Максим Привезенцев
Маяки Сахалина

МАЯКИ САХАЛИНА

МАКСИМ ПРИВЕЗЕНЦЕВ

ПРОЛОГ

август 2023 г.

Полумрак кабинета окутывал плечи, как старый плед – тёплый, чуть тяжёлый. В этой тишине книги читались иначе: буквы втягивали воздух и с каждым вдохом уходили в глубину памяти.

Сигара догорала. Дым поднимался и растворялся – как мысль, не успевшая осесть. Я был дома. По-настоящему.

И вдруг – вспышка.

Экран сверкнул, как молния. Рассёк покой и исчез.

Незнакомый номер.

Сегодня это не просто сигнал. Вторжение. Особенно ночью.

По возвращении домой я перевожу телефон в режим «не беспокоить». Это мой щит от шума, суеты, случайных прикосновений мира. Но даже без звука экран всё равно вспыхивает – маяком в темноте. Экран погас, и я вернулся к чтению. Но книга уже не принимала.

Сделал пару вдохов, попытался удержаться – и почти смог. Почти.

Экран снова вспыхнул. Сообщение. Тишина треснула и рассыпалась.

Я открыл мессенджер:

«Максим, добрый вечер! Юрий, газета Сахалинский моряк. Простите – забыл о разнице во времени. Готовим репортаж к 70-летию. Нужен ваш комментарий о маяке Анива – символе Сахалина. Вы ведь родом отсюда. Интересны впечатления – детские и спустя годы. Если готовы обсудить, напишите, когда удобно. Или позвоните – я на связи».

Я выдохнул. Раздражение подступило, но не прорвалось.

Маяк Анива.

Призрак из прошлого.

Всегда рядом – будто дышит в затылок, не даёт забыть, откуда ты.

Сахалинский ответ Эйфелевой башне.

Почему все за него цепляются?

Что я ещё могу сказать?

Первым порывом было промолчать. Оставить без ответа. Но, поколебавшись, я набрал номер.

Голос отозвался словно из другой комнаты.

– Здравствуйте, Юрий. Это Максим Привезенцев. Готов обсудить маяк Анива.

– Максим! – обрадовался он. – Вот это да! Я вас раньше завтра не ждал!

– Звёзды сошлись, – коротко ответил я. – Давайте к делу?

Юрий не стал тянуть. В трубке зашуршала бумага.

На секунду я увидел далёкий кабинет: пыль, чашка с остывшим чаем, абажур. И мелькнула надежда: вдруг он удивит? Скажет не так. Спросит не то. Вынесет заголовок: «Анива: ртуть, радиация и забвение. Живая легенда или каменный хлам?» – про маяк, в чьи стены одна эпоха впитала ртуть японских аккумуляторов, другая – радиацию советской батареи, а третья оставила лишь пустоту.

Но он задал те же вопросы, что задают всегда. Я отвечал так же. Мысли бродили вдоль сахалинских берегов, ища трещину привычного.

– Спасибо большое, Максим, – подвёл он итог. – Достаточно содержательно. Доброй ночи.

Я попрощался. Откинулся в кресле.

«Достаточно» – слово, которое тушит свет в любом прилагательном.

Хотя чего я ждал?

Для них маяк Анива – картинка. Символ. Инфоповод. И про архитектуру, и про гордость, и для буклетов сгодится.

А для меня?

Мне нужно было другое.

Не в том дело, что Анива – плохой маяк. Он стоит, как и прежде: молчаливый страж на краю света, хранитель памяти. Но почему каждый раз вытаскивают именно его, словно у Сахалина не осталось лиц, кроме этого, истёртого повторами?

Покой развеялся. Я придвинулся к столу, открыл ноутбук, щёлкнул браузер – и стал искать то, чему пока не знал названия. Строки вспыхивали и исчезали. В какой-то момент я набрал: «маяки Сахалина».

И на экране, один за другим, как огни вдоль зимнего берега, выстроились силуэты – живые и забытые.

Вот оно, понял я.

Анива – лишь один из тридцати маяков острова. Остальные растворились в его тени. О них не пишут, их не снимают, не печатают на значках. Чтобы найти их, приходится часами вылавливать обрывки в интернете, перебирать архивы, искать редкие книги.

Одна из них – очерк Игоря Самарина «Маяки Сахалина и Курильских островов». Изданный мизерным тиражом, он давно стал редкостью. Для большинства этой книги будто никогда не существовало. Как и самих маяков.

Почему бы «Сахалинскому моряку» не рассказать обо всех – о тех, что ещё светят, и о тех, что давно погасли, но были? Да, это дольше. Тише. Без гарантий. Но разве не в этом смысл – идти туда, где ещё не топтали?

Я нырнул глубже, и сразу всплыло второе, ещё более липкое клише: каторга. Я и сам когда-то называл Сахалин «островом каторги». Тогда это звучало веско. По-журналистски. Теперь бы не сказал. Каторга – обрывок. Настоящий Сахалин не попадал на полосы. Он – в шаманских историях, где слово ещё не стало речью. В заброшенных деревнях, где имя – лишь шорох. В мифах, которые на Большой земле уже не помнят. А остров – хранит.

Поисковый запрос вывел на скромный сайт этнографов с Хоккайдо. Там – сканы старых японских карт. Бумага выцвела, края пожёваны временем. Шрифт будто процарапан иглой. Все маяки подписаны по-английски. А поверх – чья-то чернильная рука: советские названия – косые, дрожащие.

Цифра 12.

Пометка: Айро Мисаки – мыс на узком месте.

Рядом – Tonin.

Под ним по-русски, от руки: Тонин.

Дальше – белый берег. Ни посёлков. Ни дорог. Только излом гор и тень моря.

И чуть выше, у залива Airo-van, почти невидимое слово: Ai.

Я всмотрелся. Не по-японски. Не по-русски. Даже не по-картографически. Слово стояло, как забытый знак. Вопрос? Имя? Навёл курсор – пусто.

Открыл поисковик. Напечатал: Ай. Сахалин.

Первая строка – будто из другого века. Плохо отсканированная, почти шепчет:

«Ай – айнское селение. У залива Терпения. В 1890-х здесь жил ссыльный этнограф Б. О. Пилсудский».

Я прочитал вслух. Медленно. Буква за буквой. Имя скользнуло по сознанию, как холодная ладонь по лбу.

Пилсудский.

Не маршал. Не герой. Просто кто-то среди айнов. На краю. Вдали от всего. И – ближе, чем кажется.

Палец завис над клавишей. Но я не кликнул. Будто за тонкой плёнкой справки кто-то смотрел в ответ. Молча. Из тумана другого века.

Я закрыл окно. Комната погрузилась в темноту. На экране остался одинокий мигающий курсор – крошечный маяк на краю памяти.

Глава 1

Дорога начинается с тишины

6 сентября 2024 г.

Обыватель думает: мотоцикл – это свобода. В кино отправиться в путь значит просто выкатить байк из гаража. В жизни этого хватает разве что для вечерней покатушки или визита к друзьям в паре километров от дома. Но если дорога впереди длинная – с переправами, ночёвками и штормами, – стиль беспечного ездока лучше оставить там же, где пылятся подростковые мечты: на антресолях.

Опытный байкер, прежде чем выйти в дорогу, продумывает маршрут, проверяет технику, договаривается с теми, кто сможет помочь, если что-то случится вдали от связи и дорог. Он думает и о медицине. Планирует, что есть, где спать, чем заправлять мотоцикл. Даже просто уехать подальше от дома – уже испытание.

А если ты ещё и сам придумал проект – неси его до берега. «Маяки Сахалина» – не метафора, а тридцать живых огней на краю карты. У каждого свой характер, свой ветер, своя пауза. К каждому ведёт дорога, разговор, съёмка. А всё это – дни, бензин, монтаж, жильё. Стоит открыть бюджет – и от романтики дороги не остаётся ничего. Лишь таблица Excel: скелет мечты, аккуратно разбитый по строкам. Со стороны трудно поверить, но подготовка заняла больше года. И это ещё я торопился и собрал большую команду помощников.

Я погрузился в биографию Пилсудского – фигуры, случайно всплывшей в архивах, но удивительно точно совпавшей с настроением экспедиции. Чужой среди чужих и всё же оставшийся. Этнограф, много лет проживший среди айнов, он изучал их быт и культуру, пытаясь сохранить исчезающую память нивхов и айнов.

А я параллельно складывал другую хронику – маяков: их строительство и историю «навигационных башен» острова. До этого я и не подозревал, что моя собственная карта Сахалина окажется такой же белой, как снег на перевале.

Я вдруг понял: за этим белым снегом скрывается уникальность. Сахалин – единственный в мире остров, где уцелели маяки трёх держав. Русские, японские, советские. Три эпохи, наложенные друг на друга.

Сахалин как будто не открывался, а вспоминался. Фото, заметки, старые статьи не оседали в архивах, а прокладывали тропу, соединяющую маяки – на карте и в голове.

Пока я перебирал архивы и раскладывал бумажные карты, шла вторая, не менее важная работа – подготовка маршрута. Не романтическая, а инженерная: остров – не прямая дорога. Особенно если ты на мотоцикле. Особенно если за плечами – проект, а не покатушка.

Я нашёл Андрея Цоя случайно. Вернее, он сам нашёлся – через одноклассницу, которая услышала о моей идее и сказала:

– Макс, мой всё время по сопкам эндуро гоняет. У них своя команда. И гонку «No Place to Run» делают каждый год.

Первый разговор длился больше трёх часов. Цой спокойно, без пафоса, рассказал про их коллектив – «Сахалин Эндуро Парк», про трассы и гонки, про то, как они ищут маршруты там, где их никогда не было. Уже в тот вечер стало ясно: если кто и может помочь проложить путь ко всем маякам, то только они.

Потом мы перешли на телефоны. Он передавал координаты, точки дозаправки, делился опытом: где ждать броды, где затяжной подъём, где лучше не соваться. Свою часть маршрута они с командой собирали по рельефу, по памяти, по следам прежних выездов. Я сверял с картами, уточнял логику.

Проект пришлось делить на два этапа: осенью 2024-го – шестнадцать маяков юга Сахалина на мотоциклах, весной 2025-го – северные маяки на сноубайках. Без команды Цоя весь маршрут остался бы на бумаге: красивым, но нежизнеспособным.

Ещё до старта я набросал первый сценарий будущего фильма и вчерне разметил структуру книги. Понимал: после дороги всё придётся переписывать – она всегда рассказывает свою историю. Но и этого оказалось мало: вдруг выяснилось, что почти все сахалинские маяки – объекты Минобороны, и доступ к ним для гражданских закрыт. Пришлось строчить письма в адрес региональных властей с просьбой о поддержке. Или я оказался достаточно убедителен (читай – назойлив), или они действительно прониклись идеей, но спустя полгода у нас были все необходимые разрешения.

В феврале 2024-го я прилетел на остров – всего на несколько дней, чтобы познакомиться с командой экспедиции. Они сами настаивали: сахалинцы – народ вдумчивый и осторожный. Видимо, остров накладывает отпечаток: с незнакомцем в дорогу не идут. Проверить нужно было и сноубайк. Я никогда не садился на него и должен был убедиться, выдержу ли вторую часть маршрута – и выдержит ли он меня.

Всё сложилось идеально: дружба с командой завязалась сама собой, погода выдалась ласковой. Наши сноубайки скользили по снежным покровам сопок, лыжи пели под ветром, мороз и солнце сочетались, как у классика. Душа отзывалась тем же ритмом.

Свобода захлёстывала. Но я держал себя в руках: в состоянии вседозволенности легко вылететь из седла и потом собирать себя по кусочкам на замёрзшем озере, спрятанном за очередным «белым барханом».

Больше всего поразило, насколько непуганой оказалась здешняя фауна. Немногочисленная – зима всё-таки, – но живая настолько, что лес дышал вместе с нами. Рёв сноубайков не тревожил ни соболей, ни краснокнижных оленей-кабаргу. Они смотрели на наши манёвры спокойно, будто забыв, что по-прежнему остаются частью пищевой цепи.

В одном из распадков – узких долин между сопками, – остановившись для пары «эпических» снимков, я увидел охоту. Пятеро соболей окружили потерявшую бдительность кабаргу. Один из них молниеносным, отточенным прыжком вцепился в её холку. Всё произошло почти беззвучно. Я стоял, не двигаясь, наблюдая, как жизнь уходит за считанные минуты. Олень упал и стал обедом.

И вдруг в этой тишине, среди белого покрова и звериной точности, меня кольнула мысль: а если рёв мотора разбудит медведя? По словам местных, их здесь в избытке. По спине скользнул холодный пот.

Я оглянулся, плавно открутил газ и рванул догонять группу. На снегу соболи рвали кабаргу – зверька ростом с собаку. Их тёмные тела метались молниеносно, как ожившие тени. Снег темнел, тишина рвалась хрипами, и сквозь мороз прорезался сладковатый запах крови.

Я ускорился, зная: это останется со мной.

За три дня я поднялся с уровня «бесстрашного чайника» до «предпенсионного юниора», а там и до «продвинутого новичка». Один раз лёд проломился прямо под байком. Я ушёл по пояс в воду, но, к удивлению, не простыл: сноубордические ботинки не дали замёрзнуть. Другой раз слишком резко взлетел по склону и на полном ходу врезался в берёзу, спрятанную под скатом. Стиснул зубы – и сломал один. Впрочем, всё могло закончиться куда хуже, не будь на мне шлема. Больше ни одно дерево во время зимней экспедиции не пострадало. Зуб даю.

После всех испытаний в сноубайк я влюбился окончательно и уже предвкушал радости будущего зимнего мотопутешествия.

После тренировок я заехал в Государственный архив Сахалинской области. Несколько лет назад я передал туда коробки с плёнками из семейного архива: семь тысяч фотоснимков и восемь документальных фильмов, снятых моим дедом, режиссёром Владимиром Андреевичем Привезенцевым. С 2016 года архив кропотливо оцифровывает этот материал. К моменту моего приезда уже обработана большая часть, в том числе редкие кадры маяков пятидесятых–шестидесятых годов. Колоссальный труд. Сквозь зернистость старой плёнки проступали свет фонарей, лица, стиснутые ветром, и остров, каким он был до нас.

Затем – краеведческий музей. И снова та же мысль: самое трудное – не дорога, не техника, не бюджет. Самое трудное – миф. Найти предания коренных народов оказалось задачей не из этой эпохи. В интернете пусто. Дневники Пилсудского и других этнографов – на старорусском, в бумаге, спрятаны в читальных залах, где пахнет пылью, кожей и тишиной.

Ничего не найдя в запасниках Сахалина, я по возвращении в Москву пошёл в Российскую государственную библиотеку – бывшую Ленинку на Воздвиженке, рядом с Кремлём. Там, среди архивов Бронислава Осиповича Пилсудского, хранились его дневники. Рукописные, плотные, местами исписанные по-старорусски.

И в одном из них я наткнулся на странное сказание. Названо оно было просто – «О Синем Медведе, духе неба и океана». Пилсудский записал его без анализа, без сноски. Просто как слышал – будто знал, что такие вещи не комментируют.

Я пробежал глазами несколько строк: зверь без имени, синий, как утренний туман. И дальше – обрывки, в которых было больше вопросов, чем ответов.

Я закрыл тетрадь. Миф жил только здесь – в архиве, между страницами, в том взгляде со стороны, что не требует объяснений. Он лёг на память, как невидимая закладка.

Я вспомнил о нём в самолёте Москва–Сахалин 3 сентября 2024-го. Первый этап экспедиции. Всё уложено. Все дела позади. Я устроился в кресле, положил руки на подлокотники и на секунду прикрыл глаза. Справа – иллюминатор, крыло, чистое небо. Слева – пустое место. Может, повезёт, и никто не сядет. Было бы хорошо.

В кресло рядом опустился мужчина лет сорока. Потёртый камуфляж, медаль на груди. И сразу вцепился в наш общий подлокотник. Не занял – захватил. Я скользнул взглядом по его куртке: на рукаве – пятно, похожее на медведя. И в этот миг будто кто-то ткнул в грудь: узнаёшь?

Современная версия мифа: медведь в человеке – не в лапах, а в жестах. Идти вспять для него значит не вернуться, а удержать.

С кем он сражается? Со мной – за два сантиметра пластика? Или с собой – за иллюзию контроля?

Полбеды, если напротив вежливый человек: уберёт локоть – и всё. Но если рядом медведь? Давить в ответ смешно. Объяснять – бессмысленно.

Такая война проиграна ещё до начала.

Я отвернулся. Он, довольный, хмыкнул:

– Домой едете?

– Можно и так сказать, – ответил я.

Он что-то пробурчал про гостинцы для родни. Я кивнул, надел наушники, включил старый блюз и нырнул в звук. Там всё было на своих местах.

Я был один. Внутри акустической скорлупы, где не нужно бороться – ни за сантиметры, ни за смысл.

Я записал в телефоне:

«Устоявшийся предрассудок о том, что человек якобы всегда мыслит, по-прежнему цепляется за обыденные представления. Но я скорее поверю в существование Синего Медведя, чем в то, что человек часто размышляет. Мысль – не поток, а редкое мигание тусклой лампы в пустом коридоре сознания. Остальное – привычка дожидаться света».

Когда самолёт провалился сквозь облака обратно вниз, первое, что я увидел – остров. Погружённый во мглу, как старая фотография в чёрной ванне проявителя.

И в этой глубокой тьме – белые огни.

Яркие. Слепящие. Живые.

Маяки.

Они мерцали в ночи – морским и воздушным.

Как будто ждали.

Я вспомнил детскую игру:

Город уснул – просыпаются… маячники.

Я никогда не бывал внутри маяка. Видел их в кино, на фотографиях, в статьях. Но не заходил. Не касался стен, не стоял под куполом света, не чувствовал, как гудит бетон под ветром. Тем интереснее было узнать, какие они на самом деле – когда встречаешься не взглядом, а рукой. Когда не смотришь, а прикасаешься.

Возвращение к родным берегам Сахалина – туда, где когда-то началось моё путешествие по жизни, – невольно заставляло оглянуться назад и осмыслить путь. С тех пор многое изменилось: я повзрослел, пережил поражения, узнал вкус побед. Но ощущение одиночества – как верный спутник, как внутренний маяк – всегда светило сквозь самые тёмные ночи.

За год работы над книгой я понял: маяки Сахалина – не просто стражи берегов. Это символы той самой тоски, что настигает нас, когда остаёмся наедине с собой. Закованные в холодное одиночество, они не бросаются в поисках спасательных шлюпок. Они просто стоят, как памятники человеческой меланхолии. И горят, разрезая темноту. Не потому, что верят, а потому, что не могут иначе. В этом свете – их единственный смысл.

Услышав, как самолёт выпустил шасси, мой сосед торопливо снял сумку с полки и пересел ближе к выходу. Я медленно положил ладонь на освободившийся подлокотник и едва заметно улыбнулся.

Может быть, выигрывает не тот, кто удержал, а тот, кто отпустил.

В аэропорту меня встретили Цой и Костя из команды «Сахалин Эндуро Парк». Без лишних слов мы погрузили багаж в машину и выдвинулись на их базу.

Костя – человек-щелчок. До замка шлема, до полной заправки, до секунды в графике. Руководитель «Сахалин Эндуро Парк», он отвечает за сопровождение, логистику и всё то, что должно работать, как швейцарские часы. И работает, даже если эти часы утонули в болоте. Если Костя сказал, что успеем – значит, успеем. Если не стоит соваться – лучше не соваться. В этом его надёжность. И ещё – его любовь к острову.

Не в словах и не в патетике, а в маршрутах, которые он ведёт, как по следам старых шрамов на теле земли. Не открывая раны – просто зная, где они остались.

Сентябрьские леса стелились по обе стороны дороги, радуя глаз сочной зеленью с первыми бликами золота. Через пару месяцев эти склоны уйдут под снег, исчезнут в ветрах и тишине. Но сейчас они были – здесь, рядом, живые. Смотри, путник, пока можешь. Фиксируй на внутреннюю камеру памяти эти бархатные пейзажи – они пригодятся, когда будешь снова смотреть в московское окно на соседнюю стену.

Здесь людей меньше, но жизни больше, – подумал я в который раз.

База встретила запахом бензина, гулом моторов и чаем в термосе. Всё просто: полки с запчастями, рамы, инструменты, стол, на котором можно и чертить карту, и есть гречку. Сердце острова бьётся не в кабинетах, а в гаражах.

В тот же день прилетели ребята из Федерации свободных байкеров – Володя, Дима, Паша. И с ними – Никита, наш оператор. Его взгляд рождает кадр – и правда к нему ближе, чем к нам.

Диму узнаёшь по голосу. Он звучит густо, как чай из котелка на углях. Высокий, широкоплечий, с бородой, пахнущей дымом костра, и длинными волосами, которые он с детства не стрижёт, всегда собранными в аккуратный пучок. На нём – старые футболки, по которым можно изучать историю мото-мест и фестивалей со всего мира. Москвич, но без нервов. Философ, но без фраз. Живёт дорогой – от света до темноты, без плана, но с внутренним курсом. Где другие строят маршрут, он разводит костёр. Где ищут ответы – он едет дальше.

Паша – с Камчатки, но давно в Москве. Плотный, крепкий, всегда с улыбкой. И всегда в бейсболке – даже в тепле. В дороге он надёжен, как рюкзак. В быту – раним, как открытый рюкзак. Бросает коротко, делает сразу. Дымит кальяном без вкуса: не ради дыма – ради паузы. И умеет молчать в нужный момент. А это в дороге – редкий дар.

Володя – вроде москвич, но будто из воздуха. Любит вкусно поесть, хотя всегда подчеркивает, что вот-вот сядет на диету. Иногда даже спорит с Димой, кто быстрее сбросит килограммы. У Володи – стильная косичка в духе викингов и татуировки, которые подмигивают с любой открытой части тела. Его любят даже те, кто не вспомнит имени. Как кофе в дороге: не важно, какой – важно, что вместе.

Никита – не просто оператор. Он хроника. Сухой, жилистый, с быстрыми движениями. Всегда в кепке с изогнутым козырьком. Его фотоаппаратура живёт с ним в рюкзаке, как часть тела. Родом с Азовского моря, где люди говорят глазами. Мы с ним снимали в Шотландии, Тибете, на Северах. Он не нажимает кнопку – он сохраняет. Когда всё рушится или затихает – рядом он. И в этой тишине – щелчок объектива. Не звук. Печать.

Следом подъехали местные. Аркан – как всегда, на своей волне: то в мотоботинках, то в кроксах. Упитанный весельчак, он напоминал китайского божка: всегда с улыбкой, и даже когда был растерян или расстроен, мимические морщины оставляли лицу весёлый вид.

С ним Скуб – человек с рацией. Худой, выбритый, с быстрыми глазами и вечной банданой на шее. В рюкзаке у него всё, что может понадобиться в случае апокалипсиса. Или просто дождя. Его старая Celica – это музей выживания: тросы, канистры, лампы, чайники, палатки, карты, пыль, бензин, и главное – ощущение, что где бы ты ни был, ты не один. Даже если вокруг – тайга. Даже если внутри – шторм.

И Поснов – великан. Всегда в охотничьей маскировке, с огромными плечами и обветренной кожей. Мой ровесник, но будто старше на десяток лет. Прожжённый квадроциклом, прошитый снегоходом, он объехал остров так, как другие не обходят даже свой район. Лицо – словно ландшафт после оттепели: суровый взгляд, тишина, дорога.

Он только вышел из машины, глянул на Хитрова и сказал:

– Ни@уя ты здоровый.

И всё. Два великана встретились.

Первым делом мы примерили экипировку и мотоциклы. Убедившись, что всё в порядке, Аркан объявил пробный выезд в сопки вокруг Южно-Сахалинска – вкатиться, привыкнуть к технике перед настоящим стартом.

Пыль из-под колёс поднималась серым облаком и оседала на листве. Тёплый ветер шелестел кронами, будто напоминая: скоро осень покрасит всё это в золото.

Но я не слышал ни ветра, ни листвы – мотор моего мотоцикла мерно клокотал, заглушая всё остальное. На подъёме заросли хватали за экипировку, будто проверяли на прочность. Но я упрямо шёл напролом.

Если перелёт в экономе с его общими подлокотниками – это ад, то поездка по Сахалину на байке – рай для одиночек. Погружаешься в рокот двигателя, как в горячий источник, и думаешь свои думы, не отвлекаясь на чужой мир.

Уже на закате, уставшие, но счастливые, мы устроили привал на Лысой горе. По-хорошему, стоило вернуться в отель, выспаться, набраться сил. Но как же трудно заставить себя слезть с мотоцикла и вернуться туда, где всё объяснимо.

С вершины открывался вид на Сусунайскую долину. Южно-Сахалинск лежал внизу и казался нарисованным. Справа тянулись рваные хребты сопок, слева на горизонте темнело Охотское море. Всё было на месте.

Сахалин не спрашивал, зачем я приехал. Он просто был – в запахе леса, в названиях маяков, в молчании старых фото.

Я думал, что знаю маршрут. Но дорога, как и правда, не терпит чужих карт. Она всегда рисует свою и молчит, пока ты не научишься слушать.

И если у каждой дороги есть точка, где ты становишься частью маршрута, то моя началась здесь, в тишине между вылетом и возвращением. Как первый свет маяка, прорезающий темноту.

Глава 2

Пилсудский. Заговор и приговор

1887 г.

Стук дождя за окном напоминал Брониславу, что он жив. Капли били в ритме сердца – в ритме Санкт-Петербурга, куда в 1886 году двадцатилетний поляк, худощавый юноша с усталым, но добрым взглядом, приехал из Вильны, поступив на юридический факультет.

Его отец, Юзеф, на момент рождения Бронислава в местечке Зулов Свенцянского уезда служил комиссаром Национального правительства. С раннего детства строгий родитель приучал сыновей к уважению закона – форменным ремнём с тяжёлой бляхой. Жена комиссара, Мария, знатная литовская дама, не баловала лаской ни Бронислава, ни его брата Юзефа. Братья Пилсудские втайне подозревали, что холод матери – не её выбор, а наказ мужа, но никогда не осмелились спросить. Комиссар не терпел дома ни слабости, ни слов – только волю, которой следовало подчиниться без остатка.

Бронислав был податливым и терпеливым, потому легко впитывал всё, чему учил отец.

Уже в 1882 году вместе с братом он организовал патриотический кружок – с тем упрямством, что передалось им по крови. Самым большим их достижением стало то, что удавалось тайно доставать книги из Варшавы – даже запрещённые, социалистические.

Именно тогда в груди у юных Пилсудских впервые разгорелось то внутреннее пламя, которое позже обожжёт их самих: пламя борьбы с любой несправедливостью, с любым беззаконием.

Они верили: кровь не может быть оправданием – ни для убийства, ни для революции.

Тем странней было всё, что последовало потом.

В ту пору самой известной подпольной группой в Российской империи была «Народная воля». Именно её участники покушались на царя Александра II в марте 1881 года. Группу уничтожили, но идеи пережили своих носителей.

Один из новых кружков, взяв старое имя, снова собирал сторонников среди студентов крупных университетов. В такие сети легко попадались доверчивые и пылкие – и братья Пилсудские не стали исключением.

Юзеф примкнул к кружку в Харькове, а Бронислав – сразу по приезде в Петербург, едва повстречал там старого друга по Виленской гимназии, Лукашевича.

Именно участники петербургской ячейки 1 марта 1887 года бросили в карету Александра III бомбы, которые Лукашевич лично начинил динамитом и свинцовыми шариками, отравленными стрихнином.

Оба брата, пусть сами не швыряли взрывчатку, участвовали в её создании – и были более чем причастны к тому, что случилось.

Теперь, глядя на стены камеры, он вспоминал не поступки – слова.

Слова, что тогда казались умными, почти возвышенными. Слова, что превращали ярость в долг, а убийство – в арифметику.

Отец всегда говорил: «Террор – это отказ от мысли. Это когда ты так боишься слабости, что прячешься за взрыв».

Эти слова возвращались теперь, как отголосок чужого голоса в сыром камне.

Тогда, в тех комнатах с низкими потолками и горячим чаем, всё казалось ясным: если один человек мешает миллионам, не долг ли разума убрать помеху?

Методы этой «уборки» долго оставались за семью печатями – до тех пор, пока братья Пилсудские были связаны с народовольцами уже не только идеей, но и дружбой.

Сначала ведь речь шла лишь о свержении. Что бы это ни значило.

А вот когда слово «свержение» стало звучать нелепо, а «убийство» – буднично, Бронислав бы не сказал. Даже под дулом револьвера.

В любом случае, когда всё завертелось всерьёз, отступать стало поздно.

Заговором формально управляли трое – Лукашевич, Ульянов (брат того самого) и Шевырёв.

Но в центре притяжения был один – Лукашевич.

Он не уговаривал – он затягивал, как трясина: сначала мягко под ногами, потом – до пояса, и поздно.

В его голосе не было угроз, но в нём было то, от чего между лопаток разливался холод – как будто в глубине где-то звонил старинный колокол: низко, долго, без пощады.

Он не спорил, не взывал к логике – он просто говорил.

И воздух густел.

И реальность начинала сдвигаться.

Не оставляя выбора, он создавал ощущение, что ты уже выбрал.

Заговор был не беседой – обрядом.

Ульянов ещё держался за здравый смысл. Шевырёв – за иронию. Лукашевич сжигал это взглядом.

Он не был жесток. Он был неизбежен.

Как будто сама История – без предисловий и этикета – ввела его в эту точку.

И Пилсудский всё чаще думал: может, выхода и не было вовсе.

Может, если и пробиваться, то только сквозь плоть.

Чужую.

Или свою.

Они говорили тихо, осторожно – будто разливали яд.

Решения принимались на ощупь, как маршрут в полной темноте.

Из троицы самым резким был Лукашевич.

В нём не было мечты о справедливости – только тяга к возмездию. Не жажда победы, а потребность боли. Чтобы царь наконец сам прошёл тот путь, которым гнал страну.

Он горел изнутри: словами, ненавистью, верой в собственную правоту. Этот огонь пугал даже своих – и всё же зажигал.

И вот Бронислав впервые признал: другого пути нет. Не осталось. Только кровь. Только расплата. Только боль – как единая цена за освобождение.

Так он и стал связующим звеном – между Варшавой и Петербургом, между Вильно и казармой. Он передал инструкции. Указал, где достать химикаты, где – оружие. Дал посылку Лукашевичу – спокойно, без колебаний, с тем лицом, каким передают свечу в тёмном храме. Не для себя – ради других.

Когда всё рухнуло, он не исчез. Не сжёг, не уничтожил. Манифест остался в комнате, как немой свидетель – будто ждал.

3 марта 1887 года за ним пришли. Искать не пришлось. Он был на месте.

Рядом, на столе, лежал заголовок – победа для тех, кто пришёл:

«Манифест террористической фракции Народной Воли».

Мечта сыщика – в одном листе.

Суд не любил разговоров. Он считал до семи – и обрывал судьбы: Пилсудский, Андреюшкин, Генералов, Осипанов, Шевырёв, Ульянов, Лукашевич. Семь – число замкнутое. Но один выпал: Лукашевичу вместо казни досталась Шлиссельбургская тьма. Основной удар принял Ульянов.

В камере Бронислав ждал не судьбы – тишины. Вместо неё пришла весть: Юзеф арестован. Не расстрелян – пять лет ссылки в Сибирь. Для девятнадцатилетнего – почти жизнь. Почти.

Что до самого Бронислава – он не страдал. Просто тускнел. Как пламя, о котором забыли, – и оно само погасло. Одиночество стало его средой. Как ветер для маяка: не враг и не друг, лишь соль, что точит железо. Он не боялся конца. Он ждал его. Любого. Лишь бы не жить в этом вязком безвременье, где не выбираешь – ни еду, ни сон, ни даже направление взгляда.

Хуже всего была мысль о том, как всё рассыпалось. Не из-за предательства – от глупости. Андреюшкин написал другу: мол, скоро рванёт. Без шифра, без страха, без малейшего сомнения. Жандармы перехватили письмо. Всё рухнуло – не от силы удара, а от неосторожности. Как нарыв, что вскрылся случайно.

Часто всё рушится не от грома, а от шёпота: слово не там – и лавина пошла. Не тот жест, не та пауза, не вовремя опущенный взгляд. В мелочах – трещины. В случайностях – фатальность.

Бронислав знал, где был первый камень. Но лавину уже не видел. Только гул. Только осадок. Только тишина.

Тюремщики не делились новостями. С террористами не вели переговоров. Видимо, обвиняемым в терроре не полагалось даже знать, сколько осталось – дней, часов, шансов.

Он сбился со счёта. Сначала гадал по свету из окна, потом – по каше в миске, потом взял камешек и начал царапать штрихи на стене. Чтобы не раствориться в сыром безвременье.

Родных к мятежному поляку не допускали. Он слышал только голоса надзирателей – глухие, короткие, будто через решётку простукивали код:

– Обед.

– Завтрак.

– Отбой.

– Отошёл.

Весной, когда дождь на улице вдруг сдался и притих, бойница лязгнула, и дежурный, не меняя интонации, сообщил:

– Пилсудский. В суд.

Бронислав поднял голову:

– В суд… или сразу на казнь?

Пауза. И снова, как выстрел, то же:

– Отошёл.

Кандалы на ногах. Шаги в коридоре. Сырость и камень. А потом – зал суда. Те же лица. Подельники. Но уже другие глаза.

Там он всё и узнал.

Письмо Андреюшкина всплыло. Попало в руки полиции. Утром 1 марта схватили его самого и Генералова у Главного штаба. Бомбы, револьвер – при них. Осипанова – возле Казанского. Горкуна и Волохова – на Невском. Цепная реакция.

На первом же допросе начали сыпаться имена. Семьдесят четыре. Подряд.

Правда оказалась хуже неизвестности.

Но судьба как будто на миг отвернулась и одарила: Брониславу заменили расстрел на пятнадцать лет каторги. Сахалин.

Туда же, с меньшими сроками, пошли и трое его товарищей: Петя Гуркун, Миша Канчер, Стёпа Волохов.

Они переглядывались украдкой, будто не верили, что ещё дышат одним воздухом.

Судьба кивнула им молча, не объясняя.

Смерть прошла мимо, оставив в карманах билет в другую жизнь – не легче, просто длиннее.

И в ней уже был свет. Тусклый, но свой.

Свет, который однажды назовут именем.

А пока – Сахалин. Кандалы. И странное чувство, будто за этой тьмой кто-то всё-таки ждёт…

В камере Петропавловской крепости он просидел ещё месяц. Бронислава и других будущих «каторжан» вывезли из Петербурга 27 мая; транзитом через Москву переправили в Одессу, откуда пароходом Добровольного флота «Петербург» повели морем на Сахалин.

Позже он написал отцу:

«Дорогой Отец! Наконец уже я на месте ссылки, в которой Бог знает, сколько придётся мне пробыть. Странно, быть может, покажется, а ожидал я сильно Сахалина и каторги. Но неудивительным это будет тому, кто ехал бы на моём месте на пароходе. Морская езда при данных нам условиях была ужасно тягостна, особенно под конец. Грязь, испорченный совсем воздух, сырость, гнилые галеты да кислая капуста, плохая вода, вереда и расстройство желудка, сильные качки в Японском море, во время которых вода лилась к нам в разных местах, заливая пол, нары и вещи – вот что главным образом было причиною моего желания прервать утомительное путешествие.

Я увидал в первый раз то место, где должна протечь моя новая жизнь. Я вспомнил о прошлом и о том, что оставил я в родном крае.

Я, посвящавший себя общественной деятельности, теперь отвержен от общества и принуждён жить с его выбросками. Вместо окружавшей меня любви людей близких должен я довольствоваться индифферентностью одних и холодным в официальном отношении других. Умственную кипучую деятельность надо заменить на вялый физический труд».

В Рыковское он прибыл 12 августа. Тяготы дороги будто стерли прошлое. Перед ним лежал остров – чужой и свой одновременно. Он ещё не знал, насколько взаимной окажется эта встреча…

Глава 3

Горянка. Поронайск

7 сентября 2024 г.

Мы выехали из Южно-Сахалинска в шесть утра. Хотели быть к восьми, но сразу поняли – не успеем. Как только показалось море, парни сбросили газ и начали вертеть головами.

– Глянь, Макс, красота какая, – сказал Аркан, указывая на залив. – Тебе ж для фильма потом пригодится.

Он говорил спокойно, будто уже видел кадр в смонтированной версии. Даже если самого фильма не будет, кадр всё равно нужен.

– Для фильма про маяки мне в первую очередь понадобятся маяки, – ответил я. С улыбкой, но без надежды, что мы поедем дальше.

– Мы быстро, чего ты, – отмахнулся Аркан. – Парни, давайте недолго. Нам ещё на Горянку.

«Быстро» не получилось. Мы останавливались ещё трижды и снимали всё подряд: фото, видео, короткие ролики для тех, кто не читает. Я пытался держать лицо, но чувствовал: выгляжу так, будто важнее дорога, чем её отражение. Аркан предложил компромисс – ехать так, чтобы каждый получил своё: красивые места останавливаем только по сигналу Ника, оператора. Остальное проезжаем.

Я кивнул. Хотя в голове уже клацало: если так и дальше, половины маяков не увидим. Вот она, разница. Ехать одному и ехать с командой. Два ритма. Два маршрута. Два смысла.

Через несколько часов, с остановками на селфи, дроны и просто постоять в тишине, мы добрались до границы Макаровского и Поронайского районов. В глубине леса, на холме, стоял Горянка – маяк, названный по реке, впадающей в залив Терпения. Семнадцать метров восьмигранного бетона. Выцветшая и сгорбленная башня стояла, как старый сторож, которому забыли сказать: охранять больше нечего. Его давно не навещали. Но он, кажется, не забыл ничего – ни 1986-го, когда его достроили, ни всех лет после.

Когда-то Горянка вёл суда к Поронайску. Белый проблесковый свет бил на тридцать километров, пробиваясь сквозь ночь, туман, шторм. Аппаратура и питание занимали пять этажей. Оставалась лишь узкая каморка для тех, кто дежурил и чинил.

В 2000-м его выключили. И в тот же год – вскрыли. Вынесли всё. Потом дверь заколотили, и он остался один в лесу.

Мы припарковали мотоциклы у заросшей тропы и пошли к маяку – одинокому великану, почти исчезнувшему в зелени. Трава была высокой, тяжёлой от росы. Она цеплялась за ботинки, удерживая. Ветер гнул кусты и деревья. Не сердился, но проверял: дойдём или свернём. Мы шли молча.

Маяк, как и положено старику, вблизи выглядел ещё старше. Сеть трещин на выцветших стенах. Заколоченная дверь. С противоположной стороны – перекошенное окно, прикрытое отогнутым ржавым железом.

Спутники полезли внутрь один за другим с почти детским азартом: запрет, тишина, щель в стене – и ты уже не турист, а первооткрыватель.

– Идёшь? – спросил Аркан.

Я посмотрел на маяк. Влезать в «душу» старика, про которого все забыли, казалось неправильным. Как будто тревожишь того, кто сам выбрал тишину. Но любопытство перевесило, и я шагнул следом.

Внутри было темно, сыро и бесконечно пусто. Ржавые обломки, щепки мебели, осколки механизмов – всё, что осталось от некогда живого внутреннего мира Горянки. Он, наверное, хотел бы рассказать многое. Но память стёрлась.

Мы шли осторожно, подсвечивая путь фонарями. Добрались до ржавой, ненадёжной лестницы. Несколько ступеней отсутствовали, болты держались кое-как. Аркан дёрнул за стойку – металл задрожал.

– Кто первый? – спросил он с кривой усмешкой.

Ответа не было. Тогда он полез сам. Остальные – за ним. Я – последним. И всю дорогу наверх жалел, что не остался внизу.

С вершины открывался вид, ради которого и лезешь по ржавой лестнице, сжимая зубы от страха. Охотское море уходило в горизонт, стирая границу между небом и водой. Всё сливалось в одно тяжёлое, ровное дыхание – будто само море вздыхало.

А если обернуться от моря, внизу, между зелёных холмов, змеилась Горянка – тонкая серебряная нить. Вдалеке угадывались башни Сахалинской ГРЭС, а за ними – едва заметный посёлок Вахрушев, почти призрачный в этой тишине.

Так маяк открывал сразу два мира: бесконечность моря и глубину земли. И каждый говорил своим голосом.

В такие моменты одновременно чувствуешь и малость, и вес. Будто тебя нет – и всё же именно ты смотришь. Но теперь к этому ощущению добавилась жалость – тяжёлая, как налёт времени на его стенах. Маяк отдал всё, что имел. Его обобрали. Заколотили двери, чтобы другим было труднее добраться и увидеть.

Глядя на маяк, думалось о тех, кто держит свет в себе. Пока он греет – к тебе тянутся. Пока удивляешь – ты нужен. Но любой свет рано или поздно тускнеет, и люди уходят дальше, к другому огню. Те, кто светил ярче всех, стареют в тишине.

А вокруг – другой свет: экраны в поднятых руках. Мы снимали себя на фоне моря, отправляли сами себе в будущее доказательства, что были здесь. Я лишь задержался на секунду в стороне. Ветер трепал рукав мягко, будто прощаясь. Свет от облаков скользил по склонам.

Я уже видел это. Где-то. Так, как мог видеть только один человек – мой дед. Владимир Андреевич Привезенцев. Фронтовик, фотокор, документалист. Он оказался на Сахалине сразу после войны – не по зову сердца, а по ходу истории. Архивы потом скажут: он снимал жизнь. Люди скажут: он снимал страну. А он сам просто снимал.

У него были камера, штатив, тяжёлая сумка и привычка вставать раньше других. Он успевал поймать свет до того, как его размоет день, пока город ещё не шумел. В его архиве – всё: портовые крановщики, школьники на линейке, дальневосточные пейзажи, рабочие смены. И – маяки. Даже те, которых теперь нет. Он снимал не для славы – на всякий случай. На случай, если никто другой не запомнит.

Сахалин он вспоминал без сентиментальности. С теплотой – да. С сожалением – нет. Он знал: остров – это не место, а состояние. Чуть в стороне от большой земли, чуть медленнее, чуть тише. Как пауза между кадрами.

Когда выпала возможность – уехал. Переехал во Владимир. Стал корреспондентом центрального телевидения. Но больших фильмов больше не снял. Только репортажи. Только программа «Время». Только хроника.

Он не жаловался. Перестал говорить о будущем. Показывал прошлое.

Я передал его киноархив в сахалинский фонд. Там плёнки, где ещё живы маяки. Где тропы не заросли. Где свет скользит по линзам, по башням, по лицам. В этих кадрах – его любовь. Без слов. Без поз. Без титров.

Иногда маяк – это не тот, кто светит. А тот, кто снимает свет. Кто оставляет след – не ради вечности, а чтобы потом вспомнили, как это было. Может быть, мой путь – продолжение его. Только теперь я не за камерой. Я в кадре. И если он показывал картину мира, я пробую передать чувство.

Он не стал знаменитым. Но оставил то, чего уже не снимешь.

И, может быть, в этом и есть суть света.

Он не требует признания.

Он просто есть.

Позади щёлкнул объектив: Ник поймал ещё один ракурс. Он не просил позировать,      просто останавливался и снимал.

Дима смеялся. Паша ругался на ветер. А я всё ещё стоял, прислушиваясь к тишине. Маяк хранил её. И я верил: дед понял бы это без слов.

Мы двинулись дальше – вдоль залива Терпения. Вода там знала больше, чем люди.

Следующим был Поронайский маяк – другой берег, другая тишина.

Маяки не ставят рядом. Между ними всегда есть расстояние.

Поронайск оказался противоположностью Горянки: полосатая чёрно-белая башня стояла у берега. Старше на двадцать лет, но казался бодрее. Его возводил в шестидесятых майор Шевелёв – тот самый, кто строил башни так, будто свет не имеет права гаснуть.

Издали маяк держался гордо. Вблизи трещины проступали явственнее, металл выцвел, но силуэт оставался прямым. Он по-прежнему стоял на посту.

Хотелось попасть внутрь. Но вокруг маяка тянулся высокий забор – не крепость, а напоминание о границе. Сквозь прутья уже угадывались силуэты и движение.

У калитки стоял смотритель. Лицо иссечено морщинами – следами ветра, соли, работы. Взгляд усталый, прямой. Сигарета тлела в пальцах, дым уходил к морю.

– Чего вам? – глаза скользнули по нам так, будто уже знали ответ.

В этом взгляде не было ни интереса, ни вражды – только равнодушие. Не человек, а закрытая дверь. На секунду захотелось развернуться. Но я сдержался, достал письмо с синей печатью областной администрации и протянул.

Взгляд упал на бумагу. Читать он её не стал.

– Не положено. Военный объект. Гражданские бумаги тут не канают.

Окурок вспыхнул и исчез под каблуком. Дверь за его спиной закрылась – конец разговора.

Мы остались снаружи. Поронайский маяк за забором был как своё, до чего не дотронешься. Чтобы не остаться совсем без материала, подняли в небо «fpv-пташку». Дрон завис на уровне крыши – пусть хотя бы он увидит то, что мы не сможем.

– Будет весело, если он сейчас с ружьём выйдет и начнёт по дрону шмалять, – сказал Аркан.

Мы засмеялись. Не потому, что смешно, а потому что иначе застываешь. Я представил, как смотритель стоит у окна и смотрит на нас. Возможно, для него это и было правильнее всего – сохранить границу.

Интересно, за кого он нас принял? За «блатных» рыбаков, которые, надышавшись вседозволенностью, решили устроить сафари на маяки? Или просто за лишних?

И всё же я не мог его осудить. Он хранил то, что ему доверили. В этом было больше правды, чем в нашем любопытстве. Горянка распахнулся и оказался пуст. Поронайск, напротив, закрылся – и, может быть, именно так сохранил себя.

Свет наружу не всегда спасает. Иногда тишина держит дольше.

– Поехали, – сказал я. – На сегодня маяки закончились.

– Не переживай, – Аркан подмигнул. – Мы тебе сейчас одно место покажем. Уверен, оценишь.

Дорожка вывела нас к тому самому месту, где широкая, метров двести, река Поронай впадает в залив.

– Любимое место здешних браконьеров, – тихо сказал Аркан. – Горбушу здесь бьют, когда идёт на нерест. А я просто приезжаю. На закат.

Место оказалось точкой покоя. Море уходило в горизонт – синее, глухое. Песок был тёмным, влажным, чуть плотнее обычного. Следы тянулись цепочкой – строки, которых никто не допишет.

С пляжа маяк виднелся отчётливо. Башня стояла на берегу, чуть в стороне. Почти рядом – и всё же за гранью. Будто говорила: вот я. Но не подходи.

Я смотрел и думал: может, Горянка ошибся, когда распахнулся? Может, не свет делает маяк маяком, а умение молчать?

И тогда, на этом фоне, всплыло другое лицо. Не башня – женщина. Для мира она была ничем. Для одного человека – маяком. Островок света посреди длинного одиночества.

Её звали Ирина Михайловна Каплан. Но у нас дома её называли просто: Капланиха. С уважением. С иронией. С любовью.

В её фамилии всегда звучала тень другой Каплан – той самой Фанни, что в 1918-м стреляла в Ленина и на всю жизнь превратила фамилию в чёрную метку. В Москве она могла быть клеймом, на Сахалине – поводом для шутки.

Она приехала на остров по распределению в 70-м. Экономист с красным дипломом, москвичка. В столице с такой фамилией карьеру не строили. В Сахалинском Госплане нашлось место. Скромное, но надёжное. За тридцать лет работы ей дали 16-метровую комнату в общежитии. Без кухни, но с окном. Правда, окно выходило не на Кремль, а на мусорные баки и снег.

Она была одна. Мужчины в её жизни появлялись, но, как она говорила, «только чтобы доказать, что одиночество – это благо». Зато в её комнате были книги. Много. Книги на полках, в стопках, под столом, в сумке. Пахло полированным деревом, кофе и лёгкой печалью.

С мамой они разговаривали о Москве. О театрах, книгах, пластинках. Слушали Высоцкого, пили красное и вспоминали то, чего не было. А потом смеялись. И тогда звучал мой любимый вопрос:

– Капланиха, ты зачем в Ленина стреляла?

Она умерла тихо. Во сне. В своей комнате. Так и не вернувшись в Москву. Так и не побывав там ни разу после того самого распределения. В её паспорте Москва значилась как место рождения. Но не как пункт назначения.

Иногда маяк – это не свет, а фамилия. Которая тебе дана, но с которой ты всё равно не туда плывёшь. И всё равно держишься. Не сдаёшься. Читаешь. Работаешь. И веришь, что смысл есть, даже если он прячется в строчках, которые перечитываешь по ночам.

Она не сделала карьеры. Не стала знаменитой. Но, может быть, именно она и была самой честной москвичкой на всём Сахалине. Потому что не строила иллюзий и не теряла достоинства. Потому что умела не плакать, а читать. Потому что не стреляла в Ленина – но точно знала, почему это смешно.

Ветер усилился. Песок под ногами хрустнул. Где-то в стороне завёлся мотоцикл,     и время вернулось в привычное русло.

– Эй, писатель, – позвал Аркан. – Поехали, закат закончился.

Я обернулся. Маяк всё так же стоял вдали – прямой, молчаливый. Он не прятал свет. Он его берег. Не от тьмы – от лишних глаз.

Глава 4

Пилсудский. Каторга. Нивх

1888 г.

Каторга дышала. Смотрела, ждала – когда ты упадёшь.

Сотни кирок били в породу. И снова. И снова.

Недели хватало, чтобы этот ритм навсегда вселился в виски. Закроешь глаза – он продолжает стучать, как часы Судного дня.

Но бессонница приходит не сразу. Первые месяцы новичок падает без сил и спит мёртвым сном.

Пилсудский был не из таких.

В нём не было злобы – и потому его уже мысленно списали. Даже те, кто ещё держался.

Но Бронислав стоял. Не потому, что сильнее. А потому, что исчезнуть было бы слишком просто.

Иногда ему чудилось: в этой шахте когда-то уже жил кто-то, похожий на него, и тоже искал свет. Если он выжил – значит, и я смогу.

Поначалу работа не шла. Руки сдавались быстрее породы. Кровь из язв стекала по древку, делая его скользким. Пыль забивалась в глаза, стояла в лёгких. Казалось, даже мысли покрыты угольной крошкой.

Но Пилсудский молчал и терпел. Здесь никто не делал скидок – ни на происхождение, ни на образование. Да и какое образование? Недоучка-первокурсник, отчисленный за политическую статью.

Таких не уважали. Уголовники – воры и грабители – считали политические преступления пустой блажью. Жил себе студент, всё имел, а возомнил: царя – в утиль, бомбы – собирать.

– От скуки, – пробурчал как-то надзиратель, – хмурый, с тяжёлыми бровями.

– Скука тут ни при чём, – возразил Бронислав.

– Да ну? – хохотнул тот. – Кабы думал, где денег достать, чтоб не подохнуть с голоду, как зиму пережить, – не кидал бы бомб, уж поверь.

Возразить было нечего. Пилсудский мог бы сказать, что сама власть держит народ в нищете, чтобы о свободе и не помышлял. Но на спор ушли бы силы, а впереди ждала норма. Он только бросил:

– А я уже и не думаю. Иначе кирку в руки взять невозможно.

– Вот и не думай, – усмехнулся надзиратель. – Чем меньше думаете, тем нам меньше хлопот.

И ушёл.

Бронислав снова взялся за кирку. Пыль вздымалась облаком. В полумраке шахты перед ним двигались заключённые под тяжестью мешков с рудой. Казалось, от этих людей остались лишь тени – бледные, готовые исчезнуть при первом луче света.

Иногда в шахтах кричали. Кто-то падал от усталости или терял сознание. Никто не подходил – боялись гнева надзирателей. Бронислав видел, как его сосед по бараку, Василич, худой старик с печальными глазами, рухнул под тяжестью глыбы. Тюремщик подошёл, ударил его дубинкой и приказал другим:

– Уберите тело. Работа должна продолжаться.

Василич застыл на камне. Бронислав шевельнул плечом – под робой зашелестела бумага: обрывок письма от брата. Слова стерлись, но чернила пахли ладаном. Он хранил его, как святыню. Не ради смысла – ради памяти.

– Чего застыл?! – рявкнул из-за спины надзиратель. – У тебя руки для работы, а не для отдыха!

Чуть не рухнув, Бронислав продолжил – дрожащими руками, но без паузы.

Минуты текли, как грязь по стене. Время здесь не имело ни начала, ни конца – только удары кирки и хруст костей. Единственным ориентиром был ближайший надзиратель: его дубинка глухо постукивала о стену, задавая ритм. А ещё – его окрик: знак, что смена окончена.

Каторжники падали. Надзиратель добивал их равнодушием. Бронислав всё яснее понимал: здесь человек – лишь расходный материал. Упадёшь – спишут. А на твоё место встанет очередная тень. Очередной преступник останется в шахте навсегда, под грудой камней. Здесь человек держится только тем, что не дал себе упасть.

Постепенно он научился работать так, чтобы не падать от усталости к обеду и не вызывать у надзирателей вопросов. Чтобы выдержать, Пилсудский делил день на простые задачи. Так шахтёр дробит валун – не одним ударом, а сотнями мелких.

Первой задачей было встать с нар.

Потом – умыться, дожить до завтрака, дотянуть до обеда, протянуть до ужина.

Каждая задача включала в себя ещё меньшие: шаг, вдох, глоток. Иногда новые появлялись сами – вырастали из обстоятельств.

Так, за ужином одного дня пришлось решать ещё одну: выковырять червяков из хлеба.

– Ломоть съесть невозможно! – возмутился сосед-каторжанин. – Всё в опарышах!

– Хочешь – ешь. Не хочешь – хлеба не будет, – отрезал надзиратель.

– Пусть породу грызут – всем польза будет, – добавил второй и расхохотался.

Они гоготали. А каторжане, сдерживая рвоту, всё же пытались насытиться гнилой краюхой.

Следующая задача – дойти до своего угла барака, пока желудок не свело в узел.

Пилсудский справлялся. Но у соседей случалось всякое: кто-то травился тем же хлебом, кто-то ссорился и оказывался задушенным в ночи. Бронислав держался в стороне от конфликтов – и потому врагов не нажил, дышал чуть свободнее, насколько позволяла обстановка.

Иногда под утро, до смены, он выходил на снег. Над сопками стояло молчание – неподвижное, как до слов. Ни звука: только тонкий скрип шагов да синева в просветах между деревьями. Небо будто вспоминало, что оно тоже часть жизни, а не крышка над ямой. В этот единственный миг каторга отступала. Не исчезала – просто дышала тише. Как зверь, уставший следить.

И всё же в этой рутине случались неожиданности.

Днём в шахте кто-то шепнул: к ним прибыл новый – огромный, с лицом, будто из глины вылепленным. Никто не знал, откуда он.

После смены, в душном бараке, Пилсудского ждала очередная задача – дойти до своего угла и не поскользнуться в грязи. С весной из дырявой крыши текла вода, земляной пол размокал, и люди часто падали.

К счастью, его место было в «сухом углу». То ли потому, что эту часть барака прикрывали ели и лёд дольше держал крышу, то ли кровля здесь ещё кое-как сдерживала поток. Держась за чужие нары, Бронислав пробирался к своему лежбищу.

Он уже представлял, как опустится на доски и заснёт под аккомпанемент каторги: влажный и сухой кашель, шёпотки, бубнёж охранников за стеной, плеск воды, падающей в лужи. Эти звуки не отпускали даже ночью – будто сам ад решил не даровать им роскоши тишины.

Нары, на которых он ютился, были единственным пространством – крошечным островком свободы, где ещё можно было почувствовать себя человеком. В тот вечер тишина вползла в барак, как хищник.

Добравшись до нар, Пилсудский увидел: на его койке лежало не препятствие – приговор, от которого опускаются руки.

Прогнать огромного спящего нивха в старом, пропахшем рыбьим жиром бушлате – задача, от которой он ощутил не страх, а пустоту. Нивх лежал так, будто знал: его место не обсуждается. Лицо – тёмное, как мокрый речной камень. Тяжёлые веки, широкие скулы. Дыхание – ровное, с лёгким посвистом, будто ветер ищет щель в скале. От него веяло чем-то нерушимым: лесом, тюленьим мясом и тем, что не называют, но чем живут те, кто никогда не формулирует правил. Он лежал так, будто сам Сахалин занял его нары.

Бронислав застыл, как зверь у кромки воды. Внутри – не прыжок, а качание: между яростью, усталостью и пустотой.

Путаясь в сомнениях, он решил, что ошибся пролетом и подошёл к чужим нарам. Но нет – соседи были свои: вон Мишка, ростовский вор-рецидивист, наверху валяется, ногой мотыляет.

– Это кто, не знаешь? – спросил Пилсудский.

Мишка свесился, глянул на нивха, тихо присвистнул:

– Дела… Не, впервые вижу. Чё, будить будешь?

Бронислав пожал плечами. Мишка навис сверху, с азартом наблюдая, как за редким представлением.

В растерянной безрассудности Пилсудский тронул нивха за плечо и резко тряхнул:

– Эй, уважаемый.

Нивх тихо заворчал, но глаз не открыл. Тогда Бронислав потряс его сильнее.

Одно веко приподнялось. Чёрный зрачок, как уголь, словно бездонная яма, недобро уставился на поляка.

– Это мои нары, – сказал Пилсудский. Голос дрогнул, как мокрая верёвка: не порвался, но натянулся до боли.

– И? – усмехнулся нивх, не меняя положения.

Бронислав почувствовал, как закипает злость. После дня боли и унижения он не собирался пасовать перед бугаем.

– Убирайся! – рявкнул он.

Наступила тишина. Десятки глаз уставились на Бронислава и на нивха, занявшего его нары. Теперь пришло время удивить бугая: всем в бараке было ясно – такое обычно не терпят.

Нивх медленно сел, свесил огромные ноги и с каменным лицом уставился на обидчика. Он будто ждал, что Пилсудский опомнится и отступит. Тот колебался, но понимал: шаг назад равен исчезновению. Сорвалось:

– Встал!

Узкие глаза нивха налились яростью. От взгляда у Пилсудского дрогнули колени, во рту пересохло. Он стиснул зубы. Не сдастся. Не отдаст последнее – крошечное место, где ещё можно дышать.

Нивх медленно поднимался, словно выкарабкиваясь из сна.

– Бей! – не выдержал Мишка.

Но Бронислав замешкался. У него не было каторжного навыка – ударить первым в самый уязвимый момент. А это, возможно, был единственный шанс. Нивх выпрямился, и Бронислав почувствовал себя маленьким – будто напротив стояла сопка.

Глядя прямо в глаза, нивх сказал негромко – так, что холод прошёл по коже:

– Повтори.

Пилсудский шумно сглотнул. Дыхание сбилось, пот скользнул по спине. Но он не отступил:

– Это мои нары. Иди на свои.

Нивх склонил голову, затем медленно протянул руку вперёд. Бронислав напрягся, решив, что тот схватит его. Но нивх лишь указал на угол барака, где по стене стекала вода:

– Там моё место. Меняйся.

Сердце Бронислава билось так громко, что казалось – его слышат и за стенами барака. Он понимал: уступи сейчас – потеряешь не нары, а себя. Станешь тенью.

– Не пойдёт, – сказал он глухо. Тише добавил: – Но можем передвинуть твои нары сюда.

Эти слова застали нивха врасплох. Видно, он не подумал о таком простом решении.

Нивх выдохнул, как ветер у моря, и кивнул. Смахнул волосы с глаз и шагнул к своим мокрым нарам. Бронислав последовал за ним, чувствуя, как напряжение спадает, оставляя пустоту и разочарование у соседей, ожидавших кровавой развязки.

Вместе они подняли мокрые нары и потащили деревянную конструкцию на сухое место. Доски скрипели, грязь чавкала, и в этих звуках впервые слышался не страх, а начало – пусть и без слов.

Когда установили нары на новом месте, бугай протянул руку:

– Азрун.

Пилсудский удивился: это было первое слово нивха без нажима, без вызова. Он медленно сжал ладонь:

– Бронислав.

Нивх кивнул ещё раз, улёгся и закрыл глаза. Дыхание стало ровным, глубоким. Бронислав стоял, глядя на нового соседа. «Просто уснул», – подумал он. Как будто всё это не имело значения.

Он тоже лёг на свои отвоёванные доски, и сон сморил его мгновенно.

Утром нивх уже сидел на своём месте, рядом с Пилсудским, молча перебирая в руках кусок ткани или верёвку. Поляк и бугай встретились взглядами – и на миг между ними повисло молчаливое понимание. Нивх не улыбнулся, не произнёс ни слова, но короткий кивок говорил громче слов. Бронислав ответил тем же и поднялся на построение: впереди ждал скудный завтрак и новая смена.

Когда спустились в шахту и снова взялись за кирки, нивх оказался неподалёку. С силой, что казалась нечеловеческой, он легко поднимал тяжёлые камни, освобождая путь другим. Бронислав следил краем глаза и заметил, как нивх тоже смотрит на него: не из любопытства, а чтобы убедиться, не рухнул ли он в этой яме сегодня.

Словно вчерашняя история с нарами связала их невидимой нитью, и теперь оба невольно держались друг за друга. Нивх, вероятно, только прибыл и ещё не успел обзавестись знакомствами, а Брониславу его сосед казался существом иным – плотью от плоти самого Сахалина.

Вечером после ужина Бронислав улёгся на нары и увидел: бугай уже спал мертвецким сном. Вдруг здоровяк показался абсолютно беззащитным. Он не был врагом – но на каторге порой и друзья опасней. Здесь доверие испарялось быстрее, чем воздух в бараке. Любая связь – как трещина в камне: одно неосторожное движение – и всё рушится.

Он присмотрелся. Губы нивха едва шевелились, будто он говорил во сне. От него пахло рыбой и углём. Лицо – грубое, но спокойное; брови слиплись от пота. На виске блестела капля – не то слеза, не то сырость. И вдруг, не просыпаясь, он тихо вздохнул – как зверь, что даже во сне чует взгляд.

За стенами барака разнёсся крик. Голос надзирателя хлестнул по тишине. Бронислав закрыл глаза. Сон накрыл его тьмой, глухой, как шахта.

И в самой глубине этой тьмы впервые вспыхнул белый огонёк. Он был далёк и не спешил приближаться – будто и свету было страшно войти в этот мрак.

Глава 5

Жонкиер. Дуэ

8 сентября 2024 г.

Вправо темною тяжелою массой выдается в море мыс Жонкиер, похожий на крымский Аю-Даг; на вершине его ярко светится маяк, а внизу, в воде, между нами и берегом стоят три остроконечных рифа – «Три брата». И всё в дыму, как в аду…

А. П. Чехов

Александровск-Сахалинский просыпался с запахом рыбы и сырого дерева. Город, некогда называвшийся столицей острова, теперь жил тише: облупившиеся фасады, выцветшие вывески, пустые улицы, по которым ветер гулял свободнее, чем люди. Мы ночевали в отеле-общежитии, единственном «приличном» месте в округе. Его коридоры были длиннее снов, а эхо шагов жило дольше постояльцев.

С утра было ясно: дорога уже внесла поправку. Мы собирались к мысу Жонкиер – почти вовремя, почти в настроении, почти уверенные, что знаем, зачем едем.

В машине сопровождения накануне забыли выключить фары. Мёртвый аккумулятор, возня, замена. Всё по классике экспедиции: здесь приключения приходят раньше света.

– Такими темпами, если хотим увидеть все маяки, придётся заякориться на Сахалине. Месяца на три, – буркнул я, натягивая шлем и глотая раздражение.

– Макс, это дорога. Сам знаешь, – пожал плечами Костя, наш главный по технике и философии терпения.

Занудствовать на Сахалине – последнее дело. Я кивнул с лукавой улыбкой:

– Ладно, поехали. Сегодня один маяк – у нас почти выходной.

Дорога вела к Александровскому тоннелю – узкому ходу, вырубленному каторжниками в каменной глотке мыса Жонкиер. До его появления к маяку пробирались только в отлив: по узкой отмели вдоль скал, крадясь, словно по пасти древнего ящера. Именно сюда, к скале, в 1881 году согнали приговорённых «бурить» берег – кирками и голыми руками.

Полтора века спустя тоннель осел, свод прогнулся, с потолка сыпались камни. Это было скорее воспоминание о дороге, чем дорога.

– Я на разведку, – сказал Костя и нырнул в чёрный зев хода. Вернулся минут через десять:

– Проехать можно. Но осторожно.

Мы завели мотоциклы и въехали в тоннель.

Камень дышал сыростью. Стены холодили запястья даже сквозь перчатки. Свет фар тонул в черноте, будто не хотел тревожить то, что не исчезло, а затаилось.

И вдруг – свет. Резкий, как вскрик. Мы вылетели из тоннеля, как воздух из закупоренной памяти. Он ударил в лицо. Дышать стало легче. Но мысль тянула назад – туда, где шевелилась тьма, где всё ещё стоял запах камня, уставшего быть камнем.

– Сколько здесь горбатилось? – спросил я в пустоту.

– Двести, – ответил Аркан.

Тихо. Без нажима.

Будто знал каждого – по дыханию, по молчанию, по усталости.

– Работали два забоя, – сказал Андрей Цой, останавливая мотоцикл. Голос его был сух, как сыпучий камень. – Долбили навстречу: сто на сто. Но не сошлись. То ли рука дрогнула, то ли «авось» подвёл.

Он замолчал. Только двигатели тихо дышали рядом.

– Управление решило наказать. Двести плетей – виновному.

Но виновного не нашли. И тогда дали по удару каждому. Чтобы не убить, но проучить. Сахалинская арифметика: один не выдержит, а двести по одному – да.

Мы молчали. Даже ветер стих. Костя снял шлем, провёл ладонью по затылку – жест словно случайный, но в нём жила усталость. Не сегодняшняя, а давняя, впитанная.

– Учили командной работе, – хмыкнул он. – В духе времени.

– Всё так, – кивнул Аркан. Медленно, будто повторял не фразу, а шаг. – Одного бы ушатали, а так – по шлепку на брата. Перетерпели. Потом всё переделали сами.  Инженера притащили… фамилию не помню.

Он смотрел не на нас, а в склон. В землю. Как будто там, под дерном и глиной, ещё дышали удары. Не даты. Не имена. Только ритм. Только звон железа и медленное «терпи».

– Карл Ландсберг, – сказал я, глядя в ту же точку. – Инженер, купец. Его лавку Чехов навещал, когда был тут. С его помощью тоннель достроили в 1883-м.

Два года. Восемьдесят семь метров.

Если вглядеться в темень, куда день за днём бил человек, становится ясно, почему время на каторге не идёт.

А стоит. Как скала. Как срок.

В бухте за тоннелем нас ждали Три брата, три скалы в полукилометре от берега.

Одно из здешних сказаний говорит: в стародавние времена море выбросило кита. Три брата-нивха из рода Хэнг решили принять этот дар – с простым гастрономическим интересом. Сестра тоже хотела пойти, но мать удержала: по обычаю женщинам нельзя было смотреть на море, пока мужчины добывают пищу. Но запрет оказался слабее любопытства. Сестра пошла следом. Молча. И, как бывает в старых преданиях, братья окаменели – стали скалами. А сестру изгнали. Говорят, с тех пор её дух бродит по склонам: воет в расселинах, кричит в океан – словно предупреждает, что берег рядом.

Некоторые моряки клялись: сперва видели свет маяка, а потом слышали голос. Глухой, гортанный, словно пытающийся вымолить прощение. Особенно любят вспоминать об этом за столом. Когда бутылка клонится к горизонту, и прошлое вдруг кажется правдой больше, чем настоящее.

Напротив Трёх Братьев, на высоком уступе, стоял маяк Жонкиер – тот самый «белый домишко», как сдержанно-презрительно назвал его Чехов в сахалинских записках.

Пока мы смотрели на бухту, картина была ясной и строгой: три скалы торчали из моря, как чёрные лезвия; волны дробились о них в белую пену; чайки кричали, будто спорили с ветром, и этот спор разносился по всей бухте. Воздух был солёный, резкий, словно натянутый канат.

Ветер будто ждал продолжения легенды, и я добавил свою историю:

– Жонкиер многие считают первым русским маяком на Сахалине. Но первый был в Дуэ – в 1860-м, когда начали добычу угля. Деревянный, простой. Прожил недолго. Потом каторжный центр перенесли в Александровский пост, и тот огонь стал бесполезен – с рейда его уже не видели. А в 1884-м тайфун окончательно добрался до башни.

Тогда выбрали Жонкиер. Мыс выдавался в море, был заметен издалека. Свет с него покрывал и Дуэ, и Александровск. Строили год. Весной 1886-го зажгли.

В 1897-м Жонкиера перестроили. А в русско-японскую войну повредили: команду разогнали, смотрителя взяли в плен. Но после Портсмутского мира всё вернули на место – отремонтировали, снова зажгли огонь. Будто маяк выдержал свою собственную осаду.

Потом шли годы. Его латали, меняли оборудование, забывали. Он светил. Молчал. Стоял. Сквозь войны, штормы и равнодушие. Напоминал старого вахтенного – скрипящего суставами, ворчливого, но надёжного.

Он не звал и не жаловался. Просто светил. Но даже каменным старикам приходит срок.

В 1978 году склон бухты Дуэ пополз в море – песок, гравий, равнодушие. Башня треснула, стала клониться, будто потеряла точку опоры. Дом признали непригодным. В 1985-м построили дублёра – низкую металлическую башню с отдельным фонарём.

В 1996-м огонь окончательно перенесли на него. Казалось, история Жонкиера завершена. Старик остался в темноте. Но через четыре года случилось невозможное: наклон остановился. И свет вернули. Пусть ненадолго. Потому что даже время иногда склоняет голову перед тем, кто остался стоять.

Добраться от моря по отвесному склону не смогли даже Костя с Арканом – те, кто по бездорожью ездит, как по автобану. Что уж говорить о нас, московских байкерах, для кого земля чаще асфальтовая, чем живая. Пришлось вернуться к тоннелю.

Теперь его сырая темнота не пугала. Завалы казались знакомыми, брёвна – не врагами. Чёрная полоса шин на камне тянулась впереди, как молчаливое напутствие. Тоннель оказался учителем: сначала пугает, потом показывает дорогу.

Когда вышли на свет, сделали крюк через Александровск-Сахалинский. Пошли к маяку по верхней дороге – старой советской просеке, о которой вряд ли кто вспоминал в последние десятилетия.

Серпантин тянулся между осенних сопок, осыпал листьями, дышал редкой теплотой. Мы ехали молча. Всё выше.

Солнце ложилось на плечи. Пространство раскрывалось медленно. Дорога будто знала: спешить некуда.

На вершине выяснилось: мыс с маяком остался метрах в трёхстах ниже. К нему вела тропа – едва заметная, заросшая бамбуком, мхом и временем. Спуститься – не беда: хоть на байке, хоть на заднице. А вот обратно?..

Раздумывать не дали: Костя с Арканом уже катились вниз. За ними, радостно ревя моторами, без тормозов сорвались москвичи. Я щёлкнул пару кадров, поджал задний тормоз, как будто сомнение, и поехал следом.

С высоты маяк на уступе напоминал гриб – странный, с зеленоватой шляпкой и выцветшей ножкой. Но стоило поравняться с Жонкиером, как всплыл образ шамана-айна: того, кто прожил дольше срока и выстоял там, где другие падали. Потрёпанный, иссушенный, но всё ещё стоящий.

Жонкиер, словно шаман, прошёл сквозь тьму: каторгу, японскую оккупацию, советскую лихорадку, забвение. Он не только светил – он терпел. Теперь же казалось: душа ушла сквозь трещины, похожие на иссохшие ветви старого дерева. Тело осталось. Без дыхания.

Он стоял заколоченный и забытый. Ступени, разошедшиеся со стенами, зияли провалами. В выбитом окне виднелась обвалившаяся крыша. Стены облуплены. Внутри – как после взрыва. Вход в развалины исчез под завалом – балки, кирпич, время.

Через пару лет здесь останется просто курган, поросший травой. Без таблички. Без имени. Только ветер будет гладить склон, как спину того, кто ушёл. Но – странное дело – казалось: Жонкиер уходил иначе. Не как Горянка, не как сломанный. А как исполненный долга.

Он стоял с поднятой головой – как вахтенный, у которого больше нет смены, но он всё равно выходит на мостик. Стоит, потому что был. Потому что светил. Потому что – должен. Он смотрел на преемника – молодого, блестящего, холодного – и будто говорил:

«Продолжай. Я отстоял. Теперь ты».

– В детстве дед привёл меня сюда, – сказал Аркан, не отрывая взгляда от маяка. – Он считал: Жонкиер – плоть от плоти острова. Если ты мужчина, должен здесь побывать.

– А я здесь впервые, – признался я. – В наше детство такие места были за забором.

Аркан усмехнулся уголком губ:

– Значит, сейчас и есть то самое время.

Мы молча бродили вокруг. Грустили о нём и о себе. Море растягивало время, как волну к отливу, – медленно, почти бережно. Четыре часа пролетели, как чайка над скалами: бесшумно, будто их и не было вовсе.

Я отошёл в сторону, сел на камень, обросший лишайником. Ветер коснулся лица – и это уже был не ветер, а ладонь. Осторожная, лёгкая, чужая. В этом касании вдруг отозвалось что-то знакомое. Как радио, внезапно поймавшее волну из другого времени. Тишина держалась, как натянутая струна.

Иногда тени длиннее людей. Иногда – короче. Всё зависит от того, куда падает свет.

И в этот момент свет лёг так, что вытянул из памяти мою собственную историю.

Его звали Алёша Протопопов. Первая любовь моей мамы. Возможно, единственная настоящая. Я никогда не видел его, только слышал. Он был не человеком, а радиоволной, улавливаемой из прошлого.

Он погиб в 1964 году. Пассажирский Ил-18 разбился на подлёте к Южно-Сахалинску. На борту – восемьдесят семь человек. Не выжил никто. В официальной хронике остался список имён. В семейной памяти – молчание и лёгкая дрожь в голосе, когда случайно всплывало его имя.

Мама рассказывала о нём редко. Словно стоит назвать его имя вслух, и память      рассыплется.

В детстве я не понимал, почему в нашем доме вечерами бывало так тихо. Словно кто-то не пришёл. Потом понял: тот, кто не пришёл, – и был он. Он не стал моим отцом. Не успел. Его не пустили – не люди, не судьба, а железо, ветер и ошибка высоты.

Иногда маяк – это не тот, кто указывает путь. А тот, чьё отсутствие делает путь возможным. Тот, кто не вошёл в твою жизнь, но определил её своей недостачей. Алёша Протопопов – не мой отец, но, может быть, его отсутствие и есть причина, по которой я здесь: в этой точке, в этой экспедиции, в этом романе.

Если бы он не сел на тот рейс, всё было бы иначе. Другая семья. Другая биография. Другой я. Или не я вовсе.

Мы редко думаем о том, сколько в нашей жизни зависит от тех, кто не дожил. Не сказал. Не успел. Ушёл в небо, не долетев до земли.

Иногда самые сильные маяки – это те, которых никогда не было.

– Было бы неплохо доехать в лагерь к ужину, – негромко напомнил Аркан.

Я поднял глаза: море снова стало просто морем. Без трагедии. Без притяжения. А Жонкиер стоял, как прежде, – заколоченный, но не забытый. Словно знал: его свет сохранился. Пусть не в фонаре, но в тех, кто сумел его увидеть.

Аркан ни на что не намекал, но мы переглянулись – и кивнули. Без слов. Всё уже было ясно.

Чтобы вернуться, нужно было взобраться на вершину сопки. Первые попытки вышли нелепыми: мотоциклы скользили, а мы валились на бок, как кегли в высокой траве. Тогда Костя с Арканом предложили единственный разумный вариант: они поднимутся на наших мотоциклах, а мы заберёмся пешком. Так и пошли. Мы с москвичами запыхались, но дошли. Ждали наверху, ловя дыхание и ветер.

– Мои скиллы всё ещё на уровне «младшей группы», – усмехнулся я, глядя, как Костя ловко втащил мой мотоцикл.

– Погоди, – ответил Аркан. – Через неделю все будете как прорайдеры. Даже ты.

Володя, добравшись последним, присел у валуна, вытер лоб, поднял голову и усмехнулся:

– Ну и подъём.

Он достал телефон, сфотографировал камень. Отметил: был здесь.

Когда операция подъёма завершилась, мы снова двинулись в путь. Около десяти километров вдоль берега – и дорога спустилась в узкую, выдутую ветрами котловину. Здесь, среди травы и камней, когда-то родилось первое русское поселение на Сахалине – Дуэ.

Сюда, между прочим, мечтал попасть сам Наполеон. В экспедицию 1787 года амбициозного корсиканца французский мореплаватель Лаперуз с собой не взял. История умалчивает, обиделся ли Бонапарт.

До прихода Лаперуза село называли просто и утилитарно – «пост на острове Сахалин», а иногда и вовсе – «Сахалинское зимовье». Но великие моряки, как известно, не терпят безымянного. Лаперуз дал ему имя – короткое, звонкое, чужое: Дуэ.

Откуда оно взялось, спорят до сих пор. По одной версии, это городок на севере Франции. По другой – переделанное нивхское «Руи», означающее «водоворот» или «сильное течение». Эта вторая версия звучит правдоподобнее: в этих местах издавна жил род Руи – нивхи, разговаривавшие с морем на своём языке.

На въезде в село нам помахал щуплый старичок. Махал так, будто привык встречать приезжих всю жизнь с тех пор, когда Дуэ был живым поселением.

Мы остановились. Заглушили моторы. Старик прищурился, улыбнулся и спокойно сказал:

– Добро пожаловать в Дуэ. Первую столицу Сахалина.

Пахло от него аптекой и выстиранной ватной курткой. Двигался он мягко, с осторожной плавностью музейного работника – той, что появляется у всех, кто живёт рядом с прошлым. Не тревожит его. Не разгоняет память.

– А Александровск как же? – усмехнулся Аркан, щурясь на солнце.

– Не хочу обидеть уважаемых тамошних, – ответил старик. – Но, как ни крути, всё началось у нас. В 1850-х русские моряки сюда первыми добрались, в уголь вцепились. Пост поставили. Потом – огороды. А там – дорога, жизнь, история. Остров стал просыпаться.

– Вы сами это застали? – спросил Костя с прищуром.

Аркан бросил взгляд, и Костя тут же осёкся. Но старик только рассмеялся:

– А как же без юмора? Без него – ни туда, ни сюда. Нет, не сам. Но прадед видел. Дед помнил. Отец рассказывал. А что не рассказал – книги дополнили. Я – Михаил Семёнович. Хотите – покажу, где история рукой тронута.

– Хотим, – сказал я. Остальные и кивнуть не успели.

Он выпрямился, повернулся и пошёл. Мы за ним.

Старик показал на уголок, заросший бурьяном:

– Здесь стоял первый православный храм. Говорят, Иннокентий здесь молился. Да, тот самый – святитель. Его след, кажется, до сих пор осел в здешней пыли.

Мы шли за Михаилом Семёновичем, и его голос, ровный и негромкий, будто сам расчищал тропу не только меж сорняков, но и сквозь десятилетия. Вёл нас, как хранитель этих мест: медленно, но безошибочно.

– И про каторгу расскажу, – сказал он тише. – Дед мой любил повторять: «Вокруг вода – посредине беда». Так говорили тогда про наш остров. Первый каторжанин, Иван Лапшин, прибыл сюда ещё в 1850-х. Потом другие. А к семидесятому году – уже полторы тысячи ссыльных. А Дуэ – три сотни. Места не хватало, вот и начали Александровку строить. Это уже к девяностым.

– Об этом и Чехов писал, – кивнул я.

Михаил Семёнович скривился, но тут же хмыкнул – не то с досадой, не то с улыбкой. И почти ласково произнёс:

– «Страшное, безобразное и во всех отношениях дрянное место, в котором по своей доброй воле могут жить только святые или глубоко испорченные люди». Это он так про нас, Антон Павлович.

Он замолчал. Смотрел в сторону моря. Волны лениво облизывали берег, катясь снова и снова, будто время здесь не шло вперёд, а возвращалось к началу.

Мы стояли рядом. Молча. Словно ждали, что остров всё-таки скажет.

– Не только, – произнёс я наконец. – Но в целом близко.

Чехов описывал Дуэ и строже, и мягче одновременно. Почти бухгалтерски точно, но с той русской тоской, что не лечится ни морем, ни прогрессом:

«…расщелина, в которой и находится Дуэ, бывшая столица сахалинской каторги. В первые минуты, когда въезжаешь на улицу, Дуэ даёт впечатление небольшой старинной крепости: ровная и гладкая улица, точно плац для маршировки, белые чистенькие домики, полосатая будка, полосатые столбы…»

А дальше его взгляд скользил вниз, вглубь поселения:

«…в обеих [слободках], особенно в левой, тесно, грязно, неуютно… без дворов, без зелени, без крылец… участки земли – по четыре квадратных сажени, а пахотной земли – всего восьмая часть десятины…»

Я повернулся к Михаилу Семёновичу:

– Удивительно… Больше века прошло, а строки словно всё ещё держатся в воздухе. И запах дерева, и эта теснота, и вы сами – как будто всё это не исчезло, а просто научилось жить тише.

Он ничего не ответил. Только кивнул.

– Резкие у него слова, – тихо вздохнул он. – Но что ж… хоть один тогда увидел. И записал. А теперь и вы видите. Значит, не зря живём.

Он помолчал.

– Тогда, знаете, из всех достопримечательностей было две тюрьмы. Воеводская – вообще ад на земле, как поговаривали. За крупные – виселица, за мелкие – кнут. А зимой солнце всего часа на три показывалось. Остальное – тьма беспросветная. Белого света каторжники не видели совсем. Потому как японцы высадились в пятом, зэки первыми эту тюрьму и сожгли. С концами.

– Как при японцах жилось? – спросил Аркан.

– Удивительно, но спокойно, – пожал плечами Михаил Семёнович. – Мы ж на пятьдесят первой параллели. Уже российская территория, не ихняя. Но лет двадцать уголь отсюда всё равно потихоньку тянули. Царю до нас тогда дела не было. А как советская власть вернулась, японцы сначала поклонились, потом улыбнулись… и концессию подписали. Официально. Только после Победы их окончательно попросили. По-хорошему.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.