# Принцесса и рыцарь

Кристина Выборнова

«Принцесса, которая вечно падает в овраги», – так называют Ксюшу в поисковом отряде. «Цыганский мент с дурацкими шутками», – так отзываются волонтеры о майоре Розанове, который прибывает проводить операцию по поимке маньяка в лесах Владимирской области. А можно ли назвать настоящей любовью чувство, которое резко вспыхивает между ними в первый же день, – непонятно. Чтобы спасти пропавших детей, за четверо суток, что идет расследование, им предстоит научиться доверять не только картам и логике, но и людям, которые работают рядом с ними, и голосу сердца, звучащему вопреки всему.

## Глава 1. Ночь.

Когда я впервые пришла в наше отделение добровольческого поискового отряда, то сама чувствовала себя так, будто потерялась в лесу, из которого невозможно выйти. После развода и смерти последнего близкого родственника – бабушки – я, несмотря на солидный возраст в тридцать пять лет, нуждалась в каком-нибудь заменителе семьи. Так им и стала подруга Таня на десять лет меня младше. До череды несчастий в моей жизни я не находила в ней ничего привлекательного: она казалась мне утомительно активной, заносчивой и по-молодежному категоричной. Мнения она буквально признавала два: свое и неправильное, а ее представления о том, как надо жить, были такими жесткими, что их можно было смело вырезать в алмазе.

В том числе Таня увлекалась благотворительностью, помощью обездоленным, бомжам и брошенным животным в таком объеме, что мне сразу вспоминалась поговорка про «причинить добро и нанести пользу». Нет, как раз бездомные и бедные были наверняка рады ее помощи, в отличие от знакомых, которых она задалбывала упреками в бездействии и агрессивными просьбами подписаться на пожертвования.

Меня же тогда Танина активность просто спасала. «Как ты можешь тут лежать и разводить страдашки по какому-то бывшему в теплой квартире, когда люди сейчас замерзают насмерть? – говорила она в ответ на мои жалобы. – Давай собирайся, пойдем на точку. Бездомных покормим, ныть расхочется сразу!»

Когда я говорила про одиночество и отсутствие близкой родни, Таня сразу же говорила, что мне грех жаловаться: у меня полно двоюродных и троюродных братьев-сестер, а также имеется родная тетя. К тому же, я – здоровая лошадь, на которой можно пахать. А вот в детском доме полно детей, которые не нужны ни государству, ни родным. Мы сегодня же туда едем волонтерить!

Если я, забывшись, жаловалась, что у меня после всех этих разводов и похорон нет сил работать, мало денег и приходится экономить, тут Таню просто взрывало возмущением.

«Ксюша! – говорила она, со стуком ставя на стол обколотую от предыдущих приступов возмущения кружку с чаем. – У меня просто слов нет! Тебе не стыдно? Посмотри на свои полки – там на одной крупе можно год жить! Ты работаешь из дома, в тепле и уюте, сколько захочешь! Хочешь – пишешь свою музыку, не хочешь – расслабляешься и сопли размазываешь, как сейчас! И никто тебя не выкидывает на улицу, потому что аренду квартиры тебе платить не надо! Твое «нет денег» значит, что ты в Турцию не можешь съездить в этом году! А ты знаешь, есть множество людей, которые не могут доехать даже до Москвы! Даже когда им очень нужно! Потому что на билеты нет денег!»

Тут я умывала руки и соглашалась, что живу действительно неплохо. Мне вообще казалось, что Таня меня слегка презирает. Она не понимала, почему я, здоровенная тетя, такая плаксиво-чувствительная, как можно переживать о том, что заказчик хочет некрасивую мелодию для песни, или о том, что аранжировка никак не получается. Кроме меня, у Кати было еще несколько протеже, таких же, как и я, нытиков, которыми она «занималась», втаскивая во все подряд волонтерские проекты.

В поисковый отряд я попала именно через Таню, которая работала там координатором, то есть висела на телефоне во время ночных дежурств. Идея спасения пропавших и заблудившихся людей показалась мне очень привлекательной, и я попросилась в отряд. Таня охотно ввела меня «в ряды» и, конечно, тоже хотела сделать координатором, но я оказалась слишком невнимательной и нерасторопной для такой работы. Зато в рядах живых поисковиков зияло столько дыр, что там даже мои сомнительные умения пригодились.

Работала я по свободному графику, поэтому ночные выезды меня особо не смущали, если находился кто-то, кто возьмет в машину. Сама я водить тоже с грехом пополам умела, но не любила этого делать по незнакомым ночным дорогам.

На выездах надо было бродить по лесам и полям, обычно в самое неурочное время. Этим занимались отряды поисковиков, но их нужно было кормить и поить чаем. Вот под это для начала и приспособили меня.

«Моим» отрядом руководил Анатолий Швец, по прозвищу ДядяТоля: хмурый широкий мужчина неопределенных лет, кажется, бывший военный на пенсии. У него были слегка прищуренные и зоркие, как прицелы, голубые глаза и равномерная седоватая щетина что на голове, что на подбородке. Бывал он часто, как говорится, резковат, зато умел так пронять словом, что доставал людей для отряда буквально из-под земли.

«Сидишь? День рождения у тебя? – писал он на форуме в ответ на отказ выехать на точку. – Ну сиди, празднуй. Одной заблудившейся бабушкой больше, другой меньше, правильно?»

Кроме Швеца, были и другие члены «прочесывающих» леса отрядов, кто мне нравился даже больше: Алена, немолодая, очень приятная женщина большущего роста, Вадим, наш громкоголосый юный энтузиаст, увлекающийся исторической реконструкцией, Иван Иваныч Лебедев, который каждый проход по лесу ныл, жаловался и охал, и тем не менее приходил в отряд еще и еще и даже один раз первым нашел человека… Ну и еще множество хорошего народу: и совсем молодых, типа Тани, и пожилых. Было даже несколько семейных пар, явно очень прочно спаянных общим делом спасения людей – я всегда смотрела на них с тайной завистью.

Сама я тоже несколько раз сходила в леса в составе поисковой «лисы» (отряда) Швеца. Было тяжело, к концу начинали ныть спина, голова и ноги, но мне все равно нравилось. А вот ДядеТоле не особо.

– Слушай, каждый должен быть на своем месте, – говорил он. – Ты из тех женщин, чье место на кухне. Вот там тебе за все большое спасибо. Ребята приходят – и пожрать, и попить, и прикорнуть – ну, все есть! А здесь ты мне весь отряд тормозишь – то тебя через дерево переведи, то ты в овраг скатилась. То очки уронишь, то ногу сотрешь. Такая принцесса, только тебя и спасай. Что молчишь, не согласна?

Я кивала с внутренней досадой и наружней неловкой улыбкой: что тут спорить, если я действительно на ровном месте скатилась в овраг, перепугав всю десятку, да и очки роняла миллион раз: зрение у меня было никуда от постоянной работы за компьютером и разглядывания нот. Да, конечно, я могла перейти на линзы, но в случае лесных поисков это не спасало, а еще и усугубляло: один раз я чуть не выткнула себе глаз веткой. В общем, я лес любила, а вот он меня – не очень. Но и в импровизированной кухне, которую мы устраивали то в палатке, то в вагончике, то в чьей-то просторной машине, тоже было хорошо. И особенно здорово – в моменты, когда кто-то вбегал со словами: «Нашли! Живой!»

Этим жарким августом работа у меня что-то совсем завяла. Заказчики песен и аранжировок, видимо, разъехались по дачам. А потом, судя по валу заявок в отряд, все эти отдыхающие принялись массово теряться в лесу.

«Детские» заявки, то есть когда теряется ребенок, обычно нервируют народ сильнее всего: у многих отрядовцев свои маленькие дети. Да и общаться с родственниками пропавших очень тяжело – они все время рыдают, и вынуть из них нужную для поиска информацию способны только самые устойчивые из нас.

Поэтому увидев на форуме заявку «Владимирская область, пропали в лесах два ребенка», я малодушно решила не высовываться и придумать себе срочные дела. Но ДядяТоля, явно что-то почуяв, позвонил мне лично, на мобильник.

– Дела у нее срочные! – гаркнул он басом, выслушав мое мямленье. – Ну давай-давай, пиши дальше песню на свою свадьбу! «Счастья-радости желаем»! Пусть дети в лесу без еды околеют. Ты знаешь, какие там болота? А заморозки ночные?

– Так я же не хожу с отрядами, – попыталась я возразить.

– И что?! Там леса огромные, все будут усталые, помощь, обеспечение нужно. И по карте будешь смотреть, где кто ходит… Короче, я долго тебя буду тут уговаривать? Взрослая дура, а ломается, как принцесса!

После этого оставалось только ехать.

Меня взяла в машину семейная пара лет сорока: Катя и Дима. Оба они были невысокими, крепенькими, рыжеватыми, и, в своих одинаковых пятнистых костюмах для хождений по лесу, чем-то напоминали грибы-подосиновики. Я, с трудом устроившись на заваленном сумками и аппаратурой заднем сиденье их маленькой машины, молча глядела в окно, на бесконечную цепочку встречных и попутных фар. Была пятница, всего девять вечера, народ ломился на дачи, и на узком шоссе мы постоянно вставали в мощные заторы. Мы особо не разговаривали, только Катя периодически заботливо справлялась: «Ксюнечка, не дует тебе?», а Дима молча крутил рулем и потирал рыжеватую бородку.

Наконец, часа через два, мы далеко отъехали от Москвы: дорога стала хуже, но пробки почти исчезли. Фонари исчезли вместе с ними, и вокруг теперь была августовская тьма, густая, как чернила, в которой иногда только слабо светились окошки домов на обочине. Фары выхватывали небольшой конус дороги перед колесами: резко, из ниоткуда, возникали знаки ремонта или ограничения скорости, и ехать было неуютно, как в компьютерной игре, где карта грузится прямо на ходу. Асфальт здесь был шершавый, с гравием, и пел под колесами, издавая зловещий, тревожный гул на одной басовой ноте. Дима и Екатерина то ли этого не замечали, то ли воспринимали не так: разговоры их были спокойными и безмятежными. Ну а я помалкивала.

Подрулили к точке мы часа в три ночи. Я до того успела задремать меж рюкзаков, и теперь вылезла из машины медленно, с дрожью растирая затекшую шею. Было очень тихо, пронзительно холодно и настолько темно, что впечатление о пространстве не складывалось: как будто в черном озере висели, светя фарами, еще три наших отрядных машины, и лучи фар высвечивали узкие полосы асфальта, кусочек опушки и низ нескольких деревьев – прямые, ровные стволы, – наверное, сосны.

Запахивая куртку и вбирая голову в плечи, я быстрой перебежкой двинулась к «Уазику» ДядиТоли. Того не оказалось: уже ушел в лес, как и другие, остались только крепкая низенькая студентка Лена и Вадим-исторический реконструктор, которые были заняты ловлей очень плохого интернета, чтобы проконтролировать движение отрядов по карте.

– Блииин, хоть на крышу лезь, – тянула Лена и ерошила тонкие светлые волосы.

– Не грузится? – спросила я просто чтобы не молчать. Лена только плечами передернула, а Вадим отозвался, как обычно, громко:

– Да вообще! Настолько фигово ловит! Мы тут приехали на закате, коптер хотели запускать, а как запустишь без инета? Смотрела дома карту? Пипец. Тут дачка, там дачка – а так лес кругом, сплошняк. Людей не хвататет, я там кинул на форуме, конечно… – не договорив, он вскочил на капот Уазика, а потом действительно заполз на крышу и принялся так и сяк вертеть ярко светящимся планшетом.

– А мне куда? – спросила я и снова передернулась от холода. – Я хоть чай для всех сделаю, и еду мы привезли.

Лена опять не ответила, а Вадик с крыши махнул рукой куда-то себе за спину. Я обошла Уазик и осторожно, как слепая, двинулась вдоль обочины. В темноте светились еще одни тусклые фары – оказывается, они принадлежали неуклюжему, но вместительному фургончику нашего Иван Иваныча: судя по необработанным бокам, покрытым фанерой, кузов был самодельным, а какой модели кабина, из-за старости машины уже нельзя было понять.

Я осторожно заглянула в открытую дверь: внутри пахло влажными тряпками и табаком, под неожиданно высоким, около двух метров, потолком горела тусклая лампочка-нашлепка на батарейках. Единственная лавочка была вся завалена сумками и рюкзаками, но за ней я разглядела тумбочку, а на ней – плиту с маленьким газовым баллоном и крошечную раковину. Вот, значит, каким будет мое хозяйство на ближайшее время.

Поразмыслив, где может быть вода, я вытащила пятилитровую баклажку из-под лавочки. Мятый алюминиевый чайник торчал носиком из чьего-то рюкзака, спички и заварка нашлись на тумбочке. Так что через десять минут чай уже закипал, а я расставляла на лавочке одноразовые стаканы. В фургоне стало не то чтобы тепло, но хотя бы не так промозгло, свет лампочки-нашлепки расплылся от пара.

дверь кто-то заглянул – по общим очертаниям и недовольному сопению я узнала ДядюТолю и бодро предложила:

– Уже пришли? Чайку попьете? Я уже все организовала…

– Да какой на хрен чаек! – прервал он меня, резко махнув рукой. – У нас тут как всегда все через задницу. Менты приехали. Сказали всем волонтерам собраться на инструктаж у дома пропавшего Димы Липина.

– Какой инструктаж?

– А я откуда знаю! Сейчас работать не дадут, как всегда… – не договорив, он снова махнул рукой и вышел.

Я быстро выключила газ и галопом побежала следом за ним, чтобы не потеряться в черноте. С полицией поисковые отряды имели дело чаще, чем всем хотелось бы. Хотя встречались полицейские, которые искренне пытались нам помочь, было и много таких, которые хамили, отпускали пошлые шутки в адрес девушек-координаторов и только мешали работать. У ДядиТоли на полицию был, видимо, личный «зуб»: он как-то рассказывал, что полицейские из непонятных соображений долго не разрешали провести поиски в лесу, а была зима, и человек за это время замерз насмерть. Сейчас-то, летом, конечно, получше, но ведь пропали дети… Да, хорошего не жди. Кстати, взяла ли я паспорт? Полиция ведь может его потребовать.

Я похлопала себя по карманам, но не успела ничего понять, потому что меня снова усадили в машину к Кате и Диме. Они оба тоже явно напряглись: на меня не обращали внимания, только быстро перешептывались о чем-то на ходу.

– А что такое-то, Кать? – решилась я спросить, когда впереди среди чернильной тьмы закачалась цепочка фонарей и поплыил огоньки деревни.

– Нам хотят запретить поиски?

– Ох, Ксюнечка, не знаю, – Катя машинально перевернула кепку козырьком назад, а потом обратно. – Может быть. Вроде бы сказали не начинать без инструктажа. Должен подъехать какой-то майор…

– Высокий чин, – заметил Дима. – Куда попало такие не ездят.

На этом мы остановились у обычного деревенского дома с двумя уютно горящими окошками, окруженного темными кустами сирени. На обочине выстроилась шеренга машин других отрядовцев, а ближе к крыльцу я увидела огромную толпу: наверное, человек двадцать. Я почти сразу поняла, что это не только наши, а еще и местные жители. Несколько старушек, женщины в цветастых халатах и галошах на босу ногу, мрачные мужики в трениках и тельняшках, с небритыми лицами… Наверное, слух о приезде полиции просочился в деревню.

Я попыталась, щурясь, угадать, кто из женщин может быть матерью пропавшего Димы, но ничего у меня не вышло: на всех лицах горело скорее радостное оживление, чем горе потери.

– Вот погодите, щас полиция приедет и все скажет! – громче всех кричала одна из них, широкая, с красными щеками, в ватнике и шерстяном берете. – Приедет и все скажет!

Мы медленно вылезли из машины. В деревне было чуть теплее, чем на опушке леса, но все равно промозгло: я запахнула куртку и обхватила себя за бока, а Катя с Димой обнялись. Так мы и застыли в нескольких шагах от шумящей толпы, не зная, куда идти и чем заняться. Уже через пару минут ноги у меня начали коченеть. Если так дальше пойдет, я простужусь, и ДядяТоля снова заведет свои речи про «принцесс, которые не умеют подбирать нормальную обувь».

Я попробовала было мелко попрыгать на месте, но меня отвлек рев мотора и скрип тормозов.

На обочину в нескольких метрах от нас юзом влетела какая-то плоская темная машина и остановилась, бросив в нашу сторону тучу пыли и ошметки травы. Из машины резко, как ошпаренный, выскочил какой-то высокий худой парень.

Разглядела я его плохо, но заметила, что волосы у него длиной ниже плеч, одежда явно не форменная, – значит, не полиция, а кто-то из наших или местных. И как раз в это время парень сказал резким высоким голосом:

– Добрый вечер, полиция, майор Розанов.

В руке его мелькнула какая-то красная книжечка – наверное, удостоверение, которого никто не разглядел, потому что парень тут же упихал книжечку обратно в карман.

– Кто тут из поискового отряда? – продолжил он в таком же быстром темпе, будто за ним кто-то гнался.

После паузы в несколько секунд, которая понадобилась для того, чтобы переварить вопрос, мы все осторожно потянули вверх руки, а вперед выступил ДядяТоля. Теперь стало видно, что майор действительно очень высокий – ДядяТоля когда-то говорил, что его рост – метр восемьдесят, а полицейский был выше чуть ли не на целую голову.

– Так, хорошо, ага, – сказал майор Розанов, пересчитав нас глазами. – А кто здесь родственники пропавших мальчиков?

Голоса подали еще три человека, среди которых, к моему изумлению, оказалась та самая активная женщина в красном берете.

– А остальные кто? – спросил полицейский.

– Да мы так… – нестройным хором загомонила толпа. – Просто пришли… Посмотреть…

– Остальные, пожалуйста, разойдитесь, мне нужны только родственники и поисковики.

Эта вежливая просьба почти не возымела эффекта. Часть толпы отошла на несколько метров и осталась за кустом, часть – вовсе не двинулась с места, гомон продолжился.

ДядяТоля повысил голос, чтобы его перекрыть, отчего его слова прозвучали недружелюбно:

– Я руководитель поискового отряда, Швец. Что от нас требуется?!

– Швец… – майор Розанов подумал секунду. – Анатолий Михайлович? Да, я про вас знаю. Сейчас, минутку, разберемся, только народ разгоню… Расходитесь, говорю, кто не родственники и не из отряда!

На этот раз толпа отбежала чуть дальше и зависла у обочины, вытягивая любопытные шеи и кося глазами, как лошади. Их было прекрасно видно, потому что они оказались под фонарем.

– Мы не в первый раз с полицией работаем, тут вы не беспокойтесь, – нетерпеливо сказал ДядяТоля.

– Я и не беспокоюсь, – ответил Розанов рассеянно и, обернувшись, глянул на толпу. – Да что ж такое-то… Ладно, подождите минутку.

После этой вежливой просьбы он вдруг подпрыгнул чуть ли не на метр в высоту, в прыжке повернулся вокруг своей оси, и, наставив длинную худую руку с растопыренными пальцами на толпу, заорал:

– А ну съебались отсюда нахуй, я сказал! Чего, блядь, непонятного?!

Его высокий голос, с очень неприятными для уха визгливыми, режущими нотками, отразился от домов и загулял по деревне, как по коридору, постепенно удаляясь и вызывая хаотичное эхо.

Где-то всполошенно закаркала ворона, взвыли и залаяли собаки. Я на мгновение зажмурилась, а когда открыла глаза, на обочине уже не было ни одного человека. Куда они делись за такое короткое время, было совершенно непонятно. Остались только родственники и мы, в панике смотрящие на полицейского.

Тот тоже посмотрел на нас безо всякого смущения (я заметила, что глаза у него очень большие и, кажется, черные) и сказал снова обычным тоном:

– И вот так всегда. По-нормальному никто не понимает. Пока не пошлешь по матушке, ни черта не происходит. Давайте, пошли со мной, – он сделал небрежный мах рукой, будто звал официанта, и в несколько шагов достиг крыльца дома, а потом, ничего не спрашивая у хозяев, просто распахнул дверь и зашел внутрь. И хозяева, и мы потянулись следом. Я услышала, как ДядяТоля обреченно прокомментировал: «Вот так прислали нам, сейчас нахлебаемся».

Дом пропавшего Димы был похож изнутри на тот, в котором когда-то жила моя бабушка. Мы прошли длинные полутемные сени, где гудел холодильник и пахло застоявшимися помоями, и зашли в комнату с низким потолком и неровными стенами, от которых отслаивались розовые обои. Здесь были стол с остатками какой-то еды, шифоньер и три узких кровати, крытых цветастыми покрывалами. На одну из них, конечно же, ничего не спрашивая, уселся полицейский. После этого он повернулся к нам и сказал приветливо:

– Ну, чего стоим-то? Рассаживайтесь куда бог послал.

Мне и Вадиму, который оказался рядом, «бог послал» одну табуретку на двоих. Вадим вежливо указал на нее, но я не отреагировала, потому что впервые увидела майора Розанова при свете и меня поразило его лицо.

Оно изумляло не красотой и тем более не правильностью черт – оно просто выглядело как хорошая картина. Большие глаза с яркими белками оказались все-таки не черными, а карими, над ними красивыми дугами поднимались темные брови. Нос был неожиданно длинным, со слабой горбинкой и загнутым кончиком, скулы – настолько же неожиданно выступающими, а подбородок – сильно раздвоенным, будто в человеке намешалась цыганская, татарская, армянская и еще невесть какая кровь. Волосы под светом здешней лампочки оказались тоже не черными, а скорее каштановыми с красноватым отливом, и на вид очень жесткими, будто из лески. Да у него и тон кожи был смуглее, чем у среднего человека. Может, и правда кавказец какой-то? Яркое лицо – хоть картину пиши. Жалко, рисовать я бросила еще в школьные годы, и теперь смогу разве только написать в честь полицейского песню, но вряд ли он это оценит…

Кажется, только губы на этом лице не носили никаких запоминающихся черт – они не были ни тонкими, ни пухлыми, ни с каким-нибудь «роковым изгибом», как у героев романов. Зато, когда он заговорил, я заметила, что у него немного неправильный прикус – верхние зубы, крупные и белые, слишком выступали вперед.

Первые слова его прошли мимо меня из-за этого разглядывания, но потом я почувствовала, как Вадим настойчиво давит мне на плечо, сказала «Ой, да» и, наконец усевшись, включила слух.

Оказывается, ничего такого я не пропустила, потому что майор начал с разговора с Диминой матерью, тетей и бабушкой. Они сели напротив него за стол, начали отвечать на быстрые вопросы, которые он им кидал почти без пауз, и постепенно превратились в тех самых убитых горем и тревогой теток, которых я и ожидала увидеть вначале. К счастью, на них он не орал, наоборот, говорил хотя и настойчиво, но мягко, а один раз даже успокаивающе похлопал мать пропавшего мальчика по плечу, дотянувшись через стол. Лицо ее сразу задрожало и стало еще более красным.

– Найдется же? – всхлипнула она. – Ну скажите, ведь найдется? Они же вдвоем пошли! За грибами! Это же разве…

Майор посмотрел на нее внимательно и оценивающе: мне показалось, что он размышляет, какую дозу правды мать Димы может выдержать. От его застывшего взгляда меня саму вдруг пробрала жуть. Но он почти сразу разморозился и сказал нейтрально:

– Будем работать, сделаем что можем. А вы нам поможете. Да?

Димины родственницы, утирая глаза, закивали. Майор ласково сказал им, как собакам:

– Ну вот и умнички, вот и молодцы. Мы сейчас немного поболтаем и пойдем работать. Переведя на нас взгляд, он приглашающе тряхнул головой. – Так, ребята, я хочу с вами познакомиться при свете, а потом выйдем во тьме договорим. Мне от вас нужны, у кого есть, документики и подписка о неразглашении информации следствия. Сейчас… – он открыл сумку из потрескавшейся кожи, которая болталась на его плече, и вытащил кипу каких-то бумажек и ручку.

## Глава 2. Середина ночи.

Мы выстроились в унылую очередь, будто и правда на расстрел. Было трудно понять, как относиться к полицейскому. Вроде бы он не делал ничего плохого, но его вид и манеры вызывали странные чувства: у меня лично это была смесь восхищения и опаски, а у ДядиТоли, судя по его сжатым рукам и напряженному затылку, – настороженность и раздражение.

У каждого, кто добредал к майору Розанову по затертому линолеуму, он что-то негромко спрашивал и только потом подсовывал бумаги на подпись. Я пыталась вслушиваться, но меня сбивало гудение счетчика, который прилепили к стене прямо над столом, всхлипывания мамы и бабушки мальчика и собственное странно-возбужденное состояние. Такое у меня иногда бывало перед сочинением особенно удачной музыки…

Наконец спина Вадима перед моими глазами отступила вбок, и я очутилась лицом к лицу с майором Розановым. Смотреть на него сверху вниз было неловко, и при этом почему-то все равно казалось, что я стою ниже него. Он быстро обежал меня глазами с головы до ног – будто обыскал взглядом – и сказал с улыбкой:

– Паспорт есть?

– Вроде был… – я принялась рыться по карманам, проклиная себя за то, что не догадалась сделать это заранее. Он меня не торопил, просто спросил приветливо, почти дружески:

– Вы кто по профессии?

– Композитор. Песни пишу… Музыку… К фильмам, сериалам, для людей… На заказ, – я перевела дыхание.

– Образование высшее?

– Ну да, Академия Маймонида, композиторский факультет…

– Давно поисками-то занимаетесь?

– Не очень… Где-то год…

– И какая у вас роль в отряде? Координатор или в «лисах» ходите?

– Как вам сказать…

– У нее в отряде две роли! – грянул через мою голову ДядяТоля. – Одна благородная: повар и раздатчик чая, а другая бестолковая: принцесса, которая ничего не видит, на ровном месте падает и всех тормозит. Поэтому мы ее никогда в «лисы» не берем.

– Не берете? – майор приподнял брови. – Вам чего, в ваших рядах умные люди лишние?

– И с чего вы взяли-то, что она умная? – брякнул ДядяТоля. Прозвучало это невежливо, но искренне, тем более, что даже у меня самой возник тот же вопрос.

– У музыкантов обычно хорошо развита логика и пространственное мышление, не говоря уже о том, что окончить композиторский факультет, да еще на этом зарабатывать идиот точно не сможет, – полицейский с громким хрустом размял пальцы, забрал, наконец, мой паспорт и принялся вписывать данные в бумажку очень неразборчивым крупным почерком. Закончив, он пододвинул листок ко мне:

– Подмахните, плиз. Только глазами пробегите сначала. Все-таки дело сурьезное, вдруг откажетесь и уедете.

Я честно попыталась вчитаться в мелкий текст, полный сложных канцелярских выражений и каких-то юридических терминов. Единственное, за что зацепился глаз, так это за знакомую фамилию – Розанов. «Следствие, возглавляемое майором Розановым К. А». Это как его зовут? Константин Алексеевич? Кирилл Андреевич? В результате я, наверное, не оправдала его лестных слов про умных музыкантов, потому что только и смогла, что постучать по строчке пальцем и спросить:

– Розанов К. А. – это же вы?

– Так точно. Майор Розанов Колин Александрович, очень приятно, Ксения Ивановна, – он с улыбкой наклонил голову, шаркнул под столом ногой и бросил мне обратно мой паспорт. Значит, его зовут Колин. Имя, конечно, странное, но не страннее, чем внешность, да и ему подходит. Наверное, сын каких-нибудь эмигрантов…

– Подписывать-то будете? – вполголоса спросил он. Интонация его при этом сменилась с на серьезную и даже как будто тревожную. Я ничего не поняла, поэтому поспешила кивнуть, поставить закорючку подписи и прыснуть вбок, уступив место следующему человеку. Колин Александрович проводил меня дружелюбным взглядом и помахал вслед, отчего я стала понимать еще меньше.

– Ксюш, чего он от тебя хотел-то? – вполголоса беспокойно спросила Алена. – Долго что-то держал.

– Не знаю, вроде ничего… Про работу спрашивал.

– Меня тоже. Я что-то жалею даже, что сказала. Но ведь они небось все равно найдут, по паспортным данным…

– А что такого? Он вроде приветливый.

– Ксюша, ради бога! – она убедительно надавила мне на плечи и, склонившись, зашипела в ухо: – Это же полиция! Он затем и приветливый, чтобы ты лишнего наболтала! Что ты как маленькая!

Моя коллега по отряду была, конечно, права. Я и сама так относилась к полицейским, когда была в себе… То есть не так растеряна. Но вид майора Розанова, его шуточки, яркая улыбка и длинные волосы никак не срастались с образом обычной полиции. Кстати, как же ему разрешают носить такую прическу?.. Да и одежду. Что там на нем? Расстегнутая кожаная куртка, под ней светло-красная то ли футболка, то ли пуловер, черные джинсы, черные ботинки, точнее, даже полусапоги с высокой шнуровкой…

Тут мне пришлось оторваться от разглядывания майора, потому что он позвал нас на улицу, а там велел рассаживаться по машинам и ехать обратно на нашу точку. Сам он на своем плоском, как бутерброд, автомобиле собрался ехать за нами. Когда Розанов с трудом упихивал внутрь салона длинные ноги, ДядяТоля заметил непонятным тоном:

– Что же у вас машина-то такая небольшая, вам, при вашем статусе, наверное, джип положен…

– Зачем мне джип, я ничего не компенсирую, – мгновенно и рассеянно отозвался полицейский и захлопнул дверцу. Несколько наших, до которых дошла двусмысленность реплики, прыснули, и я в том числе. Мне стало даже слишком весело, хотя обычно я не любила такие пошлые шутки, и весь короткий путь обратно я все подхихикивала и никак не могла успокоиться.

На точке мы опять собрались вокруг полицейского, только на сей раз в холодной, полуоткрытой хозяйственной палатке, где зудели комары, лежали навалы вещей, а наверху болтался тусклый фонарик, зацепленный за палаточный каркас.

На этот раз майор не стал долго раскачиваться: он встал напротив нас, сцепив перед собой руки, и сказал серьезно и убедительно:

– Ребята, я думаю, вы из бумажек ни хрена не поняли, так я вам переведу. У нас подозрение, что дети не просто заблудились, а здесь орудует серийный маньяк. В ближайших лесах уже находили трупы детей, которые пропали из других деревень. Возможно, преступник проживает где-то тут, неподалеку. Взять его очень надо, но, если вы начнете запускать квадрокоптеры и прочесывать лес, то наверняка спугнете.

– Что ж нам, сидеть сложа руки и ждать, пока он детей убьет? Так не пойдет! – вскинулся ДядяТоля. Майор ответил, не повышая голоса:

– Как раз ваши необдуманные действия и могут привести к тому, что он их убьет, если они еще живы. Чтобы замести следы.

– А если они не из ваших жертв, а просто заблудились? Тоже не будем искать?

– Если меня не прерывать каждую секунду, я все объясню и вы узнаете много нового, – сказал Розанов с улыбкой. Кажется, его трудно было разозлить. И правда, он продолжил как ни в чем не бывало:

– Ну так вот. Задача у нас такая. Поиски, конечно, продолжим. Но со мной и по-тихому. А внешне создадим легенду их прекращения. Мол, не получилось, не хватило людей, условий и так далее. Завтра надо будет при свете дня шумно проехаться по деревне, в каждом магазине останавливаясь и рассказывая, что ничего не вышло и вы поехали назад. Я тоже с вами буду и тоже порассказываю, что дела мы, полиция, никакого не открываем и вообще уезжаем к себе в Москву дальше бить баклуши. В вашей группе в интернете аналогично говорим о прекращении поисков. Дальше возвращаемся кружным путем – я вам покажу, как ехать, – и переносим нашу базу вглубь леса. И уже тихо, без свидетелей, ищем. Ну как, понятнее? Есть вопросы? – он обвел нас взглядом.

– Вопросы есть, – сказала Алена, помявшись. – Мы это будем делать завтра, то есть пройдет целая ночь. Мы упустим много времени. Ведь есть шанс, что мальчики действительно заблудились, и ночевка без еды, в холоде – это очень плохо для детей.

– Придется рискнуть, – отозвался Розанов спокойно. – Я когда расспрашивал мать Димы, она сказала, что у них были с собой бутерброды и какой-то лимонад. Лес влажный, по карте там много ручьев. Плюс одеты они были в плотные штаны и куртки, это и у вас в разнарядках записано. Сейчас не больно-то тепло, но и далеко не минуса. Да, могут простудиться, но не умрут – ни с голоду, ни с холоду. И искать кого-то на свету в сто раз легче, чем в такой темнотище.

– Но мы привыкли к ночным поискам, потому что днем у нас часто работа…

– А я предпочитаю работать по-человечески, то есть на свету, – прервал он ее. – Незачем себе и так сложные задачи усложнять. Ну хорошо, если у вас такой зуд, разрешаю перенести лагерь в лес уже сегодня. Я вам покажу на навигаторе куда, там большая поляна… Ну чего, работаем? Тогда, Алена, поскладывайте с Вадимом и Анатолием палатки, Катя, Дима, Антон, Лена – перетаскивайте рюкзаки, Вера, Артем, Даня…

Он продолжал сыпать именами и распоряжениями деловито, будто знал нас тысячу лет, а не только что посмотрел наши паспорта. Более того, кажется, он правильно запомнил, кто за что отвечает, потому что скоро я услышала в свою сторону:

– Ксюш, а ты собирай еду и сворачивай кухню, только возьми кого-нибудь в помощники.

– Кого? – сказала я растерянно – все уже разбежались кто куда.

– Например, меня, – предложил он с улыбкой и сунул мне в руку чей-то пакет с сублимированными обедами. – Пошли. Ничего, что я тебе тыкаю? Мне так привычно на работе.

Такое мгновенное сокращение дистанции вызвало у меня что-то вроде мысленного головокружения. Может, все-таки возразить? А какими словами? Не зная, что сказать, я некоторое время изучала мошкару, которая кружилась облачком в свете фонарика, и наконец неловко пожала плечами:

– Ничего… Как вам удобнее.

Он вдруг широко открыл свои большие глаза:

– Да ладно тебе! Ты тоже можешь мне тыкать, не настолько уж я тебя старше!

– Хорошо… Ну, просто непривычно как-то. Мы два часа назад только познакомились.

– А я вас уже всех запомнил, вы мне уже все как родные, – он приложил одну руку к сердцу, другой поднимая тяжелый рюкзак с консервами.

– Как можно было успеть запомнить по именам и работам двадцать человек? – не удержалась я.

– Да легко, я же с вами с каждым поговорил, так что имена сразу прикрепились к характерам. Я хорошо считываю людей, это мое профессиональное, – с этими словами майор вдруг просканировал меня таким пристальным взглядом, что я встревожилась и начала судорожно вспоминать, не было ли у меня каких-то неоплаченных штрафов или повесток в суд.

– Ты чего? – спросил он вдруг гораздо мягче, будто в нем повернулся переключатель. – Не волнуйся. Я имел в виду то, что сказал, а не то, что кто-то из вас маньяк. Тебя я ни в чем не подозреваю, ты мне вообще нравишься.

После этого он потрепал меня по плечу – то ли ободряюще, то ли снисходительно. Я снова перестала понимать, что ему надо. Это такая странная форма флирта? Он хочет меня разговорить и что-то вытянуть? Или просто не совсем адекватен?

Майор Розанов, он же Колин, глядя на меня, рассмеялся, снова показав свои крупные белые зубы. Смех у него оказался неожиданно низким – где-то в диапазоне баритона, хотя голос был явный тенор.

– Не в обиду тебе будет сказано, но ты сейчас похожа на мышь, которую шуганули, – сказал он и вдруг так похоже изобразил на своем лице мою испуганно-подозрительную мину, что я выронила пакет с сублиматами и тоже согнулась в приступе хохота…

Дальше мы уже долгих бесед не вели, потому что закрывали кухонный фургон и искали его водителя, Иван Иваныча. Иван Иваныч не нашелся, но ключ торчал под рулем, и Колин, сыпля прибаутками, сам залез в кабину и предложил мне усесться рядом.

– Тут какие-то передачи древние… – я покачала длиннющую ручку переключения. – Машине чуть ли не пятьдесят лет. Вы… ты разбираешься?

– Я во всем разбираюсь! Методом научного тыка, – он тоже покачал ручку туда-сюда. Колени его упирались в руль, но настроения это ему не портило. – Мне что катер, что самолет, что эта бибика… Только лучше пристегнись, а то я хреново езжу. Все так говорят.

Пожав плечами, я с улыбкой защелкнула ремень, но почти тут же поняла, что он сказал чистую правду. Передачи-то он переключал верно, но газовал, будто на формуле-1, отчего несчастный старый фургончик надсадно ревел и стучал двигателем, а перед каждым препятствием разгонялся и потом тормозил чуть ли не в пол. Ехали мы при этом по разбитой и узкой дороге среди леса, которая состояла из остатков раскрошенного асфальта, глубоких ям и упавших веток. Мне, наверное, должно было стать страшно от всего этого, но вместо этого снова стало смешно.

– Зачем так тормозить перед каждой ямой? – выкрикнула я, в очередной раз хватаясь за приборную панель.

– А действительно, больше скорость – меньше трещин, – согласился Колин и вжал педаль газа. Дальше я продолжала смеяться, но сказать уже ничего не могла, потому что тряслась голова и щелкали зубы.

Удивительно, но фургончик прибыл на место целым. Черные деревья расступились, дорога расширилась, и свет фар широким конусом упал на большую поляну. Окруженная высоченными деревьями, которые стояли стенами со всех сторон, она напоминала дно огромного колодца. Кое-где на поляне уже валялись вещи, стояли палатки и бродили, устраиваясь, наши. Я, наконец, взглянула на Колина – майора Розанова – и призналась:

– Сто лет так не смеялась. Чувствую себя какой-то идиоткой.

– Приходи работать в полицию – каждый день будешь так себя чувствовать! – отозвался он и лучезарно улыбнулся. Его лицо в полутьме было плохо видно, зато огоньки приборной панели высветили морщинки возле носа и в уголках глаз, и мне вдруг показалось, что он не так молод, как я сначала подумала. Да и вряд ли звание майора можно получить в юные годы. Может, ему тридцать пять, как мне? Или ближе к сорока? Да, собственно, зачем мне это знать? А спрашивать такое у почти не знакомого человека невежливо…

И неожиданно для себя я ляпнула вслух:

– А сколько тебе лет?

– Сорок два! – тут же ответил он так охотно, будто ждал именно этого вопроса.

– Ого! – воскликнула я бестактно. – Ну, то есть, я думала, что тебе примерно как мне. А мне же…

– Тридцать пять, – докончил за меня Колин. – Я видел твой паспорт. Так я же и сказал, что я тебя старше.

– Ты сказал «не настолько старше».

– А чего, семь лет – это «настолько»?

Мы оба рассмеялись. Колин открыл водительскую дверь и с облегчением вытянул наружу ноги.

– Напридумывают собачьих будок вместо кабин… Давай кухню организовывать, а то скоро рассветет, а еще поспать надо.

## Глава 3. День первый. Раннее утро.

…Утром я проснулась как подброшенная. На часах было семь, и легла я не раньше четырех, а сна – ни в одном глазу. Рядом мирными колбасками лежали в теплых спальниках Катя и Дима, у них изо ртов шел пар. Солнечные лучи, пока еще слабые, пятнами падали на потолок палатки сквозь листву. А я чувствовала себя так, будто мне десять лет и у меня сегодня день рождения. Откуда такая радость? Я вчера сочинила хорошую мелодию? Ах, да. Я познакомилась с хорошей мелодией. Или картиной. С необычным человеком – майором Розановым. И то, что он сейчас где-то рядом, и я скоро увижу его яркое лицо и услышу высокий резковатый голос, буквально подбрасывало меня над кроватью. Точнее, над холодным полом палатки… Нет, все равно я так не усну, пойду разомнусь.

Я гусеницей выползла из мешка, немного пригладила волосы и, как была, в измятом спортивном костюме, неумытая, полезла наружу. Кого стесняться – наверняка все еще спят.

Когда я отстегнула вход палатки, меня обдало ледяными каплями: ночью выпала сильная роса. Поеживаясь, я выпрямилась и встала в такую же ледяную траву, которая холодила щиколотки. И застыла, услышав пение.

– Я сегодня до зари встану. По широкому пройду полю… Что-то с памятью моей стало: то, что было не со мной, помню… – выводил кто-то негромко, хорошо поставленным голосом. Я сразу узнала в нем вчерашние резковатые нотки. Но они не резали ухо, потому что смягчались низкими обертонами, которые теперь, при пении, были ясно слышны. Вот почему его смех настолько ниже голоса! Пожалуй, у него не чистый тенор, а тенор-баритон…

Я вышла из-за палатки уже в полном восторге и, глядя на майора Розанова, то есть Колина, который сидел на корнях раскидистой ели, сказала:

– Ничего себе, как ты в ноты попадаешь! Где это ты научился петь?

Пение оборвалось. Колин взглянул на меня неожиданно хмуро.

– Где-где… От уголовников, которые в предвариловке «Мурку» распевали.

– Правда, что ли? – опешила я.

Он раздраженно выдохнул сквозь зубы:

– Ну конечно, нет. Я в музыкальной школе семь лет учился, был солистом в хоре, нас даже по телику пару раз показывали.

Я чуть не сказала «но ты же полицейский» и вовремя сообразила, что одно другому не мешает. А еще догадалась, что мое восклицание про «попадание в ноты» прозвучало для него обидно, как снисходительная похвала трехлетке, который нарисовал каляку-маляку. Я уже открыла рот, чтобы извиниться, но Колин вскинул взгляд, и в нем не было уже и следа хмурости. Со вчерашней открытой улыбкой он сказал:

– Да-да, я как в том анекдоте: «Этот дебил еще и поет». Не бери в голову. А ты чего проснулась? Я тебя разбудил, что ли, своими руладами?

– Нет, просто не спалось, бодрость какая-то, решила проветриться… – я нерешительно потопталась в мокрой траве. Колин, тут же вскочив, царским жестом указал мне на освободившийся еловый корень, а сам плюхнулся на собственную куртку.

– Проветриться – это правильно, – сказал он одобрительно. – В палатке духотища, а в моей машине, где я ночевал, – еще хуже. Я собирался свою утреннюю разминку делать, когда роса чуть просохнет. Давай со мной?

– Ну ладно, – согласилась я без особой уверенности. Кто знает, какие там разминки у полиции. Но и уходить тоже не хотелось.

При дневном свете лицо Колина казалось еще более интересным, чем вечером – резкие линии смягчились, в темно-коричневых волосах появился оттенок рыжины, а взглянув ему в глаза, я увидела, что они не равномерно-карие, а чайного цвета и с черным ободком по краям радужки. Это мне удалось разглядеть, потому что он тоже смотрел на меня, по-своему – внимательно и будто сканируя. Пока солнце сушило траву, мы еще поболтали о том-о сем: о музыке, об учебе в музыкальных школах, о выступлениях; потом я напела ему несколько своих песен и получила большое одобрение. Говорить с Колином было очень легко – может быть, потому, что он был полицейским и мог к любому найти подход, но мне хотелось думать, что у нас есть что-то общее.

Наконец трава подсохла и Колин, как обещал, начал показывать мне свою разминку. К счастью, это оказались обычные упражнения, которые мы делали на растяжке, когда я ходила в фитнес-клуб. Но полицейский и здесь сумел меня ошарашить – у него оказалась какая-то изумительная для его возраста и тем более роста гибкость. Сегодня на нем, как и на мне, был видавший виды спортивный костюм, и в этом-то костюме он радостно уселся на поперечный шпагат.

– Ничего себе! – не удержалась я и, вскочив, обежала его кругом от восторга.

– Поперечка у меня проще идет, как у всех мужчин, из-за строения таза, – объяснил Колин улыбаясь, – видимо, мой энтузиазм его смешил. – Вот на продольный сейчас посмотришь, как я мучаюсь. Фиг сядешь. На правую ногу еще туда-сюда. А на левую никак.

В доказательство своих слов он встал и снова разъехался, на этот раз в продольный шпагат. И тут же воскликнул недовольно:

– Ну, чего я говорил? Видишь – до земли не доходит. Зараза. Только позавчера тренировал. Слушай, ты можешь мне на заднюю ногу сесть?

– Что?! – опешила я и попятилась.

– Ну на ту ногу, которая назад протянута, сядь, пожалуйста, – скороговоркой объяснил Колин, нетерпеливо морщась. – Ты своим весом ее до земли догнешь.

– Да ты что! А если я тебе чего-нибудь сломаю?

– Чего?

– Ну, не знаю… связки порву.

– Ой, да ладно. Просто не прыгай со всей дури, а сядь нормально. Если что, я тебе скажу. Давай, давай.

Под его давлением я подошла к «задней ноге» и примерилась, чувствуя себя суперстранно. Ни с какими мужчинами (да и женщинами) я такого не выделывала – ни в дружбе, ни на свиданиях, ни в браке. С другой стороны, может, он действительно такой простой и без комплексов. Разные люди бывают… Тем более полиция…

Опершись о плечи Колина, я как могла аккуратнее уселась верхом ему на ногу. Нога действительно подалась вниз, мое туловище наклонилось вперед и прилипло к его спине, а руки проскользнули и свесились с плеч на его грудь. Так мы и остались в этой страной позе, похожей на извращенное объятье из Камасутры. Я иногда испуганно спрашивала, не больно ли ему, а он отвечал: «Все нормально, не дергайся». Еще вчера я даже не осмелилась думать о том, чтобы потрогать его волосы, а сейчас невольно лежала на них щекой – они оказались действительно жесткими, как конская грива. Я чувствовала, как он дышит – довольно часто, видимо, все-таки было тяжело или больно в шпагате, и пару раз он взял меня за руки, чтобы подтянуть в более удобную позу. Руки у него оказались жесткими, будто в мозолях, и холодными, а хватка – просто железной, будто меня машина какая-то подтягивала, а не человек.

Не знаю, сколько прошло времени, – я как-то потеряла ему счет – когда наконец Колин удовлетворился своим поперечным шпагатом и разрешил мне слезть. Но теперь при каждом упражнении дотрагивался до меня, будто между нами сломалась какая-то преграда. Хотя «троганья» эти были вполне невинными: он то давил мне на спину, помогая сложиться пополам, то тянул за руку, то выпрямлял коленки.

– У тебя тоже растяжка неплохая по природным данным, – сказал он наконец, почти завязав меня в позу лотоса. – Но надо регулярно заниматься.

– А ты занимаешься?

– Ага. Почти каждый день, много лет. Ты посмотри, какого я роста – мгновенно же связки костенеют. Про возраст вообще молчу. Это в детстве я был гибкий и мелкий.

– А я и в детстве была такая же, как сейчас. Меня в кружок акробатики не взяли, потому что я кувыркаться боялась.

– Кувыркаться? Да ты чего! Это же легко. Хочешь научу?

– Нет, я боюсь свернуть шею, а у меня на ней голова. А головой я пишу музыку!

– Можно подумать, я головой только ем. Я ею расследую – и то ничего. Да не бойся ты!

Я смеялась и отнекивалась. Колин, тоже смеясь, несколько раз показательно кувыркнулся туда-сюда по траве, а потом вдруг подскочил, взял меня в охапку и сделал какое-то мягкое движение руками. Земля перевернулась и встала на место, страшный кувырок остался позади.

– Ой, как это? Я ничего не поняла! – призналась я, весело глядя на него сквозь застрявшие в волосах травинки.

– Ксюш, я же тебе три раза сказал – опирайся на плечо – и сохранишь свою драгоценную голову. До тебя все равно не дошло, но я тебе нужную позу придал механически, – Колин повертел руками, будто лепил снежный ком. Дальше мы просто смотрели друг на друга с дурацкими улыбками довольно долгое время, пока у него громко не завибрировал телефон. Он глянул на экран и сразу подобрался, входя в рабочий режим.

– Так, пошли всех будить. Пора в деревню ехать спектакль давать.


* * * * * * * *

Когда проснулся отряд, я поняла, что это утро было бодрым и прекрасным исключительно для меня: большинство наших сегодня выглядело как побитые собаки. Иван Иваныч жаловался на сердце, и Алена, которая сама была довольно бледной, вручила ему какую-то таблетку. Я, в свою очередь, протянула ей стакан чаю и миску с кашей, разведенной кипятком.

– Спасибо, – она чуть оживилась и, потирая висок, медленно отпила из стакана.

– Что, чаек дают? – к нам подошел Вадим. – Вот это дело…

– Тебе, может, сахар нужен? Ложка? Кашу развести? – начала спрашивать я. Он хмыкнул:

– Ничего не надо, дай попить спокойно. Ты чего-то, Ксюш, такая бодрая с утра, как под грибами. Мент этот, что ли, на тебя действует?

– Он всех напряг, – к нам подошла еще и Лена, и я сразу сунула ей чай. – Спасибо, Ксюш… Он вчера меня расспрашивал так быстро, я даже не знаю, может, что-то лишнее сказала. Теперь вот боюсь. Реально допрос был какой-то. Мы-то ему в чем виноваты?

– И держится он странно, – подхватил Вадим. – Как будто его все вокруг обожать должны.

– Может, привык к тому, что правда многим нравится, – сказала я. – С его-то красивой внешностью.

Лена с Вадимом одновременно поперхнулись чаем. Потом Лена сдавленно прокашляла:

– Кто красивый?! Он на цыганского бомжа похож.

– Ну, не на бомжа и не на цыгана, – попыталась, как всегда, смягчить чужую резкость Алена, – но что-то такое, не знаю… Азербайджан? Нос у него, конечно, крупный, и глаза немного… навыкате.

– А когда он говорит, у меня от его голоса аж в ушах чешется, – Вадим в доказательство поскреб ухо пальцем свободной руки.

Я смотрела на них в молчаливом изумлении. Неужели Колин больше никому, кроме меня, не показался красивым или даже симпатичным?

– Внешность у него довольно яркая, – сказала я наконец осторожно. – Мне кажется, все-таки кому-то может понравиться. Волосы длинные, рост большой.

– Это правда, – поддакнула Алена. – Многие девушки, особенно кто помоложе, такое любят.

– И при чем тут цыгане? – добавила я обиженно.

– Про цыган не знаю, но что он из каких-то черномазых – это факт, – Вадим громко отхлебнул из своего стаканчика.

– Невежливо, но в целом верно, – раздался высокий резкий голос над нашими головами, и неизвестно откуда взявшийся Колин встал между Леной и Вадимом, раздвинув их плечом. – Только у меня в предках арабы, а не цыгане. Ксюш, ты не могла бы мне сделать черномазый, как я сам, кофе?.. То есть молоко не добавляй. И сахар не надо. А ты, Вадик, сбегай, будь ласка, собери сюда ко мне всех ваших. Я информацию проговорю.

Вадим ушел со смущенным кивком. Наверняка ему было неловко за «черномазого», но Колин вовсе не выглядел задетым. Получив свой горький черный кофе, он принялся как ни в чем не бывало болтать с Аленой и Леной. Пока что, кажется, только я сумела его обидеть словами про попадание в ноты. Может, пение – его единственное больное место?

Наши собрались минут через пять. Колин медленно повернулся вокруг своей оси, по очереди заглядывая в их заспанные лица, и раздельно произнес:

– Я вам, ребята, хотел дообъяснить, что такое подписанное согласие о неразглашении. Это значит, что вы не можете говорить, чем мы тут занимаемся, не только в соцсетях, но и в личных звонках и переписках с родственниками. Для родственников мы выдумаем общую легенду, телефоны будете сдавать мне на проверку. Я еще почему эту поляну выбрал? Тут интернет и связь ловят, только если на вон ту сосну залезть. Как в деревню выедем, все появится, вот я и предупреждаю вас до деревни.

– А что будет, если проговорится кто-нибудь? – мрачно спросил Иван Иваныч.

– А это смотря по последствиям. От штрафа до реального ареста. Ну вы же тут вроде не дети малые, а пришли помогать. Понимаете сами.

– Вот в таком случае, что мы не дети малые, я лично не согласен на проверку телефонов, – подал голос ДядяТоля, нервно потирая седой подбородок.

– Почему?

– По тому, что вы же и сказали. Мы вам помогаем добровольно. Люди здесь все надежные. Можете поверить моему слову, я отрядом уже сколько лет руковожу. Каждого знаю, – он убедительно кивнул, и мы все невольно повторили кивок за ним. Это была правда: ненадежные и жуликоватые люди никогда не задерживались в отряде, а слово ДядиТоли всегда было железным, когда дело касалось волонтерской работы. Я даже немного выпрямилась, чувствуя внутреннюю гордость от того, что принадлежу к такому сообществу.

На Колина это все не произвело ровно никакого впечатления.

– Вы же мне гарантий не дадите за других, – сказал он прагматично. – Да и сами запросто чего-нибудь ляпнете. Давайте телефоны – и все, не надо никакого пафоса.

– При чем тут пафос! – Дядя Толя глянул на Колина неприязненно. – Мы просто друг другу доверяем. А с вами какой-то концлагерь начался.

– Концлагерь? Лагерь. Пионерский, – Колин перечислил, быстро загибая пальцы: – Капризничаете, по сто лет просыпаетесь, спорите по ерунде… Скоро буду вас без обеда оставлять и мамам звонить. Чего я не видал в ваших телефонах? Вы меня ничем не удивите: ни порнухой, ни радикальными взглядами, ни даже наркотой. Ей другие подразделения занимаются. А телефоны нужны для общей легенды, как я и сказал. Трудно синхронизировать столько народу.

Еще несколько человек заговорили, что просмотры телефонов – это уж слишком, кто-то попытался что-то спросить, но Колин разговоры уже закончил. Хлопнув в ладоши, он скомандовал:

– В деревню поехали: слухи пускать. Только не все. Сейчас отберу человек пять-шесть…

Оказавшись в отобранных людях, я не очень удивилась – мы все-таки хорошо утром… пообщались, если можно так выразиться. То, что туда вошел ДядяТоля, меня удивило больше, но потом я поняла логику: глава отряда обычно самый приметный человек, его больше всех и запоминают. Еще Колин выбрал Алену и Катю с Димой – наверняка ему нравилось их спокойствие, и молчаливого Артура, худого и жилистого автомеханика, который вообще не любил болтать и говорил исключительно по делу.

В таком составе мы поехали в деревню. Колин дал нам четкие инструкции: разделиться на группы, заходить в каждый магазин, особенно если там есть очередь, и, пока стоим, громко обсуждать, что поиски не удались и мы уезжаем.

На словах это выглядело понятно, но в реальности оказалось очень неловко. Стоя среди старушек и детей, гремящих мелкими монетками, в каком-то крошечном сельпо, Алена деревянным голосом говорила мне:

– Жаль, что не получилось мальчиков найти.

– Да, – соглашалась я так же деревянно, стараясь перестать нервно переминаться с ноги на ногу. – Но что делать, если нигде их нет.

– Нигде. А теперь меня уже работа ждет.

– И меня.

– Да…

– Ну вот…

Колин вертелся неподалеку, делая вид, что разглядывает холодильник с пивом. От наших реплик его выразительное лицо каждый раз морщилось, как от фальшивых нот. Наконец он, видимо, понял, что мы безнадежны, и, повернувшись, громко заговорил сам:

– Девчонки, а что мы с вами поделаем? Тут ни черта не сделать: связи нет, коптер не пролетит, лес заболоченный. И мне тоже говорили – расследуй. А чего тут расследовать? Пошли в лес да и заблудились. Все.

– А как же?! – вдруг охнула, поворачиваясь к нему, одна из старушек. – Вы же матери Димки, Ирке, сказали вчера, что обязательно найдете пацанов! Что все сделаете!

– Гражданка, мы все и делаем в рамках наших полномочий, – лицо Колина на этой фразе приобрело то скучно-равнодушное выражение, какое я часто видела на лицах других полицейских – будто от человеческих чувств он отгородился заслонкой. – Но я занимаюсь убийствами, а не потеряниями в лесу. Мы выяснили, что состава преступления нет. Лазить по вашим буреломам я не буду, извините.

– Матери его это скажи! – выкрикнула расстроенная старушка. – В глаза ей!

– А точно, – согласился Колин. – Надо к родственникам пацанов зайти сообщить.

– Что сообщить? – переспросила я испуганно.

– Ну, что я не буду вести их дело, потому что дела никакого нет.

– Но ведь т… – я вовремя сообразила не «тыкать» ему на людях и поправилась: – …вы же им вчера пообещали, что сделаете все возможное…

– Я и сделал.

– И успокаивали их.

– А теперь расстрою. Что делать, такова жизнь.

С этим философским (или скорее людоедским) высказыванием на устах он покинул магазин. Мы с Аленой, как было договорено, вышли позже, купив не очень нам нужные черствые булки.

## Глава 4. День первый. С 11:00 до 16:00

Я не думала, что Колин на самом деле пойдет к матери Димы и второго мальчика, которого звали, кажется, Вовой, но он пошел, велев нам пока распускать слухи по другим магазинам.

– Только врите более расслабленно, на вдохновении, – посоветовал он мне. – Представь, Ксюш, что ты в спектакле играешь и потом тебе за это денег дадут.

Не знаю, помогли ли эти слова, но дальше дело действительно пошло легче. Мы «выступили» еще в двух магазинах и, как было условлено, уехали кружным путем на нашу лесную базу. Колин должен был приехать позднее, и я почему-то забеспокоилась. Хотя, конечно, скорее местные жители пострадают от него, чем он от них… И все же душа у меня была не на месте. Я готовила в фургоне поздний завтрак для наших, то и дело отвлекаясь и выглядывая наружу на каждый шум. Один раз мои выглядывания заметил ДядяТоля и покачал головой: молча и неодобрительно.

Наконец в лесной тишине знакомо заурчал мотор – он у машины Колина гудел более низким звуком, чем обычно бывает у легковушек. Я, конечно же, снова высунулась и увидела, как он выбирается наружу. Он тоже меня увидел, улыбнулся и, приветственно махнув ладонью, сразу пошел к фургончику.

– Мы поболтали в универмаге «Лариса» и строительном, – доложила я. – Вроде нормально, по крайней мере, старались. Я гречку с тушенкой на всех делаю. Будешь?

– А чего не быть, – согласился он. – Я все ем, если не молочное и не сладкое.

Я вынесла ему на порог алюминиевую миску. Колин кивнул вместо благодарности и начал есть не присаживаясь. По лицу его было видно, что он о чем-то раздумывает – возможно, не очень приятном.

– Что, разговоры с родственниками плохо прошли? – спросила я, помолчав. – Они наверняка расстроились, ведь им вчера еще пообещали…

– Помню я про вчера, это же я и был, – отрезал он недовольно: снова у меня как-то получилось его обидеть. – Просто не вижу другого хорошего выхода. А вы с Аленой, чем сопли с сахаром разводить, лучше бы обратили внимание на то, с какой скоростью по этой деревне расходятся слухи. Тут хоть кровью младенцев неразглашение подписывай – все разболтают. Даже если для их же пользы молчать. Если мать Димы не может закрыть рот и не болтать каждой бабке, что я там ей вчера пообещал, я не могу ей доверять. Будет расплачиваться за болтливость своими нервами, значит. Надеюсь, здоровье у нее ничего.

– А родные второго… Вовы?

– Вити. Там очень хорошо: вся семья пьющая. Вчера были совсем синие, сегодня опохмеляются. Я с ними вовсе бесед вести не стал, – Колин махнул рукой. Я молча пошла наливать ему чай, переваривая это бодрое «очень хорошо» в отношении алкоголиков, которые забили на собственного ребенка. Наверное, такое отношение к людям обычно для полицейских – но это насколько же отличается наше с ним восприятие мира?

Для чаепития Колин почему-то решил сесть на траву, перед этим бросив туда куртку. Под ней у него оказался тот красный пуловер, который я заметила вчера. Рукава были в паре мест чем-то прожжены – мелкие дырочки с обугленными краями. Огонь? Кислота? Поймав мой взгляд, он рывком подвинулся влево и похлопал по оставшемуся куску свободной куртки:

– Садись, тоже поешь и попей. Сейчас лес пойдем чесать, нужны будут силы.

– Я ведь не хожу.

– Нет-нет, ты пойдешь. Сейчас не ваш Анатолий, а я отбираю людей.

– Так и тебе я там зачем? Я серьезно один раз по глупости в овраг упала.

– А я как-то по глупости упал с пятого этажа. И чего? Нет, Ксюш, ты мне нужна.

Эта реплика прозвучала так двусмысленно – или наоборот, так недвусмысленно – что я не нашлась, что ответить, и просто убежала за едой и чаем в фургончик. Там, прежде чем выйти, долго выбирала, какое сделать выражение лица – сердитое (не получилось), игривое (не дай бог!), равнодушное (это еще надо суметь сыграть) или оскорбленное (получилось еще хуже, чем сердитое). В конце концов я выбрала равнодушное, но, выйдя, наткнулась на очень серьезный взгляд Колина и замерла.

– Ты пойми, – сказал он. – Дело-то в целом очень хреновое, поверь моему опыту. И в одиночку мне здесь работать крайне неудобно, нужна хоть пара человек, кому я доверяю. Садись.

Я осторожно опустилась на куртку, стараясь не касаться его плечом, и поставила на колени обжигающую миску.

– Извини за вопрос, но почему ты доверяешь именно мне? Ты настолько хорошо понимаешь людей, что можешь за полдня знакомства точно сказать, на что они способны?

– Это само собой, – отозвался он ничтоже сумняшеся. – А кроме того, я пробил тебя и других ребят по нашим базам, а там информация с таких лет есть, когда вы еще в коляске лежали. Как говорится, доверяй но проверяй, – он рассмеялся, покосившись на мое шокированное лицо. Мне ничего не оставалось, как тоже улыбнуться.


* * * * * * * *

Поисковая «лиса», куда Колин включил меня и себя, вышла в лес около одиннадцати утра. Было одновременно сыро и жарко, зудели тучи комаров, под ногами то и дело хлюпало. Мы шли быстро, гуськом, равномерно вертя головами и с трудом выпутывая ноги из влажной травы. Этот «тяжелый квадрат», как выражался ДядяТоля, со смешанным лесом и болотистой почвой, нужно было прочесать за ближайший час.

Колин шел то в хвосте, то в голове отряда, то убегал в чащу так далеко, будто тоже собирался заблудиться, но неизменно возвращался. «Вы ищите свое, а я буду свое», – сказал он еще в начале пути. Специальную экипировку для леса он надевать не пожелал, просто сменил пуловер на толстовку и накинул капюшон, чтобы ветки не дергали его за волосы. А его высокие ботинки, кажется, прекрасно выдерживали прогулки по вязкой болотистой почве, чего нельзя было сказать о моей обуви. Вообще-то, это были хорошие кроссовки, но только для дежурства в пищевом вагончике. Здесь же ноги у меня через пятнадцать минут промокли, да еще и все время подворачивались. Я хотела было сбавить темп, но ДядяТоля, идущий замыкающим, начал меня подгонять:

– Ну чего ты опять встала? Еще тебя искать потом будем? Навязалась, так отряд не тормози!

Кажется, неприязнь, которую вызвал у него Колин, перенеслась на меня. Конечно, ведь полицейский не верил ему на слово, требовал проверять телефоны – да еще и включил меня в «лису» через его, ДядиТолину, голову! А ДядеТоле всегда не нравилось, когда его порядки оспаривались – он, это было видно, очень дорожил своим непререкаемым авторитетом. Обо мне он тоже давно составил определенное мнение: на что я способна, а на что нет, – и не собирался его менять… Понимать-то я это все понимала, но сил парировать обидные замечания у меня не было: все уходило на то, чтобы как-то держать темп и не падать. О том, чтобы смотреть по сторонам и тем более кого-то искать, даже речи не шло. Все были заняты своим делом, «лиса» двигалась, Колин опять отбежал и продирался сквозь кусты параллельно нам. Нет, все-таки ДядяТоля абсолютно прав: на кухне я была бы в сто раз полезнее…

Длинная мокрая ветка, незаметная в траве, подсекла мне ногу. Взвизгнув, я со всего маху брякнулась на колени – ладони утопли во влажной земле, в них вонзились какие-то колючки. Джинсы мгновенно промокли до самых бедер.

ДядяТоля раздраженно хлопнул себя по бокам:

– А вот я же говорил, что этим все и кончится! Ребята, стоп! Не сломала хоть ничего? Вставай, принцесса… на горошине, – он подал мне руку. Я с трудом поднялась, глядя в траву.

Послышался шум – сбоку подбежал Колин, весь усыпанный сухими листьями.

– Чего вы разорались? – поинтересовался он без лишней нежности. – И так топочете как слоны.

– Ксюша упала, – заботливо сообщила Алена, тоже подходя ко мне. – Темп не успевает держать, она непривычная.

Алена погладила меня по плечу, и от этого в глазах вдруг стало горячо. Я подняла взгляд от травы, сквозь слезы уставилась на источник моих бед, то есть на Колина, и хотела заорать, но в последний момент вспомнив, что нельзя шуметь, просипела, мешая шепот и всхлипы:

– Зачем ты меня сюда потащил?! Я же сразу сказала, что от меня в лесу никакой пользы! Я ничего не успеваю увидеть, ребят торможу! Какой тебе с меня прок? – я вытерла глаза грязной рукой и набрала воздуха для продолжения речи, но осеклась, увидев его лицо. Оно, исказившись, как зеркало, отразило мою боль, а темные глаза подозрительно заблестели, будто он тоже собрался… расплакаться?! Последнее меня совсем потрясло, и я забыла, что еще собиралась сказать. К счастью, на лицо Колина вернулось нормальное выражение. Он придержал меня за локоть, потому что здесь был гребень и одна моя нога начала ползти по уклону, и сказал негромко:

– Так действительно не пойдет. Я не ожидал, что у вас тут гонки на выживание. Насколько я помню по тем походам, где я сам участвовал, группа обычно подстраивается под самых медленных.

– То есть вы решили эту принцессу взять, которую я ПОПРОСИЛ не брать, чтобы мы все под нее подстраивались? Один квадрат прочесывали по пять часов? И уж точно детей не спасли? – судя по тому, как резко ДядяТоля ткнул в мою сторону пальцем и как покраснело его лицо, он не просто ворчал, а уже по-настоящему разозлился. Такое бывало очень редко, и в этих случаях наш командир умел орать на нас, взрослых людей, как на детсадовцев – слова нельзя было вставить. Я заранее вжала голову в плечи. Сейчас всем не поздоровится…

Но произошло небывалое. Колин хлопнул нашего сурового руководителя по вытянутой в мою сторону руке, как того детсадовца, и прошипел, глядя исподлобья и не мигая:

– Уберите. Нахер. Свои. Клешни! И заткнитесь все. Мне надо подумать.

Тишина в лесу наступила такая, что даже комары не звенели. Группа глядела то на нас, то друг на друга. ДядяТоля, потирая седую щетину на голове, явно переваривал фразу про клешни, Алена качала головой то ли одобрительно, то ли осуждающе, а я старалась вообще не дышать.

К счастью, думал Колин недолго – буквально через минуту тряхнул головой и сообщил:

– Так. Во-первых, разделитесь на тех, у кого мотор в жопе, и на тех, кто согласен ходить медленнее. Те, кто с мотором, идите в своем быстром темпе, но при одном условии: не шуметь! Если ускорение вызовет лишний шум, несмотря на все свои моторы, замедляйтесь. Старайтесь искать не только самих пацанов, но и вообще любые подозрительные следы присутствия людей, осматривайте овраги и курганы. На все, что не понравилось – или, наоборот, понравилось, зовите посмотреть меня. Если я далеко, фоткайте и отмечайте на карте. Я, Ксюша и другие, кто согласен идти медленнее, пойдем, соответственно, медленнее и более широким веером за вами.

Алена подняла руку:

– А если не шуметь, как же выкликать? Мы периодически зовем потерявшихся.

– Зовите их только женскими голосами, постарайтесь подделаться под интонации Диминой матери или других деревенских. Свои его искать имеют право, это соответствует легенде. Все поняли? Давайте делиться – и пошли.

Через десять минут я стала членом «медленного отряда», который возглавил Колин. Кроме меня, туда вошли Алена, Иван Иваныч, тихая студентка по имени Лида, молчаливый Артур и Дима (Катя, его жена, осталась в быстром). Колин без слов выразительно раскрыл пальцы веером, кивнул нам, и мы, рассыпавшись, пошли параллельно друг другу по кустам, оврагам и корням. Места тут были еще менее хоженые, потому что мы ушли с протоптанного гребня, но вскоре я поймала себя на том, что не устала, а даже немного отдохнула. Ноги перестали заплетаться от скорости, кроссовки подсохли, потому что было время выбрать, куда наступать. И теперь я наглядно видела, насколько отряд зависит от руководителя.

Колин разговаривал с нами очень мало – гораздо меньше, чем ДядяТоля, но он прекрасно умел донести, что ему нужно, чисто мимикой и жестами. Хотя он и сам все время рыскал по сторонам, но успевал следить за всеми нами: сразу подходил к тому, кто отставал или слишком уклонялся в сторону и, опять же, в основном жестами, просил остальных подождать или собраться поплотнее. Вроде бы мы делали то же самое, что и раньше, но теперь никто не суетился, а в наших общих действиях появилось гармония, которую Колин поддерживал, как хороший дирижер поддерживает оркестр. В этом чувствовался какой-то очень глубокий опыт, которого не было ни у кого из нас.

– Ты же часто руководил какими-то группами, да? – шепнула я ему, когда он проходил мимо. Он приостановился и сделал большие глаза:

– Скажешь еще – часто. Почти все время и руковожу. Захват когда идет у нас, надо ребятам показывать, чего куда. Не устала, Ксюш?

– Наоборот, отдохнула! Не понимаю, как это выходит.

– Так и выходит, что никогда у тебя не было проблем с координацией и силами. Я это сразу увидел. Проблемы у всего отряда с вашим Дядей Толей, он в детстве в солдатики не наигрался, – Колин скользнул пальцами по моему плечу и умчался вперед.

Ходили мы часа три, и наконец даже при Колиновом руководстве силы наши стали иссякать.

– Всем спасибо, все молодцы, – сказал он нам. – Но знаете что, возвращайтесь-ка на базу. У вас уже внимание рассеивается. А я еще пару часиков похожу со сменным отрядом.

## Глава 5. День первый. Вечер.

Как мы добрели до поляны, я запомнила уже смутно. Помню, что первые минут пятнадцать просто сидела в палатке, глядя в одну точку, а когда закрывала глаза, перед ними плыли бесконечные стволы деревьев. Потом мне постепенно полегчало, а из леса так никто и не выходил.

«Пара часиков» превратилась в четыре, начало понемногу темнеть. Ни нашего второго отряда с Иван Иванычем во главе, ни Колина по-прежнему не было. Я успела вымыть голову из чайника, заклеить мозоли, которых, впрочем, было немного, сделать на всех ужин и начать беспокоиться. Хотя маньяк, если он существует, вряд ли решится напасть на пятнадцать крепких человек и тем более на высоченного полицейского… Странно было волноваться, как о родном, о человеке, которого я знала меньше суток, но как-то выходило, что я волновалась. Передо мной вставало его лицо: то серьезное, то смеющееся, то отразившее мою боль, с потемневшими блестящими глазами. Такой способностью повторять эмоции окружающих отличалось лишь несколько моих знакомых актеров… Удивительно, но, кажется, Колин, несмотря на свою грозную профессию, по сути был творческим человеком. Может, поэтому нас так потянуло друг к другу?

Я глянула на часы: восемь. Накатывали плотные августовские сумерки – еще немного, и не разглядишь того самого маньяка в метре от себя. Что они там в лесу застряли, разве у них были фонари?..

В который раз присев перед газовым баллоном, я открутила вентиль и снова поставила чайник. А когда повернулась, в дверях молча стоял Колин.

– О господи! – я схватилась за сердце. – Ты что как привидение возникаешь?! Меня чуть кондрашка не хватила.

Он улыбнулся, кажется, с некоторым смущением, и развел руками, с которых сыпались листья и маленькие колкие веточки. Куртку он где-то оставил, капюшон серой толстовки откинул, и было видно, что в волосах его застряло несколько огромных репьев, которые мне до боли в руках захотелось выщипать. Я спрятала руки за спину и сказала спокойнее:

– Что вы так долго ходили? Нашли что-нибудь?

– Ну… в некотором роде да, – ответил он, задумчиво покусав нижнюю губу.

– Что там?

– Потом расскажу, ладно? Рассказывать довольно много и не к ужину.

– Ладно, – я никак не могла уловить его настроения и понять, что означает лихорадочный блеск в темных глазах, поэтому решила сменить тему:

– Кстати, ты ужинать-то будешь?

– Неа. Вот чаю, если можно, дай. Воды у нас было с собой всего ничего.

Я налила стакан, догадавшись разбавить чай холодной водой, и Колин выпил его залпом, будто водку. Я налила второй, а потом указала на баклажку:

– Можешь и оттуда. Я не пойму, сколько тебе надо воды на твой вес.

– Да пес его знает. Просто я с утра ничего, кроме твоего кофе, не пил, а потом целый день беготни… – выпив второй стакан чая и еще один – воды, Колин, видимо, немного пришел в себя, запустил пятерню в волосы и с неразборчивым ругательством вытащил оттуда те самые репьи, которые не давали мне покоя.

– И где ты ходил так долго? – повторила я и остановилась напротив него, задрав голову. Лихорадочный блеск из его глаз не ушел, даже наоборот, стал сильнее. Воздух между нами вдруг загустел почти физически и загудел, сворачивая вокруг горячий кокон. С трудом пробираясь через эти густые теплые волны, я протянула руку и попыталась оторвать от его толстовки очередной репей.

И все. Это стало спусковой кнопкой. Колин обхватил меня обеими руками и наклонился, а я изо всех сил потянулась вверх, встав на цыпочки. Из-за этого, не рассчитав скорости, мы резко столкнулись лицами, ощутимо врезав друг другу по зубам. Чтобы он не отстранился, я сдержала ойканье и немного приоткрыла губы. Колин сразу же обхватил их своими губами, крепко прижимая меня к себе. Это нежное прикосновение меня почти выключило. Внутри стало одновременно пусто и переполненно, я ни о чем не могла думать и только тянула к себе его голову, закинув руки на шею и желая, чтобы он не останавливался никогда. Поцелуй наш делался все глубже, а целовались мы все быстрее. Я чувствовала, как колотится его сердце, а губы становятся из прохладных почти горячими. Его руки – тоже не прохладные, как утром, а теплые, скользнули под мою толстовку, поднимаясь от талии по ребрам к груди – и он выдохнул мне в губы:

– Я тебя люблю.

И волшебство резко закончилось. Я вдруг осознала, что нахожусь в фургончике, куда может заглянуть любой, что целуюсь тут с мужчиной, которого знаю всего сутки, а он уже признается мне в любви… Все это веяло то ли сумасшедшим домом, то ли порнографическим романом, то ли теми статьями, которые я иногда почитывала в интернете: «Как распознать абьюзера и тирана? Во-первых, он всегда торопит события: в первый же день говорит, что влюбился в вас, предлагает жениться и завести детей. Во-вторых, начинает проверять ваш телефон и ограничивать свободу. А потом в ход идет и физическое насилие…»

– Колин, подожди, – я неловко попыталась вытащить его цепкие руки из-под своей кофты. – Не здесь же… Сейчас зайдет кто-нибудь…

– Это да, – неожиданно согласился он, опустил руки и выпрямился. Лицо его в одно мгновение стало обычным – спокойным и деловитым, даже лихорадочный блеск глаз исчез. Никто бы не догадался, что у этого человека только что был пульс под двести и он, еле дыша, говорил про любовь. А вот у меня наверняка сейчас краснющее лицо и растрепанные волосы. Зайди кто, подумает, что это я тут его пыталась соблазнить.

– Колин… – позвала я его умоляюще. Он перевел на меня внимательный глубокий взгляд. – Давай все-таки не будем… Зачем ты такое говоришь?

– Что?

– Ну это… насчет любви. Понятно, что мы друг другу понравились… Но мы ведь сутки знакомы. Этого времени даже на влюбленность не хватит. Меня, если честно, просто пугают такие признания. Мы взрослые люди, а не школьники. Это реально странно!

Колин слушал аргументы внимательно и даже кивал, но, как только я замолчала, сразу начал возражать:

– Может, для кого и странно, а для меня нормально. Я же говорил тебе, что умею очень быстро считывать людей. Ну, работа у нас такая. Я знаю про тебя достаточно, чтобы любить.

– …Влюбиться! – поправила я его поспешно. – Хорошо, влюбленность с первого взгляда – это я могу понять, это мы представляем какой-то идеал и накладываем его образ на человека, которого не знаем…

– Ксюш, я никого на месте тебя не представляю и никуда не накладываю. Ты не можешь знать мои эмоции лучше меня. Время знакомства тут неважно, и я говорю тебе вполне серьезно, что я…

– Ну не надо! – я аж притопнула ногой и отодвинулась от него.

Колин снова посмотрел на меня – на сей раз «полицейским» взглядом, напоминающим сканер, глубоко вздохнул – и вдруг успокаивающе погладил по голове:

– Ну хорошо, хорошо, я понял. Меня слишком много, тебе тревожно. Не буду тебя шокировать своими психическими кульбитами. Считай, что я говорил про влюбленность.

– Считай… А что будешь считать ты? – я с подозрением выглянула из-под гладящей ладони.

– Да какая разница? – он печально улыбнулся. – Ведь не мне же на самом деле нужно время на любовь. А тебе.

С этими словами он отвернулся и сделал шаг к плохо прикрытой двери фургончика, за которой стояла чернота. Мне показалось, что если он сейчас уйдет в эту черноту, наши едва начавшиеся, но такие прекрасные отношения закончатся здесь и сейчас. И он больше не будет повторять мои выражения лица, учить кувыркаться, шутить и заботиться…

– Погоди! – я в панике схватила его за толстый серый рукав и дернула что есть силы. – Куда ты?! Я просто сказала, что о любви говорить рановато! Я не хочу, чтобы ты уходил… совсем!

– Господи, Ксюш, – настал черед Колина хвататься за сердце. – Ты чего так дергаешь? Я подумал, у тебя приступ эпилепсии. Я не ухожу «совсем» и могу торчать в твоем вагончике хоть до морковкиного заговения, просто можно сначала переоденусь? У меня полкило хвои за шиворотом.

– Ну, наверное, можно, – сказала я с подозрением и неохотой. Теперь не отпустить его было неудобно, – человек ведь устал и хочет привести себя в порядок, – и не проверишь, что он не затаил обиду.

– Ой, да ладно тебе… – Колин, видимо, что-то поняв, шумно вздохнул и закатил глаза. А потом снова обнял меня и поцеловал. На этот раз мы оба следили за окружением, поэтому оторвались друг от друга, когда в сторону фургончика зашумели по траве чьи-то шаги. Колин махнул мне, улыбнулся и, наконец, вышел. Вместо него зашла Лена.

– Ксюш, у тебя чайник теплый? Мент наш цыганский навстречу мне выбежал, чуть не сшиб. Ты ему чифирь, что ли, дала, что его так вштырило? А чего сама такая красная?.. Ой-ой.

Мы посмотрели друг на друга. Я почувствовала, как моя кровь, наоборот, отливает от лица, зато вся краснота перетекла в Лену: она постепенно делалась все больше похожей на помидор.

– Ой-ой, – повторила она. – Ого! Ничего себе вы как! За один день!

– Да мы ничего…

– Как это ничего, вы весь день друг за другом ходили, все ребята видели!

– Ну наверное, но…

– Ты ему, конечно, понравилась? Ну ты всем нравишься. А тебе-то он зачем? Это ж такой геморроище! – Лена вдруг приблизилась ко мне вплотную и принялась возбужденно размахивать пустым чайным стаканчиком. – Послушай, чего расскажу, пока никого нет. У моей подружки мент был. Так она с ним еле рассталась! Все запрещал, переписки читал, следилку в машину поставил. Еще и дрался! Ты аккуратнее, ладно? У них у всех мозги свихнутые. А наш еще и из отдела особо тяжких преступлений.

– Откуда ты это взяла? – удивилась я.

– В смысле, откуда? В бумажке прочитала, которую мы все подписывали. «Старший следователь отдела особо тяжких преступлений, бла-бла-бла». Как это ты пропустила? Он же небось каждый день расчлененку на работе видит. И сам тыщу человек убил. Такой нормальным будет, а? Ты аккуратнее!