# Эта девочка

Юля Соболевская

Главная героиня романа - безымянная девочка, каких тысячи на всем белом свете. Она живёт в богатой и красивой семье, где есть все, кроме любви: малышка растет сиротой при живых родителях.
Неприязнь матери и равнодушие отца приводит к трагедии. С маленькой героиней случается беда, которую она, словно самый страшный секрет, прячет внутри себя и называет "лишней косточкой". Отныне жизнь этой девочки делится на до и после.
Эта книга о том, как нежеланные и нелюбимые дети справляются с внутренним одиночеством, но всё-таки взрослеют и находят опору внутри себя.

## 1

Я глядела на дверь и все не решалась позвонить. В какой-то миг меня качнуло, и я почувствовала, что начала засыпать, стоя на ногах: бессонное дежурство давало о себе знать.

– И зачем я только сюда припёрлась! – пробубнила я.

Дело было не только в недосыпе: до отвращения не хотелось здесь находиться, вот и мое тело решило стремительно «отключиться»…

Всё же я осторожно позвонила в дверь. Тревога неприятно кольнула в груди, мое негодование все не заканчивалось: зачем я сюда пришла? Что бы там ни было, пусть все закончится скорее!

Я закрыла глаза и представила, как ложусь в ванну, наполненную до краев горячей водой. Я окунаюсь, вода расплескивается, а мне заложило уши. И вот я сижу в ванне, слегка оглушенная, но довольная и счастливая…

– Привет, сестрёнка!

Я резко открыла глаза. Слух внезапно вернулся, ванна исчезла, а передо мной стояла маленькая кудрявая блондинка – моя невестка – жена брата. Я не раз слышала, как он за глаза называл ее уличной болонкой…

– Привет! – я неважно помахала рукой и переступила порог.

В нос ударил аромат свежей выпечки. Принюхавшись, я почувствовала запах ванили.

– Вкусно пахнет! – заметила я.

– Да-да, мы тебя ждали, – щебетала невестка. – Давай куртку.

Я пошла мыть руки и не заметила, как за мной увязалась женщина в униформе. Я от неожиданности отпрянула, а она всего лишь подала мне чистое полотенце.

В родительском доме у нас был дворецкий, который держал целый штат слуг, но я давно отвыкла, что мне под нос прислуга полотенце суёт!

Истинное счастье, что я здесь не живу. Сейчас быстро попью чай с невесткой и убегу еще на пару лет.

Я села на белоснежный диван и посмотрела на стол. Ароматный ванильный кекс лежал на красивом блюде, но аппетита что-то он у меня не вызывал. В хрустальной конфетнице по-царски лежала розовая пастила. Я слабо улыбнулась: помнила невестка о моих слабостях. Я очень любила это лакомство.

Но и оно казалось пластмассовым и фальшивым. Даже почудилось, что она присыпана позолотой, а не сахарной пудрой.

Если найти в мире место – красивое и причудливое – все в нём станет мёртвым, если там хотя бы однажды подышал мой брат. Здесь он жил. Я добровольно пришла в склеп. Мне стало холодно, а в голове, словно вспышки от фотоаппарата, замелькали «кадры» из прошлой жизни…

– Ты замёрзла? – услышала я вопрос.

Я вздрогнула. Голос прозвучал звонко и с эхом, будто спрашивающий крикнул в колодец, где на самом дне сидела я.

– Все хорошо, – я встрепенулась и с удивлением заметила, что обхватила себя руками, будто продрогла до костей!

Я заморгала часто-часто, огляделась и улыбнулась встревоженной невестке. Да, для меня здесь склеп, но все же тут живут люди. И даже не бедствуют!

Я отпила горячего чая и согрелась.

– Поля, давай, ближе к делу, – с нетерпением пожелала я. – Ты хотела о чем-то поговорить? Я очень устала. Сутки выдались сумасшедшие.

Поля грустно опустила глаза и часто заморгала ресницами. Наверное, она ожидала более теплой беседы. Я очень ей сочувствовала, но дружить мне не хотелось: она выбрала в мужья моего брата. Там, где есть он – я выбираю самоустраниться. Поля громко шмыгала носом.

– Понимаешь, со свадьбы больше восьми лет прошло, а мы виделись пару раз: на дне рождении Тимы, и крестинах… Ты ушла из дома, ни с кем общаешься. Даже с матерью… И Тима тебя не видит. Я хочу, чтобы он знал тетю…

Поля замолчала.

Я не в первый раз слышала подобные упрёки. Манипуляции на тему неблагодарной дочери, которая не общается с матерью – отдельные виды самых изысканных издевательств! Я искренне не понимаю, чего ожидают люди, когда произносят подобное? Они хотят найти истину или навесить на собеседника чувство вины? Я решила уточнить у невестки, какой же ее мотив:

– Да, Поля, все так и есть. Что же ты хочешь от меня?

Она будто не слышала:

– Я понимаю… Отец… Отца не стало, ты его очень любила, но не забывай о других родных, которые нуждаются в тебе. Мы все, и Артур очень скучает.

Когда речь заходит о моем брате, к сожалению, рассудительность покидает мое сознание, и выступают эмоции. Я чувствую себя рептилоидом, готовым крушить вокруг и орать на всех подряд. Я глубоко вдохнула и резко спросила:

– Это он сказал?

– Нет, – растерялась Поля. Она положила руки на колени, опустила голову, и, будто стыдясь смотреть на меня, тихо заговорила: – Но… это так. Я просто знаю. Вижу, как он мучается…

Я с облегчением выдохнула. Конечно, Артур ничего ей не говорил. Его устраивает, что я выбрала самостоятельную жизнь.

Я вспомнила день выписки из роддома, когда впервые увидела племянника. Я не разделяла общих нежных переживаний и не умилялась новорожденному. Меня охватил ужас при виде маленькой копии старшего брата. Пусть я и понимала, что этот младенец – чистый лист, мои чувства были в разладе с разумом. Я бы могла подавить их в себе, улыбнуться, присоединиться к всеобщему восхищению, но тело мое начинало трясти. Я не могла обмануть его. Лавина подавленного горя, будто просилась наружу, она хотела низвергнуть мои слёзы на только что родившегося младенца… Поля с сыном на руках подходила ко мне, а я, попятившись назад, медленно двигалась к стене. Помню, я сильно вжалась в неё, а улыбающаяся Поля с ребенком подошла впритык и хотела, чтоб я взяла на руки племянника. Меня охватила паника, ужас и отвращение. Я залепетала «не хочу, не надо» и выбежала из комнаты. Брат опустил глаза, а мать глядела с презрением и злостью. Потом она устроила истерику, орала на меня и называла больной эгоисткой…

Потом Поля как-то высказывала мне, что ей не понравилось, как я отпрянула от ее сына, будто он «кусок какашки»… Даже после этого она все равно пригласила меня в гости. Мне было жаль ее. Она искренне желала, чтоб в ее семье царили тепло и душевный уют. Поля хотела слишком многого: она вышла замуж за мужчину, который мог обеспечить ее деньгами, но о любви и привязанности речи не шло.

– Поля, навряд ли твой муж будет по кому-то скучать, – я старалась говорить ровно и негромко. – Я знаю брата, не ври мне, пожалуйста. Помню только однажды, когда он ходил опечаленный: негде было дурь достать. Это редко случалось, но все же бывало…

Поля раскраснелась и стала обеспокоено ёрзать на диване.

– Очень жаль, если мои слова тебя расстроили, – лукавила я.

Я сочувствовала Поле, но и злилась. Она оказалась девушкой с теплым сердцем, и отличалась от бывших жеманных зазноб брата, ей хотелось простоты и душевности. Хотя она и соблазнилась толстым кошельком брата, но теперь тосковала по крепким объятиям, весёлым застольям и открытым беседам.

Наверное, ещё и недосып сказывался, но сил любезничать с ней не было. Да и выступать в роли психолога я совсем не желала. Хотелось брякнуть «сама дура виновата» и уйти восвояси…

– Артур – типичный мажор, и ценности у него совсем не семейные…

– Но как же…

– Большой дружной семьи не будет, – я поджала губы. – Тепла и понимания между нами никогда не было, так уж случилось, и, прости, навряд ли у тебя есть суперсила, чтоб как в сказке, снять проклятье нелюбви. Да и зачем оно тебе: ноша непосильная. Из палок и мусора дворец не построишь.

– Я просто хотела не быть одинокой…

– Понимаю, – я кивнула. – Но такова реальность. В детстве я часто плакала, а сейчас смирилась. Но ты не одинока: у тебя есть сын. Занимайся его воспитанием. Я же в этом участвовать не хочу, прости.

Поля сидела онемевшая и как будто слегка пришибленная моей правдой. Я же поспешно встала и направилась к выходу. За мной закрылась дверь, а Поля, наверное, так и сидела обездвиженная.

Я шла быстро-быстро, а хотелось побежать. Все же я замедлилась, остановилась и вздрогнула всем телом. Меня слегка затошнило, будто я съела что-то несвежее.

– Траванулась в этом гадюшнике! – пробубнила я и направилась домой.

Я искупалась и легла спать. Сон не шел. За сутки я поспала часа два, но разговор с невесткой все не выходил из головы.

Я вспоминала прошлую жизнь.

## 2

Я родилась в обеспеченной семье. Отец заработал достаточно, чтоб несколько последующих поколений не бедствовали.

Папа старше матери на десять лет. Они принадлежали разным мирам. Я улыбаюсь: звучит фантастически. Мать торговала бельём на рынке, отец по рынкам не ходил. Не знаю в какой точке мира произошел надлом, и они встретились, но такова судьба. Наверное мне и моему старшему брату нужно было родиться в союзе этих двух совершенно разных людей.

Вот так и получилось: я – вылитая копия матери с характером отца, брат – наоборот – похож на отца, но унаследовал материнский нрав.

Мать сбежала с третьего курса экономического, и работала на рынке со своей тёткой. Родителей у нее не было. Предыстория печальная: их лишили родительских прав.

Некоторым людям, наверное, не нужно рожать детей, и моей матери это касается тоже.

Мама всегда была хорошенькой: высокая, худенькая, кудрявая и русоволосая. Так и привлекла отца. К счастью глаза у меня не голубые, как у нее, а папины – карие.

Отец женился на матери, и теперь у неё целая сеть магазинов нижнего белья…

Папа всегда напоминал мне повзрослевшего принца Эрика из диснеевского мультфильма о русалочке: он был высокий брюнет и всегда улыбался так тепло и нежно.

В детстве мне искренне казалось, что он выбрал в жены не настоящую русалочку, а ведьму Урсулу, что притворялась ей…

Родительский дом страшил меня. Мать обставила его по своему вкусу, и он мне совсем не нравился, даже пугал. В нем не было ярких красок, он походил на ледяной дворец снежной королевы, с острой мебелью в одной цветовой гамме.

Вообще все было острым, скользким и холодным в доме. Так я глядела на мир дома детскими глазами. Я знала весь гардероб матери, всю ее обувь, а это были самые разные туфли на шпильках. Она меняла их каждый день. Я узнавала, что она идёт ко мне по звукам каблуков.

Я видела красивые стройные голени с тонкими щиколотками, и слышала приглушённый ее (матери) голос. Но она не обращалась ко мне, не звала меня. Она разговаривала с няней. Я разглядывала носки ее туфель, мне казалось это увлекательным и забавным, но я не помню, что видела ее руки. Она не наклонялась ко мне и не обнимала. Я даже не помню её запаха. Мне хотелось учуять маму, потрогать ее щеки, заглянуть в глаза, но она так и осталась для меня неизученным инопланетным существом в ярких туфлях.

Фантазирую, от нее пахло вкусным дорогим парфюмом… Будучи чуть старше я и предположила идею, что папа по ошибке женился на Урсуле, иначе я не могла взять в толк, зачем она мне демонстрировала свои идеальные ноги?! Чтоб хвастаться, конечно же! Это были ноги, а не щупальца осьминожки! На самом деле я просто была ей неинтересна, но мне понравилась идея с разоблачением Урсулы…

С папой все было по-другому. Я помню его широкую грудь, большие руки и улыбающееся лицо. Он был тёплый, как солнышко. Папа хватал меня на руки и кружил, кружил, кружил… Я визжала от радости.

Помню, я сидела на его руках и гладила пальцами по лбу. Мне нравилось, когда папа поднимал брови, и на лбу образовывались гладкие складочки. Я была в восторге. Я считала их наличие признаком взрослости и мудрости. Папа был великолепен со складками на лбу. Я мечтала о таких же. Я усаживалась к нему на колени, просила поднять брови и гладила пальцами по мягким кожаным дюнам!

Родители – это проводники в мир. Через их отношение к ребенку у него и складывается последующая взаимосвязь с миром. Я росла, мир мне представлялся полярным и контрастным, женщины-няни меня пугали, они казались холодными и странными существами, но и ослепительно красивыми, как туфли матери. Правда, когда они разговаривали со мной, хотелось заткнуть уши, потому как их говор напоминал жуткие звуки стучащих каблуков. Няням было разрешено многое: с позволения матери они и подзатыльники раздавать могли, и накричать, и отшлепать.

Знал ли отец об этом?

Наверное, он был слишком занят работой, и полностью доверял матери. Я же была так запугана, что и не думала, плохо это или хорошо, я думала все, что происходит – правильно.

Мои няни менялись часто, и мне не очень везло: ни с одной не случилось любви. Они все были похожи на мать.

В этом была взаимосвязь: она их выбирала. Каблуков они не носили, но вели себя отстранённо-холодно. Они всего лишь выполняли свою работу, были неплохим функционалом, но душой не вовлекались. Я чувствовала их отвращение рядом со мной. Я была замкнутой, погруженной в себя, маленькой интроверткой. Из меня слово было не вытащить, а няни и не старались.

Сейчас я осмелюсь предположить, что каждая будто что-то отыгрывала на мне. Иначе почему они все были так холодны? Ни одну не насторожил момент, что мать ребенка позволяла его бить! Им словно дали разрешение использовать меня унитазом для слива неразрешенных проблем…

Мать я не видела по несколько дней, но всегда ждала ее. Она приходила внезапно, цокая каблуками, давала распоряжения, подходила ко мне и глядела как на обезьянку в зоопарке, спрашивала у няни, как я ем и какое у меня поведение, и опять уходила.

Я много рисовала и лепила для нее. Все поделки я аккуратно складывала в кучку и ждала заветный топот каблуков. Когда он раздавался, я оголтело бежала на встречу, размахивая руками, в которых держала пачки рисунков.

Урсулу-мать скорее раздражало мое поведение. Она без интереса глядела сначала на рисунки, потом на меня, а потом на няню. Затем уходила. Я не понимала, что происходило, но помню, как замирала и цепенела, а внутри меня что-то угасало.

Нянькам тоже не нравились мои поделки, они совсем не реагировали на них, им было важнее удовлетворение моих физиологических потребностей – это и было их работой. Именно в те моменты одиночества, когда рядом находилось много людей, но никому не было дела до моих чувств, со мной что-то произошло. Я спрятала рисунки и поделки и стала очень-очень тихой и замкнутой. Наверное, это оказалось всем в радость: бесшумный молчаливый ребёнок – наверное, счастье для любой няньки или родителя…

Мужчины – папины друзья и знакомые или коллеги по работе были, как на подбор, мягки со мной. Мне нравилось, когда приходили папины гости. Я любила усесться папе на колени и разглядывать всех. Было очень интересно и безопасно…

Конечно, повзрослев, я не глядела на мир так контрастно: женщины-матери – холодные, мужчины-отцы – теплые. Не все так полярно, но как бы то ни было общий язык я лучше находила именно с мужчинами.

С папой много теплых воспоминаний, хотя я нечасто видела его из-за работы. Они с матерью спали в разных комнатах, и когда мне было страшно, я бежала к нему под одеяло. Я верила, что папа спасет меня от чертей и призраков. И однажды папа-волшебник подарил мне талисман от кошмаров – он принес из кухни корочку черного хлеба, поцеловал и положил мне в ладошку. Его нужно было спрятать под подушку перед сном, и тогда ночь пройдет спокойно, быстро и безопасно.

Папин талисман охранял мои сновидения…

Проходили годы, я росла, и житье в родительском доме становилось все невыносимее. Равнодушная Урсула и теплый, но отсутствующий принц Эрик, занятый работой, были несостоявшимися родителями, пусть и отца я очень любила и всегда ждала. Правда, я больше помню чувства грусти и печали в бесконечном ожидании, а счастье короткой встречи ощущалось призрачно, будто проблеск солнечного луча в затянутом облаками небе.

Когда в мою комнату стал пробираться старший брат, дом и вовсе казался гигантским драгоценным камнем, сияние которого режет глаза, и хочется плакать…

Я пряталась от одиночества в книжках. Мне нравилось фантазировать и сочинять истории. Изначально родители вдохновили меня поглядеть на семью, как на диснеевский мультфильм, только с небольшими моими поправками. Сказка в моих фантазиях пошла наперекосяк, потому что папа-принц женился не на той принцессе. Себя же я видела плодом этой роковой ошибки, несчастной русалочкой, лишённой хвоста и изгнанной на землю. Я мечтала, что однажды всё-таки обернусь русалочкой и вернусь в море…

А вот кем был старший брат?

## 3

Артур был желанным ребёнком. Он старше меня на десять лет, как и отец мать. Мать очень любит его и, уверена, он в детстве был удостоен ее объятий, а не демонстрации острых шпилек. Его она называла нежно «сынок», меня же низко и, словно разочаровано, «эта девочка». Меня удивляло, как мать расцветала рядом с братом, и как леденела, когда мимо проходила я. Меня она родила, потому что отец очень хотел девочку, а не потому что она так страстно желала стать матерью дочери. Наверное, меня бы и не покалечила участь нелюбимого ребёнка, но, видя, как оживала мать с Артуром, детское мое сердечко разрывалось от обиды. Я и старалась расколдовать ее, когда рисовала или что-то мастерила, но никаким волшебством чары было не снять. Нет любви – из пустоты она и не возьмётся. Мать не хотела, чтоб я родилась, и искренне об этом заявляла…

Артур высокий голубоглазый брюнет, обаятельный, атлетичный, красивый и, конечно, самовлюблённый – мечта провинциальных малолеток. Он вылитый отец с глазами матери. Как и я – похожа на мать, но с глазами папы. Эта необычная диковинка в нашем облике навела меня на мысль, что я гляжу на мир как папа, он – как мать.

Папа – погруженный в себя интроверт, сдержанный, дипломатичный, но в отношениях со мной очень открытый и теплый. Я такая же, правда мне некуда было выражать нежность, кроме как ему.

Мать – яркий экстраверт, люди – её энергия, она любит быть в центре внимания. Казалось, любая дорога, где она ступала, есть сцена, а снизу – с партера – рукоплещут поклонники. Артур был таким же.

Мне нравятся эти качества характера, наверное, кого-то бесят такие люди, но я думаю так: нравится человеку внимание, ну и пусть получает его, имеет полное право, лишь бы меня не трогал. Бывает и так: вдруг этот человек вступает в негласный бой с тобой, потому как решает, что ты соперник и претендуешь на его «сцену» – другое дело. Хотя это только его «война».

Я нарочно ни с матерью, ни тем более, с братом сражаться за мнимую власть не хотела. Но мать видела во мне соперницу, иначе не могу объяснить, почему она так менялась при виде меня. Я чувствовала себя букашкой, к которой она испытывала лишь отвращение и ненависть, и так и желала, столкнуть со своей арены. А я всего лишь хотела просто быть!

Артур относился ко мне теплее, чем мать, называл «сестрёнкой», но разница в возрасте была значительной, общих тем для бесед никогда не находилось, да я и не особо помню, когда мы разговаривали. Просто я знала, что у меня есть брат, который учится в Англии, и раз в квартал приезжает на каникулы.

Сколько бы мне лет ни было, хоть пять, хоть десять, хоть пятнадцать, я помню, что у Артура всегда был переходный возраст. Он застрял в вечном пубертате. Хотя был очень умным, хитрым и любознательным парнем. Друзья у него были такие же. Когда они приходили к нам в гости, моя голова гудела от такого количества «братьев» в разных обличиях.

Если описывать его образ жизни, получится скудноватый замкнутый круг: дом – работа – клубы – запрещённые вещества – случайные связи. Я бы не просуществовала в таком режиме долго, а-ля американские горки, пусть и считаю его (режим) бедным и убогим.

Артур – типичный мажор, кутила, чтоб стать счастливым, ему достаточно одной красивой молоденькой женщины, зелья, чтоб растормошить нейромедиаторы, и гулянки на всю ночь. Желательно – все это вместе. Он настолько пал в удовлетворении неизменных потребностей, что получать радость от обычных вещей, например, объятий с другом, прогулки с собакой – просто не мог. Нужно было изнасиловать свой мозг и нейромедиаторы, чтоб почувствовать себя счастливым. Мне он всегда напоминал орущего младенца, который вечно хотел жрать.

Я часто спрашивала себя, почему я не такая? Почему меня не постигла участь избалованного ребёнка? Может нелюбовь матери создала мне границы, которых у Артура совсем не было? Но любимый ребенок и избалованный ребенок – не одно и то же. Баловать можно от и отсутствия любви, компенсируя благами неумение чувствовать. Вот, возьми денег – только отстань от меня. Артура же любили мать и отец. Наверное, хотели, чтобы он не чувствовал себя обездоленным, а вырос сын, который от вседозволенности превратился в отчаянного гедониста, с неутомимым серотониновым голодом.

Я же от материнской нелюбви и скудного отцовского внимания чувствовала себя маленькой бомжихой или нищенкой. Мне кажется, я и вокруг себя создавала ощущение жалости, тоски и почему-то отвращения – в моих фантазиях люди испытывали эти чувства, когда были рядом со мной. Я была гадким утёнком, беспризорницей и больным умирающим котёнком в помёте. Только, когда рядом был отец, мое самоощущение менялось, я гордилась, что у меня есть папа, и я его дочь.

Мне всегда было интересно, кем же ощущал себя Артур? Наверное, он бы и не понял, о чем я его спрашиваю – навряд ли он мог так рефлексировать.

Помню, в один вечер он привел друзей домой, они курили, выпивали, громко разговаривали и смеялись. Мне было лет десять-одиннадцать, я вышла к ним в пижаме, подошла к брату и спросила: «А зачем ты все это делаешь? Может, пойдем завтра в зоопарк?»

Раздался такой хохот, словно я сморозила вселенскую глупость, а брат, смеясь, ответил: «Какой зоопарк, сестрёнка?! Я уже большой мальчик! Иди спи!»

Помню, я тогда удивилась, но ведь взрослые тоже ходят в зоопарк? И там никогда не бывает так громко, как тогда в зале с пьяными смеющимися молодыми людьми.

В общем, наши с братом вкусы совсем не совпадали. Но однажды темной ночью он предложит мне сходить в зоопарк в обмен на мое молчание…

## 4

Шли годы, Артуру почти исполнилось тридцать – родители просили внуков. Наверное, это эгоистичное пожелание, но брат воодушевился, и вскоре привел домой невесту. Как и отец когда-то, он познакомился с простой бедной девушкой, гораздо младше себя. Я до сих пор не знаю, где они встретились, но отношения развивались так быстро, что свадьбу сыграли через месяц после встречи с родителями.

Даму сердца звали редким именем Аполлинария – мы все называли ее Поля.

Мать бесилась. Ей не нравилась невестка. Она мечтала о девушке из общего круга – достойной и богатой – забывая, как сама будучи простушкой, пленила отца и вышла за него замуж.

Полю она за глаза называла Аполлинарией-ламинарией. Она считала сноху морской водорослью: скучной пустышкой, и верила, что та не полюбила Артура, а соблазнилась его положением. Наверное, так думали многие. Я же смутно помню свои переживания по поводу выбора брата и скорой свадьбы. Я выбрала позицию наблюдателя, особо не вовлекаясь в происходящее.

На момент росписи Поле было двадцать лет – она моя ровесница. Образования у нее не было: она окончила одиннадцать классов и ещё не успела понять, кем станет, когда вырастет. Наверное, встретив Артура ей и пришло озарение – она родилась, чтоб выйти за него замуж.

Поля полностью зависела от мужа, потому терпеливо сносила и его поздние приходы, и разгульный образ жизни. Днём Артур работал, по ночам – отдыхал в клубе. Конечно, такое происходило не каждый день, но часто настолько, чтоб Аполлинария начинала испытывать тревогу.

Она часто донимала меня звонками и жаловалась на мужа и его плохое поведение. Я слушала в пол-уха. Ничего нового в тех получасовых беседах не узнавала: Артура ничего не изменит. В конце концов, она устала тревожиться о часто отсутствующем супруге и занялась своей внешностью.

Есть такое убеждение, что сын выбирает в жены девушку похожую на мать. Внешне Поля несильно на нее похожа, единственное – тоже блондинка – правда, крашеная. По характеру невестка мне даже нравилась: она была простодушной и милой, пусть и глупой и алчной, раз выскочила замуж за первого встречного мажора. Честно признаюсь, сама не знаю, как бы я поступила на ее месте, ведь я не родилась в ее теле, и судьба у меня другая. Но рассуждать интересно. Похожи невестка и сноха в одном – обе «любили мишуру, цацки и бабки». Это я случайно услышала в разговоре двух горничных. Наверное, им виднее…

Иногда же Артур выбирал дом, а не гулянки. Пожелание родителей исполнилось: Поля ждала ребёнка.

С рождением сына Артур как будто изменился. Стал домашним любящим внимательным отцом и мужем. Поля доставала меня звонками и бесконечно расхваливала супруга. Вскоре ему наскучила тихая семейная жизнь, и он вернулся к привычной клубной рутине.

Невестка плакалась мне. Я попросила ее больше не звонить – мне становилось дурно от такого количества чужих слёз и переживаний. Я не психолог.

## 5

Возраст двенадцатилетия для меня омрачен гадкими событиями. Они оставили глубокий след в моей жизни, и только видя, слыша или вычитывая где бы то ни было это число, я замираю.

Артур превзошел уровень своих гедонистических возможностей и посягнул на запретное: мое тело. Разрешив внутри себя это сделать, он выпил с дьяволом на брудершафт и продал свою душу. Он, как и прежде, мог кутить и развлекаться, но по происшествии лет десяти-двадцати дьявол попросит счёт и навсегда заточит душу брата в аду.

Он продал себя, и совершил преступление против меня – с этого момента Артур окончательно лишился себя как человека.

Конечно, это все метафоры, но именно так я характеризую злодеяние, и жду возмездия. Я слишком слаба и труслива, чтоб привлекать суд земной, поэтому ярко представляю, как будет беспощаден и жесток небесный – есть он или нет.

… Было лето – июнь месяц. Поздняя ночь. В доме тишина: все спали. Артур вернулся из клуба. Странно, что так рано, обычно он приходил с рассветом.

Он осторожно зашёл в мою комнату. Я сразу проснулась, спросонья, но узнала его и насторожилась. Братско-сестринских отношений между нами как таковых не было, он не интересовался моими успехами или неудачами, и это было взаимно, потому тревога внутри разрасталась до невообразимых размеров – от страха я подобралась к изголовью. Я смогла дотянуться до ночника и включить его.

Глаза у брата были красноватые, а зрачки необычайно широкие. Я тихо позвала его, а он шикнул, будто не хотел слышать мой голос, наверное, он трезвил его, возвращал в реальность. Я так фантазирую, надеясь, что у него всё-таки была совесть, и он не настолько пьян, чтоб осознать задуманное.

В двенадцать лет я не понимала, чего именно он хотел, но инстинктивно сжалась в комок и вцепилась в одеяло. Сердце забилось часто-часто. Брат не сделал ничего плохого, но я чувствовала животный страх. Меня накрывала паника, и я начала торговаться с Артуром.

Я достала из-под подушки чёрствый кусочек хлеба и сказала, что это папин талисман от чертей и недругов, но Артур усмехнулся и легонько ударил меня по руке. Хлебушек упал, и я услышала хруст – Артур раздавил его. Папа меня не спасет.

«Тсс! Ты же не хочешь разбудить маму и папу?»

Я неуверенно мотнула головой.

«Как же я забыл! У отца-купца был насыщенный день – он так устал, а мама-драма тебя точно по головке не погладит за то, что ты потревожишь ее сон».

Я поникла, пришибленная чувством вины. Мои настоящие страхи не настолько важны и ценны, чем крепкий здоровый сон родителей. К тому же почему я должна была бояться родного брата? Что бы я сказала родителям?

«Завтра вы с мамой пойдете в зоопарк!»

Я ожила на мгновение, и Артур резко набросился на меня. Я вскрикнула, даже легонько укусила его за плечо. Он навалился на меня всем телом и схватил за шею. Артур поглядел мне в глаза. Я почувствовала, как мое тело будто превращалось в пластилин: оно отяжелело, онемело, застыло. Оно стало чужим. Звериный озлобленный взгляд Артура слово пригвоздил его к кровати. В это мгновение со мной что-то случилось: сознание улетело из спальни на воображаемую прогулку. Я только сильнее учуяла запах никотина вперемешку с парфюмом, исходящими от брата. Отныне этот смрад будет запускать цепочку домино из воспоминаний.

Я представляла зверей в зоопарке, пока Артур трогал мое тело. Он отныне украл мою власть над ним (телом). Даже это меня так сильно не беспокоило, как страх потревожить родителей, особенно пугала ругань разбуженной матери из-за моих причудов. Зато утром мама проснется выспавшейся и, как обещал брат, мы пойдем гулять. И как я могла этому поверить?!…

В воображении я глядела на животных, любовалась рыбками в аквариуме, наблюдала за змеями и лягушками в террариуме. Рядом была мама и радовалась вместе со мной. Иногда я вскрикивала от боли. Мне почему-то становилось очень стыдно и хотелось заплакать. И вот я почти разрыдалась. Брат заткнул мне рот ладонью. Зоопарк исчез, а я брыкалась под телом Артура.

«Молчи, иначе мама никуда не отведет».

И я молчала. Глотая слезы и терпя боль, я бежала в мамины объятия. Она целовала меня в щеку и признавалась, что я лучшая в мире дочь. Я зажмурилась так сильно, кое-как сжала пластилиновые руки, придавленные Артуром, в кулаки, и это помогло мне забыть про тело.

В голове осталась лишь я и мама. Наконец, я почувствовала, что могу вздохнуть: брат встал с кровати, но я не спешила расслабляться. Он наклонился надо мной и прошептал:

«Ты ведь хорошая девочка, и никому ничего не расскажешь, иначе мамочка не отведет в зоопарк, а папа перестанет дружить с тобой!»

Наконец, он ушел.

Я сквозь слёзы прошептала: «я люблю тебя, мама…»

## 6

Впервые в жизни я произнесла эти слова. Мать мне их никогда не говорила, но в ту ночь, они просто вылетали из меня.

Я долго лежала с зажмуренными глазами и бесконечно твердила, что люблю маму. Мне кажется, я на время тронулась умом и превратилась в младенца. Я прижала кулачки к груди, подтянула ноги к животу и тихо-тихо плакала – совсем как забытый младенец в пеленках, который уже не ждёт взрослого, но всё-таки поскуливает, надеясь, что к нему подойдут и возьмут на руки.

Под утро я заснула, а когда проснулась первая мысль, что пришла в голову: «какой кошмар мне приснился!». Не открывая глаза, я просунула руки под подушку, но не нашла папиного талисмана. Я вскочила с кровати и тут же упала на колени – так болело все тело. На полу я и увидела крошки хлеба…

Я совсем не плакала, даже когда увидела грязную в крови простынь. Мне нужно было срочно все это убрать, чтоб никто не успел заметить, и привести себя в порядок.

Неужели мы пойдем гулять.. с мамой? Я слабо в это верила, но все же подготовилась, нарядилась и даже расходилась по комнате. Теперь в теле ощущалась небольшая ноющая боль, как после занятий по физкультуре иди езды на велосипеде…

Мать уехала рано утром. Прогулка со мной не входила в ее планы. Я плакала от обиды полдня и грустила, что Артур меня обманул. Я смутно помнила, что творилось ночью, все происходило, как во сне, но теперь – днём – я ясно чувствовала боль за то, что он меня одурачил.

Ещё целых три раза брату удавалось меня одурачить. Я не могла сказать ему нет, но сделала новый талисман – попросила папу поцеловать свежий кусочек хлеба – надеясь, что он спасет от брата. Я даже собрала крошки от того сухаря, что раздавил Артур в роковую ночь. Я выложила их на платочек, и каждую ночь высыпала у порога. Я думала, что это остановит брата, пока горничная всё-таки не вымела «волшебную пыльцу».

Но я была беззащитна и верила, что, может, обмен удастся, и мама полюбит меня, если я потерплю ещё одну ужасную ночь? К тому же злодейство происходило глубоко за полночь, после я резко засыпала, будто меня усыпляли, а на утро ощущала произошедшее приснившимся кошмаром. У меня была надежда, что Артур не обманывает, и мама одарит меня вниманием, но и про талисманы всё-таки не забывала…

## 7

… К нам в гости частенько захаживали подруги матери со своими детьми. Я помню одну гостью – богатую вдову, она приходила с сыновьями – близнецами десяти лет. С ними я дружила. Мальчишки были задорными и весёлыми. Я даже приглашала их в свою комнату. Там мы играли и читали книжки. Я показала любимую – сказки Андерсена. В книге были потрясающе живые картинки. Я больше всего любила русалочку.

Мне и раньше нравились сказки, но после того, как меня испортил брат, я сильнее испытывала к ним необъяснимую любовь в перемешку с грустью. Когда я глядела на русалочку – одиноко облокотившуюся на камень на дне моря и смотрящую вверх – очень хотелось плакать. Я завидовала ей и не понимала. У нее была любящая семья, а ей хотелось на землю к парню, которого она едва знала. Это было странно. Я мечтала обернуться русалкой и уплыть далеко-далеко в море.

Иногда я настолько растворялась в фантазиях, и начинала верить, что моя вселенная – мир чудес, волшебства, добра и магии, где я и родилась, но волею судьбы меня поместили в прóклятую семью.

Я выдумала подругу-русалку и назвала Нитой. Я искренне верила в нее и мечтала уплыть с ней. Я рассказала о ней близнецам и мы вместе стали искать способ, чтобы отрастить хвост и уплыть в море. Мальчишки тоже были не прочь обменять ноги на хвост, охотиться на акул и искать сокровища в затопленных кораблях.

Я придумывала различные обряды: гуляла возле ручья у дома, собирала ракушки и прятала под подушку, чтобы утром проснуться под водой.

Я глядела на водную гладь, закрывала глаза и, буквально, чувствовала запах воды и водорослей! Внутри я рыдала навзрыд, что не могла вернуться домой – в море. Эти моменты были словно ностальгия: я будто и в самом деле была русалкой, но вынуждена бродить по свету, а не плавать в воде…

Как мучительны были эти переживания! Как страстно я мечтала уплыть, лишь бы не ходить домой!

Мне было двенадцать лет, но я все же надеялась, что план по подкладыванию ракушек под подушку осуществится. Я так же верила, что и кусок хлеба, поцелованный отцом, спасет от домогательств брата…

Но я просыпалась на своей кровати. Вокруг была та же комната, и никакого волшебного подводного мира. Это было горем!

Вскоре богатая вдова стала реже к нам приходить, а если и гостила, то без детей. Близнецы разболтали своей матери, что я хожу на ручеёк и вызываю русалочек, та рассказала моей.

Она была в бешенстве и заметила, что никогда не чувствовала такого стыда за меня – «здоровую девку», у которой уже «грудь начала расти, а мозгов как у пятилетки». Матери было неинтересно, почему я придумывала сказки, ей невдомёк, насколько мне ужасно жилось в реальности, раз мечтала «уплыть» в море. Мать припугнула меня походом к психиатру, и я рассталась с Нитой…

Я рассталась и с идеей, что брата остановят крошки хлеба на пороге, и он не зайдет внутрь – волшебных бобов не существовало.

У меня начались месячные. Я повзрослела и прозрела, не знаю, связано ли это с наступившей менструацией, но однажды я удивилась: дверь можно и закрывать на ночь! Не зря же на ней присутствовала эта функция.

Наверное, я просто приняла: мать-антарктида не растает, русалкой я не обернусь, а вот единственное, что остановит брата – закрытая на ключ дверь. Я попробовала. Это помогло. Но как я тряслась, когда он дёргал ручку снаружи! Я боялась его гнева из-за отказа, больше, чем насилия! Я боялась лишиться покорности!

Но Артур не злился ни утром, ни днём, он вообще ходил как ни в чем ни бывало. Вскоре уехал на учебу в Англию. Больше он меня не трогал.

## 8

Я не плакала. Я не грустила и не горевала. Оплакивание случившегося ужаса произошло гораздо позднее, через годы, когда я выросла и набралась смелости принять то, что случилось. Тогда и произошел катарсис: я рыдала несколько месяцев…

До этого же моя душа выбрала замереть и вытеснить злодеяние. Я представляла его так: оно засело внутри, как неизведанное нечто, но отныне родное – часть меня – новая кость или орган. И мироощущение разделилось на до и после появившегося спрятанного секретного органа. Я называла его косточкой.

Главным страхом жизни отныне стало разоблачение. Я не думала о косточке, но помнила, что она есть; она мешала, я боялась, что кто-то узнает о ней. Иногда я находила в себе силы признать, что дрожу от ужаса, если кто-то догадается о том, что делал брат. Свое тело я чувствовала куском плоти, закоченевшим в стыде. Он был настолько силен, что хотелось исчезнуть из мира. Я была благодарна стыду: он защищал меня от воспоминаний. Как только они всплывали, в мое тело будто ударяла молния, и мысли о прошлом тут же рассеивались…