ладони по её щеке – легко, рассеянно, почти машинально, словно касался не её, а воспоминания о ней.

– Это не навсегда, – сказал он.

Ночью он заснул быстро, обняв её одной рукой, дыша ровно и спокойно. Она долго смотрела на него – не со злостью, не с обидой, а с тем тихим удивлением, которое приходит, когда понимаешь: тебя снова застали врасплох и не оставили выбора.

И вместе с этим, любовь только росла – странная, беспомощная, распахнутая, унизительная. Она лежала рядом, с сердцем открытым настежь, и не знала, куда его спрятать.

Она ушла рано утром. Дождь тянулся тонкой моросью, лавки стояли пустые, голуби вяло копались в мусоре. Она шла без цели, с наполовину надвинутым капюшоном – не от холода, от нежелания быть увиденной. На Сретенке зашла в магазин техники: белый свет, гул, безликая чистота, как в храме. Она не выбирала долго, просто показала пальцем:

– Этот. Серый ноутбук.

Без блеска, без обещаний. Её собственный.

Дома разобрала стол, включила ноутбук в розетку, настроила. Экран загорелся – тихо, без вопросов, просто свет. И в этом уже была милость. В тот вечер она впервые завела ICQ. Придумала имя наугад – первое, что пришло в голову. В углу экрана мигнул зелёный цветок – крошечный знак присутствия, будто кто-то из другой реальности шевельнулся и подал сигнал: я здесь. Она не заметила, как просидела у компьютера всю ночь. Заходила на форумы, перелистывая страницы, читая всё подряд – о снах, о времени, о выходе из тела, о «ложных пробуждениях». Глаза жгло, буквы расплывались, часы растворялись. И где-то глубоко, в самом тихом месте сознания, зашевелилась мысль: а вдруг действительно можно уйти из этой версии жизни и перейти в другую.

На следующий день она вернулась в институт, но рисунки искривились: руки – слишком длинные, глаза – слишком широкие, рты появлялись там, где им не место. Как будто сама бумага перестала верить в симметрию. Вечерами она то не ела вовсе, то ела без вкуса – медленно, рассеянно, словно выполняя забытый ритуал. Ночами сидела в сети, читала чужие признания, смешные и горькие, – бесконечный поток голосов, от которых не становилось легче, но невозможно было оторваться.

Потом выключала экран, и в комнате оставалась только темнота.

Она не плакала, не думала, просто слушала, как тишина прижимается к окнам, будто ночь хочет заговорить, но не помнит слов.

– Ты похожа на призрак викторианской эпохи, – сказала Катя.

– Всё нормально, просто не высыпаюсь – ответила Наташа.

– Ты даже не моргаешь, – добавила Вика.

– Пойдём куда-нибудь, пока зима нас не съела, – сказала Катя.

Она согласилась, но не пошла.

В один из вечеров позвонила Оксана:

– Поехали тусить?

– Не хочу.

– И не надо хотеть. Просто поехали.

Они пошли в клуб где-то у Цветного. Музыка была слишком громкой, воздух густой от дыма и чужих голосов. Знакомые лица, как в старом фильме, который уже не трогает. Она выпила что-то кислое и красное, какой-то парень пригласил ее танцевать, она отказалась. В зеркале над раковиной её отражение было похоже на маску, приросшую к коже.

Когда они вышли из клуба, повалил снег— сухой, он садился на ресницы и тут же таял. Они шли под руки и смеялись, потому что ночь вдруг стала мягкой и волшебной.

В полночь пришла смс от Пола: Не исчезай. Она не ответила.

Февраль пришёл резко, как вдох на морозе.

Она была дома, когда он позвонил:

– Хочешь прийти попрощаться?

– Да.

Они сидели на полу, диван казался слишком далеко. Чемодан стоял у двери, наполовину собранный. Пол был начисто выбрит и свеж, будто уже наполовину в пути.. На столе стояла бутылка вина, но никто не пил.

– Может заберешь себе что-нибудь? – сказал он. – Кассеты, диски, что хочешь.

Она присела у полки, не зная, что ищет. Пальцы нащупали край пиратского диска. На обложке – его почерк: late 90s / driving alone. Под ним – стопка видеокассет, те самые, что они смотрели вместе, молча, плечом к плечу. Она взяла несколько, не из нужды, а потому что они были рядом с ним, они хранили воздух между ними, его тепло, их смех, который теперь невозможно было вспомнить отдельно. Хотелось забрать хоть что-то, что помнит его прикосновение, что всё ещё хранит след его кожи.

– Ты уверен?

– Конечно, забирай, – сказал он. – Тебе они будут нужнее.

– Хорошо.

Утром он проводил её вниз и поцеловал в лоб – не окончательно, не достаточно.

Дома она положила кассеты и диски на подоконник и долго стояла, просто глядя на них, не прикасаясь. Они были тихим, невесомым подтверждением того, что Пол существовал. Что их жизни действительно пересекались – в воздухе, во времени, в дыхании.

Она легла поперёк кровати, прижалась щекой к прохладной подушке и думала об аэропортах – светлых, безупречно чистых, где каждый вылет выглядит как новое начало, хотя на самом деле это просто красиво замаскированная рана. О том, что расставание – тоже насилие, как и жизнь вместе. И что и то, и другое способны разорвать человека надвое.

На столе экран ноутбука отбрасывал слабое голубое сияние. Больше всего ей хотелось уткнуться лицом в его рубашку, вдохнуть его запах и ни о чем не спрашивать.

Но у неё теперь были лишь его кассеты, несколько дисков и тишина. Не пустая, а переполненная, до краев – такая плотная, что давит на стены и превращает тебя в призрак собственной жизни.

Глава 10

Кмарту город понемногу разжимал хватку – медленно, устало, как человек, который просто хочет, чтобы его оставили в покое. Сугробы, острые и звонкие в феврале, теперь лежали вдоль бордюров измученными грязными кучами; их края расползались в чёрную от копоти и выхлопов жижу, а в промежутках между днём и ночью они таяли в тёмные ручьи, просачивавшиеся в асфальт – как мысли, от которых не избавиться.

Воздух всё ещё царапал горло – резкий, сырой. По утрам тротуары оставались скользкими, покрытыми тонкой коркой льда по краям плит. Но под всем этим уже что-то начинало меняться – не просто температура, а само ощущение мира, будто зима понемногу отпускала, молекула за молекулой. В городе появился новый запах – едва заметный, но, уловив его однажды, уже невозможно было забыть: камень, начинающий дышать под инеем, привкус холода на перилах и тонкая горчинка, будто ложка коснулась языка, и осталась на миг дольше, чем нужно.

Наташа шла сквозь всё это с тихим чувством отстранённости – как проходят по местам, где когда-то жила вся твоя жизнь, а теперь всё кажется чужим, потому что изменилась ты сама. Мир будто проходил сквозь неё, как тусклый свет сквозь запотевшее стекло – видимый, но уже недостижимый.

Однажды ночью он прислал письмо по электронной почте. В теле письма одно слово: привет

Наташа долго смотрела на экран, будто пытаясь убедить сердце не вздрагивать, но оно вздрогнуло, конечно.

Он написал ей про Нью Йорк, которого было слишком много и слишком мало одновременно. Написал, что скучает по Москве. Что скучает по ней. Что потерял её номер в ICQ. Не могла бы она прислать?

Она прислала и несколько минут просто смотрела на экран, будто от этого зависело, появится ли он снова.

И уже через час, без вступлений, без церемоний: из колонок прозвучало короткое, почти смешное «о-оу». Окно чата всплыло с его именем, будто никогда и не закрывалось.

Paul: Это правда ты?

Natasha: Смотря кто спрашивает.

Paul:

Paul: Я все время думаю о тебе…

Они долго болтали ни о чем. Фрагментами, которые постепенно складывались в форму неровную, но живую. Он рассказывал о Нью-Йорке: как по ночам из решёток метро поднимается пар, как выдох, который город больше не в силах удержать. О запахе жареных каштанов в бумажных пакетах на углах у Юнион-сквер. О сиренах, что режут сумерки напополам. О людях, которые двигаются так, будто вечно опаздывают на что-то личное, или гонятся за тем, кем могли бы стать, если бы десять лет назад сделали другой выбор. Он рассказал, что недавно зашёл в книжный и почувствовал запах, который напомнил ему о ней. Она не стала уточнять, понимая, что некоторые вещи теряют точность, когда пытаешься охарактеризовать. А потом, внезапно…

Paul: Приезжай ко мне летом?

Она вышла на кухню, подошла к холодильнику, открыла, посмотрела, закрыла. Обошла комнату по кругу, не осознавая зачем, вернулась, перечитала сообщение.

Natasha: Ты серьезно?

Paul: Абсолютно.

Paul: Проведем целое лето в Нью-Йорке вдвоем

Natasha: Ок

Всё внутри неё звенело от счастья. Она не верила – и именно поэтому улыбалась.

Она написала всего одно короткое «ок», потому что любое другое слово могло спугнуть чудо. Это было её способом удержать равновесие и не выдать себя.

На следующий день она встретилась с Викой в «Маяке». Клубящийся дым под потолком, звяканье бокалов, разговоры, запах эспрессо и обрывки чужих фраз. Вика не стала расспрашивать, лишь констатировала:

– Ты выглядишь счастливой.

Наташа кивнула.

– Он вышел на связь и мы болтаем в аське каждый день. Он хочет, чтобы я приехала в к нему Нью-Йорк на все лето.

– И ты поедешь, – сказала Вика, не как вопрос, а как утверждение.

– Думаю, да, – ответила Наташа.

Вика отпила глоток коктейля:

– Конечно поедешь, куда ты денешься.

Оксане и Кате она написала смс, потому что скрывать такое было невозможно.

Natasha: Угадайте что мне написал?

Oxana: Бля… Пол?

Katya: Дай угадаю… Ты снова летишь в Нью-Йорк…

Natasha: Может быть

В тот вечер её цветок ICQ горел зелёным.

Глава 11

Весной 2001 года Россия окончательно входила в эпоху Путина. Страна устала от хаоса девяностых и с облегчением приняла идею «порядка». Началось построение «вертикали власти»: губернаторов стали назначать, а не избирать, парламент всё больше подчинялся Кремлю.

Главным символом перемен стал захват НТВ – последнего крупного независимого телеканала. После обысков и давления со стороны «Газпрома» канал перешёл под государственный контроль. Это стало сигналом: свобода слова заканчивается.

При этом экономика росла. Цены на нефть поднимались, рубль стабилизировался, в Москве открывались новые кафе и торговые центры. Люди впервые за долгое время начали жить чуть спокойнее, многие сознательно предпочитали не думать о политике.

В воздухе ощущалась двойственность – усталое согласие на порядок и тревога от того, как быстро исчезает всё, что ещё недавно называлось свободой.

Наташа отмечала это где-то на краю сознания – мельком, осторожно, как газетную вырезку, отложенную «на потом». У неё просто не хватало сил вместить всё сразу.

Она была занята другими вещами и жила в своем особенном ритме. Дни измерялись не новостными циклами, не государственными обвалами, а фактурой работы – тупой болью в спине после нескольких часов за мольбертом, пальцами, перепачканными графитом и клеем, запахом бумаги и растворителя.

А по ночам, ближе к полуночи, из-за океана приходили его письма – короткие, как подношения из другого мира.

За ужином, между салатом и чем-то, что грелось в духовке, она сказала маме:

– Я, наверное, снова полечу в Нью-Йорк этим летом.

Мать не сразу подняла голову.

– К Полу?

– Да.

Ни вздоха, ни обиды, только пауза.

– Будь умной, – сказала мама.

– Я стараюсь.

– Нет, ты наступаешь на одни и те же грабли.

– Знаю, мам.

Обе улыбнулись – как две женщины, примирившиеся с тем, что «знать» и «стараться» не всегда значат «измениться».

Позже, в чате:

Paul: Помнишь пиратский диск, который мы купили в киоске на Арбате?

Natasha: Тот, который ты называл “редким”?

Paul: Он и был супер редким и крутым.

Natasha: У меня голова от него болела.

Paul: Привези его с собой в Нью-Йорк

Она начала составлять список – не план, не перечень дел, а то, что еще имело значение.

Планы на лето:

– Быть с Полом

– Гулять вместе в Центральном парке

– Увидеть Дебору

– Сходить еще раз в Метрополитен

– Найти Нину

Иногда, уже после того как они прощались, приходили ещё сообщения – короткие, незапланированные, не несущие особого смысла.

Paul: Кто-то играет Колтрейна под окном.

Paul: Продавец в дели знает моё имя.

Это не было поэзией, но оставалось в ней дольше, чем следовало.

Москва начинала оттаивать – не внезапно и не зрелищно, а будто просто разрешила себе меняться. Шарфы ослабевали на шеях, голуби возвращали себе тротуары, ветер смягчился настолько, что можно было дышать глубже. Наташа купила новый скетчбук и снова стала ходить до института пешком, а по вечерам оставляла окно своей спальни открытым даже тогда, когда небо грозило дождём. Весна не объявила себя, она просто случилась.

И впервые, они с Полом были вместе, хоть и на расстоянии.

Май пришёл без шума – проник в город, как туман в приоткрытое окно. Деревья не расцвели внезапно, просто наполнились зеленью – спокойно, уверенно, будто так и должно быть. И Наташа стала просыпаться чуть легче. Ноги сами вели её вперёд, ещё до того, как внутри успевали начаться привычные споры. Дома всё ещё стояли в зимней пыли и сером налёте, но свет теперь задерживался дольше.

Шли последние недели учебного года – проекты, приколотые к фанерным доскам, недосохший клей, ленивые замечания преподавателей, уставших к маю. Но Наташа двигалась уже по-другому – легко, без внутреннего сопротивления. Это была не радость, просто движение вперёд.

Каждую ночь она выходила в интернет, зелёный цветок ICQ загорался, и он был там – Пол, из своей манхэттенской квартиры, где кровать слишком была неудобно мягкая, а булочная внизу пахла дрожжами и сахаром к шести утра. Он писал про коктейли на крышах, людей, смеющихся слишком громко над историями, которые уже не помнят, письма, на которые уходили часы и которые потом стирались за секунды. Его ночи растворялись в этом ритме поверхности и тени.

Paul: Хочу, чтобы ты была здесь прямо сейчас. Без тебя всё не то.

Natasha: Что именно – не то?

Paul: Всё.

Неважно, насколько случайными или глупыми казались его сообщения – пульс всегда вздрагивал в одном и том же месте, в одном и том же ритме, словно ключ поворачивался в замке, даже если дверь не открывалась. Они писали обо всём и ни о чём – о еде, о погоде, о недочитанных книгах, о незнакомцах, которых никогда больше не встретят. Но иногда между ними что-то менялось – и расстояние сокращалось на долю шага. Он прислал размытое фото Вильямсбургского моста в тумане, снимок кофейного стакана с её именем, выцарапанным сбоку, смех, который она почти слышала сквозь цифровую тишину, фразу, похожую на воспоминание. Ничего слишком личного, ничего, о чём можно пожалеть потом.

И всё же она сохраняла каждое сообщение, каждую фотографию, каждый обрывок, будто собирая их, чтобы потом подшить к своей жизни.

Ее бесконечно поражало, как близки они стали на расстоянии, как, вместе с этим, они были далеки, и как сильно она хотела быть рядом. Слово за словом. Картинка за картинкой. Как будто пыталась запомнить лицо в темноте.

Глава 12

Её день рождения пришёлся на пятницу. Место выбрали без обсуждений – «Пропаганда», что же еще: ужин наверху, где свет был мягкий, а в воздухе тонко стояли базилик и табачный дым, и танцы внизу, где музыка поднималась сквозь пол волнами, вибрирующими где-то в животе.

Наташа надела тёмное мерцающее платье, которое ловило свет, будто статическое электричество, и нелепо-прекрасные серебряные серьги в форме миниатюрных кассет. Вика вручила ей маленькую коробочку, обёрнутую в золотую бумагу и перевязанную чёрной ниткой: внутри оказалась помада Chanel, которую она привезла из Парижа и берегла именно для этого вечера.

Подарок Кати был тяжелее – кожаный альбом для рисунков, с плотной, зернистой бумагой, сделанной для серьёзных рук. Он пах краской, пылью и старостью, как вещь, в которой уже хранились чужие сны. Оксана, с привычным театральным размахом, вытащила из своего огромного пальто зелёный бархатный мешок, а из него – бутылку шампанского, холодную, с оборванной наклейкой Paris duty free на горлышке.

– Не спрашивайте, как я её пронесла, – сказала она, сияя. – Просто пей.

Они танцевали до тех пор, пока не перестали чувствовать ног, а голоса не сели от смеха и выкриков

– За двадцать один, – сказала Катя, поднимая бокал.

– За начало безумия! – добавила Вика.

– За начало всего, – сказала Наташа – и ощутила, что сказала правду, о которой даже не знала.

В четыре утра они стояли посреди улицы, пьяные, счастливые, с размазанной тушью на глазах, и обнимались, так, как умеют обниматься только лучшие подруги. Наташа села в такси, воздух был тёплым и окутывал плечи, как шаль.

Дома экран ноутбука всё ещё светился.

Paul:  ты, наверное, отмечаешь, и я ужасно ревную и скучаю.

Natasha: Ты должен был быть здесь, со мной.

Paul: Знаю. Прости меня. Я хотел позвонить, но уже поздно. С днём рождения, малышка.

Она опустила голову на стол и дышала медленно и ровно, стараясь не спугнуть свое счастье.

Утром мама поставила рядом с чашкой кофе маленькую бархатную коробочку – без ленточки, без слов, просто так, будто она всегда стояла там и только ждала своего часа. Внутри был тонкий золотой браслет с тремя бриллиантами. Наташа подняла взгляд. Мама стояла у раковины, уже одетая и допивала эспрессо, как лекарство.

– Это от меня, – сказала она, голос спокойный, чуть мягче обычного. Чтобы ты помнила – ты всё ещё мой ребёнок, и я тебя люблю. С днём рождения, дочка.

Наташа медленно подошла и обняла её со спины, прижав щеку между лопаток, почувствовав мамину привычную сдержанность. Мама сначала не двигалась, а потом выдохнула и накрыла её руку своей.

– Ладно, – сказала она через секунду, прочищая горло. – Хватит. А то сейчас испортишь мне макияж.

Они разошлись, не глядя друг на друга. Этого было достаточно.

Позже пришел папа, подарил серьги, свитер из светло-серого кашемира, аккуратно сложенный в фирменном пакете, и конверт с деньгами – плотный и увесистый..

– Знаю, ты хотела машину, – сказал он, раскладывая подарки на кухонном столе. – Получи уже права и я куплю тебе машину.

– Ладно, как-нибудь, – ответила Наташа и обняла его.

Он изобразил мученический стон, пробормотал что-то о больной спине и поцеловал её в макушку.

А Тишка, дежуривший на подоконнике, как старший чиновник при министерстве человеческих дел, взмахнул хвостом и закрыл глаза.

Глава 13

Экзамены прошли как в тумане. Сирень вдоль бульвара расцвела слишком быстро, воздух в студии пах клеем и потом, шея потела во время защиты. Всё вокруг было переполнено ощущением завершения – не окончательного, но неотвратимого. Пальцы у Наташи ещё несколько дней оставались серыми от графита. Её итоговая скульптура получилась тяжелее, чем она ожидала – не только по весу, но и по смыслу: форма сопротивлялась замыслу, была грубее, человечнее, будто отказывалась подчиняться. Портфолио вышло толстым, не отредактированным, живым. На полях последнего задания преподаватель цветовой теории написал: «Быстро, но собранно». Фраза застряла в голове и держалась дольше, чем должна была.

Собеседование на визу было назначено на середину июня. Чемодан стоял у шкафа – закрытый, пока пустой, но словно ждал своего момента и тихо хранил в себе предчувствие перемен. Наташа выходила в интернет по ночам и отвечала Полу, лежа в постели, с ноутбуком на животе, полусонная, в комнате, где пылинки летали в золотом воздухе и всё вокруг дышало летом и ожиданием. Пол писал о шумном соседе, который громко и фальшиво пел за стеной, о продавце из дели, подарившем ему бесплатный бейгл, о запахе города после дождя. Она рассказывала про первую клубнику на даче, теплую от солнца, про сирень около ее дома, тяжелую от аромата и невыносимо живую. Писала, как шла домой из института, просто чтобы почувствовать, как свет движется по крышам и как меняется день.

Paul: Прилетай скорее

Natasha: Скоро

Без вопросов и восклицаний – не каприз, не игра, просто дыхание, ставшее текстом. Это было уже не ожидание и не надежда, а нечто тише и устойчивее – решение, которое не требовало подтверждений.

Накануне собеседования она ещё раз разложила всё на столе: приглашение, банковские справки с печатями, студенческий билет, загранпаспорт с прошлогодней визой. Проверила конверт трижды, медленно проведя пальцем по сгибу, будто запечатывая намерение. Потом легла, и глядя в потолок, окрашенный в бледно-голубой свет от фонаря за окном, снова прошлась по списку в голове – не с тревогой, а с чем-то похожим на умиротворение.

– быть с Полом

– погулять по Бруклинскому мосту

– сходить ещё раз в Метрополитен

– гулять вместе в Центральном парке

– встретить Дебору

– найти Нину

Она медленно выдохнула, чувствуя, как внутри всё встаёт на свои места.

Глава 14

Одежда была приготовлена с вечера – Наташе так было спокойнее.

Она не верила в удачу и не доверяла импровизации утра; в этом жесте было что-то тихо суеверное, словно она заранее старалась договориться с днём, чтобы тот был милостив.

Блузка – белая, выглаженная до мягкого свечения в утреннем свете.

Льняные брюки – светлые, спокойные, с точным кроем, который делал её чуть старше, чуть собраннее.

Маленькие жемчужные серьги – без блеска, без намерения произвести впечатление, такие, какие носят девушки, знающие, когда говорить и когда молчать.

Никакого яркого цвета, запаха, ничего, что могло бы помешать.

Ничего, что требовало бы комментариев.

Она повторяла себе тихо, как заклинание:

Отвечай только на то, что спросят. Без подробностей. Без историй. Не говори ничего лишнего.

К девяти утра жара уже распласталась по Новинскому бульвару – плотная, усталая, равнодушная к календарю.

Очередь у посольства тянулась вдоль тротуара, как длинное усталое существо.

Женщины прижимали папки к груди, будто щиты, мужчины в выглаженных рубашках, уже тёмных на спине.

Все шептались: у какого окна сегодня больше отказов, какой офицер добрее.

Воздух пах запечённым асфальтом, тёплым металлом и лёгкой кислинкой нервного пота.

Москва официально вступила в лето.

Охрана двигалась с демонстративной медлительностью – металлодетектор гудел мерно и равнодушно, превращая каждого входящего в подозреваемого.

Охранник махнул ей рукой, не поднимая взгляда, и она прошла.

Внутри всё тонуло в резком, отражённом свете – стеклянные перегородки множили его, ломали, создавая иллюзию порядка, где всё под контролем.

Красный экран мигал очередным номером. Каждые несколько минут раздавался мягкий звон, сухой и неизменный – ещё один человек подходил к окну, как к приговору.

Когда на табло вспыхнул её номер, Наташа встала и подошла к окошку – с той осанкой, где скромность уже переходит в осторожность, а желание всё сделать правильно становится формой защиты.

Мужчина за стеклом оказался именно таким, каким она его себе представляла: лицо с чёткими, будто вырезанными линиями, идеальный пробор, рубашка, выглаженная до блеска, галстук – строгий, как измерительная лента.

Его английский звучал безупречно – чисто, ровно, словно он был создан для того, чтобы задавать вопросы, на которые нельзя не ответить.

– Доброе утро, – сказал он, глянув в бумаги и только потом на неё. – Как дела?

– Хорошо, спасибо, – ответила она, и в тот момент это было почти правдой.

Он перелистывал документы с отточенной ритмикой человека, который уже знает, что ищет, но хочет выглядеть внимательным.

– Туристическая виза. Вы остановитесь у друга?

– Да.

– Как долго?

– Два месяца.

– Цель поездки?

Она вдохнула, выдохнула медленно.

– Повидаться с друзьями. Шопинг. Музеи.

Он чуть замер – ненадолго, но воздух сжался.

Она добавила мягко, но точно:

– Провести время вместе.

– Вы уже были в США?

– Да, прошлым летом, по студенческой программе. Я работала в Коннектикуте.

– Вы ездили одна?

– Да, то есть… нет, – сказала слишком быстро.

Бровь у него едва заметно поднялась.

– С подругой, – уточнила она. – После возвращения мы потеряли связь, но лето было хорошее.

Он кивнул, без выражения.

– Как вы познакомились с Полом?

– В Москве, через общих друзей. Он жил здесь какое-то время.

– Вы состоите в отношениях?

– Да.

– Студентка?

– Да, я закончила третий курс.

– Вернётесь осенью?

– Конечно.

Он снова опустил взгляд в бумаги. Что-то, видимо, изменилось – деталь, ставшая вдруг громче остальных. Пауза потяжелела, обрела вес.

Потом он сказал ровно, без эмоций:

– Виза предварительно одобрена. Ждите окончательного подтверждения. Паспорт получите по почте.

– Одобрена? – переспросила Наташа, голос тоньше, чем хотелось. Но он уже не смотрел на неё.

Она постояла секунду и вышла. Ноги двигались сами – послушные, отстранённые.

Снаружи солнце легло на её голые руки, будто награда.

Она позвонила Вике:

– Дали визу!

Вика вскрикнула – звонко, радостно – и Наташа рассмеялась в ответ. Не от веселья, а потому что иногда только смех способен выдержать ощущение свободы.

Следующие несколько дней напоминали изучение нового диалекта – языка отъезда, в котором нет драмы, только детали.

Она купила новые сандалии и ходила в них по квартире, разминая кожу, приучая ступни к переменам – будто готовила себя к дороге, которая уже началась, просто ещё не вышла за порог.

Она выбрала купальник, в котором не хотелось прятаться от зеркала.

Парикмахер осветлил волосы, добавив несколько мягких, почти невесомых прядей – так, будто в них всегда жило солнце.

Один сеанс в солярии – «для фото», сказала она, и никто не возразил.

Пол продолжал писать ей по ночам – коротко, почти без слов: снимки Ист-Виллидж под тяжёлым небом, случайные кадры, тишина между ними. Не поэзия – лишь тихое напоминание, что он где-то рядом.

Прошла неделя, потом другая. А паспорт с визой всё не приходил.

Бюрократия, это нормально, – повторяла она.

Она выучила наизусть мелодию ожидания на телефоне посольства и ловила себя на том, что напевает её по утрам, чистя зубы.

Когда ей удавалось дозвониться, ответ всегда был одинаковым:

– Ваше дело ещё в обработке. Проявите терпение.

Мама предложила поехать на дачу, но Наташа осталась. Ей казалось опасным уезжать слишком далеко, будто она могла выпасть из невидимой очереди судьбы, которую никто, кроме неё, не видит.

Потом телефон зазвонил:

– Ваш паспорт готов. Можете забрать его завтра в девять утра.

Она не спала – просто лежала, стараясь дышать медленно и не позволять телу опережать мысли. Проснулась раньше будильника.

К тому времени, как добралась до посольства, бетон под ногами уже дышал жаром.

Очередь двигалась быстро – без лишних вопросов, без задержек.

Ей протянули запечатанный конверт, имя напечатано аккуратно, ровным шрифтом.

Она отошла в сторону и открыла его.

В выдаче визы отказано.

Руки дрожали – не от страха, а от чего-то тихого, глубокого, похожего на внутреннее несогласие.

Бумага была странно тяжёлой, будто в ней заключалось больше, чем несколько строк текста.

Наташа подняла взгляд – тот же офицер, спокойный, неподвижный, за стеклом.

Она подошла и постучала, не столько за ответом, сколько чтобы убедиться, что мир по ту сторону ещё существует.

– Простите, вы помните меня? Вы брали у меня интервью. Вы сказали, что виза одобрена.

Он глянул без интереса:

– Вы не прошли дополнительную проверку. Система выявила миграционные намерения.

– Но я студентка…

– Вы указали романтические отношения. Это может свидетельствовать о намерении остаться.

– Но вы же сказали—

– Пожалуйста, отойдите. Решение окончательное.

Она развернулась и пошла. Не побежала, не запнулась – просто шаг за шагом, будто удерживая себя от внутреннего распада.

Шла осторожно, как по тонкому льду, стараясь не нарушить хрупкое равновесие между телом и болью.

На другой стороне улицы заметила небольшой клочок травы с лавочкой между двумя деревьями и села – будто сам день тихо положил ей руку на плечо, предлагая остановиться, перевести дыхание, пережить.

Слёзы пришли сами – не от жалости и не от страха, просто потому, что тело не знало другого способа вынести то, что невозможно вынести.

На земле муравьи тащили мёртвую гусеницу – маленькие, сосредоточенные, без пауз и приказов, без страха ошибиться. Их путь был прямой и ясен.

Без виз. Без проверок. Без отказов.

Только движение. Только вперёд.

Когда Наташа наконец поднялась, жара стояла плотной стеной. Воздух дрожал над асфальтом, автобусы тяжело вздыхали у светофоров, из открытых окон лились голоса, смех, радио, обрывки песен.

Москва жила своей жизнью – летней, самодостаточной, равнодушной.

Она шла домой и уже знала всё наперёд: как расскажет Полу, девочкам, маме; как те будут утешать её – осторожно, сбивчиво – и как от этого станет только больнее.

Но всё это – потом.

А сейчас оставалась одна простая, неоспоримая истина:

Лета не будет.

Не будет Нью-Йорка.

Не будет коктейлей на крышах, ночных мостов, Центрального парка.

И Пола – тоже не будет.

Глава 15

Она рассказала Полу в тот же вечер. Не потому что готовилась или чувствовала в себе особую смелость, а потому что молчать было невозможно.

Конверт из посольства – коричневый, жёсткий, почти карикатурно официальный – лежал на кухонном столе рядом с чайником, как приговор.

Мать сварила суп и дважды разогрела его, будто суп мог что-то исправить.

Наташа подняла трубку и набрала нью-йоркский номер – цифра за цифрой, чувствуя, как каждый нажим опускается глубже в грудь.

Он ответил на втором гудке.

– Привет, – сказал он тоном человека, возвращающегося к поставленному на паузу разговору, и ещё не готового начинать новый.

– Мне отказали, – сказала она. – Я не приеду.

Пауза, обязательная, необходимая в таких случаях.

– Что?! Блядь, как обидно, малышка, мне очень жаль.

– Они решили, что я не вернусь в Россию, – голос её был ровный. – Из-за тебя.

– Какие идиоты. Просто не повезло. Не переживай, мы подадим апелляцию. Я кому-нибудь позвоню. Должен же быть выход.

В его голосе не было фальши, но Наташа ясно чувствовала эфемерность этих обещаний – как беспорядок, поспешно прикрытый покрывалом.

– Ты правда так думаешь? – спросила она без укора, просто примеряя вес этих слов.

– Да, надо попробовать, – сказал он, потом мягче, будто тянулся к ней через провода и мили: – Разберёмся, ладно?

Она кивнула, но он, конечно, этого не увидел.

– Ладно, – сказала она.

– Ты в порядке? – спросил он поздно, но честно.

– Ну как тебе сказать…

– Как бы я сейчас хотел быть рядом.

– Я знаю.

– Выходи ночью в интернет, хорошо?

После звонка она так и сидела на стуле, пока кухонный свет не потускнел и не превратился в мягкую желтизну старого синяка.

Тишка запрыгнул на стол и положил лапу на конверт, словно утверждая приговор.

Мама осторожно погладила дочь по голове и тихо предложила:

– Поезжай на дачу на пару дней, поспи, пусть всё уляжется.

Предложение прозвучало как спасательный круг, брошенный в глубину.

Утром она уже собирала вещи – с точной, почти лихорадочной сосредоточенностью. Альбомы, карандаши, софт-пастель, акварель, свитер, книги, которые, скорее всего, не откроет, варенье в банках, телефон и зарядка.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.