Рейн Карвик
Синхрон

Глава 1. Человек, который уже умер

Щелчок. Капля. Дыхание. Свет из короба под потолком, будто простуженный, дёргается с короткой задержкой, как если бы кто-то нажимал выключатель в двух местах сразу: здесь и в другом месте, которое наслаивается поверх этой комнаты, чуть правее. Полосы холодного света ложатся на простыню с белёным логотипом – семь сросшихся окружностей, «Хронос», – и Мартин понимает, что они лежат не ровно: одна полоса опережает другую на долю секунды, свет догоняет свет. Он открывает глаза как будто второй раз, и во второй раз видит то же самое, но ярче. Его руки – чужие. Сухие, неровные, с мелкой сеткой сосудов, которые он помнил другими: толще, темнее, моложе. Ему кажется, что он знает их возраст, как знают вкус воды из детства, – и возраст не совпадает. Он пытается поднять левую и видит её движение сразу в двух местах: в настоящем и в блеске металлической стойки для капельницы. В отражении рука поднимается чуть раньше. Или это рука не его? Он уже видел это. Но не так.

Висит капля в трубке, тянется, не решается сорваться. Он следит за ней так, как следят за секундной стрелкой перед стартом, – и в этот момент стрелка воображаемых часов у него в голове делает скачок сразу на две деления, пропуская одно. Два. Четыре. Шесть. Счёт перестаёт быть счётом и становится чем-то вроде шороха. Трубка уходит к венам, повисает полупрозрачной ниткой; она – как часть сети, к которой подключён весь этот холодный подвал: вазельновые стены с полосой тени, щели вентиляции, коридор за стеклом двери, которая называет себя дверью, но больше похожа на экран. Пахнет лекарствами, пылью, старой бумагой и электричеством, которое пережило не одну зиму. Болят мышечные волокна, и боль не целостная – она состоит из мелких, как песок, единиц, которые время по очереди успевает и не успевает регистрировать.

Он не сразу вспоминает имя. Сначала вспоминает звук: Л. С. В. Лисов. Как крошечные стёкла, сдвинутые на ладони. Потом – Мартин. И ещё – что где-то есть голос женщины, который зовёт его по имени, закатывая последний «н» так, будто это шёпот о том, что будет завтра. Вчера – то есть завтра, поправляет себя внутренний голос, и от этого поправления становится холодно, потому что оно пришло слишком легко, как давно знакомая ошибка. Вены в висках пульсируют не в такт сердцу, а в такт капле, которую он продолжает отслеживать – уже не понимая зачем, просто чтобы удержаться в каком-то одном времени.

Он тянется к груди, чтобы ощутить биение, но ладонь проваливается в ощущение чужого ребра: костлявее, чем должно быть. Он старше, чем был. Насколько – неясно. Память выглядит как длинный коридор, в котором некоторые лампы горят ярко, а между ними – чёрные участки, от которых хочется отворачивать взгляд. Он поднимает голову. Справа на стальной тележке лежит прозрачный пакет с бумагами – в нём углом впившаяся в целлофан толстая карточка с красным штампом. Он тянет руку, но пальцы едва слушаются, и кошачье шуршание пакета звучит одновременно рядом и издалека, с задержкой в одну фразу. Бумаги тёплые, как если бы кто-то только что держал их. На карточке сверху печать «Отдел учёта временных аномалий» и подпись техникеским почерком: Лисов, Мартин. Ниже – угольно чёткое «Погиб», дата, и она сдвигается у него на глазах; цифры в центре карточки шевелятся, меняя порядок лет. 20—, 20—, двадцать два? двадцать четыре? Он моргает. «Три года назад», говорит пустая комната чужим ртом.

Он прислушивается – не к звукам за дверью (там пока ничего определённого), а к своему дыханию. Вдох как ещё одна капля. Выдох как ещё один щелчок. Холод течёт по позвоночнику. На правом запястье – пластиковый браслет, затянутый слишком туго. Чёрные буквы наполовину стёрты от времени: LISOV M. Ниже – шифр корпуса, ниже – QR-пятно, под ним на бледном пластике втиснуты микроскопические символы, которые невозможно прочитать при этом свете. Он подносит браслет ближе к глазам: «статус…» – и дальше точечный мусор, из которого в голове складывается слово «DOA», хотя он не уверен, что когда-то работал с такой терминологией. Он же был… кем? Следователем. Он знает это, как знают, что боль прекращается на вдохе. Следователь, который изучал не людей, а их оставшееся время. Это знание приходит не из прошлого, а как сигнал откуда-то со стороны, где звук и изображение не совпадают.

На стене, неподалёку от головы, висит квадратный монитор жизненных показателей. Сердце рисует зеленоватую линию, которая временами делается пропавшей, а потом возвращается там, где её не было. Противоположная стена отдаёт бликом так, что можно увидеть себя боковым зрением: голый коридор света, слабое лицо, провалившиеся щёки, тонкая щетина, как иней на решётке. В отражении он моргает раньше, чем успевает моргнуть на самом деле. Он опускает взгляд и видит стоптанные кеды на чужих ногах – слишком новые для его запомнившегося прошлого, слишком чужие для настоящего. Он пробует пошевелить пальцами на ногах. Это удаётся только на третью попытку, как если бы кто-то записал движения на ленту с задержкой.

За дверью – лёгкий шорох. Голоса срываются в электрический песок: «– …пациент… – …состояние… – …три… нет, два…» Реплики врезаются одна в другую, как если бы в коридоре одновременно шли два разговора, чуть сдвинутых во времени. Он слушает и слышит свое имя, но в чужом ударении, как его произносили в одном из отделов, куда он никогда не входил – или входил? В голову втекает странное чувство, от которого хочется закрыть глаза: в одной жизни эта дверь ведёт в больницу городского уровня, в другой – в подземный отсек «Хронос», из которого выкачали деньги и персонал, но оставили включённым свет.

Он пытается подняться. Реальность отдаёт тяжестью под рёбра – алеющее в глазах слово «осторожно» вырастает из недосыпа. Трубка цепляется, пластиковый крючок звякает о металлическое гнездо – и этот звук повторяется спустя полсекунды: слабее, выше по тону, как эхо из планшета, где кто-то просматривает запись происходящего прямо сейчас. Он опирается на локти, потом отпускает левую, правой берётся за край каталоги и ощущает под ладонью холодный рельеф: насечка от времени. Он смеётся тихо и не сразу понимает, что смеётся: звук сухой, не в его тембре. Ему не больно. Ему странно.

Пакет с бумагами скатывается со стойки, но не падает – застывает на краю, как капля в трубке. Он тянется, ловит его, и эта ловля тянется дольше, чем должна, будто между пальцами и пакетом кто-то вставил лишнюю секунду. Внутри – не только карточка с печатью «Погиб», но и плотный конверт из серой бумаги, полусотня страниц в пластиковых файлах, на титульном листе – «Свидетельство о…» и текст, расплывшийся от подземной влаги. Он вытягивает один лист. На нём его фамилия написана двумя разными ручками, и одна из подписей совпадает с его собственной подписью из памяти, а другая – нет. Дата смерти не одна – на полях тонкая цифра карандашом, как ремарка, меняющая год. Он подносит лист к свету и видит, что на обратной стороне есть отпечаток штампа, который напоминает старую кассу: «архи…», «дело…», «син…» Он не дочитывает – возвращает лист в конверт так, будто возводит назад стену.

Дышать становится легче, когда он на секунду закрывает глаза. В этой темноте – ещё одна комната. Он стоит там спиной к окну, а в окне – ночь, и свет горит так, как умеют гореть только приборы, у которых в инструкции прописано «не выключать никогда». Он оборачивается и видит, как человек в белом халате говорит по телефону, и взгляд его проходит сквозь Мартина, потому что в той комнате Мартин уже умер, давно и без громких слов, в списках – красная строка, галочка. В другой комнате тот же человек смотрит на него внимательно и не понимает, почему записи говорят одно, а глаза – другое. Он открывает глаза и возвращается сюда, на простыню с логотипом.

Его лицо встречает его в отполированном металле поручня. Полоска губ, тонкая вежливость страдания. Он говорит себе шёпотом: «Я жив». И слышит ответ из отражения: «Ты умер». Это не бред. Это даже не метафора. Это способ системы обрабатывать противоречивые явления. Он уже видел это. Но не так.

Он садится. Мир не спешит признавать его движение: приборная панель продолжает рисовать ровный горизонтальный штрих, будто никого нет и никого не было. Потом, с небольшой задержкой, вспыхивает пик – жизнь догоняет бумагу. Из вентиляции задувает холод, и этот холод приносит запах мокрой резины и консервационной пыли – склад, архив, что-то, где вещи умеют ждать десятилетиями. Он пытается вспомнить последнюю целую сцену до провала. Женщина в метро? Нет. Лифт, который шёл вниз, а потом вверх сразу. Рука на стекле – его рука или чужая – и буквы на двери: SYN— что-то. Синхрон. Слово давит на горло, как камешек.

В коридоре начинает мигать свет – не как аварийная тревога, а как разговорная пауза. Через матовый прямоугольник стекла он видит тени, двигающиеся не в ту сторону, в какую идут их обладатели: силуэт человека наклоняется вперёд, а тень продолжает стоять прямо; затем догоняет, спотыкается, сдаёт назад. Его ладонь вспоминает движение выключателя, которым он когда-то выключал жизнь в комнате, где не было никого, кроме треснувших часов – он делает это движение в воздухе, и в этот момент лампы в коридоре гаснут ровно на секунду. Слышно, как один из голосов за дверью говорит «Что за…» – и дальше шёпот глотает остаток фразы.

Он спускает ноги на пол. Пол не холодный – и от этого делается не по себе: так чисто не бывает, так ровно не ложится линолеум, так уныло не ведут себя швы между плитами. Он встаёт, задыхаясь не от усилия, а от мыслей, которые роятся, как мухи у окна. «Три года». «Погиб». «Лисов, Мартин». «Синхрон». Слова кружатся, но не составляют предложения. Он делает шаг к двери. Колено щёлкает. Лампочка на панели монитора сменяет цвет с зелёного на жёлтый и обратно. Там, за стеклом, тень на секунду вырастает до человеческого роста, а затем делается короче, как если бы человек внезапно сел. В этом смешении жестов и проекций можно жить долго, понимает он. Или умереть сразу.

Он касается пальцами двери. Пальцы – шершавые, как будто в них навсегда втерлась пыль от старых дел, и кожа не различает, где заканчивается человек и начинается архив. Деревянной ручки нет – дверь металлическая, с нажимной планкой. На уровне глаз – наклейка с номером, за которым не спрячешься: 04. И ниже – другой номер, когда-то сорванный и оставивший клейкий квадрат. Он видит в этом пустом месте цифру 41. Его собственный мозг, как зеркало, подставляет заранее выученную потерянную минуту. Он улыбается (это движение не похоже на улыбку) и нажимает на планку. Пружина оказывает сопротивление, как будто в системе есть ещё кто-то, кто держит дверь изнутри. Он нажимает сильнее. Металл под ладонью тёплый. Мир за дверью одновременно гулкий и тихий. Дверь чуть поддаётся. В щель прорывается ламповое мерцание коридора и резкая линия чужого голоса, обрывающаяся на слоге: «– …жив…»

Он замирает. Слово умирает у порога. Оно звучит так, будто его произносит кто-то, кто не верит, что такое возможно. Он не открывает дальше. Он стоит вот так – наполовину здесь, наполовину там – и видит в планке своё узкое отражение, опережающее дыхание на полвздоха, и этого полвздоха достаточно, чтобы понялось главное: за дверью мир готов признать его призраком. А здесь, в комнате, документ готов признать его трупом. В обоих случаях он – ошибка в системе учёта, секунда, записанная дважды и не совпадающая сама с собой. Он ощупывает карман больничной рубахи – кармана нет, но рука делает привычное движение, как если бы там могла оказаться зажигалка, ключ или сложенная вчетверо фотография. Пальцы встречают воздух. «Он уже видел это. Но не так», – повторяет внутренний голос, странно спокойный, как будто чужой.

Он отпускает планку. Дверь закрывается беззвучно. В комнате снова только щелчок, капля и дыхание. Он садится обратно на край каталоги, кладёт ладони на колени и смотрит на браслет. Буквы на пластике кажутся уставшими. Он наклоняется, стягивает его зубами – пластиковый замок сопротивляется, ломается, отскакивает, улетает под кровать, не издав звука. Браслет остаётся в пальцах как круг, из которого вынули предназначение. Он сжимает его, и тот меняет форму с крошечной задержкой, как мягкое зеркало. Он кладёт кольцо на карточку с печатью «Погиб», и пластик, кажется, втягивается в бумагу, как мокрая нитка. Это, вероятно, иллюзия. Или поправка мира на то, что существует человек, который уже умер, и которому ещё предстоит встать и открыть дверь. Но не сейчас. Сейчас – вдох. Выдох. Щелчок. Капля. И взгляд в металлический блик, где глаза закрываются на мгновение раньше, чем моргает он.

Дверь снова щёлкнула. На этот раз – изнутри системы, не от его ладони. Замок дернулся, как если бы кто-то передумал и всё-таки решил войти. Планка под его пальцами чуть дрогнула, и он отнял руку, сделав вид, что всегда сидел вот так, на краю каталоги, с опущенными плечами, как положено тем, кого только что вернули из ниоткуда.

Дверь открылась на ширину ладони и остановилась. В щели показался глаз – осторожный, с припухшим веком. Этот глаз сначала увидел пустую койку. Потом – его. Потом – пустую койку ещё раз. Мартин видел, как зрачок расширяется и сужается дважды, будто глаз переключает режимы наблюдения.

– Лисов… – Голос за дверью прозвучал так, как если бы слово впервые пробовали на языке. – Мартин?

Он кивнул. Это движение получилось одновременно медленным и резким: он сам ощутил, как шея повелась с опозданием, а в отражении на поручне подбородок дёрнулся раньше.

Дверь распахнулась шире. В комнату вошла женщина в серо-зелёном халате – возраст неопределимый, лицо из тех, что мгновенно забываются в коридоре, но всплывают потом на дверях кабинетов. На бейджике – «Старшая медсестра» и фамилия, которую он не успел прочитать: буквы размазались, словно кто-то провёл по пластику влажным пальцем. Она держала в руках планшет, как щит.

Она остановилась в двух шагах от каталоги, огляделась – на всякий случай – и вернула взгляд к нему.

– Так. – Она сказала это «так», как говорят «ну, прикольно», увидев чудо техники в рекламе, не веря, что оно существует вне экрана. – Как вы себя чувствуете?

Он хотел ответить честно: «Я не знаю, кто из нас настоящий». Вместо этого сказал:

– Путаю… время.

Пауза. Она опустила взгляд на планшет. Палец пробежал по экрану, и Мартин заметил на стекле своё отражение – двоившееся двумя разными ракурсами: в одном он сидел, как сейчас, в другом – лежал без движения, глаза закрыты. В нижнем углу экрана мелькнуло знакомое слово: LISOV, MARTIN. Статус: DECEASED. Дата и время смерти. Год. Три года назад. Вчера. Завтра.

Медсестра моргнула, хмыкнула и наклонила планшет так, чтобы он не видел.

– Это… ошибка, – произнесла она чуть громче, чем надо, словно убеждала не его, а устройство в руках. – База подтянула старые данные. Такое бывает.

Фраза «такое бывает» повисла в воздухе с задержкой, повторилась где-то за её спиной, в коридоре, из другого рта.

– Я… – он сделал попытку вспомнить, когда в последний раз был в этом здании, видел этот логотип, эту женщину (она делала укол? брала кровь? проходила мимо?); память отозвалась белым шумом. – Где я?

– В отделе. – Она почему-то не произнесла название отдела. – Вы в безопасности.

«В безопасности». Это словосочетание прозвучало так, как если бы его произносили над человеком, который уже лежит в земле: не потому, что так есть, а потому, что так хочется думать. Она снова глянула на экран и быстро, почти нервно, прикоснулась пальцем к строке «DECEASED» – слово мигнуло, не желая исчезать, как старый шрам, который пытаются отретушировать.

– Я… была приёмной в тот день, – неожиданно сказала она. – В день… инцидента. Синхро… – язык споткнулся о лишний слог. – В общем. Вы тогда… – Она замолчала. В её глазах одновременно промелькнули два воспоминания: в одном он закончился белой простынёй и тишиной; в другом – яркой вспышкой света за стеклом, криком «стоп тест» и запахом сгоревшей проводки. – Вы тогда не выжили.

Сказано было просто. Без театра. Как ставится галочка в электронном отчёте.

– А сейчас? – спросил он.

Она посмотрела на него как на анкету, где в одном пункте прочерк, а в другом – плюс и вопросительный знак.

– Сейчас… вы дышите, – сказала она. – И это… проблема учёта.

Он не удержался и почти усмехнулся.

– Ошибка в системе, – подсказал он.

– Не говорите так, – попросила она тихо, как будто это могло кого-то ещё разбудить. – Они не любят, когда их называют системой.

«Они». Кто именно? Программисты? Руководство? Хронос? Время? Голос в голове отметил это слово и поставил рядом маленькую звёздочку.

– Попробуйте встать, – сказала медсестра уже другим тоном: служебным. – Осторожно. Медленно. Здесь… иногда… – Она поискала взглядом нужное слово и не нашла. – Скользко.

Он поставил ноги на пол. В этот раз ощущение было чуть иным: подошвы нашли опору не сразу, словно под линолеумом шевелились другие полы других зданий, выбирая, чьим ему быть. Он поднялся. Мир сначала отъехал назад, как на колёсиках, потом вернулся на место. В отражении приборного монитора он увидел, как делает это движение дважды: сперва тонкая фигура в больничной рубахе выпрямляется, затем – чуть задержавшись – повторяет его, но с другой осанкой, как будто другой Мартин в другой комнате встаёт неохотнее.

– Нормально, – сказал он. Голос прозвучал сухо. И ещё раз – чуть глуше – из металла.

Медсестра кивнула, шагнула к двери, выглянула в коридор.

– Доктору сообщите, – сказала она куда-то в сторону. – Он… проснулся.

Слово «проснулся» покатилось по коридору, ударилось о стены, вернулось эхом. «Проснулся, – повторил кто-то. – Проснулся… Три года спустя…» В этой повторённой фразе было уже другое значение: не медицинское, а… административное.

Она жестом пригласила его следовать. Он шагнул к двери. Между косяком и его плечом по-детски проскользнуло что-то похожее на сквозняк – холодный, но не воздушный: скорее, это была волна мониторов, фиксирующих каждое его движение, каждый вдох, каждый миллиметр пути. Камера на потолке – чёрный глаз под куполом – повернулась с тихим жужжанием ему вслед и на секунду отстала, будто её привод прозевал начало движения.

Коридор оказался длиннее, чем казался из комнаты. Мартин шёл, держась за поручень, и замечал мелочи: паркетные стыки под линолеумом, выпуклые от времени; маркировку на стенах бледно-синей краской: СЕКТОР B4, БЛОК ХРОНО-МОН, стрелки влево и вправо. В одном месте стрелки перекрещивались, указывая одновременно в две стороны. Под ними кто-то шариковой ручкой приписал: «Вы уже были там».

Лампы дневного света, вмонтированные в потолок, мигали не синхронно – каждая жила своей жизнью. В одном отрезке коридора свет зажигался с задержкой, так что их тени сначала вытягивались вперёд, а потом догоняли их сзади, как отставшие двойники.

Он на секунду отвлёкся на собственное отражение в маленьком прямоугольнике стекла пожарного шкафа. В одном отражении он шагал вместе с медсестрой, в другом – шёл один, без неё. И ещё – в глубине – мелькнула третья фигура: он в деловом пиджаке, с папкой под мышкой, быстрым следовательским шагом. Тот третий исчез, как только он моргнул.

– Это… больница? – спросил он.

– Официально – да, – ответила она. – По документам. – Она, кажется, запоздало вспомнила о роли сочувствующего персонала и добавила: – Специализированный центр по… сну.

Он остановился.

– Я не спал, – сказал Мартин. – Я… умирал.

– Не надо сейчас, – устало сказала она. – Это доктору. Пусть он… решает, что вы делали.

Они свернули за угол. Здесь стены стали темнее, потолок ниже. Капли воды из кондиционера падали куда-то за фальшпанель, и каждый такой звук будто выдёргивал из воздуха по секунде. Мартин заметил, что в этих местах память внутри головы тоже слегка «подвисает»: он не мог точно сказать, сколько шагов они сделали между поворотами. Три? Пять? Ноль? В одном слое происходящего они всё ещё шли по первой прямой.

В нише у двери стоял аппарат, напоминающий банкомат. На экране плавали знакомые ещё по старым делам пиктограммы: счета времени, кредиты сна, протоколы отката. ЛОГИН, ПАРОЛЬ. Внизу мерцало сообщение: «Соединение с ядром нарушено. Повторная синхронизация… Повторная синхронизация…» и так бесконечно. В кожух аппарата, как в зеркало, было вставлено затенённое стекло. Там, внутри, Мартин разглядел себя без браслета на запястье и без рубахи, в гражданской одежде, какой он помнил себя «до», – или думал, что помнит. Тот в стекле поднял руку на долю секунды раньше него и провёл пальцами по невидимой панели. Вспыхнуло бы что-то, если бы панель была настоящей.

– Не отстаём, – напомнила медсестра. Она не смотрела в стекло. Возможно, не видела там ничего, кроме собственного силуэта.

Они остановились у двери с табличкой «Каб. 12. ВРЕМЕННЫЕ АНОМАЛИИ / НАБЛЮДЕНИЕ». Под табличкой – ещё одна, поменьше: «Ответственный: д.м.н. С. В. Малышев». Фамилия шевельнулась, как гусеница, стала на миг «Малыш…ев?» и снова застыла. Кажется, краска на пластике не любила, когда её заставляли помнить слишком долго.

– Сядете, подождёте, – сказала медсестра. – Не уходите. – Она открыла дверь и, не входя, махнула рукой. – Доктор сейчас будет.

Комната оказалась похожа на предыдущую, но чуть более обжитой. На столе – компьютер, старый, с толстым монитором, и новый, тонкий, рядом, как его собственное отражение. Оба были включены, оба показывали заставку с логотипом «Хронос». На стене висела диаграмма, на которой сеть линий сходилась в несколько узлов, обведённых красными кружками. В центре – один, самый плотный, с десятком стрелок, подписанный буквами, которые отсюда было не разобрать. Мартин почему-то точно знал, что этот узел – он. Не как человек, как место в схеме.

Он сел на стул. Спинка была холодной, но не сразу. Сначала – ничто. Потом – прохлада. Потом – привычное давление. Он протянул руку к диаграмме, но не дотянулся; пальцы в воздухе обвели круги, повторяя контуры узлов. «Время – сеть», – подумал он. Не открытие. Воспоминание из чужой лекции, на которой он, наверное, никогда не был.

Дверь за его спиной снова щёлкнула. Вошёл мужчина лет шестидесяти, в халате поверх рубашки и галстука. Лысина, седые брови, глаза, в которых усталость давно стала частью радужки. Он остановился, увидел его, замер. На мгновение из коридора за его спиной в комнату заглянуло другое время: то, в котором этот же мужчина наклонялся над той же диаграммой и говорил: «Субъект Лисов – идеальный узел. Он уже связан со временем через…» – предложение обрубилось, будто ножницы прошлись по аудиодорожке.

– Вы… – доктор вдохнул. Грудная клетка поднялась, опустилась дважды. – Сели? Хорошо. – Он сказал это автоматически, как говорят пациентам, чтобы выиграть секунду. – Я… – Пальцы его нащупали край стола, как поручень. – Давно не виделись, Мартин.

«Давно» – слово распалось на несколько линий: в одной они действительно работали вместе, обсуждали дела о пропавших сутках; в другой он видел этого человека только на фотографиях из внутренней базы; в третьей – никогда.

– Мы… знакомы? – спросил Мартин.

– Официально – да, – ответил врач. – Неофициально… – Он нахмурился, не найдя подходящей категории. – Это сейчас выясняется.

Он опустился в кресло, включил перед собой старый монитор. Тот ожил с ворчливым треском кинескопа. На экране поползли строки: ЛИСОВ, МАРТИН ВИКТОРОВИЧ. Дата рождения. Место работы. Статус: УЧАСТНИК ПРОЕКТА «СИНХРОН». Ниже – отдельная строка: СТАТУС ЖИЗНИ: ПОГИБ. Дата, время, подпись – та самая, которую он видел в конверте. Малышев провёл пальцем по стеклу, словно пытаясь стереть слово. Стекло ответило лёгким колебанием, как поверхность воды, но буквы остались.

– Система говорит, что вы мертвы, – констатировал он.

– А вы? – спросил Мартин.

Доктор поднял взгляд. В уголке его глаза, в крошечной треугольной складке, жил человек, который однажды уже принимал факт чьей-то смерти и не хотел переживать это ещё раз. В другом уголке – исследователь, который смотрел на уникальный экспериментальный результат.

– Я вижу, что вы сидите на моём стуле, – сказал он. – Дышите. Отвечаете на вопросы. Я слышу вас. – Он помолчал. – И при этом…

В этот момент новый, тонкий монитор справа включился сам собой. На нём вспыхнула та же карточка, но с другой пометкой: СТАТУС ЖИЗНИ: НЕ ОПРЕДЕЛЁН. Время вверху экрана побежало назад на минуту, потом вперёд на две. Доктор бросил взгляд на него, потом снова на старый экран. Там слово «ПОГИБ» на секунду превратилось в «ПРОЖИВАЕТ», потом обратно.

– …и при этом, – повторил он уже тише, – учёт не знает, куда вас поставить.

Мартин почувствовал неожиданное облегчение – как будто кто-то вслух сформулировал то, что он сам боялся подумать: его существование – не только его проблема. Он – баг в чужой программе.

– Три года, – сказал он. – В документах.

Малышев кивнул.

– Три года с момента инцидента, – подтвердил он. – С момента… – Он хотел сказать «сердца машины» или «Хронофага», но выбрал нейтральное: – Синхрона.

У Мартина в голове слово отозвалось гулом. Сделало круг, как поезд по кольцу метрополитена, и вернулось на ту же станцию.

– И вы всё это время считали меня… мёртвым? – спросил он.

– Не мы, – поправил доктор. – Система. Реестр. Город. – Он развёл руками. – Для них вы – уже история. Закрытое дело.

Слово «история» прозвучало как приговор. В комнате было достаточно поверхностей, чтобы это слово отразилось: в стекле монитора, в металлическом корпусе системного блока, в блестящей кнопке на шкафчике. «История. История. История». В одной из отражённых версий оно было произнесено с оттенком восхищения: герой, спасший город. В другой – с презрением: террорист, всё сломавший. Он сидел между этими оценками, как между двумя зеркалами, в которых бесконечно множится одно и то же лицо.

– А вы, – спросил он ещё раз, – для себя… куда меня поставите?

Доктор не сразу ответил. Он посмотрел на диаграмму сети на стене, на центральный узел с десятком стрелок. На мгновение его взгляд скользнул так, будто он примерял эту схему к живому человеку.

– Пока что… – сказал он, – в наблюдение. – И, кивнув, добавил почти шёпотом, не для протокола: – Узлы мы не выбрасываем. Даже сломанные.

Эти слова прозвучали странно утешающе и одновременно угрожающе. Быть узлом – значит быть частью сети. Значит, если сеть болеет, боль проходит через тебя. Если её перепрошивают, перепрошивают и тебя. Если решат оборвать кабель – оборвут через твоё горло. Он уже видел это. Но не так.

Тишина в кабинете была не настоящей. Она жужжала тонкой электрической нитью между двумя мониторами, между глазами доктора и диаграммой на стене, между его дыханием и дыханием Мартина. Где-то в глубине здания гудели серверы, и этот гул казался ему знакомым, как фоновый шум сна, который снился слишком долго.

– Расскажите, – сказал наконец Малышев. – Что вы помните… до.

Слово «до» обломалось, как палочка мелa о край доски. До чего? До инцидента? До смерти? До того, как он стал узлом?

Мартин попробовал вытянуть из памяти линию, но она распадалась на обрывки, как сеть, в которой кто-то выдрал куски проводов.

– Лифт, – сказал он. – Металл. Запах озона. Стекло. – Он закрыл глаза, не потому что так было легче, а потому что так картинка казалась менее лживой. – Внизу – машина. Они называли её… сердцем. Сердцем времени.

Доктор слегка дёрнулся, как от удара тока. В отражении монитора это движение почти не заметили.

– И… – подтолкнул он.

– Свет, – сказал Мартин. – Очень много света. И… ничего.

Это «ничего» было совсем не пустотой. Там были звуки, глаза чьей-то матери, чьи-то голоса, капли из тысяч трубок, мутные квадраты экранов, календарные числа, сменяющие друг друга быстрее, чем он успевал закладывать их в память. Но всё это не складывалось в то, что можно рассказать. Там было «я», которое продолжало смотреть, когда тело уже не видело. Это «я» сейчас молчало, но присутствовало где-то за левым плечом, как тень, у которой нет источника.

– А потом? – Доктор был терпелив, как человек, привыкший иметь дело с провалами.

– Потом вы, – ответил Мартин. – И карточка «Погиб».

Он открыл глаза. Малышев чуть улыбнулся углом рта.

– Карточка часто честнее нас, – сказал он. – Но не всегда. – Он постучал костяшкой пальца по старому монитору. – Машины помнят не лучше людей. Они просто… иначе. Своей последовательностью.

«Последовательностью», – повторил внутренний голос и тут же поправил: «Которая сломалась». Время, как ему казалось, где-то там, в глубине, всё ещё пыталось течь от «до» к «после», но по пути наткнулось на него, как вода на камень, и рассыпалось на брызги.

За дверью послышались шаги. Двое или трое. Один шаг – быстрый, короткий, на каблуках; второй – тяжёлый, волочащийся; третий – нерешительный, как у того, кто не уверен, что ему сюда вообще можно. Звук замер на пороге и, кажется, повторился с задержкой, как запись, которую включили ещё раз, чтобы убедиться.

– Я их позвал, – спокойно сказал Малышев, заметив, как он повернул голову. – Формально, вы числитесь у нас в отделе. Кто-то должен подписать бумаги. – Он усмехнулся безрадостно. – Возможно, даже аннулировать свидетельство о смерти. Хотя… – Он посмотрел на мониторы. – Может, придётся составить другое.

Дверь открылась. В кабинет вошла сначала тень – длинная, ломкая, затем женщина лет сорока пяти, в строгом тёмно-синем. Волосы стянуты в тугой пучок, взгляд острый, как скрепка.

– Инна Сергеевна, – представил её доктор. – Наш… кадровик. И по совместительству хранитель реестра жизни и смерти.

– Очень смешно, Семён Викторович, – отрезала она. Голос у неё был тот самый – канцелярский, но при этом человеческий, которым сообщают неприятные вещи вежливо. – Мне сказали… – Она на секунду остановилась, уколов взглядом Мартина. – Мне сказали, что у вас тут… ошибка.

Она увидела его, как видят фамилию в списке, не веря глазам. Без лишних эмоций, но с тем напряжением, которое возникает в комнате, когда в неё входит неправильно заполненный документ. В зрачках отразился он, кабинет, диаграмма, второй монитор. Она моргнула. В её голове, он это почувствовал, две строки: «Лисов – погиб» и «Лисов – жив» пытались занять одно и то же место.

– Здравствуйте, – сказал он. – Мы… знакомы?

Она всмотрелась внимательнее. На лице заиграли сразу два воспоминания: в одном он в пиджаке, с усталым, но живым взглядом приносит ей отчёты по аномалиям; в другом – его фотография с чёрной рамкой на стенде в коридоре. Оба кадра наложились, как плохо совмещённые слои в графическом редакторе.

– Формально – да, – повторила она фразу доктора, но с другим акцентом. – Неофициально… мы уже провожали вас. – Она отвела взгляд. – С похорон вас не было.

Он почти сказал: «Я занят был», но удержался. Шутка застряла где-то в горле.

Вслед за ней в кабинет просунулся ещё один человек – мужчина в светлой рубашке, немного полноватый, с внимательными глазами, которыми смотрят на сервер и на пациента одинаково: активный процесс или уже завис. На бейджике было написано: «Кравчук. ИТ-служба».

– Я за логами, – сказал он, как будто оправдывая своё присутствие. – Семён Викторович, вы просили посмотреть… – Взгляд уткнулся в Мартина. И завис.

Мартин увидел, как его лицо бледнеет, как быстро пересчитываются в голове числа – даты, версии софта, журналы сбоев. Кравчук вытаращил глаза, потом рефлекторно оглянулся на коридор, будто искал скрытую камеру.

– Это розыгрыш? – спросил он вслух, но не у кого-то конкретно, а у воздуха. – У нас же… – Он ткнул пальцем куда-то в сторону сервера, будто там был ответ. – У нас же его профиль в архиве. С трекингом всех операций до…

– До момента смерти, – подсказал Малышев.

– До критического сбоя, – машинально поправил ИТ-шник. У тех, кто имеет дело с системами, смерть и сбой – разные вещи. – В логах чётко: остановка сигнала. Три года назад. – Он посмотрел на часы на своей руке. На циферблате блеснуло «2025». Он моргнул, и на миг стрелки скакнули, показывая «2023», потом вернулись. На стене за его плечом висели другие часы – круглые, старые, со слегка пожелтевшим циферблатом. Там была «2022». – У нас… – Кравчук сглотнул. – У нас с датами сейчас вообще беда.

– Вот, кстати, – сказала Инна Сергеевна, словно поймав повод отвлечься от того, что Мартин дышит, – насчёт дат. По документам инцидент с «Синхроном» у нас… – Она открыла папку, достала лист, на котором чернели аккуратные колонки. – Произошёл двадцать… – взгляд её на мгновение затуманился, цифры слиплись, – …двадцать второго года. Потом была корректировка – двадцать третьего. Потом… – Она нахмурилась. – А сейчас… – Палец провёл по строке. – Сейчас в базе стоит «двадцать два-двадцать пять». Через дефис. Как будто инцидент длится.

– Длится, – сказал тихо Мартин.

Они не услышали или сделали вид, что не услышали.

– И везде… – продолжила она, – фигурирует фамилия Лисов. В некоторых отчётах – как погибший сотрудник. В некоторых – как ответственный за эвакуацию персонала. В двух… – Она помедлила. – В двух внутренних записках он проходит как возможный инициатор. То есть… – Она наконец подняла глаза. – У нас в системе вы одновременно герой, жертва и… подозреваемый.

Он сидел и слушал о самом себе, как слушают новости о далёком от себя человеке: интересно, тревожно, но чуть стороной. В одной версии мира он действительно выводил людей из подземного яруса, помнил крики, чьи-то руки, треск бетона. В другой – махнул рукой и пошёл вперёд, к сердцу машины, оставив остальных кричать. В третьей – стоял перед терминалом и нажимал ту самую кнопку, после которой свет стал таким, каким он был в его последних воспоминаниях «до». Он не знал, какая из версий истинная. И, возможно, времени было всё равно: сеть любила все свои ветви одинаково, пока они приносили ей события.

– Видите, – вздохнул Малышев. – Это не только ваша беда, Мартин. Вы —… – Он почти сказал «узел», но сдержался, взглянув на Инну Сергеевну. – Вы – точка пересечения.

– Но как он здесь оказался? – не выдержал Кравчук. – Если сигнал остановился, если все датчики… – Он всплеснул руками. – Смотрите. – Он уже достал из внутреннего кармана смартфон, воткнул кабель в разъём компьютера, быстро перебирал пальцами по экрану. Чёрное стекло телефона отражало кабинет – но с каким-то смещением: Мартин увидел там себя не на стуле, а стоящим у двери, Инну – не у стола, а у диаграммы. Лишь через секунду картинка догнала реальность. – Вот, – сказал ИТ-шник. На экране высветился график: линия сердечного ритма, под ней – уровни активности мозга, метки времени. – Смотрите: двадцать второго… третьего… чёрт. – Цифры в шапке графика подрагивали, не желая фиксироваться. – Вот. – Он ткнул пальцем в точку, где линии резко обрывались. – Всё. Тишина. После этого – ничего. А теперь… – Он повернулся к Мартину. – А теперь вы сидите.

– Вы уверены, что «после этого – ничего»? – тихо спросил Мартин.

Кравчук прикусил язык.

– В логах, – сказал он. – В логах – ничего.

– Логи – не весь мир, – заметил доктор.

«Как и свидетельство о смерти», – мысленно добавил Мартин. Внутренний голос другой версии хмыкнул: «А иногда это как раз и есть весь мир – в той его части, которая имеет власть».

Инна Сергеевна шумно выдохнула, словно всё это происходило не с человеком, а с отчётом, который нужно срочно согласовать.

– Нам нужно что-то делать, – сказала она. – Статус. Решение. Комиссию. – Она снова взглянула на него, как на пункт в анкете. – Вы… помните своё положение до… участка?

– Следователь, – ответил он. – Отдел учёта временных аномалий.

– Формально – да, – подтвердила она, сверяясь с папкой. – Неофициально вы… – Она осеклась. – Выполняли задания «Хронос» по спецконтракту. По крайней мере, так написано в одном из приложений. В другом – что вы отказались. В третьем – что вас к ним перевели. – Она раздражённо щёлкнула петлями папки. – У нас три разных версии вашей карьерной лестницы. И все – зарегистрированы.

Мартин почувствовал, как у него внутри что-то слегка проваливается, как ступенька, на которую наступил и не нашёл опоры.

– Получается, – сказал он, – я здесь… всё это время был кем угодно, кроме живого?

– Примерно так, – сухо сказала она. – В юридическом смысле.

В коридоре за стеной кто-то засмеялся. Смех прозвучал резко, почти истерически, и в нём было сразу две интонации: «Ты слышал, Лисов вернулся?» и «Слышал, этот урод всё нам сломал?» Слова не дошли до кабинета, только интонация. В дверной проём на секунду заглянул силуэт – худой, в белом халате, с знакомой сутулостью. Они встретились глазами. В этих глазах отразилось лицо человека, которого уже оплакивали, и на секунду поверх этой картинки наложилась другая: газетная фотография с подписью «Подозреваемый Л., причастный к катастрофе в центре «Хронос».» Силуэт исчез, дверь чуть качнулась, как если бы её уже успели потрогать из нескольких линий сразу.

– Коллеги, – спокойно прокомментировал доктор. – Реагируют.

– Как на призрак, – уточнил Мартин.

Ему даже не было обидно. Справедливо: когда кто-то, кто должен лежать в земле, сидит на стуле в кабинете, нормальная реакция – дрожь в голосе и желание обойти стороной.

– Некоторым проще думать, что вы – глюк системы, – сказала Инна. – Или сбой в наблюдении. Тогда не надо пересматривать документы, отчёты и… – Она сжала пальцы на папке. – Ответственность.

– А вы? – спросил он. – Вам… как проще?

Она замолчала. В её взгляде коротко мелькнула усталость.

– Мне проще иметь правильные цифры, – сказала она честно. – Но здесь… – Она вздохнула. – Здесь придётся подождать.

«Подождать». Слово, к которому он привык за свою прежнюю жизнь. Ожидание заключения экспертизы, результатов анализов, решения начальства. Время всегда было чем-то таким: отрезком между «пока» и «потом». Теперь же оно выглядело как спутанный клубок проводов, который кто-то сунул ему в руки и исчез. Распутывать предстояло ему.

На стене, над диаграммой, висели электронные часы. Простая зелёная цифра: 10:41. Под ней – дата: 14.04.20—. Последние две цифры, как в старом телевизоре, слегка дергались, перепрыгивая между «22», «23» и «25». В один момент, очень короткий, там мелькнуло «19». Мартин смотрел на это, словно на сердцебиение. 10:41. Та самая минута, на которой когда-то треснули чужие часы на теле очередного трупа. Та, с которой начались первые аномалии. Та, на которой застрял кусок его собственной жизни. Минута, которая всё никак не могла решиться, в каком году ей быть.

– У вас часы… – начал он.

– Мы знаем, – устало сказал Кравчук, проследив его взгляд. – Мы меняли их три раза. Они всё равно… – Он пожал плечами. – Они всё равно подстраиваются под данные из ядра. А там… – Он не договорил.

Ядро. Сердце. Машина. Там, где он уже умирал.

В комнате стало душно. Воздух наполнился невидимой паутиной значений, и каждая ниточка тянулась к нему. Мартин вдруг очень отчётливо почувствовал, что если сейчас встанет и уйдёт, не дожидаясь «комиссий» и «правильных цифр», сеть дёрнется. Как электрическая. Где-то мигнут лампы, у кого-то на минуту поменяется дата рождения, в чьей-то памяти исчезнет или, наоборот, появится лишний день.

Он был узлом. Не метафорически. Физически. Через него проходили эти невидимые провода – данные, истории, чужие секунды. И система не знала, считать ли этот узел сожжённым или всё ещё рабочим.

– Что вы хотите от меня? – спросил он, обращаясь сразу ко всем троим и к тем, кого не было в комнате: к реестрам, серверам, городу.

– Наблюдать, – ответил доктор. – Понимать, что с вами происходит. – Он выдержал паузу. – И, возможно, попросить вас помочь нам понять, что произошло тогда.

– И кто вы, – добавил вполголоса ИТ-шник. – В смысле… какая версия.

Инна промолчала. Её молчание значило: «И решить, какой строкой вас писать».

Мартин наклонился вперёд, посмотрел на свои руки, на синеватые жилки, на рубец у основания большого пальца – тот, который он получил много лет назад, когда разбил детское зеркало. Рубец был на месте. Это было и странно, и утешающе: некоторые травмы переживают любую перезапись.

– Я… – начал он и сам услышал, как голос чуть сместился, словно говорил другой он, тот, что помнил больше или меньше. – Я был тем, кто считал чужие секунды, – сказал он. – Кто крал их у мёртвых и отдавал живым. – Он поднял голову. – Теперь, похоже, кто-то посчитал мои. И промахнулся.

В кабинете на секунду стало тихо-тихо. Даже часы на стене будто перестали колебаться между годами. Это была тишина, в которой рождаются решения. Или приговоры. В которой время смотрит в зеркало и не узнаёт себя.

Первым рассмеялся не он. Коротко, выдохом, без звука, как будто кто-то внутри доктора дёрнул за ниточку. Уголок губ Малышева дёрнулся, потом вернулся на место.

– Видите, – сказал он, – чувство юмора у вас сохранилось. Это неплохо. Значит, когнитивные функции… – Он запнулся, поймав на себе взгляд Инны Сергеевны. – Ладно. – Он отложил ручку, которой до этого незаметно вертел. – Сделаем так. На бумаге вы временно… – он поискал слово и нашёл привычное, успокаивающее: – …на наблюдении.

– А в системе? – сухо уточнила Инна.

– В системе… – он посмотрел на старый монитор, затем на новый. – В системе пусть повисит вопрос. Она любит вопросы. Иначе бы не забрала его тогда. – Последние слова он произнёс почти себе под нос, но отражение на глянцевом корпусе системного блока успело их поймать и повторить.

– С этим так просто не получится, – возразила она. – Есть протокол. Свидетельство. Акт. Комиссия. Уведомления родным. – При слове «родным» что-то хрустнуло у него в груди. – Если мы сейчас скажем: «Ой, извините, он всё это время…» – она развела руками, – вы понимаете, какой это будет цирк?

«Меньше, чем похороны без тела», – подумал он, но не сказал. Где-то за пределами этой комнаты действительно были «родные». Мать. Возможно, ещё кто-то, кого он сейчас не мог вспомнить. В одной версии жизни их было больше, в другой – меньше. В какой-то он возвращался домой поздно и слушал, как кто-то ворчит на него из кухни. В какой-то – сидел один в пустой квартире, где каждый предмет был поставлен именно туда, куда он сам его поставил, – и всё равно иногда казалось, что в комнате кто-то был до него.

– Мы пока никому ничего не скажем, – решил Малышев. – Официально. – Он посмотрел на Мартина. – Вы… готовы пожить немного в статусе «никто»?

«Я уже три года в нём, если верить вашим бумажкам», – хотел ответить он. Вместо этого кивнул. Статус «никто» был ему знаком. Следователь в теневом отделе, работающий с делами, которые нигде не числятся, – почти то же самое, только тогда он сам выбирал эту невидимость.

– Куда его? – тихо спросила Инна, словно речь шла о коробке с архивом. – В какой сегмент? В медико-кадровый? В временной?

– В наш, – сказал доктор. – Здесь и началось. Здесь пусть… – он замялся, – …обживётся.

Слово «обживётся» прозвучало почти ласково. Как будто речь шла о кошке, принесённой из подвала. Мартин ощутил к этому слову странную благодарность.

– Это значит… – осторожно начал он, – я останусь в здании?

– На первое время – да, – кивнул Малышев. – У нас есть… – он снова посмотрел на Инну, – …помещения для наблюдаемого персонала.

– Для объектов, – машинально уточнил Кравчук.

Доктор бросил на него предупреждающий взгляд.

– Для людей, – поправился ИТ-шник. – Извините.

Слово «объект» отозвалось эхом, вытянулось за пределы кабинета, как тень. В другом коридоре, другой Мартин слышал его в свой адрес и не возражал. Тогда это казалось частью договора: ты – узел, ты – интерфейс, ты – не совсем человек, но за это тебе дают возможность смотреть на время с другой стороны. Тогда он ещё верил, что можно совместить одно с другим. Сейчас это казалось шуткой, над которой кто-то смеялся слишком долго.

– Хорошо, – сказал он. – Я… не возражаю.

Инна приложила ладонь к папке так, словно подписывала что-то невидимое.

– Пока что, – подчеркнула она. – Временно. – Слово «временно» в её устах было почти ругательством: всё, что не помещалось в аккуратные графы, автоматически относилось туда.

– А дальше? – спросил он.

– Дальше… – Малышев пожал плечами. – Будет видно. – И добавил уже тише, почти по-дружески: – Сначала надо понять, чей вы.

Этот вопрос был точнее, чем ему хотелось. Чей. Системы? Града? Машины? Хроноса? Времени? Хронофага? Самого себя?

Он поднялся со стула. На этот раз движение отдалось менее чужим. Тело словно вспомнило, что умеет переносить вес, держать равновесие, опираться на ноги. В отражении тонкого монитора он увидел, как одновременно с ним поднимаются ещё два мужчины: один – точно такой же, другой – чуть моложе, с более прямой спиной. Один оказался в этой комнате, двое других – нет.

Инна первой вышла в коридор, прижимая папку к груди, как что-то ценное, но неприятное на ощупь. За ней – Кравчук, всё ещё держа телефон в руке; экран мигал остатками графиков, поверх которых всплывали окна с ошибками синхронизации. Мартин пошёл следом, чуть отставая. Доктор замыкал процесссию, как священник, выводящий из храма тех, кого нельзя показать прихожанам.

Коридор встретил их шорохом. Шаги. Приглушённые голоса. Зашуршали бумаги, кто-то опустил трубку телефона на рычаг. Чужая беседа обрезалась на полуслове, как лента. В глазных щелях дверей, в приоткрытых проёмах, в отражениях стеклянных планшетов начали вспыхивать взгляды. Он чувствовал их – как если бы по нему провели сканером: линии визуального контакта пересекались на его лице, груди, на браслете, который он так и не надел обратно.

Он поймал свой силуэт в широком стекле информационного стенда. Там, за стеклом, висели фотографии сотрудников: аккуратные, официальные. Некоторые были перечёркнуты тонкими красными крестами – умер, ушёл, переведён. Рядом – рамки с небольшими чёрными лентами: «В память о…» Его лицо тоже там было. В первом ряду, чуть левее центра. Под ним – надпись: «Лисов Мартин Викторович. 1983–2022 (?)». Вопросительный знак стоял именно так – в скобках, как признание системы в том, что даже смерть можно записать с оговоркой. На той версии стенда, которая была в стекле, фотография была уже снята; на той, которая отражалась в металлическом торце, – висела по-прежнему. В одном слое реальности он ещё числился мёртвым, в другом – уже нет. В третьем – на том же месте висела другая фотография, где под его фамилией значилось: «Подозревается в причастности к…» и дальше текст, который он не успел прочитать, потому что стекло дрогнуло, и картинка сменилась.

Он остановился, не в силах отвести взгляд. На секунду ему показалось, что лица на фотографиях повернулись к нему, чуть сместившись с фронтального ракурса. Некоторые – утвердительно, некоторые – обвиняюще, некоторые – с завистью, как на того, кто вернулся из того места, откуда обычно не возвращаются.

– Не задерживаемся, – негромко сказала Инна, повернувшись через плечо. – Вы… мешаете проходу.

Проходу чего? Людей? Времени? Данных? В любом случае, он понимал. Любая задержка вокруг него теперь была больше, чем просто пробка в коридоре.

Они прошли мимо стойки регистратуры. За стеклом – другое маленькое государство, где рулит женщина с короткой стрижкой и бирюзовым лаком на ногтях. Она смотрела в монитор, но глаза уже видели его: отражение выдало. На её экране вспыхнуло окно с предупреждением: «Обнаружено несоответствие записей. ID: LISOV.M.V. Статус: DECEASED / ACTIVE. Требуется вмешательство оператора». Она покосилась на всплывашку и машинально нажала «Отложить». Сообщение исчезло – на секунду. Потом всплыло снова. «Отложить». Исчезло. Всплыло. Отражение на чёрной поверхности пластика кассового аппарата повторяло этот танец, только в другом ритме.

– Это про меня? – спросил он, когда они миновали стойку.

– Про нас, – отозвался Кравчук. – Система не любит, когда реальность ведёт себя… – он поискал вежливое слово, – …нестандартно.

«Она ревнует», – подумал Мартин. Внутренний голос, которому нравилось антропоморфизировать механизмы, шепнул: «Время вообще ревниво. Особенно, когда кто-то пытается жить вне его графика».

Они свернули в боковой коридор. Здесь было тише. Меньше людей, больше дверей с нейтральными табличками: «Тех. помещение», «Склад», «Комната отдыха персонала». На одной из дверей висело зеркальце – дешёвое, с пластиковой рамкой, вероятно, чтобы кто-то мог поправить волосы перед сменой. В этом зеркальце он увидел себя ещё раз – но не один. За его плечом стоял другой он, молодой, с чуть другими морщинами у глаз и другим шрамом на подбородке. Молодой Мартин смотрел на него внимательно и молча. Их взгляды встретились. Отражение моргнуло первым. Потом картинка распалась на блики от ламп.

Он не стал спрашивать, видел ли это кто-то ещё. Ответ был очевиден.

– Здесь, – сказал доктор, остановившись у двери с надписью «Палата временного наблюдения № 3». – Не лучший отель, но… – он развёл руками. – У нас всегда были проблемы с условиями для… особых случаев.

Мартин хотел сказать, что его устраивает всё, где есть горизонтальная поверхность и выключатель света. Но тут увидел рядом с табличкой маленький прямоугольник считывателя. Пластик, красный светодиод. Надпись мелкими буквами: «СИНХРОН: локальная точка доступа». Он потянулся к ней пальцами, неосознанно, как тянутся к знакомой кнопке в лифте.

– Не надо, – быстро сказал Кравчук, перехватывая его руку. – Это… – он замялся, – …старое. Отключено. Формально.

– Но всё ещё питается, – добавил доктор, глядя на едва заметное свечение под пластиком. – Здесь когда-то стоял один из модулей интерфейса. – Он посмотрел на Мартина так, словно хотел сказать ещё что-то, но передумал.

Мартин почувствовал под кожей ладони лёгкое покалывание – фантомное или нет. Как будто за считывателем ждало что-то, что давно с ним знакомо. Возможно, там, за стеной, была часть той самой сети, к которой его однажды уже присоединили. В одном из «до».

– Вы… собирались делать из меня интерфейс, – сказал он вслух, даже не задумываясь. Фраза просто всплыла, как давно записанная.

Доктор вздохнул.

– Не из вас, – устало ответил он. – Вместе с вами. – И добавил ещё тише: – Время всё равно искало кого-то. Мы лишь… предложили ему кандидатов.

Фраза «время искало» зацепилась за что-то внутри, как крючок. В какой-то ночи, много лет назад, он действительно слышал эти слова. Может быть, именно из этих уст. «Ты смотришь на время не как на линию, Мартин. Ты видишь узор. Таких мало. Из тебя получится идеальный интерфейс». Тогда это казалось комплиментом. Теперь – диагнозом.

– Сейчас не трогаем, – подвёл черту доктор, кивнув на считыватель. – Сначала посмотрим, что с вами, без… – он поискал подходящее слово и не нашёл, – …подключений.

Он открыл дверь. Внутри – узкая комната, две койки, шкаф, стол, маленькое окно под потолком, за которым виднелся только кусочек неба и обрезанная линия соседнего корпуса. Стены серые, не запоминающиеся. На стене, напротив кровати, по чьей-то прихоти приклеено глянцевое фото морского побережья: волны, горизонт, солнце, зависшее на уровне, где ещё не закат и уже не день. Фотография была немного перекошена, и горизонт на ней уходил в сторону, как стрелка времени, потерявшая север.

– Комната без часов, – отметил Мартин вслух, входя.

– Нам казалось, так безопаснее, – честно ответил доктор. – Люди, у которых время… – он неопределённо повёл рукой, – …ведёт себя странно, плохо реагируют на тикающие предметы.

Он подошёл к окну, поднял голову. В стекле отразился кусочек его лица, кусочек потолка, кусочек коридора за спиной. На долю секунды в этом крошечном зеркале мира возникла другая картинка: он, лежащий на этой же кровати, подключённый к проводам, в окружении людей в масках; мониторы, мигающие зелёным, и тот же фотообой с морем, только свежий, без пузырей на клею. Сцена мигнула и исчезла. Мартин не был уверен, видит ли он прошлое, будущее или один из тех вариантов, которые никогда не сложились.

– Сколько времени? – спросил он, стоя спиной к ним.

– По каким часам? – автоматически уточнил Кравчук, затем смутился. – Сейчас… – Он посмотрел на своё запястье. Там цифры были вполне конкретны. – По локальному – шестнадцать ноль семь.

– А по городскому ядру – пятница, три года назад, – пробормотал доктор. – Если верить отчётам. – Он махнул рукой. – Забудьте. Это не то, чем надо забивать голову в первый день… возвращения.

Слово «возвращение» прозвучало двусмысленно. Из небытия? Из проекта? Из другого времени? Из смерти? Он не уточнял. Любой вариант был одновременно верен и нет.

Инна посмотрела на его рубаху, на босые ноги, на следы от браслета на запястье.

– Я распоряжусь, чтобы вам принесли одежду, – сказала она, почти официально. – И пропуск. Временный. – «Временный» снова прозвучало как приговор. – Внутренний. – Она помедлила. – На город пока… – она качнула головой, – …рано.

Он кивнул. Внутри что-то коротко возразило: «Мне нужно на улицу. Мне нужно увидеть, что там». Но более громкий голос – осторожный, следовательский – сказал: «Сначала осмотрись здесь. Дом, в котором ты умер, имеет право на первый взгляд».

– Если что-то… – начал доктор и замолчал, не найдя формулировки для «если время снова начнёт вокруг вас вести себя не так». – Просто звоните. Или нажимайте кнопку, – добавил он, показав на старый, ещё аналоговый звонок у кровати. – Мы рядом.

Они вышли, оставив его одного. Дверь закрылась с тихим щелчком. В комнате остались горизонтальная поверхность, фотообой с кривым морем, окно в узкий кусочек неба – и он. Мартин сел на кровать. Матрас отозвался тихим вздохом, будто уже помнил чей-то вес. Он провёл ладонью по покрывалу. Ткань была шершавая, но не неприятная. Обычная. Живая.

В отражении оконного стекла он увидел себя сидящим – и тут же увидел чуть сдвинутую версию этой же сцены: он сидит, но в другой позе, с опущенной головой, с каплей крови на руке, которая сейчас чиста. В одном слое реальности он ещё не знает, что объявлен мёртвым. В другом – уже. В третьем – лежит, подключённый к системе, и всё это только ему снится. Между этими слоями – тонкая, почти невидимая пленка, которую время использует как зеркало.

Он опустил ноги на пол, ещё раз оглядел комнату. Без часов. Без календаря. Без указателей, где «до», где «после». Только он, горизонт на фото и узкий прямоугольник неба. В голове всплыло слово: «узел». Он усмехнулся сам себе.

– Узел, который забыли развязать, – сказал он в пустоту. – Или наоборот, завязали слишком туго.

Комната не ответила. Но где-то в глубине здания что-то коротко щёлкнуло, как переключатель, и по потолку пробежала лёгкая вибрация. Как если бы сеть, к которой он чувствовал себя подключённым даже без проводов, отметила: «Сигнал восстановлен. Объект… человек… узел… вернулся в систему».

Он какое-то время просто сидел, ничего не делая. Это «ничего» на самом деле состояло из множества мелких наблюдений: как тень от окна медленно ползёт по стене, хотя солнца он не видел; как на фотообое волна, застывшая навсегда, вдруг кажется на полтона ближе; как собственное дыхание то совпадает с шорохом вентиляции, то отстаёт от него.

Он лег, вытянулся на кровати, положил ладонь себе на грудь. Сердце билось ровно, скучно, как исправный метроном. Никто бы не догадался, что этот прибор уже три года числится сломанным.

«Хорошо бы уснуть», – подумал он. Просто провалиться в нормальный, человеческий сон, где время хотя бы делает вид, что подчиняется правилам. Глаза закрылись. Темнота под веками оказалась плотной, вязкой. В ней сразу всплыли лица – обрывками: мать, молодая и смеющаяся, потом – та же, с седыми корнями на висках и пустым взглядом, потом – чужая женщина с похожими руками, которой он никогда не встречал. В одном мире его мать умерла давно, в другом – лежала в палате, держась за остатки памяти; в третьем – ещё не успела состариться. Время, как всегда, не утруждало себя выбором одной версии.

Он перевернулся на бок, поджал ноги. Пружины тихо скрипнули – звук шёл сразу из двух мест: из-под него и из соседней, пока пустой кровати, будто там тоже кто-то ворочался. Он открыл глаза. Комната была та же. Только фотообой с морем чуть сместился: линия горизонта стала ровнее, но солнце оказалось выше. Мартин не был уверен, действительно ли это так или мозг решил подкорректировать картинку по своему вкусу.

Он сел, опустил ноги на пол, потянулся к тумбочке. Верхний ящик не был закрыт на ключ. Внутри – стандартный набор: пластиковый стакан, ещё один, сложенная пополам бумажная салфетка, старый, давно исчеркавшийся одноразовый блокнот и ручка. Блокнот был не из тех, на которых записывают, сколько раз дали таблетку; это был тот тип дешёвой полиграфии, который выдают на конференциях и забывают в гостиницах.

Он раскрыл его. Первые страницы – пустые. Дальше – несколько строк, написанных торопливым, нервным почерком. Чернила расплылись от пальцев или влажности, но некоторые слова читались: «сеть», «узел», «поток», «интерфейс». На одной странице – простая, почти детская схема: круг в центре, от него – линии к другим кружкам. Над центральным было написано: «Я?» – с вопросительным знаком. Рядом – стрелка и слово «Синхрон», зачёркнутое одним, потом вторым штрихом.

Он провёл пальцем по этому «Я?». Чернила были давно засохшими, но подушечка пальца всё равно ощутила лёгкую шероховатость, как шрам от старой надписи. Почерк показался ему знакомым – не настолько, чтобы сказать: «мой», но достаточно, чтобы внутренний голос шепнул: «Ты это уже видел. Или напишешь позже».

Он пролистал дальше. На последней странице крупно, по диагонали, было выведено: «Он ест время, но что делает с памятью?» Ниже – ответ, перечёркнутый так, что буквы угадывались только наполовину: «Хроно…» и ряд кривых. Он закрыл блокнот, как закрывают чужой дневник. Если это писал он сам – в другой версии жизни – тем более не хотелось подглядывать.

В нижнем ящике нашлось ещё кое-что: зелёный пластиковый браслет с датой трёхлетней давности и штрихкодом. На нём было написано только: «Субъект 01». Без имени. Он положил браслет рядом с тем, который снял с руки. Один: LISOV M, другой: 01. В сумме получалось оскорбительно просто.

Он поднялся, подошёл к двери. Ручка была такой же нажимной, как у входа в кабинет. Снаружи – глухо. Шаги иногда проходили по коридору, но создавалось впечатление, что шумы доходят до него с лагом, как если бы он находился в странной буферной зоне между двумя потоками времени. Ощущение было знакомое. Как в детстве, когда он лежал в комнате и слушал, как за стеной мать разговаривает по телефону, и иногда слова догоняли друг друга не в том порядке.

Он нашёл глазами кнопку вызова – круглая, с вытертым рисунком колокольчика. Протянул руку. Светодиод над кнопкой вспыхнул зелёным ещё до того, как он дотронулся. Он остановился. Палец застыл в воздухе. Свет моргнул ещё раз и погас. Будто система уже поняла его намерение и передумала реагировать.

– Не надо, – сказал он пустой комнате. – Я просто проверял.

Он всё-таки нажал, уже из принципа. На этот раз свет загорелся с небольшой задержкой. В коридоре что-то пискнуло. Через минуту (или пять – периоды стали ненадёжными) дверь чуть приоткрылась, и в щель заглянула та же медсестра, что привела его к доктору.

– Всё в порядке? – спросила она.

– Я хотел узнать… – он поискал подходящее слово. – Который сейчас… день?

Она посмотрела на него, потом на своё запястье. На часы. Он машинально тоже посмотрел. На её циферблате было двадцать пятое число. На невидимой панели над её головой – двадцать второе. Он видел обе цифры одновременно, как два наложенных слоя.

– Вторник, – сказала она после недолгой паузы. – По расписанию. – И, подумав, добавила: – После инцидента мы стараемся меньше смотреть на числа. Они… – она поморщилась, – …нервируют.

– Я мешаю? – спросил он, вдруг ощущая себя источником не только аномалий, но и бытового неудобства.

– Пока нет, – честно ответила она. – Если будете… – она поискала эвфемизм и не нашла, – …сбоить, позовите. – И закрыла дверь чуть быстрее, чем следовало, словно боялась, что из щели вместе с его голосом просочится что-то ещё.

Он остался один. Опять. Время в комнате поведало себя странно: то растягивалось, то сжималось. Пять минут могли ощущаться часом, час – минутой. Он попытался вспомнить, как пережидал такие периоды раньше. В старом отделе у него был метод: разглядывать стены, искать на них несуществующие узоры, пока мозг не успокаивался. Здесь узор был задан явно: сеть трещин в краске, пузыри клея под фотообоем, рисунок светотени от решётки на окне. Все они складывались в одну и ту же схему – узлы и линии. Сеть.

Он поймал себя на том, что мысленно соединяет точки: угол окна с пятном на потолке, затем – с кнопкой вызова, затем – с блокнотом в тумбочке. Получался треугольник. Если добавить считыватель «Синхрона» за дверью, – четырёхугольник. В центре, как ни крути, оказывался он.

Он поднялся и зашагал по комнате – от стены к стене. Пять шагов туда, пять обратно. На пятом шаге каждый раз что-то странно происходило: пол либо отзывался чуть глухим звуком, либо наоборот – звенел так, будто под линолеумом пустота. В одной из версий этих шагов он спотыкался, в другой – нет. Он остановился, посмотрел на свои ноги, вспомнил, как ходил по коридорам подземного уровня «Хронос», слушая, как под подошвой гудит энергия.

Он пошёл в маленький санузел, прячущийся за боковой дверцей. Там было зеркало. Наконец-то. Настоящее, заслуженное зеркало, во весь узкий простенок над раковиной. Лампочка сверху мигнула, приветствуя его появления, и загорелась. В отражении стоял мужчина в больничной рубахе, бледный, с тонкой щетиной и глазами, в которых усталость пыталась победить удивление. Ничего необычного. Почти.

Он подался ближе. Уперся руками по обе стороны раковины. Взгляд в упор. На секунду мир стабилизировался: он и отражение дышали в такт, моргали одновременно. Потом лампа сверху дёрнулась. Вспыхнула ярче, затем тусклее. И в этой нерешительности света отражение вдруг чуть-чуть опередило его. Сначала приподнялась его правая бровь – в стекле. Потом – в реальности. Отражённый уголок губ дрогнул на долю секунды раньше, чем он почувствовал это движение на своём лице. Мартин застыл, проверяя, шутка ли это восприятия. Шуткой не пахло.

– Ну, здравствуй, – тихо сказал он, не совсем понимая, к кому обращается.

В зеркале губы шевельнулись синхронно. Но голос, который отозвался, был не его. Или не только его.

«Ты вернулся не туда», – сказал этот голос у него в голове. Он не был записан. Не звучал в воздухе. Он был как субтитр к отражению, который слышишь глазами.

Мартин не вздрогнул. Не потому что был смелым, а потому что организм уже достиг такого уровня усталости, когда рефлексы притупляются. Он просто посмотрел внимательнее. Лицо в зеркале было всё тем же. Только в самой глубине зрачков, там, где обычно прячется личное, мелькнул какой-то другой свет. Как вспышка в тоннеле.

«Это не ты», – сказал другой голос. Более приземлённый, похожий на его собственный. – «Это просто мозг, который решил, что ему скучно».

Он закрыл глаза. Открыл. Отражение опять стало послушным. Лампа гудела, кран чуть подтекал – на дне раковины набралось три капли. Одна, вторая, третья. Они дрожали, отражая кусочек его подбородка. В каждой он был чуть разным.

– Хватит, – сказал он себе, отвернувшись.

На выходе из санузла он заметил, что фотообой изменился ещё раз. Теперь на горизонте было два солнца. Одно – чуть выше, другое – ниже, краснее. Он прищурился. Подошёл ближе. Провёл пальцем. Плёнка шуршала, изображение не двигалось. Возможно, так и было нарисовано изначально. Возможно – нет.

Он вернулся к кровати, лёг, не накрываясь. На голую кожу лёг воздух – прохладный, с примесью того запаха, который он уже научился узнавать в подобных местах: антисептик, человеческий пот, бумаги, старый пластик. И ещё – что-то металлическое, как от слишком долго работавшего двигателя. Сердце здания, где-то глубоко внутри, продолжало крутить свои шестерёнки, несмотря на то, что три года назад ему официально поставили крест.

«Я в мёртвом сердце, которое ещё бьётся», – подумал он. «И сам – по документам – мёртвое сердце, которое тоже ещё бьётся». Они с этим местом были похожи больше, чем хотелось.

Он закрыл глаза. На этот раз тьма была менее вязкой. В ней не сразу полезли лица. Сначала – линии. Белые на чёрном. Схемы. Нервная система города, метро, телефонные провода, волокна оптики, по которым бегут чужие голоса. Всё это сворачивалось в один узел. В центре узла – крошечная точка. Кто-то писал возле неё: «Субъект 01». Кто-то – «Лисов». Кто-то – «Интерфейс». Кто-то – «Ошибка».

Он не знал, сколько пролежал так – минуту, час или три года. Время в новой жизни не спешило представляться. Где-то вдалеке хлопнула дверь, потом ещё одна. Кто-то засмеялся. Кто-то поругался вполголоса. Здание жило привычной жизнью учреждения, где очереди, отчёты и усталые люди. Всё это накладывалось на другой слой – тот, где в его подвалах стояли машины, жующие чужие секунды.

Он почти провалился в сон, когда за окном вдруг что-то сверкнуло. Не молния – небо над узкой щелью было чистым, без грозы. Скорее отражение фар или рекламы. Он приподнялся на локте. Подошёл к окну. Прислонился лбом к холодному стеклу.

Снаружи – двор. Асфальт, мусорные баки, металлическая лестница, ведущая на аварийный выход. Над дальней стеной – обрезанный кусок неоновой вывески. Только последние буквы: «…NOS». Оно мигало. Иногда – «…NO», иногда – «…OS», иногда – «…N…». В одной версии вспышки он ясно прочёл знакомое: «HroNos». В другой – «hONos». В третьей – «Нос». Собачий, человеческий – неважно. Всем этим мира укороченных надписей был одинаково нелеп.

Мартин прижал ладонь к стеклу. В отражении на фоне вывески увидел своё лицо. На долю секунды оно наложилось на другое: более молодое, с другими морщинами, в другой одежде. Другой Мартин смотрел наружу, но не в этот двор, а в другой: там вместо баков были машины, вместо лестницы – вход в метро. На его лице был тот же взгляд, что сейчас у него: смесь усталости и профессионального интереса. Потом картинка сдвинулась, как слайд, и остался только он – нынешний. Возвращённый. Числящийся мёртвым.

Он отнял руку от стекла. На ладони осталось лёгкое ощущение прохлады. На стекле – след. На мгновение след отпечатка превратился в нечто похожее на диаграмму: пять точек, соединённых линиями. Узел. Он провёл по нему пальцем, стирая, и подумал, что, возможно, вся его жизнь теперь будет состоять из попыток стереть собственные отпечатки из тех мест, где по документам его быть не должно.

В комнате снова стало темно. Он вернулся к кровати. Лёг, повернулся лицом к стене с фотообоем. Волна там по-прежнему не двигалась. Но он точно знал, что где-то, в другой версии этого же момента, вода уже успела дойти до берега и отхлынуть. Просто здесь ей пока не дали команды.

– Завтра, – сказал он шёпотом. – Завтра я посмотрю, как меня помнит город.

Слово «завтра» прозвучало как вызов. «Вчера – то есть завтра», – поправил его внутренний голос, и он усмехнулся, не открывая глаз. Смех был почти беззвучным. Сердце здания ответило ему глухим эхом.

Ночь пришла не сразу. Сначала просто сгущался серый. Свет в узком прямоугольнике окна стал вязким, как старый клей, и перестал отличать день от вечера. Потом где-то в глубине здания поутихли голоса, хлопки дверей поредели, шаги стали редкими и осторожными. Сердце корпуса сбавило обороты, но не замолчало. Вентиляция шептала одно и то же, как мантру.

Он пытался считать вдохи. Это был старый трюк, ещё из той жизни: сосчитать до ста – и не заметить, как наступил сон. Вдох – раз. Выдох – два. На счёте «двадцать три» звук вентиляции вдруг отстал на одну единицу, начав шипеть «не в такт». На «сорок восемь» к нему добавился другой шум, как будто где-то тонко пискнула модемная линия из девяностых. На «шестьдесят один» он поймал себя на том, что считает вовсе не вдохи, а годы. В каком-то из них он уже должен был быть мёртв.

Он всё-таки уснул. Или провалился в то, что можно назвать сном, только если сильно не вникать в определения.

Сначала был коридор – длинный, без окон. Лампы под потолком горели одними и теми же пятнами, но свет от них шёл в разные стороны, как вода из сломанного крана. Он шёл по этому коридору босиком, слыша, как под ногами отзывается металл. Стены были гладкими, но изнутри просвечивались схемы: тонкие линии, узлы, цифры, бегущие в обе стороны одновременно. На поворотах стояли двери со стеклянными вставками. В каждой – он. Где-то больничный, в рубахе. Где-то – в пиджаке, с папкой. Где-то – в комбинезоне технического персонала. Все эти он шли по своим коридорам, каждый – в свою сторону. Иногда взгляды встречались через стекло. Никто никому не помогал.

В конце коридора – зал. Большой, круглый. Там стояла машина. Сердце «Хронос». Он узнавал её сразу: массив цилиндров, кольца проводов, окошки мониторов, в которых дергались графики. В центре – что-то, что не поддавалось определению. Свет, связанный в узел. Врач говорил тогда: «Это интерфейс, Мартин. Не бойтесь, вы не один». В другой версии этого же момента тот же врач говорил: «Вы станете первым узлом. Время через вас посмотрит на себя».

Он видел, как к машине ведут кресло. В кресле сидит человек. Иногда – он сам. Иногда – кто-то другой, похожий, но не до конца. Лицо исчезает в вспышке – и вместо него остаётся пустое место, в которое впадает свет. В зале начинают пищать приборы, бегут люди, кто-то кричит «обрубите канал», кто-то – «держите». Голоса слоятся. В одной версии они успевают, в другой – нет.

Потом свет становится слишком ярким. Всё остальное сгорает. Остаётся только чувство, что тебя разложили на сигналы и растащили по сети. По нервам города, по кабелям, по невидимым каналам. Ты есть в каждой камере, где мигает индикатор. В каждом телефоне, когда кто-то смотрит на чёрный экран и видит там своё усталое лицо. В каждой витрине, отражающей чужую спешку. Ты – везде. Но нигде не полностью. Всё остальное – шум.

Он проснулся с ощущением, что до сих пор светится изнутри. Как лампочка, которую только что выкрутили и положили остывать. Веко дёрнулось. Комната вернулась – сначала неуверенно, как призрак: потолок, пятно на нём, фотообой, окно. Потом – плотнее. Где-то в коридоре громко хлопнули чем-то металлическим. За стеной зашаркали шаги.

Он не сразу понял, утро это или всё ещё ночь. Свет в окне был таким, каким бывает поздней осенью – когда день не успевает стать днём. Он потянулся к тумбочке за блокнотом, пролистал до той страницы, где чужой почерк выводил «Я?» в кружке. На миг ему показалось, что знак вопроса превратился в две точки, как двоеточие. Не вопрос, а начало фразы.

В дверь постучали. Осторожно, как стучатся в комнату, где может быть либо больной, либо что-то, с чем не уверены, как говорить.

– Войдите, – сказал он.

Зашла медсестра. Теперь на ней была другая форма – более светлая, с зелёной полосой по подолу. На бейджике – та же фамилия, но первая буква имени сменилась: была «О», стала «А», как будто за ночь её переписали.

– Доброе… – она взглянула на часы, задумалась, – …утро, – выбрала в итоге нейтральное. – Как вы?

Он прислушался к себе. Сон оставил привкус металла во рту.

– Жив, – ответил он. – Кажется.

Она улыбнулась уголком губ – уставшей, не обидной улыбкой.

– Это уже больше, чем было вчера, – сказала она. – Формально.

В руках у неё был свёрток: аккуратно сложенные джинсы, тёмная футболка, свитер, кроссовки. Всё – чуть поношенное, но чистое.

– Нашли на складе, – объяснила она. – Одежда для… – она поискала не обидное слово, – …испытуемых. Иногда они уходят, забыв забрать своё. Иногда – не успевают. – Она положила свёрток на стул. – На ваш размер. Почти.

Он провёл пальцами по ткани. Джинсы на ощупь были знакомыми. В заднем кармане нащупалась тонкая бумага. Он вытянул её. Складчатый прямоугольник, чек или билет. На нём – размазанные чернила, но разглядеть можно было: логотип метрополитена, станция «Площадь Часов», дата. Дата менялась в его руках, как в тех печатях, что он уже видел. 12.04.2022. 12.04.2023. 12.04.2025. Он моргнул. Бумага побледнела, цифры съехали, превратившись в бессмысленный ряд.

– Это было в кармане? – спросил он.

Медсестра пожала плечами.

– Я не смотрела, – сказала она. – Мы не вскрываем чужие карманы. Официально. – И, заметив, как он сжал листок, добавила: – Если хотите, можете выбросить. Здесь… – она оглядела комнату, – …много вещей с неправильными датами.

Он сжал бумагу в кулак, но не выбросил. Запихнул обратно в карман. Пусть будет. Как маркер. Как напоминание, что даже чужая одежда когда-то была чьей-то линией жизни.

– Доктор просил, чтобы вы после завтрака зашли к нему, – сказала медсестра. – Он… говорил что-то про первичный осмотр и… пропуск. – Она чуть усмехнулась. – Вас надо оформить. Хотя бы как временную аномалию.

Словосочетание «оформить аномалию» показалось ему точным. Он кивнул.

– Я приду, – сказал он.

Она ушла. Дверь закрылась. Он одевался медленно, словно примеряя не только ткань, но и роль. Джинсы сидели так, как будто уже знали его движения; футболка была чуть свободна, свитер чесался на шее. В зеркало над раковиной он увидел человека, который мог бы быть кем угодно: обычным сотрудником, посетителем, случайным прохожим. Только глаза выдавали – то ли страх, то ли знание лишнего.

В отражении, как всегда, было чуть больше, чем в реальности. Когда он завязывал шнурки, в зеркале он уже стоял у двери. Когда он расправлял свитер, там он уже выходил в коридор. Отставание или опережение? Он не стал спорить с физикой.

Он вышел. Коридор встретил его тем же светом, но людьми уже было больше. Кто-то вёз тележку с чистым бельём, кто-то нес папки, кто-то – стаканчик с кофе. Разговоры обрывались, когда он проходил мимо, потом невольно возобновлялись. В одних интонациях звучало любопытство: «Это тот самый? Вернулся?» В других – напротив: раздражение, как на ошибку, которая портит ровный отчёт.

У перекрёстка коридоров висело электронное табло: «Сегодня: вторник. Дата: 12.04.202…» Последние цифры так и не договаривались. Ниже – расписание смен, приёма, процедур. В одной колонке – «2022», в другой – «2025». Внизу кто-то чёрной ручкой приписал: «Живём между». Надпись была наполовину стёрта, но всё ещё читалась.

Он свернул к кабинету доктора. Дверь была приоткрыта. Внутри – голоса. Он остановился, не из желания подслушивать, а потому что слово «Лисов» само зацепило слух.

– …я же вам говорю, Семён Викторович, – говорил чей-то мужской голос, не Кравчука, другой, более властный, – мы не можем держать у себя человека, который по реестру три года как погиб. Вы понимаете, что это такое?

– Я прекрасно понимаю, что это такое, – устало ответил Малышев. – Я видел его тело. – Пауза. – И вижу его сейчас. Одновременно.

– Значит, где-то ошибка, – не сдавался первый. – В диагнозе. В реестре. В вашей памяти, наконец.

– В мире, – сказал доктор. – Ошибка в мире.

Мартин почувствовал, как на коже мурашки встают не от холода. Его назвали тем, чем он себя уже ощущал: баг в общем коде.

– И вы хотите, чтобы мы… что? – упрямо спросил голос. – Заново его родили? Сдали документы обратно?

– Я хочу, – тихо ответил Малышев, – чтобы мы посмотрели, что с ним сделало время. А уже потом решали, кем его считать – живым, мёртвым или… – он запнулся, – …чем-то третьим.

Мартин тихо отошёл от двери. Этого разговора ему достаточно. Решать, кем его считать, всегда любили без него.

Он нашёл взглядом лестницу, но рядом с ней – лифт. Двери из матового металла, кнопка с чёрной стрелкой. Над дверями – табло с цифрами. Сейчас там горела «4». Он вспомнил, на каком этаже его палата. В другой версии этого же момента он вспомнил, как в таком же лифте ехал вниз – к сердцу машины. Палец сам потянулся к кнопке «1». Кнопка загорелась. Лифт приехал почти сразу, как будто ждал.

Внутри – зеркало на всю заднюю стену. Он вошёл – и вошёл вдвое: сам и тот, кто в отражении. Их было больше: если всмотреться, видно было цепочку фигур, уходящую в глубину. Одни – чуть моложе, другие – со шрамами, которых у него ещё нет. В одной версии у него была повязка на руке. В другой – значок «Хронос» на лацкане. Лифт дёрнулся. Цифра «4» сменилось на «3». На табло мелькнула слева маленькая подпись: «2019». Потом – «2». Сбоку – «2022». «1» сопровождалась «2025». Лифт не только ехал по этажам, но и скользил по годам.

– Не смотри, – сказал он себе. – Просто поезжай.

Отражение в зеркале еле заметно кивнуло. Когда двери открылись, он на секунду увидел не вестибюль, а другой коридор – старый, с облупленными стенами, без логотипов, со знакомой табличкой «Отдел по работе с аномалиями времени». В этом коридоре он проходил сотни раз, ещё до «Синхрона». Этот кадр мигнул и сменился настоящим: просторный холл, стойка охраны, турникеты, стеклянные двери.

Он вышел. Охранник за стойкой поднял голову. Мужчина лет пятидесяти, крупный, с круглым лицом и внимательными глазами. На груди – пластик с его именем. Мартин не всматривался – не хотел забивать голову ещё одной фамилией. Ему хватало своей.

– Пропуск, – автоматически сказал охранник, затем всмотрелся. Глаза чуть расширились. Всё лицо одновременно сделало два движения: привычную служебную улыбку и удивление. – О… – звук застрял. – Лисов?

Мартин остановился перед турникетом. Пропуска у него пока не было; у двери его ждали только он сам и отражение в стекле.

– Говорят, – сказал он. – А вы что слышали?

Охранник моргнул. В его взгляде, как в линзе, отразились сразу две истории: в одной газета с чёрно-белой фотографией «героя инцидента», в другой – тот же снимок с подписью «подозреваемый». В третей – обрывок инструкции: «в случае появления в здании лиц, числящихся погибшими, немедленно…»

– Я… – он кашлянул, приводя голос в порядок. – Я слышал, что вы… – он многозначительно посмотрел в сторону потолка, – …не должны были больше проходить через наши двери.

– Документы, – подсказал Мартин. – Говорят, они уверены.

– Документы много чего говорят, – буркнул охранник. – Вчера у меня в журнале дежурств было написано, что пятница. А камеру посмотрел – там люди в понедельник входят. – Он махнул рукой. – Проходите пока так. – И, наклонившись к терминалу, начал что-то быстро набирать. – Потом вам сделают пропуск. Временный. – Он поднял глаза. – Осторожнее там, ладно?

– Там? – переспросил Мартин.

Охранник неопределённо мотнул головой в сторону стеклянных дверей, за которыми угадывался двор, улица, город.

– Там… много чего про вас говорят, – сказал он. – Пусть сначала привыкнут. К тому, что вы… – он поискал слово и нашёл честное: – …существуете.

Турникет пискнул, уступая. Мартин шагнул вперёд. Его отражение в полированном металле повторило движение с лёгким опережением. Он оказался между двумя прозрачными створками, перед ещё одними – большими, тяжёлыми, автоматическими дверями на выход. Снаружи уже шумело: глухо, как под водой. Машины, голоса, жизнь. Левое стекло отражало его изнутри, правое – показывало мир снаружи. Между этими двумя картинками оставался тонкий зазор.

Он остановился ровно в этом зазоре. Внизу под ногами – полоска резинового коврика, протёртая до бетонной основы. Вверху – датчик движения, который не мог решить, считать ли его движением из здания или в здание. Двери чуть дрогнули, раскрываясь на ладонь, потом закрылись. В одной версии этого мгновения он уже вышел на улицу, вдохнул холодный воздух, посмотрел на небо. В другой – развернулся, пошёл обратно, пока не поздно. Он видел обе версии, как отражения в двух стёклах.

Он стоял и смотрел вперёд. Город рассеянно мигал огнями, плакатами, окнами. Казалось, он тоже не уверен, кого увидит, когда этот человек, который уже умер, наконец переступит его порог.

Он стоял на полоске коврика, как на границе государств. Позади – здание, где его похоронили по всем правилам учёта. Впереди – город, где ещё предстояло выяснить, кем он был: спасителем, врагом или просто статистической погрешностью. Стеклянные створки слегка дрожали, словно от его дыхания.

Он сделал шаг.

Датчик наверху, словно долго решавший, к какой категории отнести это движение, наконец щёлкнул. Двери послушно разошлись. Холодный воздух ударил в лицо – с примесью бензина, влажного асфальта, дешёвого кофе из автоматов и той особой городской усталости, которая пахнет одинаково в любом году.

На секунду всё застыло. Двор, асфальт, выбоины, лестница, неон «…NOS» над соседним блоком. Машины на улице, чуть дальше, замирают – не на самом деле, а в его восприятии: как будто кто-то нажал паузу, чтобы он успел оглядеться. Потом звук возвращается разом – как будто включили не один мир, а несколько.

Он делает ещё шаг. Под подошвами хрустит песок. На ограждении рядом – табличка «Не парковаться. Штраф». Шрифт на ней в одном глазном движении меняется трижды: сначала строгий, старый, затем новый, гладкий, корпоративный; затем – вообще другой язык, из той части жизни города, где он ещё не был. Он моргает – остаётся только один вариант, самый привычный. Остальные уходят в тень.

Стена корпуса «Хронос», обращённая к улице, облицована стеклом. Он видит в ней себя – маленькую фигуру в тёмном свитере и потерянных джинсах. В другом слое отражения – человек в деловом костюме, с пропуском на груди и уверенной походкой. В третьем – мужчина в той же больничной рубахе, босой, с зажмуренными глазами, стоящий чуть ближе к дверям. Все трое – он. Все трое – в разное время. Стекло честно показывает всё сразу, пока мозг не выберет, чему верить.

«Я уже выходил отсюда», – говорит одна из версий внутри. – «Только тогда шёл не к городу, а вниз».

Вниз – к сердцу.

Сейчас он идёт вперёд. К решётке ворот. Охранник, тот самый, стоит у будки, делает вид, что листает журнал. В реальности – смотрит на него через отражение в стекле своей будки. Увидев, коротко кивает. Кивок дёргается, как кадр, перезаписанный поверх старой плёнки. В одном нём – уважение, в другом – недоверие.

– Удачи, – бросает он, когда Мартин проходит мимо.

Это слово звучит сразу в двух временных наклонениях: как пожелание и как воспоминание. Как будто он уже говорил ему «удачи» – тогда, три года назад, когда тот ехал на нижний уровень. И как будто говорит снова.

Улицу он узнаёт и не узнаёт одновременно. Прямо напротив – остановка. На прозрачной стенке – рекламный плакат: улыбающаяся женщина в форме, логотип какой-то страховой компании и слоган: «Мы страхуем ваше время». Мелкими буквами внизу: «Программа “Секунда плюс”, партнёр – “Хронос Индастриз”». Дата запуска программы в тексте рекламы прыгает между «2021» и «2024», как неисправная цифра на старых весах. В углу плаката оставлен небольшой уголок старой наклейки: «Спасибо героям “Хронос”, вернувшим наш город к нормальному времени». Слово «героям» кто-то обвёл маркером, а кто-то другой – сверху перечеркнул.

Под остановкой, на лавке, сидят двое – парень в худи и женщина постарше, с пакетом. Он слышит обрывки.

– …я тебе говорю, это всё тогда началось, в двадцать третьем, – уверяет женщина. – Я помню, часы везде встали.

– В двадцать втором, – лениво возражает парень. – У меня день рождения был, я как раз…

– Да какая разница, – отмахивается она. – С тех пор всё и поплыло.

«С тех пор». «Двадцать второй». «Двадцать третий». В их разговорах годы спорят друг с другом, как соседи на лестничной клетке. Для них это просто бытовой спор. Для него – симптом.

Он идёт по тротуару. Витрины магазинов, кофейня на углу, ларёк с прессой. В одном из зеркальных стекол он видит заголовки: «ТРИ ГОДА ПОСЛЕ “СИНХРОНА”: ГОРОД ВСЁ ЕЩЁ СЧИТАЕТ ПОТЕРИ». Он приближает взгляд – буквы расплываются, дата выпуска газеты в левом верхнем углу дрожит, превращаясь из сегодняшнего числа в прошлогоднее и обратно. На маленькой фотографии под заголовком – группа людей в халатах на фоне логотипа «Хронос». В последнем ряду кто-то очень похож на него. Только в этой версии статьи лицо залито тенью.

Он замечает своё отражение в дверце кофейни. Там, внутри, болтают две девушки, бариста что-то наливает, кто-то смотрит в телефон. Он почти готов повернуть ручку и зайти – просто чтобы вдохнуть аромат кофе, услышать обыденные вопросы вроде «вам с собой или здесь?» – но отражение предостерегающе задерживает его. В стекле он уже сидит за столиком, а бариста смотрит на него с тем самым выражением, где узнавание смешивается с тревогой: «Разве вас…?» Он отводит взгляд. Решает оставить этот момент на потом. Пусть сначала город отвыкнет.

Мимо проходит мужчина с портфелем, в пальто, не по сезону тёплом. В руке – телефон, чёрное стекло, намертво прилипшее к ладони. В отражении этого стекла на миг вспыхивает экран блокировки: на уведомлениях мелькает его фамилия. «Новый взгляд на дело Лисова». «Эксперты спорят: трагедия или диверсия?». Мужчина листает, не читая, пальцем смахивает новости в сторону. Как смахивают навязчивый сон. Стекло на секунду ловит Мартина. И тут же возвращается к своему владельцу.

Кто-то из проходящих останавливается. Молодой парень, тот самый в худи, с остановки. Он смотрит на него дольше, чем допустимо для случайного взгляда. Лоб нахмурен.

– Слушайте, – говорит он, не особо стесняясь, – вы… вы не тот чувак… – он щёлкает пальцами, пытаясь поймать имя. – Как его… который там, в «Хронос» тогда…

В голосе нет ни обвинения, ни восхищения. Просто любопытство. Простая городская лотерея: «Где я видел это лицо? В новостях или в очереди в поликлинику?»

– Зависит от того, что вы смотрели, – отвечает Мартин.

Парень хмыкает, немного отступая, как будто фраза ударила его не туда.

– Ну, ничего, – говорит он наконец, – если что, спасибо вам. Или нет. – Улыбается неловко. – Если вы это вы.

И идёт дальше.

«Спасибо. Или нет», – повторяет внутренний голос. – «Весь город так и не решил».

Он идёт медленнее. Каждый шаг от здания – как отматывание плёнки, которую кто-то когда-то резко остановил. На перекрёстке висит светофор. Красный, жёлтый, зелёный. Они мигают не в том порядке: зелёный дважды, потом жёлтый, потом красный и снова зелёный. Люди переходят на тот цвет, который «кажется правильным». Машины тормозят с задержкой, иногда переезжая на полкорпуса за стоп-линию. Никто не удивляется. Так «всегда» было – уже три года как.

Над улицей – проводка, сгустки кабелей, чёрные линии против мутного неба. Он смотрит на них снизу вверх и ясно видит сеть. Каждый дом – узел. Каждый фонарь – узел. Каждая камера под козырьком – узел. Каждый человек – маленький, движущийся. В центре этой какофонии – место, откуда он только что вышел. Старый, переработанный сердечник, в котором когда-то пытались заставить время слушаться команд. Получился поток, который теперь отражается везде.

Он тоже узел. С этим спорить бессмысленно.

На углу – киоск с газетами и журналами. Старик внутри, с шапкой, сдвинутой на затылок, листает что-то, не глядя. На витрине – выцветший выпуск трёхлетней давности в отдельной рамке: «Трагедия в центре “Хронос”: десятки пострадавших, один герой». На фото – пожарные, врачи, носилки. Где-то на заднем плане силуэт, по походке подозрительно напоминающий его. Рядом – свежий номер. Заголовок: «Неурегулированное прошлое: кто виноват в сбоях времени?» Подзаголовок: «Эксперты снова вспомнили имя Лисова».

Две газеты, две истории. Слева – герой. Справа – виноватый. Между ними на стекле – его собственное отражение, искажённое ломаной линией скотча, которым приклеили рамку.

Он смотрит на своё лицо между ними и думает, что, возможно, город не врёт. Просто у него нет ресурса выбрать одну версию. Мир больше не болен течением времени. Он болен памятью о нём. Болен отражениями.

Дальше по улице висит большой экран – уличная реклама, новости, прогноз погоды. Сейчас там – синяя заставка с логотипом городского канала. Внизу бегущая строка: «…служба по контролю временных аномалий просит сохранять спокойствие…» Вместо даты в углу экрана иногда возникает слово «Повтор», потом исчезает. В какой-то момент картинка щёлкает – и на секунду вместо заставки появляется старый репортаж: журналистка на фоне того же здания «Хронос», дым, мигалки, подпись: «Прямое включение. 12.04.20—». Последние цифры снова отказываются договариваться. Репортаж обрывается. Снова заставка. Снова бегущая строка.

– Прямое, – бормочет он себе под нос. – Прямым оно было тогда. Сейчас – просто ещё одно отражение.

Люди вокруг живут. Кто-то смеётся в телефон. Кто-то ругается на погоду. Кто-то тащит ребёнка за руку. Для них сбой – фон, к которому привыкли, как к шуму трассы. Для него – зеркало, в котором вновь и вновь рассматривают его смерть и то, что было после.

Он останавливается у витрины магазина бытовой техники. Ряд телевизоров, включённых на один канал. На всех – одинаковый кадр: ведущий говорит о «ситуации с перераспределением времени в бытовом секторе», слова звучат штампами. Но в отражении экранов он видит себя – не рядом с витриной, а где-то между ними, как дополнительный слой реальности. В одном телевизоре он стоит ближе, в другом – дальше, в третьем – вообще отсутствует. Как если бы даже техника не до конца уверена, есть ли он в кадре.

Он смотрит на этого человека в стёклах, на этого героя/подозреваемого/ошибку, и у него впервые за всё время возникает чёткая мысль, сформулированная не голосами других, а его собственной усталостью: чтобы понять, что с ним сделали эти три года, придётся пройти по тем местам, где его уже давно похоронили. Сначала – по дому. По отделу. По городу. Потом – дальше.

Пока что достаточно того, что он сделал первый шаг. Вышел за стекло. Встал там, где линия между «до» и «после» оказалась такой тонкой, что её видно только в отражении.

Он уже видел этот город. Но не так.

Глава 2. Город, который помнит иначе

Город начинался не с улицы. С отражения. С того, как он увидел его в стекле автоматических дверей – как чужую фотографию, которую слишком часто переснимали.

Снаружи мир был шумным, но этот шум сперва доходил глухо, как через воду. Машины ползли по проспекту, автобусы рычали у остановки, люди шли по тротуару, уткнувшись в телефоны или друг в друга. Всё это уже было. Но не так.

Мартин постоял на пороге ещё секунду – между «внутри» и «снаружи». На внутренней стороне стекла отражалась его недавняя жизнь: коридоры, палаты, лифт, цифра «4» над дверью. На внешней – город, который успел привыкнуть к тому, что его нет. В какой-то момент две картинки нахлестнулись: он на больничной койке и он, выходящий через те же двери. Стекло вздрогнуло, выбирая одну версию. Выбрало ту, где он шагает вперёд.

Выход. Щелчок. Воздух.

Холод сразу оказался реальнее, чем слова докторов. Он шёл по асфальту, чувствуя под подошвами знакомую, грубую, шершавую текстуру – как будто этим тротуаром он когда-то стер до дыр не одну пару обуви. В некотором смысле так и было. Только из тех шагов память сохранила отдельные кадры: сигарету на углу, разговор с оперативником под моросящим дождём, лай дворняги у мусорки. Сейчас никакой собаки не было, дождя тоже. Но запах сырости и мусора вылез из прошлого сам собой, догнав настоящий момент, как отставшее эхо.

Он решил не брать сразу транспорт, не спускаться в метро. Слишком глубоко. Слишком быстро. Пускай пока только этот квартал, несколько перекрёстков, один-два поворота. Ноги сами выбирали направление – как если бы город когда-то давно обучил его маршрутам и теперь просто включил автопилот.

У первой же витрины он поймал себя в стекле: высокий, чуть сутулый, в чужом свитере, с тем лицом, которое скорее «сливается», чем запоминается. За стеклом – выставленные в ряд телефоны, все как один чёрные, выключенные, с глянцевыми экранами. В каждом – крошечное, уплощённое отражение его головы. В каких-то – одно и то же, в каких-то – задержка: он уже прошёл, а изображение ещё догоняет. В одном – почему-то другой ракурс, будто кто-то снимал его сверху.

Выключенные экраны иногда слышат больше, чем включённые. Он поймал себя на том, что почти ждёт: сейчас один из них вспыхнет, покажет его имя, новостной заголовок, дату, которая опять полезет в стороны. Но телефоны молчали. Только вывеска над магазином мигнула, перескочив с «Техника сегодня» на «Техника – всегда», а потом обратно.

На остановке трамвая под навесом толпились люди. Кто-то жался ближе к рекламе, кто-то, наоборот, к краю. На стекле остановки было наклеено сразу несколько слоёв объявлений: частные объявления, курсы, кредит под залог чего угодно, поверх – плакаты городских служб. Один из них он заметил сразу. В верхней части напечатано: «ТРИ ГОДА ПОСЛЕ “СИНХРОНА”». Крупнее, жирным: «ГОРОД ПОМНИТ». Снизу – ряд портретов, в стиле «герои дня»: пожарные, медики, какое-то начальство. Почти в центре – лицо, которое ему пришлось узнавать по частям: линия носа, уголок губ, взгляд, направленный куда-то сквозь камеру. Он.

Под фото аккуратной типографской строкой: «Следователь Лисов М. В., участвовал в эвакуации персонала, предотвратил массовые жертвы». В скобках – «по данным внутреннего расследования». Чуть ниже, от руки, кто-то приписал шариковой ручкой: «Да он всё и устроил, урод».

Чернила подписи поплыли, как будто кто-то пытался стереть эту фразу мокрым пальцем, но только размазал. Он стоял и смотрел, не приближаясь и не отводя взгляд. В стекле поверх плаката отражались лица ожидающих. Какая-то женщина лет пятидесяти взглянула на постер, потом на отражение, где его лицо и текст соседствовали с её собственным профилем. Её брови чуть дрогнули.

– Слушай, это же тот… – сказала она соседке, не особо понижая голос.

– Который из новостей? – уточнила та. – Который герой?

– Какой герой, – фыркнула первая. – Вон, внизу пишут. Читай мелкое. Они все там одинаковые.

Соседка лениво наклонилась, прищурилась.

– Да ладно тебе, – сказал третий голос, мужской, откуда-то слева. – Если бы не они, так всё бы там грохнуло. Мой племянник как раз в тот день… – он запнулся, спутался в датах, – …ну, короче, ему потом компенсацию платили. Значит, кто-то что-то сделал правильно.

– Компенсацию, – передразнила женщина. – Компенсацией время не вернёшь.

Слово «время» прозвенело в воздухе, зацепившись за верхний край плаката, за буквы «СИНХРОН», за трёхзначное число в заголовке. Трамвай подъехал, звеня, двери распахнулись. Люди потекли внутрь. Несколько человек при этом невольно оглянулись на него. Не на плакат – на него. В их взглядах не было уверенности. Скорее – проба: «это он? не он?» Кто-то встретился глазами и поспешно отвёл, как если бы посмотрел в окно квартиры, где давно погас свет, а внутри вдруг заметил движение.

Он развернулся и пошёл дальше, не дожидаясь, пока разговоры дозреют до вслух произнесённого имени.

На перекрёстке, над пешеходным переходом, стоял электронный щит. Днём там крутили рекламу, вечером – новости, ночью – что-то вроде повторов. Сейчас как раз сменялся контент: мигнул синий фон, надпись «Городской канал», потом – заставка: «ИТОГИ ДНЯ». Мартин почти машинально поднял голову, хотя последние новости, которые он помнил, были трёхлетней давности и приходили с запахом горелого пластика.

Звучал голос ведущей – гладкий, учтивый, легко перекидывающийся с темы на тему. За её спиной на экране студии – стилизованный силуэт города, вышитый светящимися линиями, как нервная система. Бегущая строка снизу скользила привычным потоком: «…благодарность участникам ликвидации последствий… инструкции по поведению при локальных временных смещениях… новая программа “Безопасная секунда” для населения…»

Потом картинка в углу щита сменилось. Появился архивный кадр: здание «Хронос» в ночи, жёлтые стены под синими прожекторами, скорые, машины, суетящиеся люди. Подпись: «Файл от 12.04.20…» – и последние две цифры свалились в кашу. Ведущая, как ни в чём не бывало, продолжала говорить: «Напомним, именно тогда произошёл крупнейший сбой времени в истории города. Ответственность за него, по версии следствия, частично лежит на сотруднике отдела временных аномалий Мартине Лисове, который, по словам ряда экспертов, превысил…»

Слово «частично» повисло, как недосказанность. Картинка снова мигнула. Вместо ночного участка с мигалками – уже знакомый кадр, где он сам, но из другого ракурса, помогает кому-то подняться с носилок. Подпись изменилась: «…однако значительная часть населения всё ещё считает его героем, спасшим тысячи жизней». Ведущая даже интонацию сменила – чуть теплее: «Вклад следователя Лисова в стабилизацию ситуации до сих пор вызывает дискуссии среди специалистов».

На щите одновременно мелькали две его биографии. В одной строке – «ответственность», в другой – «вклад». Между ними – изображение города, прорезанного мерцающими линиями. В какой-то момент звук чуть отстал от картинки, и его фамилия прозвучала не под тем кадром. «…Лисов-террорист…» – сказала бегущая строка, когда на экране как раз показывали «героев “Хронос”». Затем всё сровнялось, исправилось, как будто кто-то поправил ошибку руками.

Он почувствовал странное спокойствие. Как если бы долгие годы ожидал удара, а его наконец нанесли – сразу двумя противоположными направлениями. Быть героем и террористом в одном и том же теле – почти привычно. Бумаги в отделе всегда умели жить в парадоксах.

На том же перекрёстке, чуть в стороне, стоял киоск с прессой. Мартин подошёл ближе, с любопытством, которое будто не к нему относилось. Газеты и журналы были разложены по рядам, как плитка из разных историй. В верхнем ряду – толстый журнал с чёрной обложкой: «ВРЕМЯ / спецвыпуск: три года после “Синхрона”». На обложке – большой белый вопросительный знак, наклонённый, как стрелка, потерявшая направление. Ниже – две фамилии: «Саймон» и «Лисов». Фотографии к ним были подпихнуты так, что их лица почти соприкасались.

– Читали? – спросил хриплый голос внутри киоска.

Мартин поднял глаза. Продавец смотрел на него исподлобья, сквозь узкую щель между журналами. Взгляд был из тех, что ничего не забыли, но не спешат признавать это вслух.

– Нет, – ответил он. – Я… отстал от прессы.

– Так наверстаете, – фыркнул старик. – Сейчас опять подняли. Про того, кто всё сломал. И про того, кто всё спас. – Он мотнул подбородком на обложку. – Одним пальцем показывают, другим – крестятся.

– И что решили? – спросил Мартин, сам не понимая, зачем задаёт этот вопрос.

– Кто? – прищурился продавец. – Они? – Он пожал плечами. – Они всегда решают, как выгоднее. В этом номере вы у них – страшилка. В прошлом – пример. Через неделю ещё как-нибудь назовут. Время сейчас такое: память не держится, зато ярлыки липнут.

Он кивнул, едва заметно. На секунду захотелось сказать: «Это всё про меня, знаете?» Но старик уже отвернулся, перелистывая какой-то журнал, и разговор растворился.

Дальше по улице, возле перехода, стояла женщина с ребёнком. Ребёнок размахивал игрушечной машинкой, изображая сирену.

– Н-нно-но, – гудел он, – время кончилось, все остановились!

Мать дёрнула его за рукав.

– Не говори так, – тихо сказала она. – Плохие слова.

– А как было? – упрямо спросил ребёнок. – Ты же рассказывала: время украли, потом вернули. Дядя… – он опять щёлкнул по невидимому выключателю, – дядя нажал кнопку.

Мартин замедлил шаг, не демонстративно, а с лёгким смещением, позволяя звуку догнать себя.

– Дядя сделал, как мог, – сказала женщина. – Не лезь туда. Это всё было давно.

«Давно», – отметила какая-то часть его сознания. Для ребёнка, который родился, возможно, уже после «Синхрона», это действительно давно. Для него – одно непрерывное «сейчас», рваное, как плёнка, которую дернули и не перемотали назад.

Ребёнок посмотрел вверх, на экран с новостями, потом на стены, потом – прямо на него. Глаза у него были ясные, внимательные. Взгляд задержался на секунда две дольше, чем у случайного прохожего. В этих двух секундах было странное выражение – как будто он пытался сопоставить увиденное лицо с чем-то уже услышанным. Потом мальчик улыбнулся. Настоящей, детской улыбкой. Без обвинения. Без благодарности. Просто признал факт: «Ты есть».

Мартин кивнул ему, почти незаметно, и двинулся дальше. Ему казалось, что за его спиной город шепчет о нём, как о знакомом, к которому никто не решается подойти первым. Одни голоса вспоминали: «Он тогда вытащил людей из-под земли». Другие: «Он и загнал их туда». Третьи: «Да бросьте, это всё игры “Хронос”, там никто не чист».

В зеркальных подъездах домов отражения спорили между собой, кто из них настоящий. В одном он проходил с поднятым воротником, в другом – с открытым лицом. В витрине барбершопа он увидел себя с другой стрижкой, как если бы одна жизнь успела потратить эти три года на что-то настолько приземлённое. В одном из окон второго этажа мелькнула фигура мужчину, удивлённо выглянувшего наружу и тут же спрятавшегося. Он был похож на свидетеля по одному старому делу. Или на него самого, три года назад, ещё до того, как его лицо стало частью городской мифологии.

Город помнил его – по-разному, кусками. Как будто каждый квартал получил свою версию истории и не хотел её сдавать. Одно и то же имя включалось то в список «героев», то в список «ответственных за сбой». Одно и то же лицо выныривало то из благодарственного поста с чьей-то вымученной улыбкой, то из комментария, где желали всего плохого. Всё это существовало одновременно, не мешая друг другу, потому что время – уже не линия. Сеть. Архив. Хранилище конфликтующих версий прошлого.

И он шёл по этому архиву, как человек, который забрёл в зал с собственными биографиями, написанными чужими руками.

Он не сразу решился свернуть туда, куда ноги тянулись сами. У города есть своя мышечная память: если долго ходить по одним и тем же маршрутам, тротуары запоминают твой вес, а перекрёстки – силу шага. Он поймал себя на том, что уже идёт в сторону старого дома, хотя вполне мог бы выбрать любой другой квартал, любую другую улицу, где его имя пока ещё не превращали в глагол.

Дом был обычный. Таким и задуманный – чтобы не выделяться. Пять этажей, серый фасад, плитка, которую перекладывали уже несколько раз, облупленные балконы. Он когда-то любил в нём именно это: ничем не примечательная маска, за которой удобно спрятать любую жизнь. «Следователь должен жить как статистика», – говорил он тогда, смутно гордясь собственным неприметным подъездом.

Сейчас подъезд казался декорацией к чужой пьесе.

Он остановился на противоположной стороне улицы. Посмотрел. В окне его бывшей кухни висели те же шторы – белые, с редкими голубыми полосками. Только в одной полоске, ближе к краю, теперь было тёмное пятно, как от оплавившейся свечки. Под окном – знакомый подоконник с отбитым углом. Всё на месте. И нет ничего прежнего.

В стекле подъездной двери отразился мужчина, перешедший дорогу. Средний возраст, пакет с продуктами в одной руке, ключи – в другой. Лицо до боли знакомое. Сосед? Коллега? Нет. Чуть прищурившись, Мартин узнал его: тот самый участковый, который когда-то приходил к нему по делу о краже времени у пенсионерки. Тогда у них был короткий, почти дружеский разговор на лестничной площадке, запах пыли и кошачьего корма. Тогда участковый смеялся, говорил: «Ну и дела вы ведёте, Лисов. У нас максимум часы воруют, а у вас – сутки».

Теперь он не смеялся.

Он заметил Мартина сперва в отражении, только потом живьём. Это было видно: взгляд сначала цепляется за фигуру в стекле, проходит по ней, потом резко отскакивает, поворачивается. На лице – тройной перелом: узнавание, шок, неуверенность. А за всем этим – усталость человека, который три года живёт в городе, где время носится как сумасшедшее, а его работа – фиксировать последствия.

– Здрасьте, – сказал Мартин, сам не понимая, кто кому первым обязан поздороваться.

– Вы… – участковый замялся. Ключи в руках звякнули, чуть рассинхронно. – Вы к кому? – вопрос был не о визите. В нём звучало: «Вы вообще откуда?»

– Я… здесь жил, – ответил он. – Когда-то.

Участковый глянул на его лицо, потом – вверх, на окна. На третьем этаже, там, где когда-то висела его табличка на почтовом ящике, сейчас красовалась свежая пластиковая вывеска с другими именами. Он явно что-то вспоминал. В его голове, как в плохо синхронизированном архиве, щёлкали старые файлы.

– Лисов? – наконец выдохнул он. – Мартин?

Имя прозвучало осторожно, как диагностический тест. Мартин кивнул.

На секунду на лице участкового мелькнула облегчённая улыбка – как у человека, который наконец вспомнил; сразу за ней – мрачная складка на лбу, как у того же человека, вдруг осознавшего, что вспомнил не то.

– Вы же… – он осёкся. – Я же… – Плечи его чуть опустились. – Я же носил бумагу. Там… – он неопределенно махнул в сторону «Хронос», видимого отсюда только по верхушкам зданий. – Про вашу смерть. Всё официально оформляли. Отдел, печати, подписи. Мать ваша… – он на полслове прикусил язык.

Слово «мать» ударило не в грудь, а ниже, в то место, где память стыкуется с телом.

– И что там было написано? – спросил он. Голос его звучал ровнее, чем хотелось.

– Что… умерли, – просто сказал участковый. – При исполнении. – Моргнул. – Или при превышении полномочий. Это в разных бумагах по-разному.

Он хмыкнул. Конечно. Даже в свидетельстве о смерти умудрились оставить две версии.

– А сейчас? – Мартин чуть повёл рукой, показывая на себя, как на вещественное доказательство. – Сейчас что вы видите?

Участковый присмотрелся – как к документу с признаками подделки.

– Сейчас… – сказал он медленно, – я вижу человека, который очень похож на того, кого мы похоронили. – И, чуть сжав губы, добавил: – И если мне скажут, что это глюк, аномалия или информационный шум – я, наверное, подпишусь. Но… – он выдохнул, чуть развёл руками. – Я руками вас трогать не буду. Те, кто в прошлый раз трогали, потом долго… – он замолчал. – Ладно. Вам, наверное, лучше не тут стоять. Соседи языками чешут быстрее, чем реестр обновляется.

Он сказал это без злобы, почти по-доброму. Как предупреждение. Как старый рефлекс: вывести свидетеля из толпы, пока та не сошла с ума.

– Я ненадолго, – ответил Мартин. – Просто посмотреть.

– Смотрите, – согласился участковый. – Только, если что… – он на мгновение стал тем, прежним, с лестничной площадки и запахом кошек. – Я вас не видел. И вы меня – тоже.

«Эхо-диалог», – отметил внутренний голос. Они уже говорили когда-то похожие вещи, в другой последовательности. Тогда он говорил: «Вы меня не знали, не видели». Сейчас – наоборот.

Участковый прошёл мимо, вошёл в подъезд, дверь закрылась. В отражении стекла его фигура исчезла на долю секунды позже, как если бы город не хотел так быстро отпускать свидетелей.

Мартин остался один на тротуаре. В кармане пальца ощутимо шевельнулась сжатая в кулак квитанция из чужих джинсов с неправильной датой. Он пересёк улицу. Взгляд сам скользнул по окнам его бывшей квартиры. На подоконнике стояла кружка. Не его. На батарее висело что-то цветное – детская куртка. В какой-то одной жизни у него была семья. В другой – нет. Какая победила, он сейчас не готов был решать.

Он не стал подниматься наверх. Знание, что за дверью, которой когда-то открывал своим ключом, теперь живёт кто-то другой, было достаточно болезненным, даже без подробностей. Вместо этого он прошёл дальше по улице, туда, где квартал незаметно перетекал в более старый район, с лавочками, за которыми следили только от силы раз в десятилетие.

Там, в точке, где две улицы пересекались, он увидел первую открытую, почти демонстративную реакцию.

У киоска с цветами стояла женщина с огромной, словно несвоевременной охапкой хризантем. Лицо усталое, под глазами темные круги. Она продавцу что-то объясняла – про кладбище, про «опять перепутали дату, не те цифры написали», про то, что «там же всё по-другому было». Продавец кивал, не вслушиваясь.

Мартин бы прошёл мимо, если бы женщина не подняла глаза в тот момент, когда он поравнялся с киоском. Их взгляды встретились. Она замерла. Хризантемы в руках чуть дрогнули, расплескав запах смерти и праздника одновременно.

– Это… – прошептала она. – Это вы?

Он остановился. Он уже устал от этого вопроса. «Вы» – кто? Человек с фотографий? Имя в бегущей строке? Баг в системе?

– Зависит, для кого, – сказал он, из тех же, уже отработанных ответов.

Она вышла из-за прилавка, забыв о цветах. Подошла ближе, вгляделась в лицо так, как смотрят на старые, выцветшие фотографии в альбоме. В её глазах отражалось сразу две картинки: он, стоящий здесь, и он, на экране, на фоне логотипа «Хронос». Глаза её наполнились влагой – не от ветра.

– Вы тогда… – она запнулась. – Там, на подстанции… – слова сами перепрыгнули в технический жаргон. – Мой муж был в смене. Его… – она сжала губы, – …его списали как потерю. По времени. – Уголок губ дёрнулся. – Сказали, что никто не мог это остановить.

Он молча слушал. Истории потерь звучали одинаково, сколько бы раз он их ни слышал. Только акценты менялись.

– А потом по телевизору сказали, что был один… – она чуть поморщилась, – один человек, который успел перекрыть линию и… – она не подобрала глагола, – …смягчить. Я тогда… – она посмотрела вниз, на цветы, будто те могли подсказать конец фразы. – Я тогда вас возненавидела. Потому что если вы что-то спасли, значит, где-то могли спасти ещё.

Она подняла глаза.

– А потом… – она улыбнулась очень усталой, очень личной улыбкой, – я поняла: если бы не вы, его бы вообще не было. Ни до, ни после. Его бы просто съело всё. – Плечи её дрогнули. – Я не знаю, кем вы были. И кто вы для них. – Она мотнула головой в сторону города, его экранов. – Но для меня вы… – она вдохнула, как перед прыжком, и, справившись, выдохнула: – …вы то, из-за кого у меня было с ним ещё два года. – И вдруг, неожиданно для самой себя, крепко обняла его – коротко, неловко, но так, будто обнимала не его, а ту секунду, которую кто-то ей вернул.

Запах хризантем ударил в нос. В каком-то слое времени он отстранился, в каком-то – ответил объятием. Здесь он просто стоял, не зная, куда деть руки.

– Спасибо, – сказала она в его свитер и тут же отступила, будто испугавшись собственной смелости. – Я… – она всхлипнула, поспешно утерев глаза тыльной стороной ладони. – Я всё равно ненавижу вас. Иногда. – Улыбнулась виновато. – Но больше – благодарна. Если это… – она замялась, – …совмещается.

– Совмещается, – тихо сказал он. – Я привык.

Она кивнула, как человек, который ничего не понял, но принял. Взяла свою охапку цветов, вернулась к киоску, растворилась в запахе и будничной суете. Мартин почувствовал, как в груди что-то скрипит – не ломается, нет, просто напоминает о собственном существовании.

Если бы на этом всё и закончился – один благодарный человек в городе, разделённом на любящие и ненавидящие, – возможно, день можно было бы счесть удачным. Но город не любил простых схем.

У следующего поворота, у магазинчика «24/7», где всегда продавали одинаково несвежие булки и одинаково дешёвый алкоголь, стояла компания. Трое. Типичные жильцы района: один в кожанке, другой в спортивных штанах, третий – в пуховике, несмотря на не тот для него сезон. Пили из пластиковой бутылки, курили, перекидывались словами, от которых воздух становился чуть гуще.

Они заметили его не сразу. Сначала – как прохожего, как любого. Потом один из них прищурился, сморщил лоб.

– Слышь, – сказал он двум другим, чуть толкнув одного локтем, – это же…

Слово повисло. Все трое уставились. В их взглядах не было тех сложных смешений, что у женщины с хризантемами. Усталость – да. Злость – да. Страх – нет. Скорее, раздражение на помеху привычной картинке мира.

– Это тот, который всё тогда… – первый мотнул головой в сторону «Хронос», не утруждая себя точной формулировкой.

– Сломал, – подсказал второй. – Время нам сломал. До сих пор не пойму, где у меня день рождения, а где похмелье.

Третий молча выдохнул дым. На лице у него было то странное выражение, когда человека поймали на чём-то неприятном, но доказать вину сложно.

– Слышь, мужик, – обратился первый уже напрямую к Мартину. – Это ж ты, да? Тот Лисов из ящика?

Мартин остановился на расстоянии в два шага. Он был не обязан вступать в этот разговор. Но и уходить, сделав вид, что не слышал, было бы какой-то трусостью – в контексте всего остального.

– Зависит, какой ящик вы смотрели, – сказал он. Этот ответ уже становился опасно автоматическим.

– Умный, да? – хмыкнул второй. – Нам по любому ящику одно говорили: вы там с начальством что-то включили, а мы потом три дня в очереди стояли, чтоб нам часы поправили. Жене до сих пор льготу не могут начислить, потому что у неё одно и то же воскресенье в двух местах записано. – Он раздавил окурок о бордюр. – Ты нам время вернёшь, а?

«Нет», – хотел сказать он. «Никто вам его не вернёт. Я всего лишь чуть перенаправил поток, чтобы вас не смыло». Вместо этого только пожал плечами.

– Если бы у меня была такая кнопка, – сказал он ровно, – я бы здесь не стоял.

Первый хмыкнул.

– Зато ты там стоял, – сказал он. – Тогда. – В голосе было не обвинение даже, а более опасное – обида. Как будто у кого-то отняли персональное право считать себя пострадавшим.

На секунду повисло молчание. Прошёл кто-то с пакетом, прижался к стене, чтобы обойти их. Ещё кто-то вышел из магазина, уткнувшись в телефон, даже не подняв глаз.

– Пошли ты, короче, – сказал второй, неожиданно закончив разговор. Не то чтобы простил. Просто устал. – Всё равно никто не вспомнит, как оно правильно было.

Они отвернулись почти одновременно, как по команде. В зеркальной полосе витрины магазина на секунду отразились четыре фигуры – они и он, – а потом отражение двоилось, троилось. В одной версии он шёл дальше, в другой – договаривал, спорил, в третьей – получал кулаком по лицу. Город, видимо, попробовал несколько вариантов, выбрал самый тихий.

Он пошёл.

День к этому моменту окончательно превратился в ту серую субстанцию, из которой лепят сумерки. Небо нависло над проводами, образуя купол, на котором время размыто ползло к вечеру. Светофоры мигали так, как умеют мигать только в городах, где никто уже не верит до конца, что красный – это остановка, а зелёный – движение. Проезжающие машины иногда оставляли за собой слишком длинные световые полосы, как на долгой выдержке.

Город продолжал подсовывать ему свои версии его биографии, как половник, которым зачерпывают из общего котла. В витрине аптеки – листок с надписью: «В связи с временными сбоями просьба проверять сроки годности внимательно». Некоторые числа на упаковках лекарств были перечёркнуты, поверх них – штамп: «ПЕРЕСЧИТАНО». В углу листка кто-то ручкой дописал: «Как и жизнь Лисова».

Он уже перестал удивляться, видя свою фамилию там, где ей явно не место. Она стала частью городского фольклора, словом-штампом, которое приклеивают к чему угодно, когда не хватает объяснений. «Сломалось? Это всё Лисов». «Получилось? Это тоже он, наверное».

В какой-то момент он поймал себя на странной усталости – не физической, а биографической. Как будто с него взяли право самим решать, кем он был. Теперь это право принадлежало городу. Реестрам. Экспертам в студиях. Женщинам у киосков. Пьяным у круглосуточного. Дети выращивали его имя как сказочного персонажа: кто-то говорил, что он украл у всех по минуте, чтобы сделать из них вечность; кто-то – что он отдал свои годы, чтобы вернуть чужие секунды. Он присутствовал в их рассказах о нём, как шум в проводах.

Его собственная версия тем временем молчала.

Он поймал себя на мысли, что идёт не просто по улицам, а по слоям. Как по стеклу, под которым лежат разные фотографии одного и того же места: то со старым трамваем, то с новым, то без трамвая вовсе. Просто кто-то налепил их друг на друга, забыв убрать лишние.

Чтобы передышать, он свернул в сквер. Маленький, клиновидный, зажатый между двумя проспектами. Когда-то здесь по вечерам сидели с пивом и собакой; иногда он сам проходил насквозь, сокращая путь до метро. Сейчас сквер казался чуть аккуратнее, чем в памяти: урны свежеокрашены, скамейки целее, деревья подрезаны. Только фонтан посередине стоял сухой, бетонный, как пустое блюдо, в которое забыли налить воду.

Он сел на край ближайшей скамейки. Сквер жил своей неброской жизнью: старик кормил воробьёв сухими крошками, подростки на дальнем углу играли в музыку из телефона, старенькая собака тащила за собой женщину, которая явно шла ради неё, а не ради себя. В одном углу стояла металлическая конструкция – что-то между арт-объектом и детской горкой: переплетение труб, образующих что-то вроде сферы. В солнечный день это наверняка бросало сложные тени, сейчас просто торчало, как модель молекулы города.

На противоположной стороне сквера, возле ещё одной скамейки, стоял автомат с кофе – из тех, что ставят вместо нормальных киосков. На чёрной панели мигали кнопки: «эспрессо», «латте», «какао», «горячая вода». Над автоматом – маленький мониторчик, который то показывал логотип оператора, то короткие рекламные ролики. Сейчас как раз шёл ролик городской службы по работе с временными нарушениями: улыбающаяся девушка-оператор, номер горячей линии, надпись: «Если ваш день внезапно повторился дважды – позвоните нам». Под этим – мелким шрифтом: «Не относится к субъективным ощущениям “день сурка”».

Мартин усмехнулся краем рта. Город научился шутить про собственные сбои, как про погоду. «Если течёт крыша – позвоните в ЖЭК. Если течёт время – набирайте номер».

Где-то за деревьями, с проспекта, доносился голос из радио в киоске: очередное ток-шоу. Он ловил обрывки.

– …и всё же, Павел, вы считаете, что героизация фигуры Лисова вредна? – женский голос ведущей – мягкий, но цепкий.

– Я считаю, что вообще опасно строить культ вокруг людей, которые участвовали в эксперименте такого масштаба, – мужской голос, звенящий уверенностью. – Да, есть данные, что он спас часть персонала. Но есть и версии, что именно его действия привели к нестабильности ядра. А значит, – он сделал театральную паузу, – мы вешаем таблички тому, кто взорвал нам часы.

– Но вы же сами в прошлом году в этой же студии говорили, что… – вмешался другой, более усталый мужской голос.

– В прошлом году у нас были другие данные, – отрезал первый. – И другое время.

Сквер, казалось, не слушал радио, но слова всё равно оседали на лавочках, на листьях, на собачьей шерсти. Имя «Лисов» прозвучало опять, впиталось в кору дерева, к которому он спиной прислонился.

Он закрыл на секунду глаза. Внутри было шумнее, чем снаружи. В памяти город тоже был заполнен голосами экспертов, которые принимали решения о его чужой судьбе. Тогда он хотя бы мог отвечать на вопросы. Сейчас его биографию обсуждали, как исторический казус, а он сидел в сквере, слушая про самого себя как про абстракцию. Это было похоже на то, как мёртвому читают приговор.

– Ты правда удивлён? – спросил кто-то в нём. Другая версия. – Ты сам знал, что так будет. Время любит чужие голоса. Своим оно не доверяет.

Он открыл глаза не потому, что хотел ответить, а потому что почувствовал: вокруг что-то меняется. Не глобально – не как в день инцидента, когда весь город вздрогнул. Локально. Как будто кто-то чуть подтянул одну нитку в этой части сети.

В сквер вошёл мужчина в хорошем пальто. Не богатый, не бедный – тот самый средний класс, к которому городу особенно больно, когда у него что-то отнимают. На вид чуть за сорок, аккуратная стрижка, портфель, часы на запястье – большие, блестящие, демонстративные. Он остановился у автомата с кофе, бросил быстрый взгляд по сторонам, достал из кармана телефон – чёрное зеркало. На экране бегло мелькали уведомления. Мартин не видел текст, только узнаваемую структуру: сообщения, напоминания, новости. В каком-то из них, мельком, он успел различить собственную фамилию, но телефон тут же перелистнул дальше.

Мужчина ткнул пару кнопок, приложил карту к терминалу. Автомат задумчиво заворчал, начал лить ему в стакан коричневую, не слишком аппетитную жидкость. В это время мужчина поднял руку с телефоном, как будто собрался проверить почту, но вместо этого, по привычке, взглянул на часы.

Часы были умные. Дисплей мигнул, на мгновение показал крупно время – 15:32, под ним дату – 12.04.2025. Потом, как будто споткнувшись, сменил год на 2022. Секунда – и обратно. Мужчина нахмурился, слегка встряхнул запястье, как делают, когда техника подтупливает.

В тот же момент, по ту сторону сквера, со стороны другого проспекта, появился ещё один мужчина. Тоже в пальто. Тоже с портфелем. Того же роста. Та же линия плеч. Тот же профиль. Только пальто другого цвета, часы – старые, с циферблатом, а не экраном. Стрижка чуть длиннее. Вес немного меньше. Лет на пять.

Он шёл своей траекторией, не подозревая, что его маршрут пересекается с самим собой. Но город, похоже, знал.

Мартин замер. В голове впервые за день не было ни одной мысли. Тело узнаёт такие вещи быстрее, чем разум: микродвижение плеч, характерный наклон головы, когда человек слушает, но делает вид, что просто идёт. Он видел такое в зеркале. В отражениях витрин. На старых записях с камер наблюдения, которые просматривал по работе. Это был не просто похожий тип. Это был тот же человек. Только из другого слоя.

Первый, у автомата, в этот момент поднёс стакан к губам, обжёгся, поморщился. Второй, из дальнего угла, как раз вошёл в сквер, шагнул на дорожку. В какой-то точке их траектории должны были пересечься.

Мартин почти физически чувствовал эту точку. Как в центре перекрёстка, где сводит ноги от встречного ветра.

Он встал, неосознанно, на полшага, будто собираясь вмешаться, хотя не знал, как. Его движение заметила только старуха с собакой: та рванула в сторону, старуха выругалась. Всё.

Первый мужчина наконец отвлёкся от телефона и поднял взгляд – просто чтобы посмотреть, не идёт ли кто к нему навстречу. Увидел второго. На его лице нет медленного процесса узнавания. Там – мгновенное, электрическое: как если бы в голове система сравнения образов сработала со стопроцентным совпадением. Плечи его чуть дёрнулись, пальцы сжались вокруг стакана, кофе плеснулся.

– Да ладно… – выдохнул он почти беззвучно.

Второй тоже увидел его. Отреагировал иначе: замедлил шаг, как будто вдруг оказался перед зеркалом, которого не ожидал. Лицо побледнело. На долю секунды оба замерли, рассматривая друг друга.

Со стороны это могло выглядеть, как случайная встреча двоюродных братьев, очень похожих. Но воздух между ними сгустился. Мартин видел такое в других контекстах – когда человек вдруг в архивной записи замечал себя на заднем плане. Там была смесь любопытства и ужаса. Здесь – только ужас.

– Это… – первый чуть дрогнул. – Это шутка? – он обернулся, будто ожидая увидеть камеру, людей с микрофонами, скрытое шоу.

Никто не выходил.

Второй перекосил угол рта. Слова застряли. Он только покачал головой, как будто хотел сказать: «Нет. Это не шутка. Это я».

Они сделали шаг навстречу так, что между ними осталось расстояние вытянутой руки. Один был чуть старше, другой – моложе. У одного под глазами – более глубокие складки. У другого – чуть более прямой взгляд. Разница была не в годах, а в том, сколько ещё выборов ему предстоит сделать.

– Вы… – первым нашёл голос тот, что с умными часами. – Вы… кто?

Вопрос был идиотский и единственно возможный.

– Я… – второй сглотнул. – Я… ты.

Он сказал это без шутки, без улыбки. Так, как говорят имя. Старуха с собакой рявкнула: «Васька, тихо!» – и эта бытовая реплика прозвучала эхом, нелепо врезаясь в сцену. Васька коротко тявкнул, как знак: «Здесь».

Стекло автомата с кофе отразило обоих. На момент, когда они стояли почти вплотную, отражение сошло в одну фигуру: два силуэта наложились, сверившись по контурам. Но вот один чуть повернул голову – и отражение раздвоилось.

Часы на запястье старшего в этот момент снова дёрнулись. 15:33. Под цифрами побежала тонкая полоска уведомления: «Синхронизация времени… ошибка». Экран мигнул и на долю секунды показал год «2020». Младший, с механическими часами, рефлекторно глянул на свою стрелку. У него было 12:13. Полдень. Другая дата. Другая жизнь.

– Мужик, – вмешался какой-то подросток с наушниками, проходя мимо. – Классный косплей, конечно, но вы хоть в разные улицы встаньте, а то мозг ломается.

Он сказал это легко, не задумываясь. Для него всё, что не вписывалось в привычную картинку, автоматически относилось в раздел «контент»: флешмоб, пранк, вирусная реклама. Два одинаковых мужика в сквере? Прикольно. Надо снять. Он уже доставал телефон.

В этот момент младший резко отступил.

– Не подходи, – сказал он. Это «не подходи» было не угрозой, а просьбой. И самому себе тоже.

– Почему? – старший сделал шаг вслед. – Ты… откуда? – Интонация на «ты» была не грубой, а неправильно интимной. Как будто человек обращался к собственному отражению, которое вдруг заговорило.

– Оттуда, где ты ещё не успел… – младший запнулся, – …всё испортить.

Фраза прозвучала слишком громко. Слово «испортить» зависло над фонтаном, над арт-объектом, над стариком с крошками. Несколько голов повернулось. Люди не понимали, о чём речь, но почувствовали конфликт. Конфликты, особенно непонятные, притягивают больше, чем ток-шоу.

– Это бред, – пробормотал старший. – Так не бывает.

– Так уже, – невнятно сказал младший. – А ты… – он вдруг посмотрел вокруг, как будто только сейчас осознал, что происходит. Взгляд его скользнул по Мартину, задержался. – Ты это видел? – спросил он не у своего двойника, а у него.

Мартин поймал этот взгляд и на секунду ощутил странное – как если бы в сети, к которой он принадлежит, внезапно замкнули две линии с одинаковым адресом. Шорох, перегрузка.

– Да, – сказал он. – Вижу.

Старший тоже посмотрел на него. В его глазах мелькнуло: «Значит, я не сумасшедший». Сразу следом —: «А если он сумасшедший вместе со мной?»

– Вы… – он замялся, выбирая форму обращения. – Вы кто?

Ответ «следователь по временным аномалиям» прозвучал бы сейчас как издёвка. «Мертвец из новостей» – слишком много. Он выбрал самое простое.

– Прохожий, – сказал Мартин. – Тоже… – он чуть усмехнулся, – брак учёта.

Фраза попала в цель. Старший коротко хохотнул – нервно, на вдохе.

– Ага, – сказал он. – У меня, говорят, тоже. Сначала – одна жизнь, потом – другая. – В голосе пробилась злость. – В одной я не опоздал и успел ребёнка забрать из садика. В другой – да. И теперь мне три года объясняют, что «по документам всё правильно». – Он ткнул пальцем себе в грудь. – А я каждый день помню обе.

Младший молчал. У него, возможно, этот выбор ещё впереди. Или уже позади – в другой версии.

Кто-то на скамейке рядом нервно спросил:

– Вы… близнецы, что ли?

– Ещё хуже, – горько сказал старший. – Мы – варианты.

Это слово рассыпалось, как стекло. Варианты. Жизней. Решений. У него и у города.

Младший вдруг резко развернулся.

– Я ухожу, – сказал он. – Я здесь не должен… – он запутался в спряжении, – …задерживаться.

Слово «задерживаться» прозвучало особенно странно: как будто речь шла не о нём, а о времени, которое перетекло через эту точку.

Он пошёл прочь – быстро, почти бегом, лавируя между скамейками. Несколько человек обернулись ему вслед. Старший сделал шаг, будто хотел окликнуть, но не решился. Только выкрикнул ему в спину:

– Скажи хотя бы… – голос дрогнул. – Я… всё равно…?

Младший на секунду замедлил шаг. Не оборачиваясь, сказал:

– Ты – да. – И после паузы: – Это город… не всё равно.

И исчез за кустами, за выходом из сквера, за рекламным щитом. Просто ушёл. Не растворился, не вспыхнул – просто вышел с кадра.

Старший остался стоять. Кофе в его руках давно остыл. Ветер шевелил полы его пальто. Люди вокруг постепенно расползались, решив, что сцена закончена или была частью какого-то экспериментального театра. Подросток с наушниками так и не успел нажать «запись»: телефон завис в руке, экран моргал. На нём как раз появилось сообщение: «Ваша система времени была успешно скорректирована». Он стукнул по корпусу, оживляя.

Старуха с собакой пробормотала: «С ума все посходили», – и потащила Ваську дальше. Старик с крошками пригляделся к пустой дорожке, где только что был второй мужчина, и медленно перекрестился.

Старший повернулся к Мартину. Взгляд его был выжженным.

– Вы это… точно видели? – спросил он.

– Да, – ответил Мартин. – И, к сожалению, не первый раз. – В какой-то из жизней.

Он не стал уточнять, в какой. Не стал рассказывать про собственные отражения, про лифт, где рядом с ним ехал он же, только моложе, в другой рубашке. Про комнату в «Хронос», где камера писала две версии одного и того же события. Пусть у этого мужчины будет своя приватная травма, не без очереди.

– Значит… – тот глубоко вдохнул. – Значит, я не просто… – он поморщился, – …сошёл с ума из-за ток-шоу.

– Нет, – сказал Мартин. – Сумасшествие – роскошь тех, кто живёт в одном времени. У нас… – он чуть развёл руками, показывая на сквер, на город, – …другой диагноз.

Мужчина хрипло хмыкнул. Посмотрел на часы. Там наконец стабилизировались: 15:35, год – 2025. Стрелки не дергались.

– А это… – он кивнул в сторону выхода, куда ушёл его вариант, – …что было?

Мартин посмотрел на арт-объект из труб – сеть, узлы, пересечения. На сухой фонтан, на радиоточку, где всё ещё обсуждали его, Лисова, как теоретическую проблему. На свет в окнах домов вокруг: в одних кто-то готовил ужин, в других – балансировал бюджеты, в третьих – писал отчёты о «локальных временных смещениях».

– Это, – сказал он наконец, – город вспомнил одну из своих версий. И не смог спрятать.

Мужчина кивнул, будто принял этот ответ как максимально честный из возможных. Выкинул в урну остывший кофе, ещё раз бросил взгляд в сторону, где исчез его младший двойник, и пошёл прочь. Шёл он чуть иначе, чем входил: осторожнее. Как человек, который только что увидел в себе нечто, о чём не просил.

Мартин остался на скамейке, чувствуя, как вокруг сквера дрожит невидимая сеть. Провода над проспектом, камеры на углах, телефоны в карманах. Всё это запомнило происходящее. Зафиксировало. Сохранит. Добавит к архиву: «Случай №…: субъект встретил собственную версию, несовпадающую по возрасту и биографии».

Город пополнил своё хранилище конфликтующих воспоминаний. Ему нравилось хранить такие вещи. Ему нравилось пересматривать их по ночам.

Из сквера он вышел не сразу. Сначала просто встал, опёршись ладонями о край скамейки, подождал, пока воздух перестанет звенеть от только что увиденного. Мужчина с двумя жизнями уже растворился в потоке, подросток наконец добил телефон и включил музыку, радио переключилось на рекламу. Город сделал вид, что ничего особенного не произошло. Город всегда делает вид.

Он посмотрел на переплетение труб-«арт-объекта» – сеть, узлы, пересечения. Внутри кольца металла было пусто. Внутри него самого – тоже. «Каждый человек – узел», – всплыло из лекций чьих-то презентаций. Хорошо. Узел. А если к одному узлу подвести сразу два набора проводов? Система либо сгорает, либо начинает искрить. Он чувствовал, как искрит.

Если город – сеть, значит, у него должно быть сердце. Не только «Хронос». Что-то повседневнее. То, что гоняет людей по своим веткам, как кровь по артериям. Метро.

Мысль была проста и потому настораживала. В другой жизни он бы записал её в блокнот как рабочую гипотезу. В этой – просто пошёл за ней, как идут за запахом.

Вход в метро был всё тем же. Стеклянный павильон, лестница вниз, надпись с названием станции, от которого веяло чем-то слишком знакомым: «Площадь Часов». Под вывеской – ещё одна, электронная: «В случае временных сбоев сохраняйте спокойствие и дождитесь инструкций персонала». Края буквы «сбоев» чуть дрожали, как если бы бегущая строка сама нервничала.

Он остановился перед стеклянными дверями. В отражении – его лицо, уставшее, незаметное. За стеклом – другой мир: толпа на лестнице, зелёные огни турникетов, белёсый свет ламп. На долю секунды два слоя сошлись так, что казалось, он уже там, внутри. Потом стекло поправило ошибку.

Он вошёл. В нос ударил знакомый запах: пыль, тормозные колодки, сладкая нота дешёвых булочек из киоска, пот, чуть плесени. Запах города из нутра, без глянца. Ступени под ногами были стерты ровно так, как он помнил. Только возле входа теперь висел новый плакат с логотипом городских служб и крупной надписью: «Ваше время под защитой». На картинке – улыбающаяся девушка в форме и силуэт поезда, уходящего в туннель, как минутная стрелка.

Перед турникетами – автоматы с билетами. Тот же металлопластик, те же синие кнопки. Но над ними – по две строки: «Покупка» и «Синхронизация». Вторая строка светилась чуть тусклее, как старая шрамированная кожа.

Он встал к ближайшему автомату. На экране – приветствие: «Добро пожаловать в городской транспорт. Пожалуйста, прикоснитесь». Он коснулся. Электронная ладонь встретила его, как сканер: короткое жужжание, вспышка. Снизу под полоской загорелось: «Идет проверка статуса». Статуса кого? Билета? Человека?

Секунду ничего не происходило. Затем появилось окно: «Рекомендовано восстановление учётной записи. Нажмите для уточнения». Две кнопки: «Согласен» и «Позже». «Позже» выглядело обиженным.

Он ткнул в «Позже». На экране мелькнуло: «Статус: неактуален», потом сменилось обычным меню: «Разовый проход», «Пополнение карты», «Инфо». Как будто система одёрнули: не лезь глубже, чем положено.

– Помочь? – раздалось возле плеча.

Молодой кассир в синей жилетке, с бейджиком и усталым доброжелательством, смотрел на него поверх стекла соседней кабинки. На бейджике значилось: «Служба синхронизации проезда».

– Всё в порядке, – ответил Мартин. – Просто… давно не пользовался.

– Система ругается? – спросил тот, кивнув на экран. – Сейчас часто такое. После ребаланса. – Он произнёс это слово так, как будто говорил о перерасчёте квартплаты, а не о том, как всему городу пересчитали годы.

– Говорит, что учёт неактуален, – сказал Мартин.

– А, это ерунда, – отмахнулся кассир. – У нас полгорода «неактуальны». – И, чуть понизив голос, добавил: – Там, наверху, у них всё ещё «двадцать третий», а у нас тут – по расписанию. – Он усмехнулся. – Главное – наличные не умерли. Хотите жетон?

Слово «умерли» прозвучало слишком легко. Мартин кивнул.

– Один, – сказал он.

Кассир ловко щёлкнул кнопками, вытащил маленький кругляш. Глянцевая поверхность жетона на мгновение отразила лицо Мартина. И ещё – поверх него – другое, молодое, из другой смены, из другого года. Он моргнул – остался только жетон. Над стеклом кабинки висел маленький монитор с подсказками для персонала. Там как раз всплыло окно: «Запрос: LISOV M.V. Статус: DECEASED / ACTIVE. Требуется вмешательство оператора». Кассир взглянул, хмыкнул.

– Опять эта фигня, – пробормотал он. – Не переживайте, – уже вслух, – у нас тут свои правила. Пока человек до турникета дошёл – значит жив. Остальное пусть они там в своих ядрах… – он неопределённо махнул рукой вверх. – Приятной поездки. И… – он задержал взгляд на его лице чуть дольше, чем на обычном клиенте. – Вы… мне кого-то напоминаете.

– Такое часто говорят, – ответил Мартин.

Он взял жетон, прошёл к турникету. Металл, пластик, зелёная стрелка. Бросок жетона в «пасть», короткий писк. «Проходите». Турникет на секунду словно задумался, слегка задержал вращение, потом всё-таки пустил. За спиной тихо пиликнуло предупреждение: «Несоответствие данных учёта…» – но голос тут же оборвался, как будто кто-то нажал на mute.

Эскалатор вёл вниз, под землю, в тот слой города, где нет окон, но зато много отражений. Металлические боковины блестели, как вылизанные. В них он видел себя – и людей позади, и людей впереди. Лента ступеней тащила его, как конвейер. Стены иногда украшали плакаты: «Позаботьтесь о своём времени – проверьте график сна». Логотипы «Хронос» мелькали то там, то здесь, как старые метки на теле города.

На середине спуска он вдруг ясно увидел сцену, которую не помнил, но знал. Он едет по этому же эскалатору, только в другой одежде: в чёрной куртке, с рюкзаком за плечами. В руке – папка с грифом. Взгляд – сосредоточенный. Это он до «Синхрона», ещё просто следователь. В другом отражении – он же, только в форме с логотипом «Хронос», с карточкой пропуска на груди. Взгляд – уже чуть другой. Эта версия в реальности никогда не состоялась. Или состоялась в одной из веток, куда он не пошёл.

Отражения наслаивались, как кадры при двойной экспозиции. Он стоял между ними – нынешний, с чужим свитером, чужими джинсами и собственной смертью в документах.

Объявление над головой прозвучало с привычной, почти уютной интонацией диктора: «Осторожно, двери закрываются…» – и вдруг к ней примешалась другая дорожка: «…вчерашний день повторяется…» – шум, щелчок, запор. «Следующая станция…» – диктор на секунду запнулся, перебрал варианты: «Площадь Часов… Площадь… Часы…», потом снова вернулся к правильному. Несколько человек моргнули, кто-то улыбнулся, кто-то поморщился. Никто не удивился всерьёз.

Внизу, на платформе, было многолюдно. Потолок низкий, свет белый, немилосердный. Стены украшали панно: муралы с городскими сюжетами. На одном – молодой мужчина в защитном костюме выводит за руку ребёнка из дымящегося тоннеля; на другом – огромные часы, стрелки которых завязываются в узел. Подписи к панно были новыми: «Герои стабильности», «Мы пережили сбой». Под первым кто-то ручкой дописал: «А он?», обведя фигурку в костюме.

Он заметил – конечно заметил – стенд с информацией о «безопасности времени». Там, где раньше рассказывали про пожарные выходы, теперь висели инструкции: «Если вы почувствовали, что один и тот же момент повторяется более двух раз подряд – отойдите от края платформы и дождитесь сотрудника». Ниже – телефон горячей линии. Внизу мелко: «Не относится к состояниям, вызванным употреблением алкоголя». Кто-то шариковой ручкой дописал: «…и просмотром политических ток-шоу».

Ближе к середине платформы стоял большой экран. На нём без звука крутился короткий ролик: журналистка на фоне схемы метро. Нижняя строка: «Городская сеть после “Синхрона”: интервью с экспертом». В одном кадре за её спиной появилось его лицо – фотография из внутреннего архива: неофициальная, где он смотрит в сторону. Под фотографией – подпись: «Мартин Лисов, бывший следователь по временным аномалиям, фигурант дела о нарушении протоколов безопасности». Через секунду подпись сменилась: «…также отмечен благодарностью за вклад в ликвидацию последствий». Режиссёр монтажа, возможно, считал это честным балансом.

Рядом с экраном стояла девушка лет двадцати, в наушниках, с рюкзаком. Она подняла глаза, увидела его лицо на экране, потом – его самого, стоящего неподалёку. Сняла один наушник.

– Похоже, вы в эфире, – сказала она, не то шутя, не то проверяя.

Он посмотрел на экран, потом на неё.

– Надеюсь, с задержкой, – отозвался он.

Она улыбнулась краешком губ. В её взгляде не было ни страха, ни ненависти, ни особой благодарности. Скорее – интерес.

– Вы правда… он? – спросила она после короткой паузы. – Тот самый?

Он уже устал от этого «тот самый», но кивнул. Наверное.

– Круто, – неожиданно сказала она. – Я про вас курсовую писала. – И, чуть смутившись, добавила: – Три варианта, кстати. В одной вы герой. В другой – преступник. В третьей – жертва системы. Препод сказал, что «надо охватить все дискурсы».

– И какой вам больше понравился? – спросил он.

Она задумалась. Взгляд её скользнул по его лицу, поймав в нём что-то живое, не архивное.

– Тот, в котором вы человек, – сказала она. – Потому что в остальных вы – концепт. – Она пожала плечами. – Концепты не стареют, а вы… – она осеклась, поняв, что сказала, и покраснела. – В смысле…

– В смысле, старею, – спокойно закончил он. – Это хорошо. Значит, я всё ещё здесь.

«Пока», – добавил внутренний голос.

Поезд подкатил, гулко, с ветром. Двери с шипением открылись. Поток людей рванулся к ним. Девушка подняла глаза на табло над дверями. Там бегущая строка с информацией о маршруте на секунду сбилась: «Маршрут: Линия 1. Время в пути: 17 минут / 3 года». Она хмыкнула.

– Это, – сказала она, махнув рукой в сторону табло, – всегда так было? Или это… – она поискала слово, – …после?

– После, – ответил он. – До – было скучнее.

– До… – она повторила, как пробуя слово на вкус. – Я «до» не помню. Мне удобно, что можно свалить всё на «сбой». – И, после короткой паузы, вдруг добавила: – Если что… спасибо. – И, не давая ему времени отреагировать, нырнула в вагон, растворилась среди людей.

Он остался снаружи. Двери закрылись. «Осторожно, двери закрываются», – произнёс голос, в котором смешались старые и новые записи, две разных дикторши. Поезд дёрнулся, поехал. Мартин автоматически посмотрел через окна на противоположную платформу.

Там, в стекле, отразился он. Сначала он решил, что это просто эффект: двойное стекло, металлические колонны. Но отражение было… не совсем тем. Там он был в другой одежде. Чёрный плащ, поднятый воротник, более короткая стрижка. Стоял ближе к краю платформы, чуть наклонившись вперёд, как если бы собирался шагнуть. В глазах – решимость, которой у него сейчас не было.

Отражённый он поднял голову, словно почувствовав взгляд, и посмотрел прямо на него – через поезд, через людей, через стекло. На долю секунды два Мартина – этот и тот – встретились глазами. Поезд понёсся, разбивая контакт в полосы. Когда следующий вагон скользнул мимо, отражение уже было другим: обычная толпа, чужие лица.

Он остался стоять, пока поезд не исчез в туннеле. Тьма там показалась плотной, как дверь в архив. В какой-то жизни он прошёл туда, вслед за тем другим, в плаще. В этой – остался на платформе.

На стене над выходом висела схема линии. Классическая: цветная полоска, кружочки станций, стрелочки. Но в какой-то момент полоска дрогнула. На миг схема стала другой: добавились ответвления, несколько станций поменяли названия, возле трёх кружков загорелись красные «узлы» – как на диаграмме в кабинете Малышева. Один из узлов странно совпадал с названием станции, на которой он стоял. «Площадь Часов» мигнула, превратившись в «Узел 01», потом снова вернулась к норме.

Он поднял руку, коснулся стекла под схемой. Пластик был тёплым, как кожа. На мгновение ему показалось, что под пальцами пульсирует не лампочка, а живая сеть. Провода под землёй, ток в рельсах, потоки людей, их расписания, опоздания, встречи – всё это текло, как кровь. «Хронофаг» – всплыло слово и ощущение одновременно. Не чудовище. Механизм памяти. То, что ест не секунды, а способы о них вспоминать.

Он отдёрнул руку.

С другой стороны платформы мимо прошли двое – мужчина и женщина, оживлённо споря.

– Я тебе говорю, – говорил мужчина, – он устроил это специально. Чтобы получить власть над временем. Так и пишут.

– А я читала, – возражала женщина, – что он наоборот пытался остановить. И что без него вообще бы нас откатило, как тот поезд, назад. – Она посмотрела на схему. – В восемнадцатый ещё какой-нибудь.

– Ну да, – фыркнул тот. – У каждого свои сказки.

– Может, его вообще не было, – вмешалась третья, худенькая девушка с рюкзаком, которая до этого молча шла рядом. – Типа коллективный образ. Много людей, один Лисов. – Она пожала плечами. – Так проще.

Они прошли мимо него, не узнав. Или сделав вид.

«Может, его вообще не было». Город, похоже, готов был принять и эту версию. Помимо «героя» и «террориста» – ещё один вариант: «фантом». Мартин вдруг очень ясно почувствовал, как у него из рук выскальзывает право на собственную историю. Он был интерфейсом даже в этом: через него соединялись чужие рассказы, отчёты, статьи, личные трагедии и удобные оправдания. Он стал местом, где сеть городского времени срастила свои противоречия.

Он уже не был человеком с одной биографией. Он был местом в чужой памяти. Узлом, в котором время, как зеркало, показывало сразу всё – и не обязано было выбирать.

Он не запоминал, по какой именно лестнице поднимался наверх. В метро все выходы похожи: двухъярусные эскалаторы, усталые лампы, запах железа. Но когда он оказался на поверхности, город уже был другим. Другой перекрёсток. Другая площадь. Другой воздух – более холодный, более широкий.

Он уже видел это место. Но не так.

Когда-то здесь проводили торжественные митинги: флаги, сцена, речи. Он тогда смотрел трансляцию по внутреннему каналу «Хронос», не выходя из своего кабинета. Теперь площадь выглядела как лобная часть города. В центре – высокий стеклянный обелиск, внутри которого пульсировали строки текста, как светящиеся сосуды. Внизу на постаменте – надпись: «Мемориал времени». Чуть ниже, мелко: «Жертвы и участники событий 12.04.20…» – две последние цифры, как всегда, не могли договориться.

Вокруг обелиска ходили люди. Кто-то фотографировал, кто-то просто проходил мимо, даже не поднимая головы. На нескольких лицах читалась привычная смесь раздражения и суеверного уважения, с которым смотрят на государственные монументы: «Пусть будут, лишь бы не трогали».

У основания обелиска стояли интерактивные панели. Низкие тумбы с чёрным стеклом, приподнятые под углом. На них бегала бегущая строка: «Найдите своих. Введите имя. Сеть помнит». Внутри этих слов что-то кольнуло. Сеть помнит. Да, сеть помнит. Но как?

Он подошёл ближе, будто просто проходил. Одна из панелей как раз была свободна. Экран потемнел, потом зажёгся, показывая приветствие: «Единый реестр временных потерь и заслуг». Внизу две кнопки: «Поиск» и «О проекте». Он вспомнил, что уже видел этот интерфейс – в тех бумагах, что мелькали у Инны Сергеевны, в каких-то презентациях. То было «на стадии разработки». Теперь – стоит посреди площади.

Пальцы сами ткнули в «Поиск».

Появилась клавиатура. Гладкие прямоугольники букв. Он набрал свою фамилию. Л-И-С-О-В. Каждая буква вспыхивала чуть позже, чем он касался. На секунду появлялся вариант «Лисов?», потом «Лисов*», будто система сама сомневалась.

Он нажал «Ввод».

Экран задумался. Появилось слово «Синхронизация…», маленький кружок начал вращаться. За это время к панели подошёл кто-то ещё – мужчина в пуховике, с табличкой под мышкой, видно было, что он пришёл сюда по делу. Он остановился на расстоянии, не вмешиваясь, но уже читая, что там вылезет. Люди всегда читают чужие поисковые запросы, особенно у мемориалов.

Результат появился рывком. Список. Вверху крупно: «Найдено записей: 3». Ниже – три строки, как три версии.

«Лисов Мартин Викторович – статус: погиб. Роль: участник ликвидации аварии. Классификация: герой. Подробнее».

«Лисов Мартин Викторович – статус: погиб. Роль: сотрудник, допустивший нарушение протоколов. Классификация: лицо с частичной ответственностью. Подробнее».

«Лисов Мартин В. – статус: неизвестен/оспаривается. Роль: возможный интерфейс “Синхрон”. Классификация: информация ограничена. Подробнее».

В какой-то из жизней он бы рассмеялся: идеально. Три в одном. Герой. Виновник. Баг.

Возле него мужчина в пуховике тихо присвистнул.

– Вот те на… – пробормотал он. – И как их теперь в один гроб… – он осёкся, поймав на себе взгляд Мартина. – Извините.

– Ничего, – ответил Мартин. – Я сам не уверен, в какой из них лежу.

Он нажал на первую строку. Экран послушно развернул «героическую» биографию. Фото – официальное, с нейтральным фоном. Дата рождения – совпадает. Дата смерти – 12.04.2022. Ниже текст: «Следователь отдела временных аномалий. В критический момент, рискуя собственной жизнью, осуществил ручное отключение части системы “Синхрон”, благодаря чему удалось избежать полного коллапса городской временной сети. Награждён посмертно…» – ниже шла перечень медалей и благодарностей, которые он никогда не видел. Может, их вручали пустому месту на сцене.

Под текстом – раздел «Личные воспоминания». Комментарии. Как под статьёй.

«Спасибо вам, мой отец вернулся домой!»

«Я там работала, помню только свет. Говорят, вы нас вывели».

«Не знаю, кто вы, но без вас нас бы не было».

Несколько комментариев были помечены как «оспариваются», под ними серели тени удалённых слов.

Он пролистал ниже. Там, мелким шрифтом, значилось: «По данным граждан, в некоторых версиях событий Лисов не успел выполнить указанные действия, что привело к иным последствиям. Эти свидетельства хранятся в разделе спорных записей».

«В некоторых версиях». Мемориал честно признавался, что память у города многоядерная.

Он вернулся к списку и коснулся второй записи. Биография сменилась. Фото – то же, только сверху добавили тонкую красную рамку. Дата смерти – уже 12.04.2023. Текст другой: «Сотрудник, допустивший критическое нарушение протоколов безопасности при работе с экспериментальной системой “Синхрон”. Именно его действия, по версии следствия, стали одной из причин нестабильности временного ядра. Уголовное дело закрыто в связи с гибелью фигуранта».

Никаких медалей. Зато раздел «Общественные отклики» выглядел иначе.

«Из-за таких, как ты, у меня нет сестры».

«Сжёг нам время и исчез».

«Почему нам говорят, что он герой? Он преступник».

Между комментариями попадались и другие:

«Я был там. Без него было бы хуже».

«Не знаю, виноват ли, но делал он всё не один».

Система пыталась балансировать даже здесь, на кладбище текста.

Он не стал задерживаться. Коснулся третьей строки – той, где статус «оспаривается». Экран слегка мигнул, как будто присматриваясь к нему внимательнее.

Фон стал темнее. Фото – другое: не официальное, а выдернутое откуда-то из внутреннего отчёта: он в профиле, в полумраке, свет от монитора на лице. Под фото – минимальная информация: «Первые эксперименты системы “Синхрон” подразумевали участие ограниченной группы людей, выполнявших функцию интерфейса между человеческим восприятием и временным потоком. Детали засекречены. По некоторым данным, Лисов М. В. был одним из таких “узлов”. Его статус после инцидента – предмет спора. В ряде записей считается погибшим, в других – интегрированным в сеть».

Под этим – пустое белое поле. Раздел «Отзывы» отсутствовал. Вместо него – надпись: «Комментирование недоступно».

Во время чтения он чувствовал, как в пальцах зудит. Как будто экран не просто выдаёт данные, но и в ответ считывает что-то из него. Где-то за пределами площади, в серверных, в ядрах, в тёмных комнатах, кто-то смотрит на графики: «Узел 01 активен».

– Ого, – сказал мужчина в пуховике, перегнувшись через плечо. – Вы прям отдельной строкой. – Он задумчиво почесал затылок. – И кем вы всё-таки были?

Вопрос прозвучал почти буднично.

– Зависит от того, какой экран вы читаете, – ответил Мартин. – Здесь я, кажется, уже трое.

Мужчина хмыкнул.

– А у меня всего один, – сказал он, чуть с грустью. – Жена. Погибла. – Он кивнул на обелиск. – Тут её тоже дважды, кстати. В одном – погибла в тридцать девять, в другом – в сорок два. Я посчитал. – Он усмехнулся криво. – Три года разницы на бумаге. А для меня – она всё равно ушла тогда, когда ушла. И никакая зараза это не перепишет.

Он говорил без злобы, как человек, который уже поссорился с календарём и вышел победителем – в своём маленьком круге.

– Нам говорили, – продолжил он после короткой паузы, – что этот реестр сделан, чтобы «примирить версии». – Он показал два пальца, в воздухе, как кавычки. – А по мне, так он только напоминает каждый раз, что никто так и не решился выбрать.

Он отступил, давая место другим, и пошёл к обелиску, к стеклу, в котором, возможно, отражался его единственный, неоспариваемый личный «до» и «после».

Мартин остался у панели. Внизу экрана, под биографиями, мелькнули маленькие кнопки: «Родственники», «Свидетельства», «Документы». Он ткнул «Родственники», почти не надеясь – просто потому, что пальцу было куда двигаться.

Система послушно раскрыла новый блок. «Связанные записи», – сказала подпись. В списке, среди других фамилий, он увидел ту, от которой веяло другим временем: «Лисова Н.А. – статус: мать. Статус жизни:…» – тут цифры и буквы начали плавиться на глазах. Сначала было: «жива, получает компенсацию». На его глазах текст дернулся, стал: «умерла, дата смерти 2024». Ещё рывок – «данные уточняются».

Он вцепился пальцами в край панели, чтобы не ткнуть туда ещё раз. Экран слегка задрожал, будто почувствовал его напряжение.

В одной версии мира его мать лежит в палате, смотрит в потолок, иногда узнаёт его, иногда – нет. В другой – её записали в список жертв, как «пожилую женщину, не выдержавшую последствий временного стресса». В третьей – она ещё даже не дожила до этого возраста. Мемориал честно показывал все три, потому что не мог удалить ни одну. Ему было всё равно, что человек между этими строками стоит сейчас в плотной, холодной тени обелиска и впервые за день действительно чувствует, как из-под ног уходит время. Как грунт.

«Я должен проверить», – сказал один голос. «Я не должен проверять», – сказал другой.

В той жизни, которую можно назвать «ещё не до конца прожитой», я так и не поехал к ней сразу. Я зачем-то сначала пошёл в отдел, на работу, в «Хронос», решил, что всё это «надо оформить». Мать подождёт. Время подождёт. Мне казалось, у меня ещё есть и то, и другое.

Он резко отдёрнул руку от панели, словно от горячего. На экране мелькнуло: «Сессия завершена. Спасибо, что доверяете нам свои воспоминания». Последняя фраза выглядела особенно издевательской.

К панели тут же придвинулся подросток с капюшоном. «О, давай твоего деда поищем», – сказал он подружке. Их пальцы забегали по экрану, уже стирая его присутствие. Мемориал жадно принимал новые запросы.

Он отошёл на шаг, потом ещё. Обелиск сверху вниз был покрыт тонкими, едва заметными линиями – как трещинами в льду. По этим линиям бегали световые импульсы, соединяя имена, даты, события. Сеть. Каждый «герой», каждая «жертва», каждый «частично виновный» был узлом. В одном из пересечений, где линии сливались и путались, маленькими буквами мерцало «LISOV.M». Если приглядеться, эта подпись двоилась. В одном слое она была чёткой, в другом – размытой.

Площадь жила своим поздним днём. Слева – здание администрации, там, где когда-то заседали комиссии по каким-то совсем другим поводам. Теперь на фасаде висел огромный баннер: «Город помнит. Город благодарит. Город прощает». Под каждым глаголом – маленький знак «*». Внизу, мелким шрифтом, пояснение: «*при наличии подтверждённых данных».

Он усмехнулся. Память с оговорками. Прощение – при наличии документов.

На ступенях администрации трое мужчин в строгих костюмах курили, сбившись в маленький треугольник. Один держал планшет, другие заглядывали. Мартин по привычке уловил обрывки.

– …говорю тебе, опять всплыл в системе.

– Да быть не может. Его же…

– Доктор этот, Малышев, прислал пометку: «активность зафиксирована».

– Какой к чёрту «активность», он по всем базам…

Он не стал подходить ближе. Он уже знал, что их разговор кончится так же, как всегда: испуганным шёпотом про «информационный шум» и «ошибку синхронизации». Ему не хотелось снова слышать собственную фамилию из чужих ртов с таким выражением, будто речь о вирусе.

С другой стороны площади, возле фонтанчика (этот хотя бы работал), стояла группа подростков с камерами. Один девчонки вслух читала что-то с планшета:

– «…и тогда следователь Лисов, понимая, что другого выхода нет, отдал свой временной ресурс системе, отмотав собственную жизнь назад…» – Она сморщилась. – Фу, какая пафосная фигня.

– Да это фанфик, – отмахнулся парень. – Тут ещё вторая часть, где он оказывается в детстве и всё делает правильно.

– А в другом пишут, что он сбежал, – вмешалась третья. – Что его вообще не нашли. Типа «призрак в сети».

– Призрак в сети круче, – авторитетно сказал парень с камерой. – Я про это ролик делаю.

– А я, – тихо сказал он сам себе, – пока что просто человек, который замёрз.

Ветер доносил куски чужих версий его жизни. Одни – романтизированные, другие – демонизированные. Город оказался идеальным писателем фанфиков: он не мог успокоиться, пока не перепробовал все варианты сюжета. В какой-то из них он был мучеником. В другой – злодеем. В третьей – NPC, технической ошибкой в чужой игре.

Сеть помнит. Но сеть не обязана быть честной.

Он поймал своё отражение в покрытой пылью витрине сувенирного киоска. Там продавали часы – дешёвые, с логотипом города, с выгравированными датами. На одних было: «Мы пережили 12.04.2022», на других – «Моё время – мой город», на третьих – просто циферблат без цифр, только стрелки, крутящиеся вразнобой. За стеклом он увидел себя, стоящего среди этих сувениров. Как экспонат.

В отражении кто-то подошёл к нему слева. Он уже не удивлялся, поэтому повернулся спокойно.

Мужчина лет тридцати, аккуратный, в мягком пальто, с портфелем. Лицо – такое, которое могло работать в банке, в школе, в отделе кадров. В руках – папка, из которой торчал край официального бланка. Взгляд – усталый, но внимательный.

– Простите, – сказал он. – Можно вопрос?

– Попробуйте, – ответил Мартин.

– Вы… – мужчина запнулся. – Вы – тот самый Лисов?

Фраза снова. Как заезженная пластинка. Он кивнул. Мужчина отвёл взгляд на секунду, словно собрался с духом.

– Я… – он выдохнул. – Я работаю в архиве реестра. – Он показал краем папки герб, штамп. – Каждый день вижу вашу карточку. Три месяца назад мне поручили «привести её в соответствие». – Он усмехнулся одними уголками губ. – Я до сих пор не знаю, с чем.

– И? – спросил Мартин.

– И… – мужчина пожал плечами. – Я почти разделся. Не в прямом смысле. – Он поискал слова. – Знаете, когда тебе говорят: «Выбери один вариант правды, а остальные удали», – это вроде бы работа. Но когда ты читаешь десять протоколов, двадцать свидетельств, сто комментариев… – он покачал головой. – В одной версии вы спасли мою двоюродную сестру. В другой – из-за вас мой отец застрял в петле на шесть часов. Я не знаю, кто из них «прав». Они оба живут с этим.

Мартин молчал. Что тут скажешь? «Извините, что разочаровал ваш рабочий день»?

– Я пытался, – продолжил архивист. – Составить «среднюю». Как нам учили. Типа: «по совокупности данных вероятнее всего, что…» – он сделал неопределённый жест. – Но каждый раз, когда я нажимал «сохранить», система… – он поморщился, – …сбой. «Ошибка синхронизации». Или вылет. Или коррапт файла. – Он посмотрел прямо. – Такое ощущение, что она сама не хочет, чтобы вас свернули в одну строчку.

– Я думал, – тихо сказал Мартин, – это люди не хотят.

– Люди тоже, – согласился тот. – Но сеть… – он кивнул на обелиск, на провода над площадью, на телефоны в руках прохожих, – …она как будто сопротивляется. Как будто ей нужен кто-то, кто остаётся… – он поискал слово, – …незакрытым делом.

«Хронофаг», – снова шевельнулось внутри. Не чудовище, а то, что переваривает память, оставляя не до конца усвоенные куски.

– Я сегодня утром получил уведомление, – добавил архивист. – «Карточка LISOV.M обновлена». Я подумал: опять что-то поправили наверху. А теперь… – он развёл руками. – Я вас вижу. Вы ходите по площади, как живой. – В взгляд его вдруг прорезался страх, тот самый, глубокий. – Если я сейчас вернусь и отмечу вас как «живого», у меня рухнет пол-базы. Пойдут цепочки изменений: выплаты, статусы, дела. – Он замолчал. – Если отмечу как «мертвого»… – он пожал плечами. – Мне будет страшно за зеркало.

– Вы хотите, чтобы я сказал, что вам делать? – спросил Мартин. – С моей карточкой?

– Я хочу… – с неожиданной искренностью сказал тот, – чтобы кто-нибудь в этом городе наконец сказал мне, что правда. Хоть по одному пункту. – И после паузы, уже почти шёпотом: – Но, кажется, самое честное – оставить всё, как есть. Вопросом.

Они стояли молча. Площадь жила, обелиск тихо шуршал потоками света. В отражении стекла киоска они выглядели как два человека, случайно задержавшихся у витрины. В другом слое – как два элемента схемы: узел и тот, кто пытается его описать.

– Делайте, как не сломает вам голову, – сказал наконец Мартин. – Или… – он чуть усмехнулся, – …как меньше сломает чужие.

Архивист кивнул, будто получил инструкцию. Хотя никакой инструкции в этой фразе не было.

– Знаете, самое странное? – сказал он на прощание. – Мы сделали этот мемориал, чтобы «зафиксировать истину». А он получился… – он посмотрел на обелиск, где в свете переплетались взаимно исключающие строки, – …как город. Память, которая спорит сама с собой. – Он повернулся, собираясь уйти, и вдруг добавил: – Если вам когда-нибудь скажут, что вы «оправданы» или «осуджены» окончательно… – он улыбнулся каким-то своим мыслям. – Не верьте. Они просто устали считать.

Он ушёл, растворился в потоке людей, несущих свои папки, свои даты, свои маленькие личные «до» и «после».

Мартин остался на площади. Город вокруг продолжал помнить его – и забывать – одновременно. Каждое стекло, каждый экран, каждая запись добавляли к нему ещё одну маску. Он чувствовал себя не человеком, а местом, где разные версии правды сталкиваются и не могут разойтись.

Мир больше не болел течением времени. Он болел его отражениями.

Он заметил, что начинает мёрзнуть, только когда пальцы потеряли чувствительность. Площадь, обелиск, панели с биографиями – всё это вдруг стало плоским, как картинка в учебнике. Он развернулся и пошёл прочь, не выбирая специально направления. Город сам подсовывал улицы.

Сумерки уже окончательно подсели на окна. Витрины светились, как аквариумы. В каждой – свой маленький, отдельный мир: манекены в одежде прошлых сезонов, ноутбуки с мигающими экранами, лампы, мебель, торты. Время внутри витрин шло иначе: где-то застряло на вечном «распродаже до конца месяца», где-то вообще стояло – как на макете.

Он поймал своё отражение в тёмном стекле офисного здания. За стеклом сидели люди, глядя в мониторы; их экраны освещали лица снизу, как костёр. На одном мониторе он увидел собственную фотографию. Презентация, слайд: крупное чёрно-белое лицо, под ним два столбца текста. В левом: «Положительная версия». В правом: «Отрицательная». Стрелки, тезисы, цитаты. Кто-то готовил очередной доклад о нём.

Его отражение стояло поверх этого слайда, как третий столбец, для которого не нашли названия.

Он отвернулся. В груди легонько скреблось – не очень больно, скорее, настойчиво. Мир не просто отнял у него право на одну биографию; мир демонстративно развесил все варианты на каждом углу. «Не узнаю себя», – всплыло вдруг, чужим голосом. Его собственным, но из другой линии. Там, где он слышал про себя что-то совсем другое.

– Это уже было, – сказал он вслух.

Прохожий рядом обернулся, проверяя, к нему ли обращаются. Не к нему. Мартин говорил не с улицей. С тем, кто иногда откликался изнутри, с лёгкой задержкой.

Дальше дорога вывела его к магазину электроники. Большому, стеклянному, яркому, как рана. На всём первом этаже – стена телевизоров. Они были включены на разные каналы, но в какой-то момент картинки синхронизировались: на всех – говорящие головы в студиях. Кто-то спорил про новую реформу, кто-то – про спорт. На одном из экранов – всё то же ток-шоу, голос которого он уже узнавал.

Он невольно остановился. Экран, ближе всех к выходу, показывал знакомое студийное оформление: ведущая, двое экспертов. Внизу подпись: «СПОР О ПРОШЛОМ: ЛИСОВ – ГЕРОЙ ИЛИ ВИНОВНИК?» Дата в углу – сегодняшняя. Или вчерашняя. Цифры было сложно поймать: 12.04.2025 мигало, меняясь на 11.04, потом снова возвращаясь.

– Мы не можем игнорировать тот факт, – говорил первый эксперт, нервно поправляя очки, – что без его вмешательства система не вышла бы на стабильный режим. Да, были нарушения, да, были несогласованные действия. Но результат? – Он развёл руками. – Город жив.

– Город жив, – перебила его женщина напротив, – но по какой цене? Вы забываете о тысячах личных трагедий. О тех, кто застрял, о тех, кто потерял годы, – она подняла руку, и на экране вспыхнул график, линии, столбики. – И во всех этих случаях фигурирует одно и то же имя. Лисов.

Мартин смотрел на себя, перелистываемого, как пункт в отчёте. С первого экрана в витрине его лицо было освещено холодным студийным светом. На втором – та же фотография, но с другим цветокорректом. На третьем – кадр, выдернутый из внутренней камеры «Хронос»: он в коридоре, бегущие люди на заднем плане, полоска времени внизу. На четвёртом – вообще не он; какой-то другой мужчина, похожий только силуэтом, постановочно бросался к мифическому рубильнику. Таким его представляло чьё-то воображение.

– Смотрите, – ведущая улыбнулась в камеру, как будто рассказывала анекдот, – в нашем опросе зрителей сорок восемь процентов считают его спасителем, сорок пять – виновником, семь – сомневаются. – Она пожала плечами. – Совершенное равновесие.

На экране выскочила диаграмма: круг, разрезанный почти пополам. Один сектор – зелёный, другой – красный, тонкий кусочек – серый. Его имя стояло посередине круга, без цвета.

Мартин поймал своё отражение на стекле перед этой диаграммой. Он стоял ровно в центре, так, что его голова попадала в этот кружок. Со стороны он сам был похож на часть графика.

«Не так», – сказал другой голос. – «Ни так, ни так».

Он отступил. Ноги глухо отозвались по плитке. Справа от магазина – узкая улочка, менее освещённая. Он свернул туда, как будто это могло вывести его из зоны поражения общественного мнения.

Здесь было тише. Меньше света, больше теней. Дома старые, с облупленной штукатуркой, с балконами, которые казались временными конструкциями уже последние двадцать лет. В окнах – отражения телевизоров, новостей, сериалов. В одном окне он увидел старую женщину, которая смотрела в пустой экран; тот был выключен, но в чёрном стекле отражался обелиск с площади. Город кормил себя своими памятниками даже в частных квартирах.

Он прошёл мимо витрины маленького фотоателье. Там до сих пор печатали фотографии на документы, свадебные альбомы, похоронные портреты. На стене висели образцы: улыбающиеся пары, дети, мужчины в костюмах. Среди них – рамка с надписью «до/после», а внутри – два снимка: на одном мужчина помоложе, на другом – постарше. Подпись: «До “Синхрона” / После». У старшего на лице – тот самый, ставший уже общим, оттенок усталости.

В стекле ателье он увидел своё лицо между этими двумя. И снова «не узнаю себя». В этом городе своё лицо уже давно перестало принадлежать ему одному.

Осознание прикатывалось не сразу. Сначала – раздражением: сколько можно. Потом – усталостью. Наконец – чем-то вроде смирения. Если ты стал интерфейсом, тебе поздно претендовать на исключительные права на собственный образ.

– Ты не человек, – сказал ему тот внутренний, чуть чужой голос, – ты – место, через которое проходит сигнал.

Место, да. Узел. К нему стекаются линии. От него расходятся. Он – точка доступа. «Синхрон» именно этого и хотел. Просто тогда он по наивности думал, что можно оставаться собой, отвечая одновременно за тысячи других «я».

Он поймал себя на том, что замедлил шаг. Улица вывела его к мосту. Под мостом – река, чёрная, с редкими бликами фонарей. Над перилами – сетка проволоки, чтобы никто не прыгал. На сетке – замочки влюблённых и новые, уже модные, с гравировкой: «Наше время – тут». Некоторые, под ржавчиной, ещё носили старые даты: до «Синхрона». Новые – иногда странно дергались в глазах, когда он пытался их прочитать.

Он остановился, опершись руками о холодный металл. Вода внизу текла равномерно. Единственное, что здесь ещё напоминало о старом времени: не поплывёшь одновременно вверх и вниз. Он задумался, возможно ли будет и это поломать.

– Извините, – прозвучал женский голос справа. – Вы… вы не против, если… – Она замялась. – Если я вас спрошу?

Мартин повернул голову. Рядом стояла девушка лет тридцати, в капюшоне, с телефоном в руке. Лицо у неё было то самое, городское: слегка уставшее, но живое. Глаза – внимательные.

– Вы – вы? – спросила она, не заморачиваясь формулировкой.

Он не стал притворяться, что не понимает.

– Я – я, – сказал он. – Насколько знаю.

– Я вас видела в новостях, – сказала она. – И на мемориале. И… – она задумалась, – и в статье. – Она подняла телефон. На экране – онлайн-журнал, длинный текст, в середине – его фотография. – Я их читаю. Все эти тексты. – Она усмехнулась. – У меня диплом по «нарративам травмы». Сейчас это выгодная тема.

– Рада за диплом, – сказал внутренний голос. Вслух он только кивнул.

– Понимаете, – продолжала она, – раньше у людей хотя бы была иллюзия: у тебя одна жизнь. Просто длинная линия, на которой можно что-то подчёркивать, вычёркивать, добавлять смысл. А после… – она качнула головой в сторону города, – …после «Синхрона» выяснилось, что у каждого несколько линий. И они не совпадают. – Она смотрела прямо, не мигая. – О вас это видно особенно хорошо.

– Удобный кейс, – сказал он. – Учебный.

– Да, – она честно улыбнулась. – Вы для нас – идеальный пример того, как город борется за право рассказать прошлое. – Она на секунду запнулась. – Хотите услышать? Как мы вас видим?

«Нет», – сказал один внутренний голос. «Да», – ответил другой. Он выбрал честность:

– А у меня есть выбор? – спросил он. – Всё равно услышать. И так.

– В вашей истории, – начала она, смотря не на него, а в телефон, как будто читая конспект, – постоянно сталкиваются три вердикта. Первый: вы герой, который отдал себя системе и спас город. Второй: вы преступник, который из амбиций разрушил стабильность. Третий: вы экспериментальный субъект, жертва большего механизма. – Она подняла глаза. – Каждый из этих вердиктов людям удобен по-своему. Первый даёт надежду, что один человек может всё исправить. Второй – что одного можно во всём обвинить. Третий – что вообще никто ни при чём, потому что «машина».

Он слушал, чувствуя, как в нём перекликаются эти формулы. Они не были новыми. Новым было то, с какой лёгкостью она их произносила, как выученный текст.

– А как вы сами? – спросил он. – Вы, как… – он попытался подобрать название, – …специалист по нарративам.

Она подумала. Посмотрела на воду.

– Я… – сказала она медленно, – когда в первый раз читала про вас, ненавидела. Я была в группе тех, кто потерял время. – Она чуть улыбнулась. – У меня… украли три месяца беременности. В одно утро. – Она провела рукой горизонтально, как лезвием. – В документах всё нормально. В теле… – она покачала головой. – Но потом я начала читать, смотреть, слушать. И поняла, что если скажу: «Он виноват», – мне будет проще, но не честнее. Если скажу: «Он герой», – буду чувствовать себя дура. – Она вскинула на него глаза. – Сейчас… если честно… вы для меня – просто человек, в котором отразились все наши страхи насчёт времени.

– Зеркало, – подсказал он.

– Да, – она кивнула. – Не больше и не меньше. – И добавила, чуть виновато: – Знаю, вам от этого не легче. Но человеку проще ненавидеть зеркало, чем своё лицо.

Они замолчали. Река внизу шуршала, как радио на дальних волнах.

– Если хотите, – сказала она неожиданно, – я могу вычеркнуть вас из своей работы. Писать как будто о другом. Не о вас лично.

Он посмотрел на воду. На город. На свою отражённую фигуру в чёрном стекле экрана какого-то телефона у прохожего.

– Нет, – сказал он. – Пишите. Если вам нужно.

– А вам? – не отставала она.

«Мне нужно, чтобы все наконец заткнулись», – устало сказал один голос. Другой, более тихий, ответил: «Мне нужно, чтобы хоть кто-то попытался говорить честно».

– Мне нужно, чтобы кто-то ещё, кроме меня, видел это, – сказал он. – Что версий слишком много.

Она вздохнула.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда я хотя бы постараюсь не делать из вас героя. И монстра. – Улыбнулась. – Просто… аномалию.

– Это ближе к правде, – ответил он.

Она ушла, растворившись в потоке фонарей и людей. Он остался на мосту чуть дольше, пока не понял, что уже почти ночь. Город в темноте становился другим. Экраны светились ярче. Отражения – контрастнее. В окнах виделись чужие кухни, чужие лица, чужие часы на стенах, показывающие несовпадающее «сейчас».

Он развернулся и пошёл назад. Где «назад» – это в сторону «Хронос». Там, по крайней мере, никто не пытался делать вид, что знает, кем он был.

Дорога обратно оказалась странно короткой, как во сне. Ему казалось, что прошло полчаса, но по ощущениям тела – день. Когда он дошёл до здания, окна в большинстве кабинетов были уже темны. Только верхние этажи светились ровными прямоугольниками. Логотип на фасаде – стилизованная спираль – теперь казался ему больше не символом прогресса, а схемой дренажа.

У входа дежурил тот же охранник. Он поднял голову, увидел его, кивнул – как старому знакомому.

– Вернулись, – констатировал он, без удивления.

– В отличие от некоторых, – ответил Мартин. – Меня не все считают полностью мёртвым.

– Это пока, – философски заметил охранник. – У нас тут каждый день кто-нибудь «воскресает» в базе, а потом снова «умирает», когда их пересчитывают. – Он откинулся на спинку стула. – Как день зарплаты: кажется, что деньги появились, а потом их уже нет.

Он провёл картой по считывателю. Турникет пропустил его на этот раз без писка и паузы. Система, видимо, решила, что если аномалия возвращается туда, откуда вылезла, – это в рамках допустимого поведения.

В лифте он опять встретил своё отражение – уставшее, чуть поседевшее за один день. В какой-то момент свет в кабине мигнул, и вместо сегодняшнего лица на стекле вспыхнуло другое – более молодое, с той самой решимостью, что он видел в метро. Это «я» посмотрело на него с укоризной. Будто говорило: «Ты же хотел всё исправить».

– Это уже было, – сказал он зеркалу.

– Не так, – ответило оно губами чуть раньше его.

В палате его встретила тишина. Фотообой с морем на стене сдвинулся ещё немного: теперь горизонт был почти ровным, а солнце – на грани исчезновения. Окно показывало полоску ночного неба и кусок соседнего корпуса. Где-то в глубине здания гудели сервера, вентиляторы, старые трубы. Сердце «Хронос» жилой надстройкой над своим же холодным подземным аналогом.

Он сел на кровать. Вытянул ноги. Пальцы всё ещё мёрзли. В тумбочке лежал блокнот с чужими (или его) записями. Он достал его, раскрыл на чистой странице.

Рука повисла над бумагой. Слова не спешили. В институте их учили начинать отчёт с даты и времени. Он машинально вывел наверху: «12.04.20…» – и остановился. Последние две цифры не решались записаться. Он сидел так, с приподнятой ручкой, чувствуя, как где-то в глубине разума перебираются варианты: 22, 23, 25. В какой-то из жизней он точно знал, что писать. В этой – нет.

Он зачеркнул строку. На следующей написал: «Сегодня». Тоже зачеркнул.

– Ладно, – сказал он себе. – Без дат.

Он написал: «Я жив». Посмотрел на эти два слова. Под ними, странно проявившись, проступила ещё одна строка, более бледная, другим почерком: «Я умер». Она не была написана сейчас. Она была – как водяной знак. Как если бы кто-то раньше, в другой реальности, начал тот же блокнот с «Я умер».

Он провёл пальцем по словам. Чернила были сухими. Реальность обоих утверждений – вязкой. В какой-то точке они накладывались.

Он добавил: «Город помнит меня по-разному». И сразу услышал внутри: «Город помнит себя по-разному. Ты тут просто удобная рамка».

Рука сама дописала: «Я – узел. Не больше».

На этом его версия выдохлась. Он захлопнул блокнот, положил обратно. Свет в комнате был неприятно ровным. Он выключил верхний, оставив свет в санузле – щель под дверью, как линия на горизонте.

Лёжа в темноте, он слышал, как где-то далеко, в городе, продолжают говорить его имя. В новостях. В кухонных разговорах. В студенческих работах. В базах данных. В мемориале. В метро. В чьей-нибудь голове, где ночь снова и снова возвращается к одному и тому же моменту.

Иногда голос, произносящий «Лисов», был тёплым, благодарным. Иногда – полным ненависти. Иногда – сухим, чиновничьим. Иногда – его собственным.

– Это уже было, – прошептал он в подушку.

В темноте, в отражении оконного стекла, что-то шевельнулось. Как будто город ответил: «Да. И будет. Не так».

Глава 3. Досье на мертвеца

О том, что на него завели дело, он узнаёт по мелочи. Не по официальному уведомлению – на такие формальности времени уже давно не хватает, – а по тому, как меняется воздух вокруг.

Утро в «Хронос» начинается так же, как и все последние дни: серый свет в окне палаты, однообразный завтрак, короткая проверка параметров, пара дежурных вопросов от медсестры, не ожидающей честных ответов. Мартин уже научился не спорить с этим распорядком – он как наручные часы, сбившиеся, но всё равно показывающие что-то.

Только сегодня кто-то добавил в распорядок новый пункт.

– Лисов, – говорит медсестра, заглянув в палату чуть раньше обычного. – Вас просят подняться.

– Куда ещё выше? – машинально отвечает он. – Тут и так небо близко.

Она не улыбается.

– Отдел по временным аномалиям, – произносит она так, будто это диагноз. – Сказали, вы знаете дорогу.

Он знает. И одновременно – нет. Дорога, которую он помнит, проходила по другим коридорам, под другими лампами. Но схема здания осталась примерно прежней: лифт, четвёртый этаж, длинный коридор с матовыми дверями. Таблички на дверях поменяли названия, кое-где поверх старых наклеили новые, но одна осталась почти такой же: «Отдел по работе с временными отклонениями». Слово «отклонения» когда-то звучало для него как рабочий термин. Сейчас – как личное оскорбление.

Его проводят – не конвоируют, нет, просто сопровождают – молодой сотрудник в жилетке с логотипом «Хронос» и пластиковым бейджиком. Он чуть нервничает, пытаясь скрыть это профессиональной вежливостью.

– Тут немного… – заминается он, подбирая слово, – …сложно, – в итоге сдаётся. – Но вы не волнуйтесь. Они сказали, это формальность.

«Они» – всегда говорят «формальность» перед тем, как подшить тебя в вечный архив.

В приёмной отдела, где раньше сидела вечная Инна Сергеевна с её чаем и железной памятью, теперь – другая женщина. Моложе, с чёрным экраном монитора, отражающим её лицо, и наушником в ухе. На столе перед ней – два телефона: один обычный, второй с пометкой «временная линия». Мартин успевает увидеть на дисплее второго: «Входящий: Офис синхронизации (вчера)». Она сбрасывает вызов, даже не глядя.

– Лисов, – говорит она, словно проверяя фамилию на вкус. – Да. Вас ждут. – И, не вставая, нажимает кнопку на панели связи: – Семён Викторович, ваш… – пауза, – …субъект прибыл.

Слово «субъект» прокатывается по комнате, как холодный шарик. В его прошлой жизни так говорили о «объектах наблюдения». В этой – о нём.

Дверь кабинета приоткрывается сама – электронный замок щёлкает с привычным запозданием.

Малышев сидит за столом. Тот же – или почти тот же. Лицо чуть более ввалившееся, глаза краснее, чем положено человеку, который показывает другим дорогу. На столе перед ним – не монитор, не планшет, а привычная картонная папка цвета старого асфальта. Толстая. Перетянутая резинкой. На её корешке – крупно: «СУБЪЕКТ А-01. ЛИСОВ М.В.». Ниже – красный штамп «АНОМАЛИЯ». Другой штамп, поверх: «ПЕРЕСМОТР». Третий, едва читаемый, из старой жизни: «ЗАКРЫТО».

– Проходите, Мартин, – говорит доктор, и в голосе его нет ни удивления, ни радости. Только усталое принятие очередного непонятного феномена. – Садитесь.

Он садится. Стул под ним скрипит. Этот звук он помнит. Он уже сидел здесь, когда обсуждали чужие дела. Сейчас – своё.

Папка лежит между ними, как нейтральная территория.

– Я думал, на меня уже завели дело, – спокойно говорит Мартин. – Судя по тому, что в городе обо мне говорят.

– В городе на вас завели легенду, – поправляет Малышев. – Мы заведём документ. – Он кладёт ладони на папку. – Внутренний учёт. Ничего личного.

«Ничего личного» – говорит человек, у которого на столе лежит вся твоя жизнь, собранная по кускам.

– Формально, – продолжает он, – вы не сотрудник. Не пациент. Не гражданин. – Он поднимает глаза. – Вы… официально мертвы. Но фактически присутствуете. Это вызывает… вопросы.

– У кого? – спрашивает Мартин. – У системы?

– У всех, – вздыхает доктор. – У городских служб. У архивов. У страховщиков. У нас. – Он кивает на папку. – Они попросили нас… – губы вяло дёргаются, – …описать вас.

– Досье на мертвеца, – произносит Мартин. Слова сами складываются в заголовок. – Звучит неплохо.

Доктор не улыбается.

– Название папки, кстати, предложил не я, – сухо замечает он. – Но да, примерно так.

Он отцепляет резинку. Она с тихим щелчком соскальзывает, как ремень с грудной клетки. Папка немного распухает, листы внутри словно выдыхают.

На первой странице – обложка. «ДЕЛО № А-01». Ниже: «Категория: субъект с нестабильным временным статусом». Фамилия. Имя. Отчество. Фото – то самое, которое он уже видел на мемориале: полупрофиль, свет сбоку, взгляд в никуда. Но здесь оно размножено: чуть ниже – то же фото, с другим номером личного дела. Ещё ниже – снова он, но моложе, с другой стрижкой, другое освещение. Под каждым – разные наборы цифр и букв.

– Мы начали с того, что попытались просто… – доктор делает неопределённый жест в воздухе, – …свести воедино всё, что о вас известно. Обычная процедура. Биография, служба, участие в проекте. – Он перелистывает пару листов. – Потом стало… не очень обычной.

Он разворачивает папку к нему. Мартин видит первые строки.

«Лисов Мартин Викторович. Дата рождения: 14.09.1983». Чуть ниже – «Лисов Мартин Викторович. Дата рождения: 19.09.1985». Ещё ниже – «Лисов Мартин В. Дата рождения: 09.09.1983?» – вопросительный знак напечатан, не дописан.

– Поздравляю, – сухо говорит доктор. – У вас, по крайней мере на бумаге, как минимум три дня рождения.

Мартин всматривается. Самое страшное в этом не то, что даты разные, а то, как естественно они стоят друг под другом, как варианты размера обуви.

– Это ошибки, – говорит он чужим, слишком ровным голосом. – Опечатки.

– Я тоже так решил, – кивает Малышев. – Но вот… – он вытаскивает из внутреннего кармана пиджака тонкий прозрачный файл. Внутри – несколько копий его старого паспорта. – Это ваша анкета при приёме на работу. Это – данные из страховой. Это – копия старого водительского. Везде – разные даты. А подпись – ваша. Или… очень похожая.

Он выкладывает копии рядом, как карты. На каждой – его лицо в разном возрасте и разной степени усталости. И разные числа под графой «дата рождения».

Он вспоминает, как заполнял анкеты. Когда это было? В какой жизни? В одной – точно: сидя на табуретке в душном коридоре, переписывая данные из старого паспорта. В другой – он просто подписывал уже напечатанное, не разглядывая. В третьей… возможно, вообще никто не спрашивал.

– Вы хотите сказать, – медленно произносит он, – что я… путал собственную дату рождения?

– Я хочу сказать, – поправляет Малышев, – что система нигде не удержала одну единственную версию. Где-то сработала коррекция, где-то – сдвиг. В городе, где три года играли с временем, это… – он подбирает слово, – …не уникально. – Пауза. – Уникально другое: вы – тот, на ком эти версии не схлопываются.

Он переворачивает страницу. Далее – служба. В одном документе: «Принят в отдел по работе с временными аномалиями в 2014 году». В другом – «в 2016». В третьем – вообще нет этой записи, зато есть другая: «В 2017 году завербован корпорацией “Хронос Индастриз” для работы в закрытом проекте “Синхрон”». Бумага из третьего выглядит более новой, с другим гербом, другой печатью.

– Вот это, – доктор косится на лист с логотипом корпорации, – мы получили по закрытому каналу. В этой версии вы никогда не работали как государственный следователь. Сразу – как корпоративный. – Он смотрит на него поверх бумаги. – Помните такую жизнь?

Мартин закрывает глаза на секунду. Внутри всплывает: кабинет с видом на город, другой этаж, другой бейджик на груди. Карта доступа с логотипом «ХИ». Коллеги, которые называют его не «товарищ следователь», а «мистер Лисов». В этой жизни он много молчит и мало записывает. Не потому что не хочет, а потому что так подписал.

– Не знаю, – честно отвечает он. – Мне… – он подбирает, – …кажется, что я мог бы там работать. – Открывает глаза. – Но если вы спросите, в каком году я туда вошёл – я не отвечу.

– В этом вы похожи на наш архив, – устало говорит доктор. – Он тоже не отвечает. Он предлагает варианты.

Он переворачивает ещё страницу. Там – уже знакомые формулировки: «Участие в инциденте», «нарушение протокола», «героическое вмешательство», «частичная ответственность». Всё это он читал на мемориале, слышал в новостях. Но здесь – другое. Здесь к этим формулировкам прилагаются разветвляющиеся стрелочки: «в одной версии событий…», «в альтернативной реконструкции…», «по данным независимого расследования…».

Это похоже не на досье, а на научную статью, где исследуют объект, который никак не укладывается в одну модель.

– Случай уникальный, – говорит Малышев, и в его усталости проступает что-то вроде профессионального интереса. – Обычно при пересчёте Москвы… – он сам поправляет себя, – …города, – поправляется, – система выбирает какую-то одну доминирующую версию биографии. Остальные уходят в статистический шум. У вас… – он стучит костяшкой пальца по папке, – …всё осталось.

– И вы решили всё это аккуратно подшить, – кивает Мартин. – Чтобы удобнее было смотреть на раскладку.

– Мы решили, – спокойно отвечает доктор, – что раз уж вы всё равно есть, лучше знать, в скольких вариантах. – Он откидывается на спинку кресла. – Понимаете, Мартин, раньше вы были тем, кто читал такие папки про других. Теперь… ситуация зеркальная.

Зеркальная.

Он смотрит на свою фотографию на обложке. В какой-то момент вместо одной головы видит две. Три. Одну – в профиль, другую – в анфас, третью – чуть повернутую. Они накладываются, как слои в дешёвом фоторедакторе. Где-то там, за бумажными страницами, в сети серверов, в архивах, лежат другие версии этих же листов, чуть отличающиеся шрифтами, печатями, формулировками.

– И что вы от меня хотите? – спрашивает он. – Чтобы я выбрал, в какой из этих биографий жил?

– В идеале – да, – честно отвечает Малышев. – В отчёте красивее смотрится одна линия. – Он машет рукой, отбрасывая собственную честность. – Но я, как человек, не рассчитываю на идеал.

Он наклоняется вперёд, чуть смягчая голос:

– Сейчас официально мы должны признать вас «аномальным субъектом». Это не тюрьма, не приговор. Это – попытка описания. – Он выдерживает паузу. – Но вы должны понимать: с этой минуты вы для системы – не «Лисов, человек». Вы – «Лисов, узел». Точка, где расходятся версии.

Слова ложатся на стол, как ещё один лист дела.

«Я стал множественным», – формулирует кто-то внутри. Не он – другой, более честный.

Он смотрит на папку. На корешок с номером. На штампы «АНОМАЛИЯ», «ПЕРЕСМОТР», «ЗАКРЫТО». В каждой печати – отдельная жизнь. Герой. Виновник. Инструмент. Интерфейс.

Папка – как зеркало. Только вместо отражения – бумага. И каждый лист в ней – другой человек с его лицом.

Он тянет к себе папку, как тянули к себе когда-то чужие дела. Пальцы помнят движение: подцепить край страницы, перевернуть, не порвать. Мышечная память сильнее временных сбоев. Это почти успокаивает. Почти.

На внутренней стороне обложки – лист с сеткой: таблица, где каждая строка начинается словами «ВЕРСИЯ 1», «ВЕРСИЯ 2», «ВЕРСИЯ 3». Справа – столбцы: «рождение», «служба», «Хронос», «инцидент», «статус». В клетках – не цифры, а маленькие, нетерпеливые несоответствия.

Он на секунду отводит взгляд. На стене за плечом Малышева – старые часы, те самые, которые он когда-то уже видел. Они, конечно, не идут. Стрелки остановлены на 12:04. Как дата. 12.04.**. В какой-то момент кто-то пытался завести их – минутная стрелка дрогнула, убежала вперёд, теперь стоит между рисками. Ни там, ни тут.

– Это… – он кивает на таблицу, – вы составляли?

– Не я, – говорит доктор. – Это работа группы. Архивисты, аналитики, пара людей сверху. – Он чуть кривит рот. – К нам спустили в уже… обобщённом виде.

«Обобщённый» вид похож на вскрытый мозг.

Он читает первую строку.

«Версия 1. Рождение: 14.09.1983. Служба: гос. отдел по временным аномалиям (2014–2020). Вербовка “Хронос”: нет. Участие в проекте “Синхрон”: консультант, внешний эксперт».

Под этим – маленькая приписка: «Преобладает в реестрах до 2022 г.».

Он листает дальше. Там – выдержки из внутренних приказов, сканы старых удостоверений. На одном – он сам: бледный, с фотографией пятилетней давности. Печать отдела, подпись начальника. Всё привычно. В этой биографии он жил как человек из бумажного мира: принял присягу, получал оклад, писал отчёты, делал вид, что не завидует тем, кто уходит в частный сектор. «Хронос» был там – где-то наверху, как туча.

– Такую жизнь я помню, – тихо говорит он.

– Я знаю, – кивает Малышев. – Эта версия самая… – он ищет слово, – …устойчивая.

– До какого момента?

Доктор смотрит в сторону окошка в двери, потом снова на него.

– До «Синхрона», – говорит он. – Потом… – он делает жест, как будто рвёт лист пополам, – …ветки размножились.

Он переворачивает страницу. «Версия 2».

«Рождение: 19.09.1985. Служба: отсутствует. Гражданский консультант. Вербовка “Хронос”: 2016 год, по закрытому контракту. Участие в проекте “Синхрон”: ключевой сотрудник, начальник аналитического сектора».

Дальше – копия договора. Мелкий текст, много юридических слов. Где-то посередине – его имя, подпись. Эта подпись тоже похожа на его. Слишком похожа.

В приложении – фотография пропуска. На ламинированном пластике – его лицо, чуть моложе, чуть瘦ее. В углу – логотип «Хронос Индастриз». Под фото – надпись: «Senior Data Interface Analyst». Ни слова про государственную службу. Ни одного знакомого штампа.

– Я… – он на секунду теряет голос. – В этой… – кивает на лист, – …никогда не был следователем.

– В этой вы сразу стали интерфейсом, – спокойно подтверждает доктор. – Чужие дела, «объекты», «субъекты» – всё через вас проходило в систему “Синхрон”. – Он говорит это так, будто занимается лекцией для студентов. – Удобная биография. Корпорации не приходится делить вас ни с кем, никакого конфликта юрисдикций.

– Вы верите в неё? – спрашивает Мартин.

Вопрос адресован не только доктору – всему этому зданию, этим коридорам, этим старым часам на стене.

– Я верю, – осторожно произносит Малышев, – что она была… возможна. – Он постукивает по столу пальцами, словно проверяя ритм. – Мы нашли несколько человек, которые помнят вас именно так. Как корпоративного. Они уверены, что вы никогда не были «нашей» системой. Для них вы – «их».

Где-то внутри у него отзывается чужое: бесконечные совещания в стеклянных переговорках, презентации с графиками, английские термины в протоколах, визитки. В этой жизни он смотрел на город с высоты офисного этажа, а не через запотевшие окна отделения. И один-единственный раз спустился вниз – в сердце «Хронос» – уже не как следователь, а как сотрудник. И подписал там не протокол, а согласие стать интерфейсом.

Он моргает – картинка исчезает.

– Мне кажется, – тихо говорит он, – что где-то… там… я это сделал. – Он поднимает глаза. – Это нормально – чувствовать чужую жизнь своей?

– Для вас? – доктор усмехается безрадостно. – Это уже норма.

Он переворачивает дальше. «Версия 3».

«Рождение: 09.09.1983? Служба: не подтверждена. Вербовка “Хронос”: неоднократные попытки, отклонены. Участие в проекте “Синхрон”: противодействие. Статус: внутренний критик, возможный информатор регуляторов».

Под этим – фразы, которые он никогда о себе не слышал.

«Лисов М. В. неоднократно выражал сомнения в целесообразности проекта “Синхрон”, указывая на возможные риски нестабильности временной сети».

«По данным внутреннего мониторинга, Лисов поддерживал неформальные контакты с представителями надзорных органов».

«Рекомендуется усилить наблюдение, рассмотреть варианты нейтрализации влияния».

Ниже – куски расшифровок. Обрывки диалогов. Фразы, выдернутые из разных дней.

– Это наша любимая часть, – сухо говорит Малышев. – Здесь вы – почти диссидент.

В одном фрагменте он читает:

«…вы понимаете, что если вы запустите систему без ограничителей, она начнёт пересчитывать не только будущее расписание поездов, но и то, что уже было?»

Голос в ответ: «Мы не собираемся менять прошлое, мы всего лишь…» – дальше помехи. – «…создадим более точную модель. Ваша задача – наблюдать, а не мешать».

В другом – более жёстко:

«Я не подпишу этот отчёт. Тут нет ни слова о побочных эффектах».

«Лисов, вы слишком драматизируете. Мы исправим язык. Это вопрос формулировок, а не морали».

Тон его собственного голоса в расшифровке узнаётся. Интонации – тоже. Но он не помнит этих разговоров. Они как будто сняты из другого фильма, где он играл более смелую версию себя.

– Вы… – он смотрит на доктора, – они?

– Корпорация, – кивает тот. – Это из их внутренних журналов. Очень интересное чтение. В этой версии вы несколько месяцев подряд пытались тормозить запуск. – Пауза. – Не слишком успешно.

«В какой-то жизни я был трусом и промолчал. В другой – был послушным и подписал. В третьей – кричал. Результат…» – мысль обрывается, не дойдя до точки.

– Если сложить всё это вместе, – продолжает Малышев, – у нас получается как минимум три разных человека с вашим лицом. – Он откидывается на спинку кресла. – Сотрудник госотдела. Корпоративный аналитик. Внутренний оппозиционер.

– И все они – я, – произносит Мартин. И впервые слышит, как это звучит. Как приговор без суда.

Он листает дальше. В приложениях – отчёты наблюдений. В одном – его описывают как «строгого, но лояльного исполнителя». В другом – как «склонного к сомнениям, потенциально опасного». В третьем – «трудно читаемого». В графе «характер» в разных анкетах стоят противоположности: «замкнутый/общительный», «подозрительный/доверчивый», «рискованный/осторожный».

– Досье на трёх разных людей, – тихо говорит он. – Вы уверены, что не перепутали папки?

– Мы проверяли, – уверенно отвечает доктор. – Раз десять. – Он стучит по обложке. – Везде – одна и та же биометрия. Один и тот же набор базовых параметров. – Он переводит взгляд на часы за его спиной. – Просто у нас… – он делает жест шире, включающий в себя здание, город, всё, – …сломалась привычка к единственному «я».

Мартин сморщивает лоб.

– Раньше, – объясняет Малышев, – биография воспринималась как линия. Да, с поправками, да, с неточностями, но всегда одна. Когда время было стабильным, сеть как-то сама сглаживала чужие версии. Люди спорили, какая интерпретация верна, но объект спора был один и тот же. – Он кивает на папку. – Теперь у нас есть несколько объектов, которые делят одно имя.

– И одно тело, – добавляет Мартин.

– Вот с телом сложнее всего, – признаёт доктор. – По документам вы умерли. Многократно. – Он листает дальше, показывает страницы с штампами «свидетельство о смерти». – 2022. 2023. Даже 2024 – одна совершенно замечательная версия, где вы дожили до пенсии и умерли в санатории.

– Звучит неплохо, – сухо комментирует Мартин. – Жаль, я её пропустил.

– Проблема в том, – продолжает доктор, не поддаваясь на юмор, – что в какой-то момент вас… стало слишком много для одного архива. – Он складывает ладони, как будто держит невидимый шар. – И “Синхрон” занёс вас во внутренний список узлов. Не как человека, а как точку пересечения.

«Список узлов». В глубине сознания что-то отзывается: те диаграммы, на которые он смотрел в первой книге этой жизни; те схемы, где люди отмечались не как личности, а как точки. Условия, параметры, сетевые связи.

– И с этого момента, – подытоживает доктор, – всё, что касается вас, перестало подчиняться обычной логике учёта. Любая попытка «выбрать одну версию» вызывает сбой. Мы пробовали. Архивист, с которым вы сегодня на площади говорили, – не первый.

Мартин вздрагивает. Он не удивлён, что Малышев знает и об этой сцене. «Хронос» всегда любил смотреть.

– Вы следили за мной?

– Мы… наблюдали, – поправляет тот. – Вы же сами нас этому учили. – Его губы дергаются. – Ваша сегодняшняя прогулка подтвердила, что город тоже не знает, кем вас считать. Вы герой, вы виновник, вы спектр. – Он щёлкает пальцами, как будто отгоняет назойливую муху. – А теперь представьте, что вместо города – машина. Сервер. “Синхрон”. Он пытается сделать то же самое: свести вас к одному. – Доктор наклоняется вперёд. – И не может.

«Интеллектуальный ужас», – всплывает в голове пафосная формулировка из каких-то старых книг. Не монстр под кроватью. Не тварь в тоннеле. Ужас от того, что даже система, придумавшая понятные ярлыки, сдаётся перед твоим множественным «я».

– И что дальше? – спрашивает он. – Вы повесите на меня ярлык «аномальный субъект» и… что? Будете наблюдать, как я… – он ищет слово, – …расщепляюсь?

– Мы будем фиксировать, – честно отвечает доктор. – Потому что это то, что мы умеем. – Он постукивает по папке. – А вы будете… – он разводит руками, – …жить. Насколько это возможно в вашем положении.

– В каком из положений? – не удерживается Мартин.

Малышев впервые за разговор чуть усмехается по-настоящему.

– Вот это, – говорит он, – вопрос, из-за которого у меня теперь болит голова.

Он разворачивает папку снова к себе, вкладывает в неё ещё какой-то тонкий файл.

– Здесь, – говорит он, – три жизни, которые смогли добраться до бумаги. – Поднимает взгляд. – Остальные… – он чуть стучит пальцем по виску, по воздуху, по стенам, – …гуляют по сети.

Мартин ощущает, как холодок сгущается под кожей. Впервые за всё время его не пугают ни штампы «смерть», ни противоречивые даты. Пугает то, как легко доктор произносит «остальные». Как если бы где-то, рядом, на расстоянии вытянутой руки, ходили другие его, не оформленные, не подшитые. И время, как зеркало, могло в любой момент показать любого из них.

Мысль о «остальных» висела между ними, как ещё одна невидимая папка. Не подшитая. Не пронумерованная. Но очень реальная.

– А в этих… – он коснулся пальцем края бумаги, – …остальных я тоже есть?

– Слишком, – спокойно ответил Малышев. – Иначе вас не было бы здесь.

Он сказал это так, будто комментировал погоду. «Дожди, снег, множественный субъект».

Доктор вытянул из середины папки ещё один блок – потоньше, но плотный. Бумага в нём была другого оттенка, чуть серее. На обложке – сухой заголовок: «Приложение 3. Исчезновения». Под ним – его фамилия. Чуть ниже – пометка: «конфликтующие данные».

– Вы сказали: в одной линии меня завербовали, – напомнил Мартин. – В другой – я пошёл против. А в третьей… просто исчез?

– Ну вот, – кивнул доктор. – Как раз она.

Он раскрывает приложение. Листы там не пронумерованы по порядку. В правом верхнем углу у одних – дата «2022», у других – «2023», у третьих – только «12.04» без года. В некоторых месте года написаны ручкой поверх напечатанного. Разный почерк. Разные чернила.

Первый лист: «Справка о пропаже».

«Лисов М. В., сотрудник отдела по временным аномалиям, не вышел на связь после дежурства 11.04.2022. По данным камер, покинул здание “Хронос” в 23:47 и до настоящего времени не обнаружен. Признаков насильственного исчезновения не выявлено. Предположительно мог покинуть город».

– Это… – он щурится, пытаясь вытащить из памяти тот вечер. – Одиннадцатое? Я помню двенадцатое.

– В этой версии инцидент случился позже, – поясняет доктор. – “Синхрон” запустили не двенадцатого, а тринадцатого. Вы исчезли до.

Следующий лист. Другой шрифт, другая структура.

«Сообщение о несчастном случае. 12.04.2022 в 03:12 зафиксирован кратковременный полный сбой системы видеонаблюдения в периметре здания “Хронос”. После восстановления записи обнаружено: в коридоре B-4 мужчина, идентифицированный как Лисов М. В., входит в зону действия камеры. Следующего кадра с его участием нет. Временной разрыв – 0,7 с. После этого он не был замечен в помещениях, на выходах, в окрестностях».

– Это мы уже видели, – хрипло говорит Мартин. – По работе.

Он помнит эти отчёты – но с обратной стороны. Тогда это был «интересный случай», пример «локальной временной лакуны». Тогда он ставил подпись в графе «ознакомлен». Теперь его собственное тело – пропуск в эту лакуну.

– В другом отчёте, – продолжает Малышев, перелистывая, – вы исчезли в лифте. – Он находит нужный лист, кладёт сверху. – Смотрите: «Лифт поднимается с четвёртого на шестой. Входит один человек. Выходит – пусто».

Мартин машинально оглядывается на дверь кабинета, за которой – коридор, лифты. Кожа вспоминает ощущение закрывающихся дверей. Сдвиг воздуха. Тот микромомент, когда кабина как будто застревает между этажами – на полсекунды, не больше. Никто тогда не придаёт этому значения.

«А в какой-то жизни, – говорит внутренний голос, – именно там я и остался».

Третий лист. Совсем другая стилистика.

«Согласно данным проекта “Синхрон”, в момент пикового отклонения временной сети поток “проглотил” ряд маркеров. Один из них коррелирует с биометрическими и когнитивными характеристиками субъекта Лисов М. В. Возможна частичная интеграция субъекта в поле».

– Это не наша формулировка, – подчеркнуто равнодушно говорит доктор. – Это корпоративная. Они любили слово «интеграция».

«Интеграция». Слово звучит мягче, чем «исчезновение». Как если бы кто-то сказал: «Мы не утопили его, мы лишь вернули его воде».

– То есть, – произносит Мартин медленно, стараясь не уехать мыслью слишком далеко, – в одной версии я просто ушёл и не вернулся. В другой – пропал в коридоре. В третьей – застрял в потоке.

– И во всех трёх, – добавляет Малышев, – вас больше нигде не увидели. Официально.

– Кроме как… здесь, – он стучит пальцем по папке.

Доктор поджимает губы. На мгновение кажется, что он хочет что-то сказать, но передумывает.

– В этой папке, – говорит он вместо этого, – вы собрались, как… – он ищет метафору, – …отражения в одной линзе. Не очень хороший образ, но вы понимаете.

Он понимает. Если поставить несколько зеркал под разными углами, одно лицо размножится до бесконечности. Попробуй потом вспомнить, с какого ракурса оно «настоящее».

Он переворачивает ещё пару листов. Там – протокол опроса какой-то женщины.

«…я точно помню, что видела его в тот вечер в супермаркете на углу. Он стоял в очереди с пустой корзинкой, как будто забыл, зачем пришёл. На кассе его уже не было. Я тогда подумала, что он ушёл, но потом, когда по телевизору…»

Приписка аналитика: «Время наблюдения не совпадает с официальной датой исчезновения. Свидетель могла смешать дни».

И другой, мужской голос, из другой записи:

«…хотите сказать, Лисов пропал в ту ночь? Бред. Он у меня был на квартире уже после. Мы с ним…» – дальше обрыв. Пометка: «Запись повреждена при пересчёте архива».

– Они все помнят разное, – устало говорит доктор. – Каждый держится за свою версию, как за личный эксклюзив. Отнять нельзя – по этическим соображениям. Свести воедино нельзя – по техническим. В результате – у нас субъект, который одновременно… и исчез, и не исчез.

«Я есть, потому что они помнят, что меня нет», – неожиданно формулирует внутри более чужой, чем собственный голос.

– Скажите, – Мартин поднимает глаза, – а в какой-то версии… я просто живу? Без “Хронос”, без… – он обводит взглядом кабинет, – всего этого?

Малышев какое-то время молчит. Потом вздыхает.

– Есть один… зачётный случай, – признаётся он. – В одном из периферийных архивов значится: «Лисов М. В. уволился по собственному желанию в 2019 году, уехал в другой регион». – Он пожимает плечами. – Там всё довольно прозаично: смена профессии, какой-то мелкий бизнес. Ни “Синхрона”, ни участий в инциденте.

– И?

– И эта запись постоянно «слетает». – Доктор сжимает пальцы. – То появляется, то исчезает. Как мираж. Я её видел три раза – каждый раз с небольшими отличиями. В последний раз там был даже указан город, в который вы якобы уехали. Через сутки – пусто.

Он пытается представить эту жизнь. Другой город. Может быть, ремонт обуви, маленькая мастерская. Или бар на окраине. Или вообще деревня. Мало ли чем может заниматься человек, у которого больше не какать чужое время по строкам отчётов.

В какой-то линии я стою за прилавком и спорю с поставщиками. В какой-то – учу детей таблице умножения. В какой-то – вообще не знаю слова «Синхрон».

И нигде из этих линий мне не приходит в голову, что в другом месте я умер трижды.

– Почему вы не… – он ищет выражение, – …не удержали эту версию? Не сделали её основной?

– Потому что она не держит вас, – просто отвечает Малышев. – Ни одного совпадения по биометрии, ни одного подтверждения от людей, которые вас знали здесь. Это как… – он вздыхает, – …сон, который придумал сам себя. Нам его жалко трогать, но и признать реальностью мы не можем.

«Жалко трогать». Они жалеют чужой сон. Его – нет.

Он снова смотрит в приложение. Там, ближе к концу, попадается документ, который он сначала принимает за ошибку. Он узнаёт формат: это их старые внутренние «психологические профили» – бумаги, которые они заполняли на самых сложных «объектов».

Вверху – «Объект: Лисов М. В.». Ниже – знакомые графы: «Когнитивный профиль», «Эмоциональная регуляция», «Уровень риска». Только вместо привычных отметок «низкий/средний/высокий» – странные заноски.

«Предмет исследования обладает многослойной идентичностью. Отмечается способность одновременно удерживать взаимно противоречивые модели собственной биографии».

«Потенциальная опасность не в том, что субъект может совершить внешние действия, а в том, что он не обладает доступом к целостному образу “я”».

«Рекомендуется рассматривать не как индивидуальный случай психопатологии, а как проявление сетевой аномалии (“узел”).»

– Это кто писал? – спрашивает он. Голос звучит хрипло.

– Наши же, – без особого гордости говорит доктор. – Группа, которая занималась постсинхронными кейсами. Вы – у них под номером один.

– Прекрасно, – отзывается он. – Я всегда мечтал стать «объектом исследования».

Он пытается пошутить, но шутка проваливается. Между строками профиля – пустые места. Там, где обычно писали: «доверяет/не доверяет», «склонен к…», «уровень эмпатии…» – прочерк. Как будто даже психологи решили не связываться.

– Если честно, – тихо добавляет доктор, – они боялись ставить диагноз. Любой. Потому что любой был бы… – он подбирает, – …упрощением.

Он смотрит на лист. На слово «узел». На рекомендацию «рассматривать как сетевую аномалию». Это уже не биография. Это топология. Его пытаются описать не как человека, а как точку в графе.

– То есть я… – он проводит ладонью по воздуху, как по схеме, – …не столько «кто», сколько «где»?

– Неплохая формулировка, – признаёт Малышев. – В одном смысле вы – место пересечения версий.

«Я – не человек, я – перекрёсток», – поправляет внутри другой голос. Чужой. Но слишком логичный.

Он вдруг очень ясно понимает, в чём, собственно, ужас. Не в том, что бумага врёт. Не в том, что люди помнят разное. А в том, что даже он сам больше не имеет права на одно-единственное «я». Любое его «я» немедленно разбивается на варианты: «я-госслужащий», «я-корпоративный», «я-оппонент», «я-пропавший», «я-не существующий».

Если он скажет «я виноват» – тут же поднимет руку тот, другой, из версии с сопротивлением, и скажет: «Нет, я пытался предотвратить». Если он произнесёт «я спас» – из тёмного угла выйдет тот, кто не успел нажать кнопку. Если попробует утешиться мыслью «я просто оказался не в то время, не в том месте» – третий сухо напомнит: «Ты сам туда пошёл».

Где-то на уровне рефлексов язык продолжает пользоваться привычной формой. «Я помню». «Я боюсь». «Я хочу». Но смысл этих фраз уже расползается, как чернила по мокрой бумаге.

Он ловит своё отражение в стекле шкафчика с папками позади доктора. Стекло мутное, чуть отдаёт зеленью. В отражении – он, сидящий за столом, и ещё – поверх – другой, с чуть другой посадкой головы. Может быть, это просто угол. Может – нет.

– Как вы с этим живёте? – вдруг спрашивает он.

– С чем? – не сразу понимает доктор.

– С тем, – он кивает на папку, на часы, на всё вокруг, – что понятие «человек» у вас развалилось на «версия», «узел», «субъект»? Что вы больше не знаете, кто перед вами – один или несколько?

Малышев отводит взгляд на минутную стрелку остановившихся часов.

– По-разному, – честно говорит он. – Иногда – как исследователь. Иногда – как человек, который очень хочет вернуться в ту простую реальность, где у каждого была одна биография. – Он усмехается. – Но каждый раз, когда я пытаюсь сделать вид, что всё «по-старому», ко мне приходит… – он кивает на папку, – …кто-нибудь вроде вас. И напоминает, что это уже не так.

Он замолкает. В комнате слышно только слабое гудение систем кондиционирования да далёкий шум коридора. За дверью кто-то проходит – шаги отражаются в полу, в стенах, в стеклянной перегородке. Одни и те же, но в каждом отражении – чуть иначе.

Мартин снова смотрит на свои досье. На три биографии, три исчезновения, десятки противоречивых характеристик. На слово «узел», напечатанное там, где раньше ставили «гражданин».

«Я стал множественным», – наконец признаёт он себе. Не вслух. Если сказать это вслух, придётся объяснять, что значит «я».

Какое-то время они просто молчат. В комнате слышно, как гудит вентиляция, как где-то за стеной кто-то закрывает дверь, как щёлкает реле в старых часах – хотя стрелки всё равно не двигаются. В этом неподвижном времени лежит папка, полная его разных «я», и он впервые понимает, насколько тяжёлая бумага.

– Давайте так, – говорит Малышев, наконец. – Вы любили эксперименты? – Не дожидаясь ответа, сам поправляет: – Терпели.

– На чужих, – уточняет Мартин.

– Сегодня – немного на себе, – спокойно отвечает доктор. – Без игл и аппаратов. Только текст.

Он тянется к папке, достаёт ещё один блок листов, тонкий, но с плотными, затёртыми краями. На обложке – его фамилия и сухое: «Опросы субъекта (прединцидентный период)». Внизу маленькая пометка: «Синхронизация версий 1–3».

– Что это? – спрашивает Мартин, хотя уже догадывается.

– Вы, – отвечает доктор. – В разных линиях. До всего. – И чуть медленнее, словно давая вес словам: – Три раза один и тот же человек отвечает на одни и те же вопросы. С разницей в год. В два. В полчаса. – Он кладёт блок между ними. – Мне кажется правильным, чтобы вы это увидели.

Он разворачивает первый лист. «Версия 1. Опрос адаптационный. Дата: 2018». Внизу – маленькая строка: «Аудиозапись прилагается». На полях – штрих-код, как у товара.

Вопросы стандартные. Он сам не раз их задавал другим: «Как вы относитесь к изменениям?» – «Доверяете ли вы системе?» – «Готовы ли вы участвовать в экспериментальных протоколах?» В этой расшифровке всё выглядит прилично.

«– Время – это порядок, – отвечает он на одном из вопросов. – Если у нас появится способ держать его жёстче, это… хорошо. Меньше случайностей».

Его «тогдашний» голос звучит в тексте уверенно. Пару раз он даже шутит: «Если вы дадите мне кнопку паузы, я буду вашим должником». В графе «тон» аналитик на полях отметил: «спокойный, лояльный, умеренно ироничный».

Мартин читает и узнаёт себя – того, прежнего, рационального, который ещё верил, что время – это инструмент, а не среда. Ему неприятно от того, как много в этом… доверия.

– Ну, – фыркает он, – примерный мальчик.

– Тогда многие были «примерными», – замечает доктор. – Слишком красивая картина будущего. Стабильные линии, никаких провалов.

Он переворачивает лист. «Версия 2. Опрос корректировочный. Дата: 2019». Вопросы те же, на полях – пометка: «Субъект проявляет сомнения».

«– Как вы относитесь к изменениям?»

«– Зависит от того, кто их инициирует. И кто платит за последствия».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.