А.В. Манин-Уралец
"Три кашалота". Кровь червячных нор. Детектив-фэнтези. Книга 8

I

Генерал Георгий Иванович Бреев прохаживался по просторному кабинету, думая о своем брате, участвующем в комиссии по внесению поправок в Конституцию России. «Ну, Григорий Иванович, не подведи! – говорил он. – И о моей просьбе не забудь!..» Оба они, имевшие разных отцов, – так распорядилась судьба, – были Ивановичами и в чем-то похожими именами и даже фамилиями: младший был Бодреев. Отец Бреева, коренной москвич, был назначен прокурором в одну из северных окраин, в Ненецкий автономный округ, где героически погиб, оставив жену с малолетним сыном. Там он и был похоронен. Бреев не раз посещал те края, места своего детства, и даже пережил бурный роман. Брат Григорий, сын известного конструктора подземных комбайнов, появился на свет на десять лет позже, в Норильске. Сейчас ему не было и тридцати, но он уже был известным специалистом, работал в арбитражном суде, имел ученое звание доктор юридических наук. Учился он у знаменитого профессора Митина, и с группой ученых внес предложение о внесение в основной закон статьи, исключающей передачу российских земель иноземцам на каких бы то ни было условиях. И вот он, Георгий, попросил брата поспособствовать включить в проект конституции некоторые дополнения о защите северных шельфов, показавшиеся ему очень важными: чтобы все земли России считались открытыми местными народами с русской душой – душой, изначально воспитанной на справедливости и уважении ко всем людям. Чтобы ни один потенциальный интервент не посмел бы даже заикнуться о том, что если бы он пришел на земли российских народов прежде русских, то эти земли сейчас же стали бы английскими, голландскими, шведскими и прочими, и все были бы счастливы. Ничего подобного! Известно ведь, что натворили эти завоеватели, как ненасытные волки и гиены, охватив кровавым воем бескрайние просторы индийских и индейских цивилизаций, – истерзали многие миллионы душ коренных племен. И вот теперь нацелились на народы России: в отчаянной попытке урвать хоть что-то издалека, не надеясь на победу в открытой войне с державой, имеющей не только ядерный щит, но и супербыстрый ядерный кинжал. Он вспарывает брюхо мгновенно, от плеча до пояса, без всякой надежды зверя: «Авось да пронесет!»

«Эх, если бы чуточку раньше!» – подумал Бреев. – Хотя… Возможно, как раз эта статья о неприкосновенности российских земель по всему ее шестидесяти тысяч километровому периметру и переполошила так западников, послужив спусковым механизмом. Мир вновь огласил жуткий вой: дьявол наживы за чужой счет увидел, что Россия огораживает себя капканами, и наслал на нее целую орду новых бесов, строящих козни под хитрыми личинами «желания России добра» и даже «патриотизма». От того-то сейчас для них, как создавалось впечатление, и не существовало никаких преград. А под шум о внесении поправок в конституцию предъявлялись претензии: что в России, мол, нет ничего русского, нет и самого государства Российская Федерация. Иные, объявив себя патриотами, обвиняют правительство, что не обращает себе в пользу десятки миллионов жертв россиян, тогда как о каждом погибшем можно было бы сделать кровавый документальный фильм, а обо всех битвах создать множество не менее кровавых киноэпопей. Этой справедливости, якобы, требует западный мир, в то время как сам этот мир ревниво следит за тем, чтобы нигде и ни при каких условиях не создавалось картин массовой гибели его собственных солдат. Пролитая кровь западного солдата священна, и память о ней не должна опошлять чуждая, вражья слеза. Появились патриоты, считающие истинными россиянами только погибших в боях и умерших в бесконечной нужде поколений. Но оттого, что среди живых «истинными» посчитали лишь тех, кто, наконец, научился жить легко и без совести, нетрудно догадаться, какие силы стоят за такими «патриотами». Вместе с тем, возникло множество движений потомков умерших в России иностранцев, претендующих на владение разными ее территориями. Особенно тех потомков, чьи предки служили династическим дворам, открывали новые земли, острова и моря. Среди них неожиданно всплыла и фамилия Морганов, подающих пиратское прошлое своих предков, как задание английского двора навести в мире порядок, включая Россию. Приводились убедительные примеры, поднявшие на ноги весь ученый мир и разделивший его надвое: на русофилов и русофобов. «Да, имело место, – убеждали русофобы, – когда Генри Морган, известный кровавый корсар, был назначен губернатором Ямайки и навел вокруг порядок, разбив и в море все пиратские корабли». «Ладно еще не забываете о том, что душа человека просит справедливости, а не зла! – наивно вступали в дискуссии русофилы. – Еще хоть в чем-то ищете оправдание, хоть чем-то стараетесь прикрыть свершенное зло, значит, не все потеряно!» – «Да, но какие основания имеют Морганы претендовать на северные земли от Беломорья и на восток, через земли ненцев и всех прочих до самых чукчей?!» – вступали в спор другие, озвучивая новую порцию вброшенной чуши, и тем подливая масла в огонь, еще более все путая и усложняя. Это означало, что подготовка пиратского нападения на Россию по всем фронтам явно началась. Систематически объявлялись Дни западного землячества, проводимые теми, кто учился за пределами России, кто теперь отрицал национальные ценности, отечественные дипломы и свидетельства об образовании. Все это была «пена», «пятая колонна», она была не страшна России; но все шире это вовлекало в свою сферу работу всех служб государственной безопасности.

В сводках, поступающих в ведомство генерала Бреева «Три кашалота», озвучивались случаи находок якобы старинных и очень ценных иноземных монет, главным образом, золотых дублонов различного веса, чеканившихся в разные века. Находившие эти монеты часто несли околесицу о богатых предках и предъявляли документы на владение землями, которые, правда, не всегда являлись фальшивками. Включившаяся в розыск полиция вскрыла, что некоторые из этих людей считались погибшими или пропавшими без вести, а теперь вдруг восстали из неведомого темного царства. Еще раньше уже было заведено дело о «мертвых душах» – гражданах с переформатированным сознанием, служивших у разных воровских шаек, мошенников всех мастей, у попрошаек, вымогателей и прочих. Началась разработка по выявлению тех из них, кого воровской и шпионский мир готовил для службы в различных институтах и ведомствах, и даже в органах государственной власти. Корни этой вербовки уходили в десятилетия назад.

Невольно генерал Бреев вспомнил коллегу брата, с которым Григорий оканчивал вуз, а затем работал в арбитражном ведомстве. Теперь этот коллега, Захар Тамиашвили, сын известного и уважаемого адвоката, специализировался на ведении дел спорных земельных участках со следами любых подземных работ, будь они хоть следами копки под личные клады.

В ведомстве на это обратили особое внимание, и полковник Халтурин уже отчитался, что Тамиашвили пытается протиснуть в повестку обсуждения поправок в конституцию свою поправку, согласно которой на любой участок, имеющий свидетельство иноземного следа, может претендовать доказавший свои права на него любой иностранец. Прежде Тамиашвили умудрился защитить диссертацию на тему законного права иностранцев в России на кладбища предков и придания этим землям статуса неприкосновенности, которое имеют посольства. Позже, являясь адвокатом общества потомков погибших у Таймыра моряков из Женевы, захороненных возле современного Норильска, он выиграл дело – кладбище было передано женевской стороне, останки моряков перевезены в Женеву, а на том месте вырос мемориал, весьма напоминающий бетонную локационную установку.

«Разобраться бы, отчего в «Севфлоте» не копнут это старое кладбище!» – машинально подумал Бреев.

И хотя ведомство генерала не специализировалось на разоблачении и поимке преступников всех мастей, оно, занимаясь поисками драгоценностей для пополнения золотовалютного фонда страны, не могло вести эту работы без работы ее особой службы оперативного расследования криминальных аномалий «Сократ». Возглавляемая опытным специалистом полковником Халтуриным, эта служба все чаще вскрывала веерные следы объединенных преступных групп, но подключалась к активному поиску лишь тогда, когда это обещало выполнение плана по вскрытию драгоценных кладов, будь то старинные сокровища или вновь открытые золотые пески и рудники. Если в криминальных делах оказывались даже незначительные намеки на будущие находки драгоценностей, «Сократ» также мог взять расследование дела на себя. Генерал Бреев, когда чуял успех, набрасывался на добычу, как коршун или как лев, зорко и терпеливо ожидавший жертву из своей засады. Но если погоня за преступниками обещала быть долгой, он без колебаний переправлял дела в полицию и прокуратуру. Главное для него был план по драгметаллам и самоцветам.

«Норильск! Все же позвал меня. И, чую, неспроста!» – произнес генерал, тихо ступая по ковру своего просторного кабинета, уверенный в своей выправке, воле и неотразимом взоре, имеющем способность испускать внутрь и наружу импульсы переваренных фактов, как испускает лучи огромной энергии, выталкивая в противоположные стороны, любая космическая черная дыра. Его мозг, как мозг любого аналитика, требовал не прямолинейности, а следов тех «червячных нор», которые могли привести к результату в искривленном мыслью пространстве. Через парадокс, часто выраженный долгим и нудным обсуждением, казалось бы, второстепенных вещей. Но ежедневная практика этой работы доказывала, что метод верен. Помимо анализа аналитиков результат помогала выдавать любая сильная машинная система. Немного удивленный совпадением собственных мыслей и факторов, Бреев покачал головой. Пришла сводка, что на аэродром города Норильска, преодолев из Красноярска полторы тысячи километров, сел самолет в сложной ситуации, когда вроде бы ничто не предвещало неожиданностей. Однако внезапно налетевший ветер приподнял самолет и отбросил его далеко в сторону. Сильно пострадали несколько пассажиров, отстегнувших ремни безопасности без команды стюардов. В карманах пострадавших, уже в больнице, обнаружили золотые монеты, редкие «женевские дублоны». А когда пассажиры вышли из самолета, то увидели, что земля вокруг усеяна какими-то личинками и останками крупных, до пятнадцати сантиметров, стрекоз, а также следами блестевшего серого песка, оказавшегося россыпью мельчайших платиновых самородков, занесенных сюда ветром – не понятно как и откуда. Такие образцы встречались только в древних элювиальных песках исчезнувших морей, озер и рек. Как сообщили свидетели из норильчан, потоки бури вначале пошли со стороны старых шахт в полузаброшенной части города с кварталами невысоких зданий сталинской и хрущевской эпохи. Следовательно, где-то там вскрылись участки дна древних водоемов с залеганием песчаных пластов платиновых месторождений. Вновь мелькнула знакомая фамилия предпринимателя Владимира Бецкого, уже работающего в Норильске.

«Да, но откуда об этом мог узнать наш старый фигурант?!.. И почему он так кстати постоянно вертится под ногами?!..»

II

По одной из последних сводок, жительница подмосковных Вербилок Виталина Маргиналова, находящаяся на обследовании, обнаружила себя в склепе. Рядом в гробу лежал ее, сутки тому назад погибший, жених. Она вспомнила, что кем-то была принуждена охранять его. Но вдруг эта напасть в голове исчезла, и со страху она стала колотить в стенки склепа. Одна стена развалилась, и она оказалась в помещении с лестницей, ведущей наверх. В помещении стояли урна, портрет ее жениха в черной рамке, а в углу на большом камне для жертвоприношений лежало растерзанное тело, и повсюду на полу виднелись следы ботинок, топтавших кровавые лужи. Не помня себя от ужаса, она выкарабкалась наверх, и ноги ее еле доплелись до полиции. Уже в клинике в ее одежде нашли золотой дублон. В тот же час пострадавшую навестил невесть откуда взявшийся адвокат, после чего она заявила права на этот кошмарный участок со склепом. Участок, как оказалось, был едва не затоплен находящимся чуть поодаль небольшим болотом. На болоте с целью его осушения начались экскаваторные работы. Из небольшой вырытой траншеи уже было зачерпнуто несколько ковшей сухой земли, когда вдруг у края болота появился какой-то человек в сутане и клобуке, видно, шедший по тропинке, машина газанула, повернула борт, задела его, он упал в болото и едва в нем не увяз. Экскаваторщик со страху зачерпнул его железным ковшом, едва совсем не утопив, и вынес вместе с центнером грязи на берег. В илистом грунте оказалось несметное количество личинок стрекоз и несколько золотых монет с изображением пирата Моргана; на гурте, то есть, ободке монет имелись риски, напоминающие тех же стрекоз. Священник не помнил своего имени и утверждал, что шел в какой-то подвал или погреб, чтобы подписать петицию на права обладания землями какими-то маргиналами. Затем, все еще находясь на обследовании, он от имени какого-то Моргана, вдруг также заявил права на земли деревянного храма в Новодвинске, а также свои права на какой-то погреб, только бы теперь самому вспомнить, по какому адресу и откуда именно он направлялся в тот злополучный час.

При анализе местности, выяснилось, что на месте болота возле уже не существующей железнодорожной платформы когда-то стояла небольшая деревянная водонапорная башня, а рядом – зерновой склад. В округе было много голубятен, и над этим местом кружили стаи птиц, пока однажды башня ни рухнула, и на ее месте ни образовалась невысыхающее озеро, ставшее болотом. Теперь в нем водилось множество насекомых и редкого вида стрекоз – песчанок… Норильские события и события в Подмосковье имели несомненную связь. И если стрекозы здесь могли быть фактором совершенно случайным, то распространение по России золотых иностранных монет, стоящих своих денег, несло в себе зловещий оттенок и требовало глубокого анализа.

Бреев посмотрел на часы. В тот же миг дверь в его кабинет открылась, и секретарь впустила сотрудников на совещание.

– …Эти насекомые встречаются в озерах и болотах вблизи полиметаллических драгоценных месторождений! – говорила, стараясь своим словам придать больше веса только что назначенная начальником отдела идентификации и сверки данных «Исида», повышенная в звании, старший лейтенант Лидия Сметанчикова, – Эта уникальная среда образуется, когда богатые минералами выбросы земных недр попадают в трещины земной коры, застывают в жильных рудах, а затем перемалываются временем, превращаясь в песок и пыль…

Генерал по привычке вышагивал свои метры по кабинету. Нередко он едва ли не формально собирал у себя представителей разных отделов, уверенный, что аналитики во всем разберутся и без него. Работа ведомства «Три кашалота» была отлажена, как хорошие часы. Но сейчас он старался не пропускать ни единого произносимого слова.

Жилы, о которых шла речь, обычно содержали свинец, цинк, медь, серебро, но золото очень редко. Однако информационная система «Сапфир» не упускала важных деталей, дающих возможность ухватиться хоть за какой-то след. Заинтересовала поставка на старый склад драгоценного полуфабриката – амальгамы после переработки полиметаллических руд для извлечения золота на аффинажной фабрике. Следы таковой нашлись здесь же: фабрика до сих пор функционировала в стенах старой приземистой однокупольной церкви, превращенной в обычное двухэтажное здание, только вместо куполов торчали трубы, и они дымились. Принадлежала фабрика фигуранту по старым делам предпринимателю Владимиру Бецкому, который сейчас налаживал какой-то новый бизнес и в Норильске Красноярского края, богатом на запасы полезных ископаемых и на секретные ракетные базы. Отец Бецкого, как оказалось, был в прошлом известным конструктором-ракетчиком, одним из тех, благодаря которым сегодня удалось опередить врага в изготовлении суперзвукового оружия. И вот, предприимчивый сын конструктора, благодаря отцовским связям, сумел-таки найти для себя лазейку, чтобы получить лицензию на разработку полезных ископаемых в этом закрытом городе.

– Продолжайте теперь вы, Антонида Витальевна! – попросил Халтурин.

– Норильск, это до сих пор достаточно закрытый город, – докладывала далее в унисон размышлениям собравшихся начальник отдела «Опокриф» капитан Вержбицкая, – он является продолжением имевшей место в советские времена концепции «секретного города» и по-прежнему закрыт для иностранцев. То, что Бецкий избрал этот район для своих новых разработок, товарищ генерал, мы можем объяснить отчасти тем, что он так же, как и его старый участок под Новодвинском на Кольском полуострове, находится в заполярном арктическом поясе. Город является, так сказать, городом экологического бедствия. «Лето короткое, а в жаркие дни солнце слепит так, что скрыться от него негде», – так записал в своем журнале еще в дореволюционные годы основатель Норильска Николай Урванцев; тогда, еще в голой тундре, он не нашел ни единого деревца. Сегодня солнце только радует, есть и деревья, но содержание загрязняющих веществ в атмосфере практически всегда превышает норму в несколько раз. «Норильск навсегда в моем сердце и в моих легких», – шутят местные. Северо-западный ветер здесь пахнет серой, юго-восточный – хлором… Но Бецкий живет-поживает, добра наживает, как говорится, и в ус не дует. А эвенки его почитают и называют именем «Мужчина Мусун».

– Что это может означать? – спросил Халтурин, глядящий на большие сложенные на столе кулаки, но в этот момент повернув на Вержбицкую тяжелую голову, казавшуюся, несмотря на аккуратную стрижку, всегда чуть косматой.

Та, в свою очередь, повернувшись к нему и кивнув головой с тщательно зализанными волосами и неизменно подкрашенной рыжей челкой, вежливо объяснила:

– Эвенки считают, товарищ полковник, что каждая сделанная руками человека вещь, и вообще все, что нас окружает, имеет силу – мусун. А их соседи, – там несколько народностей, – полагают буквально следующее: что «одно здесь переходит в другое, из него выходит и в него возвращается, как червь в почву или в тундровый гриб, в которых он прячется, в которых живет и где всегда есть возможность плодиться, надо только видеть над головой колышущуюся цветную ленту и помнить заветную мысль».

– О заветной мысли мы можем поговорить потом. Для начала поразмыслим вот над чем, – поблагодарил Вержбицкую и с одобрения генерала взял слово Халтурин. – Если Бецкий-Мусун и обосновался здесь, как червь в ножке или шляпке гриба, что, полагаю, мы еще выясним, то не только ради того, чтобы добывать никель. Как мы знаем, его всегда интересовал только драгоценный металл. Какой именно? Отвечу так, – он уткнул огромный указательный палец в свою тетрадку. – По последним данным, Бецкий поддерживает возникшее там недавно общество Николая Урванцева, который первым нанес на карту наш полуостров Таймыр и исследовал Северную Землю; он был связан с белогвардейским движением, отсидел срок в лагерях, а после освобождения продолжил работу по исследованию Арктики. Можно предположить, почему. Нам стало известно о заявке представителя женевского агентства «Платина» некоего Моргана участвовать в «Урванцевских чтениях». Можно предположить, что Бецкий занялся поиском платины. – Сказав это, Халтурин посмотрел на Вержбицкую и сел.

– Так точно! – вновь продолжила она. – Но делает это скрытно, под видом деятельности турфирмы, которую назвал «Туркёт». Это слово употребляется в обряде очищения – аластыр, во время которого обязательно нужно произнести: «Туркёт», означающее буквально – «встань и взлети», чтобы болезни и несчастья улетучились. У других народов, наоборот, от болезней и несчастий нужно улетучиваться самому. Именно это взял на вооружение Бецкий, проводя некий «национальный» обряд на дне открытой для туристов старой шахты. Причем ракетной шахты с соответствующими подземными отворотками. Помогают шаманы. На самом деле, под видом действия заклинаний, он вызывает из-под земли какие-то сильные потоки воздуха, опыляет клиентов, в том числе, ароматным одеколоном и духами, выпуск которых наладил якобы из отложений древних болот. Нетрудно предположить, что использует установки, чтобы выдувать легкие слои платиноносного песка из месторождений, когда отправляет туристов дальше по маршруту на загульный отдых. Впрочем, в самом турбизнесе почти все без экстрима: инструктаж по технике безопасности, каска, фонарь, самоспасатель – все обязательно; а, кроме того, вход и выход только через алкотестер. Пьяных нет. Но а уж потом – полный разгул: всех направляют в теплицы пробовать его салат «Удонье», с ударением на последнюю букву «е», на французский манер, и потчеваться местными традиционными блюдами; всем дают сагудай, от энецкого глагола «сугудать», то есть кушать сырую рыбу, подаваемую на стол через четверть часа после улова и обязательно с нарезкой из яблочка или лимона; помимо строганины – стейки из оленины, а также местное ноу-хау для гурманов – шахтерское мороженое с добавлением активированного угля или той же оленины; с ней тут готовят даже кофе. Бецкий добавляет в кофе сушеный салат. Надо бы попробовать… Кстати, его духи – марки «Стрекоза». Для производства духов арендовано здание в заброшенном городе. Здание прежде принадлежало ракетчикам. Фирму он нарек названием «Материк», что по местным понятиям означает – за пределами нового Норильска. Намерен еще открыть ресторан «Червячная нора». Уже готов фасад, на котором выведено понятное каждому горожанину: «Днем можно гулять как ночью, а ночью как днем!» Это, разумеется, не только дань северному сиянию. Система «Сапфир» так расшифровывает из местного этноса понятие «Черная червячная дыра»: «В небе возникнет червяк, как лента, и человек не почувствует ни ног, ни рук, ни тела и окажется в старом мире, где стрекозы больше человека. И самородок с кулак в ее пасти, чтобы не улетела. И каждый станет стрекозой и, сбросив груз тяжелого самородка, поднимется вверх, вспорхнет и, нырнув в нутро животворного червяка, навсегда покинет свой дом».

– Ну, что ж, отчего у месторождений драгметаллов встречаются стрекозы, все более проясняется, не так ли, товарищ генерал? – спросил Халтурин. И сам же пояснил: – Это, несомненно, один из тех видов насекомых, который привлекает внимание ученых в эргономике: животное берет груз, машет крыльями до тех пор, пока не достигает максимума их возможностей, скажем, трехсот-пятисот взмахов в секунду, как пчела, потом бросает груз и взмывает так резко, что жертва не может избежать столкновения и оказывается в ее пасти.

III

– Я лично принимаю такую версию, – смело заявила Сметанчикова. – И не исключаю, что этот принцип уже использован в изготовлении суперскоростных ракет.

– Думаю, речь здесь идет скорее не о прямолинейной скорости, а зигзагообразной, может, и сквозь червячные норы, которые насекомые могут видеть или улавливать так же, как птицы потоки воздуха. Неслучайно, о чем-то подобном говорится в поверьях местных шаманов. Не нужно долго идти к цели, если помнить заветную мысль!

– В бизнесе Бецкого, как минимум, имеется место силы, – сказал майор Сбарский. – Ведь не просто так его прежде облюбовали ракетчики. Главное было найти эту червячную дыру – бац, туда ракету «Челюскин», и она уже за океаном.

– То, что там остаются старые установки, спору нет. Но чтобы кому-то позволили ими воспользоваться, тем более что они еще могли служить?!.. Сомнительно!

– А кто сказал, что Бецкий рассказал о них? Все, что в шахтах, теперь он может выдать за все что угодно, хоть за металлолом, причем за который заплатил, и показать квитанции!.. Вот!.. – говорила Сметанчикова. – Удалось также выяснить, что в 2008 году Бецкий после окончания специального вуза в Санкт-Петербурге был направлен на практику на никелькомбинат и добился разрешения на какие-то экспериментальные работы. В те же дни здесь случился природный катаклизм, который местная печать окрестила «Черной пургой». В результате сильного, невиданного доселе в городе ветра, выбивало окна и срывало крыши с домов. А «люди не могли передвигаться под весом собственного тела, но не летали». Желтая пресса тут же выдала, что они парили от дома к дому и из окна в окно.

– Все с огнем играет! – сказал Халтурин. – Нам хорошо известна причина, по которой Бецкий покинул работу на Кольском полуострове. На его платформе бурильной машины погибли люди.

– Там, кстати, в память о погибших дала два концерта наша бывшая фигурантка, судя по косвенным фактам, его подельница, актриса Хирита Одоярцева. Но деньги, вложенные в строительство платформы, не окупились, тем более что семьям погибших пришлось выплачивать по страховкам.

– Не будем столь категоричны, не имея на руках прямых улик, – продолжил Халтурин. – Безусловно, Бецкий ничего не делает зря, и он, безусловно, не ради забав углубился в шахту. Будем считать, что он напал на какой-то след к драгметаллам. Но пока мы с уверенностью можем говорить только о «стрекозах», хотя, вероятно, Лидия Николаевна неспроста напомнила о них.

Сметанчикова слегка покраснела. Она считала, что сделала очень хороший доклад и не заслужила даже мимолетной насмешки.

– Но не только о стрекозах, товарищ полковник, еще и о монетах! – добавил капитан отдела «Опокриф» Андрей Страдов.

– Да, и о монетах… – тут же подхватила Вержбицкая. – Что интересно, количество желающих испытать на себе чудесное действие подземелья в условиях шахт все время растет. Люди едут и из Москвы. А ведь слетать в Норильск туда и обратно – по деньгам равноценно поездке в Турцию на отдых в хорошем четырех – или пятизвездочном отеле.

– Ладно. Какие будут еще соображения? – почти машинально обратился ко всем сразу Бреев. – Какие данные по аффинажной фабрике? – В голосе генерала послышалось, что и фабрика также волнует его сейчас меньше всего.

– На фабрике производится обслуживание небольших частных фирм, добывающих золото в разных концах страны. На тугоплавкую платину ее мощности не рассчитаны. Но вот что выясняется, – в растяжку сказала Сметанчикова, вглядываясь, как в лупу, в экран смартфона с эмблемой «Трех кашалотов», – фирму «Платина», которая не была допущена до дел в Норильске, возглавляет некто по фамилии Моргиналов. Это близко к Моргану, согласитесь, товарищ генерал. А Морганов сейчас в базе данных расплодилось, как тех же стрекоз в палеозойской эре.

– Если бы! Личинки размножаются в воде, а эти шустро бегают по нашей земле, как тараканы! – выдал Сбарский.

– Никак нет, товарищ майор, – парировала Сметанчикова, – личинки стрекоз меганеврид вели не водный, а наземный образ жизни.

– Ну, тогда другое дело! Ловить преступников в ластах и с аквалангом это как-то не по мне.

– И слава богу! Ведь те стрекозы были еще какими хищниками!.. – сказала Вержбицкая, поддержав коллегу. – Кстати, стрекоза изображена на клейме фабрики, и стрекозы изображены на одной из стен рядом с пеликанами. Пеликан, как известно, символ самопожертвования, но птица, все же, болотная, как и стрекозы. Какая-то связь в этом есть. Чего только стоит надпись: «На бортах и почве и кровле личинки стрекоз».

– Это легче простого! – сказала Сметанчикова. – Те же северяне говорят: борт, а не стена; почва, а не пол; и кровля, а не крыша или потолок.

– Нам надо проверить дно болота! – резюмировал Бреев. – Полковник Халтурин, это под вашу ответственность!

– Есть!

– И проверьте почву под аффинажной фабрикой. Древний храм, не исключено, стоял над золотоносными песками. Бецкий наверняка уже все перекопал. Но если это так, он обязан вернуть государству полагающуюся часть.

– Хорошо бы, товарищ генерал. Легче работать, когда часть плана уже в кармане! – сказал Страдов.

IV

– Вы что-то хотели сказать о монетах, товарищ капитан? – спросил Бреев.

Страдов встал и вытянулся чуть ли не по струнке. Одной рукой он переворачивал странички доклада.

– Поступило сообщение, что количество обладателей золотого дублона в кармане растет. Родилась версия, что эти монеты могут выполнять рекламную акцию. Они есть почти у каждого, кто сейчас обращается в суды и заявляет о своих правах на какую-либо недвижимость. Не знаю, клан Морганов или какой-то иной претендует на свое влияние в России, но то, что от имени Штатов – я уверен на все сто! Вот, например, некий Брашер, по паспорту русский, заявил, что его прадед во время войны на Эльбе встречался с американским лейтенантом, и тот подарил ему в знак дружбы дублон Брашера. И вот теперь он желает поменять национальность – с «русского» на «американца». И у него есть адвокат, который докажет все его заявленные права в любом суде!

– Так в паспорте нет графы о национальности!

– Он требует, чтобы эту графу вернули, пока еще обсуждаются поправки в конституцию.

– Грамотный больно!

– Подстава! На аукционе настоящий такой дублон был продан с молотка чуть ли не за полмиллиона долларов.

– Но ведь и этот из золота. И все в нем как надо. На одной стороне монеты – лучи солнца, выглядывающего из-за гор; изображение копирует ранний вариант большой печати штата Нью-Йорк, преобразованной впоследствии в герб. В нижней части поля имеется надпись ювелира «Брашер». Центральное изображение отделено цепочкой точек от надписи в три слова, из которых последнее «Ексельшиор», что означает «Все выше!» – ставшее впоследствии официальным девизом штата. Другая сторона содержит в центре изображение орла с разворотом головы влево. Выпуск 1787 года. Тогда монета считалась пробной и номинала не имела, но автор оставить на крыле орла свой надчекан не забыл… Дублоны выпускались разными по весу, в разных странах. На том, например, который оказался в кармане упавшего в болото батюшки, вместо орла изображена изогнувшаяся и кусающая палец стрекоза.

– Очевидно, те злоумышленники, – делал вывод Сбарский, – которые наводняют нашу страну подобными дублонами, может, даже и тоннами, пытаются внушить нам, что их нашествие – это как нашествие насекомых. Мол, да, пока они не страшны, но не оставят без внимания ни одного пальца, которым им погрозили, чтобы потом внести в санкционные списки и высосать из него всю кровь.

– Худая версия, майор! – буркнул Халтурин. – Тогда бы уж они сделали символом именно комара, а не стрекозу!

– Ага, товарищ полковник, только не мужика, а бабу!

– Какую еще бабу?

– Ну, комариху, ведь кусает только она… так устроен ее аппарат – прокалывать кожу и пить кровь.

– У гнуса комара плохо развита челюсть! – добавила Сметанчикова.

– А-а!

– Вот еще сообщение. В московскую психиатрическую клинику привезен еще один субъект с дублоном в кармане. Но этот, как и пострадавшая Виталина Маргиналова, заявился в полицию, когда пришел в себя от какого-то кошмара. На него было повешено убийство. Он был осужден, отбывал срок, но вдруг очнулся на воле, выполнял, по его выражению, какие-то гнусные поручения, пил чью-то кровь, теперь желает отмыться. Как и пострадавшая Маргиналова, назвал виновником своих несчастий прокурора Модеста Широкова-Сыроедина; он-де осудил бедолагу по заранее сфабрикованному делу.

– Если все так, а факты говорят сами за себя, надо прощупать этого Сыроедина! – жестко сказал Халтурин. – Похоже, он один из тех, с помощью кого исчезают люди, чтобы стать «мертвыми душами», а затем выполнять волю хозяев. Тут уж кротовья нора – так нора. Нырнул одним, честным человеком, а, с другой стороны, вышел другим, обработанным, и этого даже не заметил!..

У прокурора при обыске нашли килограммы золотого песка и плавильню для изготовления золотых монет с изображением стрекозы.

V

Когда капитану Крыншину сообщили, что пострадавшая Виталина Маргиналова просит посетить ее в больнице, он был немало удивлен. Еще больше он был удивлен, когда молодая женщина с большими черными глазами, утомленным, но очень приятным выражением на бледном лице попросила отвезти ее домой. Удивление усилилось еще больше, когда дома она показывала ему то, что больше походило на его собственный фоторобот. Это была старинная, местами сильно потертая гравюра. Виталина сообщила, что он, Крыншин, ее дальний родственник, что у них общий предок – в прошлом золотопромышленник Лука Саломатин, который женился на баронессе Наталии Осетровой. И, вот, наконец, они встретились, Виталина и Вадим. И она счастлива.

Виталина рассказала, как приехала из Астрахани в Москву после окончания металлургического техникума, стала лаборанткой на аффинажной фабрике, потом была переведена в архив, нашла там документы, обличающие мошеннические схемы, и прокурор Широков-Сыроедин отправил ее в тюрьму. Вскоре она стала получать письма от какого-то юноши, который клялся, что полюбил ее с первого взгляда, присылал фотографии. Но она почувствовала, что становится пешкой в чьей-то новой игре и честно написала ему об этом. О том, что не станет лжесвидетельствовать, и чего в архиве не видела, того не видела. Хотя, на самом деле, ее сильно поразил тот факт, как был переплавлен найденный древний медный гроб с большим содержанием золота. Это случилось в тридцатые годы прошлого века на аффинажной фабрике на Кавказе, но запись об этом как-то случайно затерялась в общей документации. Не так давно ее вдруг освободили, и какая-то женщина потребовала, чтобы она, все же, показала, где найти этот документ. Наверное, на первом допросе она все-таки проговорилась или ее чем-то опоили. Она показала, где найти этот документ, а та женщина помогла написать письмо какому-то генералу Брееву, чтобы он приехал на Кавказ разобраться на месте, ибо есть подтверждения о наличии золотых запасов в Абхазии.

– Эта женщина очень опасная преступница, и она уничтожена! – сказал Крыншин. – Она организовала попытку крушения самолета генерала, устроив в горах Эльбруса огромную голограмму-хрономираж с видом древнего града Приэльбрусья Русколани, но ее план был вовремя разгадан, и прах убийцы разлетелся вместе с осколками ракеты «воздух-земля», пущенной по ней из самолета.

Но то, что Крыншин тут же услышал в ответ, заставило его содрогнуться. Он только что написал заявление об увольнении, оно лежало у него в столе, но теперь ему, видно, придется задержаться! «Неубиваемая!.. – прошипел он себе. – Я готов поверить во что угодно, даже что я сам из этих, чтоб их… ну, всяких, там, дворян, что Бреев стал Акелой и промахнулся?!..»

– Да, она приходила ко мне в больницу, назвалась Булатовой, – продолжала девушка, – сказала, что это она вывела меня из анабиоза – так они называют всех из армии «мертвых душ», своих послушных рабов. Но дала мне понять, что со мной может случиться все что угодно, если я не укажу, где хранятся срезанные при строительстве порта в Абхазии девяносто лет назад два золотоносных холма. Я на самом деле знаю, и теперь со спокойной душой говорю об этом тебе, своему брату, дяде или племяннику… неважно… мы этого можем никогда не узнать. Но о тебе я знаю давно, больше пяти лет, как приехала в Москву, когда ты вдруг женился, а я решила жить своей жизнью, не докучая своими проблемами.

– Дворянская гордыня! – сказал Крыншин, желая придать своему голосу больше небрежности, но на этот раз получилось не очень. Он вдруг ощутил, что должен быть достойным голубой крови. Если Лука Саломатин был из древней боярской семьи, то он, Крыншин, может быть, из Рюриковичей!..

– Бр-р! – Он тряхнул головой.

– Что с тобой? – Виталина видела, что он дурашничает, и, быстро подойдя к нему, прижалась своей грудью к его голове.

– Дорогой мой, брат! – выдохнула она. – Как же я счастлива. Ведь я почти совсем одна!

– Да, и мне тебя надо спасти! – сказал Крыншин, с удовольствием обняв ее за талию, обхватив за спину и чмокнув в плечо.

Оба рассмеялись.

– Ты знаешь, я тоже счастлив! – сказал он. – Только если ты встретилась со мной, это еще не значит, что злодейка, – а ее имя, действительно, Лилия Булатова, – не проследила каждый твой шаг. А с твоим и мой заодно! Что в этом документе?

– Фамилия человека, с ведома которого был переплавлен золотой гроб старца, а также спрятано золото в кавказских горах – Тамиашвили. Оба холма, а это десятки вагонов, свозили в Москву, чтобы извлечь из них золотой амальгамы весом до десяти тонн. А в сопроводительном документе было указано: «Прежде все ссыпать на месте старой водонапорной башни». И еще…

– Что еще?

– Это золото не кавказского происхождения. Оно было привезено в абхазский порт в 1887 году неким капитаном Морганом, чтобы передать Тамиашвили для выплавки золота и чеканки монет с надписью «Дублон Брашера: 100 лет» для дешевой распродажи во всех столицах и провинциях России. Эта женщина, ну, Булатова, сказала мне, что этот моряк, ну, капитан Морган, – мой предок, а сам он – потомок знаменитого пирата Генри Моргана.

VI

Когда спустя час, после доклада лично генералу Брееву, Крыншин покидал его кабинет, у него в ушах еще звучал его голос, показавшийся более резким, чем обычно. Бреев скрывал свои чувства, но опечален не был. При известии о выжившей Булатовой, – а она успела-таки спрятаться в какой-то норе, – показалось, он даже с облегчением вздохнул. Это был гигант, Антей, Геракл, Илья Муромец. Он уже готов был вступить с ней в новую схватку. Хотя совсем недавно на него было совершено покушение, в виду чудесного града Русколани с распахнувшимися гигантскими воротами, за которыми его и еще нескольких пассажиров ожидали, ощетинившись, лишь голые скалы, чтобы оставить на себе отпечатки пиктограмм катастрофы.

Потому ввиду этой развернувшейся драмы наряду со всеми тревожными сводками не слишком убедительной показалась напускная строгость генерала, когда под конец он и произнес то, что все еще звенело в ушах:

– В нашем деле главное не поиск преступников, а поиск драгоценных металлов и кладов! Ради выполнения этой задачи для каждого из вас оборудовано индивидуальное рабочее место! Надеюсь, все из вас его хорошо помнят! А теперь идите и работайте!

– «И никто из вас не вправе забывать, что задача аналитика больше сидеть и думать! Думать! Думать! О золоте! О сокровищах! О самоцветах, на крайний случай! – додумывал за генерала он, начальник отдела «Сармат» Вадим Крыншин. – Да, да! Шелестеть страничками документов, прислушиваться к шепоту собственного рабочего стола и обязательно, стопроцентно выдавать результат! Бегать за преступником, шевеля булками, каждый может, ноги есть у каждого, а вот шевелить мозгами – это прерогатива избранных!» – Именно так сейчас воспринимали слова генерала и другие сотрудники, как бы не было обидно тем из них, кто время от времени любил размять косточки и «выйти на воздух» – как звучала на сленге операторов аналитиков их помощь коллегам из оперативно-следственной службы «Сократ».

Время от времени кто-то из засидевшихся в своем крутящемся кресле подавал заявку на возврат к агентурной и оперативной работе. Но никого из них брать к себе на службу в «Сократ» полковник Михаил Халтурин не имел права, как, впрочем, и генерал не собирался делиться специалистами на должностях аналитиков, где на них лежала тяжелая задача изо дня в день, от недели к неделе и от месяца к месяцу «дырявить штаны» за компьютерами перед лицом мощного железного аналитического мозга «Сапфир». И генерал Бреев, и полковник Халтурин держались обеими руками за каждого своего подопечного; все они являлись квалифицированными и по-своему уникальными специалистами каждый в своей области знаний.

Но, кто бы и что бы ни думал о своей службе, во всем ведомстве «Три кашалота» знания и опыт перетекали из одного сосуда в другой; и по закону сохранения энергии, перезаряжая друг друга, они рождали мощный аналитический мозговой центр, способный от выработки вывода срочно приступить к разоблачению преступников. Пахло бы драгметаллом!

Являвшаяся необходимым звеном этого центра уникальная машинная оперативно-аналитическая система «Сапфир» включала в себя разные подсистемы, способные реконструировать минувшие события в доступные современному восприятию и осмыслению, включая вновь введенную программу «Аватар». В состоянии погружения в сон, который мог длиться и считанные мгновенья, интуиция сновидения помогала вывести на верный след в анализе особо сложного и даже тупикового дела. К счастью, «тупиков», вследствие постоянного совершенствования организма «Сапфира», становилось все меньше, и подсистема «Аватар», казалось, на глазах устаревала. Но принцип использования возможностей подсознания, благодаря тому что автором «Аватара» являлся сам руководитель «кашалотов» генерал Георгий Иванович Бреев, негласно продолжал считаться фишкой ведомства. Мало кто вникал в методологию программ, кроме программистов. Но метод коллективного анализа, включающий в себя фильтрацию всевозможных версий, фактов и событий вместе с их обсуждением и переосмыслением, в том числе, эзотерики и метафизики, вплоть до былин и сказок, становился дорогим каждому, кто побывал хотя бы на одном совещании у Бреева или Халтурина. Здесь, как на партийном собрании, каждый имел возможность высказаться, сделать любое предложение, даже и нести околесицу, чтобы только возникшая версия зацепилась хоть кончиком логики за то, что могло бы стать следом и звеном к искомому результату.

Впрочем, мир на глазах стремительно менялся. То, что казалось собственной фишкой в методологии и методики ведения дел, все больше походило на инструментарий будничной аппаратной работы, и хуже того, казалось, порой уступающей по некоторым позициям методам защиты врага в стремительно развивающейся криминогенной обстановке, все отчетливо получающей угрожающую политическую и несколько революционную окраску. «Защита» преступной среды все явственнее переходила в наглое наступление и даже откровенно безрассудное нападение на власть. И при этом все чаще создавала угрозу жизни сотрудникам всех институтов безопасности, от рядовых до генералов.

С учетом комплекса растущих проблем, указывающих, что бороться приходится со все более зомбированным противником, часто не помнящим не только «Иванова родства» со своим народом, но даже своих подлинных имен и фамилий, сотрудники «кашалотов» создавали о себе новые анекдоты. Предпоследний звучал примерно так: отныне рисковать жизнью и проливать кровь за дело станет возможным не иначе, как только зомбировав собственное сознание и перейдя портал «Аватара». Наяву это осуществили уже десятки человек, получая пожизненно звание «агент-астронавт», как космонавты пожизненно становятся космонавтами. Но не было никого, кто бы сам рвался вторично и третично побродить в искусственных снах, чтобы там, обшарив все вокруг своим подсознанием, зацепиться за ниточку, выводящую из тупика лабиринта к свету. Жизнь оказывалась сложнее снов, а методы противников все более изощренными, суя в руки следователей сразу по нескольку ниточек, пытаясь изображать из себя кукловодов, а полицейских – игрушками в театре неуловимого Карабаса-Барабаса. Суть последнего анекдота сводилась к тому, что для того, чтобы справиться с преступником, надо было самому стать преступником, а чтобы поймать изощренного злодея – совершить еще более хитроумное злодейство. Оставалось только мечтать об изобретении такой аналитико-розыскной системы, в которой можно было бы не просто ждать, когда она выдаст приблизительно точный результат, а чтобы все преступления в настоящем и прошлом были бы как на ладони, как в матрице, откуда оставалось бы только извлечь контейнер, а из него, как устрицу из раковины, всю жареную картину фактического преступления. Это также можно было бы зачесть концепцией нового рождающегося анекдота.

VII

«Что ж, мы не гордые, посидим и на своих булках, и на этот раз не побежим ловить преступника, коли так требует дело! – ворчал Крыншин, возвращаясь к себе в кабинет. «Ну, хорошо, давай! А я посмотрю: совпадают ли сведения вашего «Сапфира» с тем, что сейчас предъявлю я, не будь я Дивом червячных дыр!» – раздался эхом из глубин подсознания и из глубин сна, ради которого сейчас был бы не прочь отключиться на минутку-другую Крыншин, странный, грубый, но очень участливый голос. Он был похож на голос диктора из старого черно-белого телевизора, когда приходилось перемещать по комнате усики подсоединенной к нему антенны: то отчетливо слышимый, то затухающий. «Ну вот, не успел сесть за работу – в мозгах меречанье!» – «Кхэ! Кхэ!..» – «О, я уже слышу чье-то покашливание! Ладно, если это даже Див червячной дыры, – спокойно ответил Крыншин, – пусть пока посидит в уголке» – «Кхэ-кхэ-кхэ!..» – «Не мешай мне думать, что, не слышал: так велел генерал!» – «Да пожалуйста, не больно-то и навязываюсь! Только что это за «работа», что это за «дума», когда нельзя пошевелить булками. Хе-хе-хе!» – «Ой, только давай без всякого там высокомерия! Но и без обид! Добро?» Ответа не последовало. Крыншин открыл файл с жизнеописанием будущего первого золотодобытчика России Ивана Протасова.

– Итак, я отдал судьбу своей сестры в руки генерала Бреева и, больше ни о чем не думая, кроме работы, и ни о ком не переживая, кроме как о Брееве, чтобы он не остался без плана, попросту тихо и мирно посижу и почитаю… – Так с грустью сказал себе Крыншин и в тысячный раз про себя вздохнул. Рядом в ту же секунду громко вздохнул и вызванный им из глубин подсознания тот, кто всегда находится рядом с любым человеком – его невидимый дух, его ангел, его эгоистичное «я».

«…Цель повествования этого рассказа заставляет еще раз обратиться к дневникам священнослужителя Памвона Икончева, поначалу глубоко спрятанным под сводами белевогородской церкви, а затем загадочным образом оказавшимися в сундуке того, кого мы назвали «Избранником небес» – золотодобытчика Ивана Протасова. Дневники о нем и о тех людях, с которыми невидимыми нитями оказалась связанной его удивительная судьба.

Женившись на Марии Курасовой и познав с годами все бремя супружества с властною хозяйкой, уже став протодиаконом, но все также без прав свершения богослужений, Памвон Икончев однажды совсем уже остро почувствовал потребность отрешиться от провинциального быта, где покой его был навсегда потерян с познанием тайны и ее продолжением, когда, спустя девять месяцев после посещения Петром Белева города, он вспомоществовал крещению родившихся у жены майора Рюрикова прекрасных мальчиков, одного русого, а другого с темными курчавыми волосами.

Спустя годы, Памвон решил, что настала пора как-то воспользоваться некогда оказанной ему царской милостью – хранением этой тайны. Снарядившись в путь, он выехал в Санкт-Петербург, надеясь испросить совета у бывшего тайного агента Петра, одного из владык церкви, Флорентийского. Другой целью Памвон имел спросить у владыки позволения взять в дом молодую помощницу, поскольку жена его, Мария Курасова, родив трех дочерей, однажды занедужила неизвестной душевной болезнью. Она постоянно видела себя во гробе и поминала далеких предков, особенно же какого-то Маргана…»

Дочитав эти строки, Крыншин услыхал рокот смеха, который будто бы отражался от очень далеких гор; потом повторился, как эхо, несколько раз подряд. При этом показалось, что стены, как и вся обстановка вокруг, отдалились и приблизились, и также несколько раз. Причем очертания всего становилось то яркими, то тусклыми. Крыншин протер глаза. «Нет, я не буду спрашивать себя: в чем тут дело? – подумал он, хотя мысленно и пожал плечами. – Я уверен, что это проделки Дива червячных нор!.. Признаться, – обратился он к нему, – я недооценил тебя, ты оказался очень привязчив! Но, если ты на самом деле Дух, то ответь мне, откуда ты явился на этот раз?» – Спрашивая, Крыншин, постарался уйти подальше от всяких воспоминаний, чтобы не дать Диву возможности подстроиться подо все им пережитое в прошлом. «Не переживай. Я из далеких воспоминаний, из очень далеких, – отвечал Див. И эхо от его слов вернулось не сразу. – Но, в отличие от тебя, я могу не только слышать воспоминания или читать их в виде слов, складывающихся из знаков, не только черпать сведения из строк, складывающихся из слов, но и видеть все и всегда, будто это совершилось только что! Как и сейчас! Ведь я преодолеваю любое пространство, ибо всюду – червячные норы!» – «Но, надеюсь, не всю память стирают в тебе годы и расстояния, когда ты соединяешь бесконечные пространства?!» – «О, нет, ведь это пустяк: совершил виток в мирозданье, и ты опять там, где был! За один раз – какой-нибудь десяток миллиардов лет и расстояний. А если умеешь вернуться туда, откуда начал исход, теряешь немного!» – «Значит, тебе не составит труда копнуть и в душе человеческой?» – «Для меня каждая как на ладони». – «Тогда ответь, владыка немыслимых нор во все сущее: путешествие диакона Памвона в столицу, чтобы повидаться с одним из глав церкви, бывшим доверенным самого императора владыкой Флорентийским, – событие, стоящее, чтобы о нем не забыть?» – «Считаю, что да, с учетом того, что творилось в душе Памвона после четверти века забвенья. Его прожигало и знание тайны о кладе царя, все еще никем не востребованном. Не считаю пустячным заметить и то, что он ни разу не запустил руку в то золото, а прибыл в столицу сообщить о кладе владыке». – «Я считаю, вполне по заслугам желал получить и некоторое покровительство, чтобы занять более достойный его честолюбивой души церковный чин». – «Не знаю, не знаю! Это для меня уже мелко, копаться в его личных заботах!.. Но для тебя, так и быть, сделаю исключение. Ты увидишь все!» – «Тогда я и впрямь отдохну. А ты поработай. Да только, если что, не забудь, – говорил уже в полудреме Крыншин, – что и я теперь в своем прошлом какой-никакой, а дворянин! Может, что-нибудь вспомнишь и обо мне!» Див промолчал. Зря он ничего не обещал. «Ты что, сломался?» – успел спросить сквозь навалившуюся дрему аналитик. «Этого со мной случиться не может». – «Хорошо, тогда я ухожу в «Аватар»!..» – «Ладно, отдохни и послушай…»

VIII

«…Прибыв в город, наш достойный Памвон обошел несколько церквей. И, не сыскав ни в одной из них братского участия к тому, кто оставил свой пост ради честолюбивых замыслов, а только внушил у духовных братьев подозрение к себе, все же, получил сведения относительно одного священника, к которому посылали заблудших братьев лишь в крайней нужде. Но совесть Памвона была чиста: он пытался получить новую службу, долго не мог ее получить и, не чувствуя более сил служить на обочине, когда церковь приблизилась к государству, решил молить покровителя пристроить полного рвения пастыря овец божьих и домочадцев его в городе Санкт-Петербурге. На другой день Флорентийский также оказался в отъезде, и поздним вечером, обойдя церкви и помолившись, Памвон вновь шел в поисках другого адреса для ночлега, когда на углу Канатной и Мытной, у реки Мойки, он стал свидетелем внезапно разразившейся смертельной битвы титанов.

Глазам не на шутку перепуганного Памвона предстали четверо человек, в том числе один офицер. Из четверых один ранил врага брошенным кинжалом, тут же со шпагой набросился на него, но сам нанизался на длинный клинок противника. Лежавший и казавшийся бездыханным, вдруг пошевелился, достал пистолет и хотел застрелить победителя, но тот в последний момент прикрылся только что заколотым им вторым противником. Что касалось первого, бывшего офицером, то до этих двух поединков он первым потерпел неудачу, был ранен и отброшен прямо в реку. К счастью, он оказался жив и, выкарабкавшись наверх, приготовился к отражению атаки единственным оружием – кинжалом, который медленно вытащил, словно, из-за пазухи. Положение его было отчаянным, силы явно покидали его, ноги подкашивались, и он готов был упасть обратно в воду. Лицом к лицу со смертью он храбро произнес несколько слов. Лишь один удар его противника, прилично одетого человека, явно не разбойника, но настроенного решительно, и все бы кончилось непоправимой трагедией. Тогда Памвон, больше ни мига не колеблясь, схватил шпагу одного из раненых и набросился на победителя, не давая совершить рокового удара. Не умея, или давно разучившись обращаться с оружием, Памвон со словами «Изыди!» и «Не дам!» – стал размахивать им столь отчаянно, что победитель невольно отступил. Он не желал противиться священнику с большим крестом на груди, болтавшимся словно булава.

Увидев поддержку, один из двух лежащих рядом очнулся, взялся за кинжал и внезапным коварным выпадом, прямо с земли, дотянулся до ноги победителя; но кинжал лишь вспорол на его обуви тесьму и кожу. Победитель для острастки еще замахнулся поднятой шпагой, отскочил в сторону, огляделся по сторонам и скрылся в темноте.

Офицер же вновь опрокинулся спиной назад, вторично скатился в реку и исчез под водой, почти не вызвав фонтана брызг. Памвон поспешил кинуться за ним и, сам промокший, вынес молодого человека на берег… К своему ужасу, он увидел вернувшегося врага, но тот, не обращая внимания на раненых, что-то искал под ногами, даже заглянул в реку, чертыхнулся и наконец исчез совсем…

Крыншин о чем-то подумал и зафиксировал в мозгу версию, что потерпевший в сутане, в болоте, возле вокзала, мог не случайно упасть в воду. Он мог здесь вначале что-то искать, а уж затем увязнуть по пояс. Если это так, то следовало проследить за ним: не вернется ли он сюда снова, а если вернется, порасспросить батюшку не о том, ради чего ему было не страшно испытывать судьбу, идя по кромке топкого болота, поскольку это и так известно – ради помощи высокопоставленному мошеннику, а о том, что же он все-таки здесь потерял?

«Это я оказался рядом и помог Памвону, придав ему нечеловеческих сил!» – услышал Крыншин. «О!» – сказал он, однако не собираясь вступать в дискуссию с Духом, стуча по клавишам и составляя очередной предварительный отчет для рассылки адресатам «серого вещества» в головах операторов, а также гудящему мыслящему железу «Сапфира». «Ну, хорошо, Див, поверю на слово! – наконец, произнес он, чтобы не выглядеть невежливым. – Но что ты сам-то делал на том месте в тот день?» – спросил он у него. «В какой именно день?» – «Ну, в тот день дуэли, у Мойки!» – «А-а! Ну, этого я не помню. Ты ведь знаешь, что я, в принципе, – сразу и повсюду! И если постараюсь, вспомню даже то, как из мормыша вылезла четырехсотмиллиардная стрекоза-золотоежка на одном любопытном островке Карибского моря». – «Это далеко, и мне не нужно. А о каких-нибудь стрекозах, помимо тех, что у вокзала или в шахтах Норильска, можешь сказать что-нибудь путное?» – спросил Крыншин и немедля услышал: «Да, только надо будет вернуться на многие тысячелетия назад. К тому же, теперь там слишком холодно, а все стрекозы давно стали прахом. Но на их кладбище тоже много золотого песка!» – «Значит, мы не далеки от истины. И знаем, зачем бурит новые шельфы предприниматель Владимир Бецкий! – воскликнул Крыншин. – Ну-ка, будь любезен, обозначь их на карте!.. Вот спасибо!.. В самую точку!.. Это как раз над тем местом, где сейчас на шикарной яхте собираются объявить о начале Всемирных дней толерантности «зеленые» всемирной паутины «Гринпис». – «Верно! Я вижу: рядом стоит огромная платформа, бурящая дно океана! А заговорщики «Гринписа», подстроившие аварию Бецкому, довольные содеянным, приплыли сюда, чтобы забрать себе львиную долю останков стрекоз-золотоежек!» – «Ты хочешь сказать: золотых песчинок, оставшихся в их прахе?!» – «Хочешь верь, хочешь не верь, но этого праха там много. Десятки тонн! Стрекозы-то были ого-го!..» Крыншину показалось, что Див, сидящий рядом, раскинул руки и им помешали стены офиса по всем четырем сторонам. «Хорошо, предположим!..» – сказал он, тут же услыхав обиженное и недовольное фырканье, но продолжил стучать по клавишам, передавая информацию, чувствуя, что перевыполняет свой план по золоту уже в начале рабочего дня.

Он хотел представить лицо довольного генерала, но увидел вдруг нахмуренный взор, и тут же в мозгу всплыл образ Памвона Икончева, кричащего: «Изыди!» и «Не дам!» Генерал отчего-то стоял в прокурорской сутане и был доволен результатом. Но он не был бы собой, если бы тут же не приговорил подчиненного вывернуться наизнанку, только бы он не отвлекся от главного – поиска золота.

Но не только забота о золоте оседала в мозгу аналитика. Крыншина вдруг осенило проверить: не бывал ли этот потерпевший в сутане, Феоктист Баранов, в доме прокурора Модеста Широкова-Сыроедина, которого обвиняет в своих злоключениях? Именно ему в подвал или погреб он должен был доставить золотые дублоны, быть может, и для того, чтобы подставить его. Неслучайно следственно-оперативные действия уже привели в дом Феоктиста, и полиция уже отовсюду выводила на свет божий долго скрывавшихся невесть где «мертвых душ» всех видов и мастей.

Вместе с тем, батюшка Феоктист вспомнил, что должен был подписать какую-то бумагу для Захара Тамиашвили, готовящего поправку в конституцию, чтобы на любые земли могли получить права те, кто на них пострадал – упал в канал, в колодец, оказался в могиле и выжил, споткнулся о ступеньку храма и расшиб себе лоб в его подвале… Не желал ли Феоктист, как пострадавший, получить права на болото, а заодно и на подвал прокурора, где, в самом деле, готов был расшибить себе лоб, так же отчаянно и храбро, как подставился под железный бок экскаватора, чтобы затем раструбить о себе на весь свет. Допустим, Баранов был одной из тех жертв, которых прокурор приговорил к большим срокам, чтобы затем превратить в «мертвую душу». Его родным, как в таких случаях говорилось всем родным несчастных, сообщали о его гибели в местах заключения, но, вытащив из тюрьмы и зомбировав, использовали в своих целях. А способов заставить его родных забыть о несчастном, как звезды на небе: сказали, что в тюрьме задолжал на всю жизнь, вот и расстался с жизнью. А после этого, если бесстрашный, иди в полицию или к продажному прокурору доискиваться правды, где вместо нее может всплыть самая ужасная кривда! И вот семья – тоже на крючке!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.