# Ларец с двойным дном

Гала Артанже

В провинциальном Энске накануне празднования 800-летия города на главной сцене умирает директор краеведческого музея. Бывшая учительница литературы, она же – совладелица детективного агентства, чьё любопытство сильнее городских сплетен, а чутьё точнее любого теста на ЕГЭ, берётся распутать клубок семейных тайн. В результате раскрывается не только преступление, но и всплывает правда о незаконнорождённых детях и семейных драмах, длящихся целое столетие.

Ироничный, уютный и слегка ядовитый детектив, в котором правда о прошлом прячется не в архивах, а под половицами и на дне сундука.

## Накануне

Август в провинциальном городке Энске – особое состояние. Волга пахнет тёплой водой и чем-то напоминающим детство и варёную кукурузу. А разморённые под солнышком голуби вообще чувствуют себя туристами: вальяжно прохаживаются по площади, косят глазом на киоск с мороженым и делают вид, что не замечают опасности в лице детворы с палками. Даже отчаянные дворняги не рвутся в гонки за оперёнными нахалами, а беспечно полёживают в тени с высунутым языком и выражением: «Пусть пернатые первыми начнут, а там дальше мы посмотрим».

Энск готовился к проведению Дня города. Праздник обещал стать поистине грандиозным: ни много ни мало восьмисотый юбилей. Событие такого масштаба заслуживало не только праздничного салюта с бюджетом, способным прокормить в течение месяца половину пенсионеров Энска, но и отдельной главы, написанной золотыми буквами в местной хронике. Более того, обычно скупая на комплименты областная газета «Голос Приславля» разразилась статьёй о том, что в Энске ожидается нашествие туристов и паломников.

Местные чиновники, конечно же, почуяли внимание начальства и запах потенциальных премий и вот уже неделю репетировали улыбки перед зеркалом, будто собирались на кастинг конкурса «Мистер Обаяние 2024» для категории «пятьдесят плюс с чиновничьим стажем».

Софья Васильевна Волкова – пенсионерка, бывшая учительница литературы и русского языка, а теперь совладелица детективного агентства «Шпилька» (название которого полностью соответствовало её манере вести разговор) – встречала утро в компании своей верной «Мазды». Автомобиль, как и его хозяйка, имел солидный возраст, непредсказуемый характер и избирательную память. Машина была капризна, подобно примадонне районного масштаба. Но если с ней поговорить по душам, да пообещать заправку на той самой СТО, где бензин не бодяжат, то удовлетворённо урчала и заводилась с пол-оборота.

– Ну, Маздочка, не подведи. – Софья любовно погладила потрескавшийся от времени и солнца руль. – Сегодня у города генеральная репетиция, а у нас с тобой профилактический выгул, то бишь – пробег по бездорожью. Судя по ямам, наш асфальт ещё помнит основание Энска. Кто же знает, где понадобятся твои старенькие, но отважные колёсики. Прояви свою резвость, как в молодости!

После такого комплимента «Мазда» бодро затарахтела и покатила по улице.

Припарковались они у музея на тенистом месте под вязом. Вяз был настолько древним, что, наверное, хранил образ отдыхавшего под кроной Пушкина… хотя надо признать, поэт в Энске отродясь не бывал.

Софья поправила волосы, придирчиво осмотрела себя в зеркало заднего вида и направилась к эпицентру будущего торжества.

На площади перед Домом культуры сооружали временную сцену. Вокруг сцены разноцветными мотыльками кружились школьники, разодетые в костюмы бояр и купцов всех мастей и размеров.

Софья с профессиональной учительской зоркостью сразу поняла, кто есть кто: гимн города завтра возьмёт на себя девочка с косичками и листом с текстом в руках; танцевать, или хотя бы старательно размахивать руками и ногами, будет другая; а худенькая девчушка в сарафане уже примеряла веточки – роль берёзки в массовке досталась ей.

Старушки, эти вечные стражи общественной морали и главные эксперты по всем вопросам, были тут как тут. Они оккупировали скамейки, сидели в ряд, как воробьи на проводах, и переговаривались так, что перекричали бы и рыночных торговок. На повестке дня обсуждались три вопроса. Первый: кто с кем разругался. Здесь безоговорочно лидировала Нина Петровна, председатель ТСЖ «Волжанка» и старая знакомая Софьи. Второй: сколько стоит картошка. Дорогая, безбожно дорогая! Третий: кто же перепутал день сдачи стеклотары. Одни клялись, что вторник, на деле оказалось – среда. Итог: полгорода теперь сидит на бутылках… в прямом и переносном смысле.

А в возрасте Софьи мало что радовало так, как свежие слухи и аромат ванильной сдобы из булочной напротив. Да, булочная до сих пор грела души жителей выпечкой почти советского качества, несмотря на все экономические кризисы.

Здесь же, вокруг сцены между школьниками, суетились и чиновники в количестве, превышающем необходимое руководство небольшой африканской страны. Они с деловитым видом отдавали распоряжения, противоречащие одно другому.

– Софья Васильевна! – раздался голос с хорошо знакомой каждому школьнику интонацией, от которой мурашки бегут по коже даже у тех, кто давно школу окончил.

Конечно! Подобная интонация могла принадлежать если не самой Софье, то Валентине Сергеевне, завучу с тридцатилетним стажем.

– Как хорошо, что вы здесь! У нас такое творится! Даже ваш любимый Достоевский схватился бы за голову!

– Валентина Сергеевна, неужели снова кто-то забыл текст прямо на сцене? – прищурилась Софья, вспоминая старый казус, когда юный чтец от волнения вместо «Памятника» Александра Сергеевича начал декламировать «Широка страна моя родная».

– Да если бы так! – всплеснула руками Валентина Сергеевна. – Аркадий Михайлович, наш музейный директор, как с ума сошёл! Носится по городу, кричит, что нашёл какие-то важные старинные бумаги времён царя Гороха. Теперь бегает, как муха в банке, с этим своим портфелем, который, кажется, не расстёгивал после распада СССР. Всех на уши поставил! А у нас, между прочим, праздник на носу! Репетиции, костюмы, сценарий хуже китайской головоломки!

Софья вдруг ощутила знакомый зуд в районе интуиции. Тот самый, который всегда появлялся у неё накануне чего-то подозрительного и предвещал, что скучно не будет. Последний раз Софья испытывала подобное, когда её приятель-художник обнаружил, что икона в областном музее Приславля поддельная. После чего половина администрации города не спала неделю, а вторая половина искала новые места работы. Ну, про половину администрации Софья, разумеется, преувеличила, вспомнив стилистический приём «гипербола», но шапки с голов руководства музея точно слетели.

– Бумаги, говорите? – прищурилась она и мгновенно переключилась с режима «пенсионерка на прогулке» в режим «детектив на охоте». – Какие?

– Да кто их разберёт! – махнула рукой Валентина Сергеевна. – Говорят, документы купца Барышева.

Валетнина Сергеевна набрала воздуха в грудь и заговорщицки перешла на тихий шёпот:

– Вчера Аркадия Михайловича видели на старом кладбище, он там с фонариком между могил бродил, как привидение, искал захоронения семейства Барышевых. Люди даже крестились, когда мимо проходили! А сегодня с утра он как заведённый: то в администрацию с этим портфелем, то в музей, то на площадь. Представляете! А завтра ещё историческая реконструкция: приезд Екатерины Второй изображать будут. Актёры областного театра, костюмы, кони… Кони, Софья Васильевна! Настоящие! Их привезут на двух грузовиках и выгрузят прямо на площади. Вы представляете, что будет, если кони испугаются и побегут в толпу? Никакая страховка не покроет!

– Да-а-а, история – дело тонкое, – Софья мысленно прикидывала, чем могут быть так важны эти бумаги и как они связаны с предстоящим Днём города. – Особенно перед праздником, когда нервы у всех как струны на расстроенной балалайке.

– Вот-вот! – подхватила завуч, обмахиваясь папкой с программкой концерта. – А Аркадий Михайлович мечется с портфелем точно с ядерным чёрным чемоданчиком и подливает масла в огонь. Подписи собирает против сноса усадьбы Барышева. Всех достал. Вчера даже мэру звонил среди ночи! Того, говорят, чуть инфаркт не схватил – думал, дрон вражеский до нас долетел или Волга из берегов вышла и начался всемирный потоп!

– А где сейчас наш герой? – Софья оглядела площадь в поисках знакомой тощей фигуры директора музея.

– Да наверное, у Дома культуры, он там сцену проверял, чтобы музейные экспонаты не повредили. Вы бы приглядели за ним, Софья Васильевна, по старой дружбе. Как бы чего-нибудь не выкинул! Мне-то само́й некогда – с репетицией вожусь, а дети как с цепи сорвались, а родители ещё хуже: то костюм не тот, то роль маленькая, то текст слишком сложный. Только умоляю, не ввязывайтесь ни в какие расследования! – Валентина Сергеевна понизила голос до едва слышного шёпота. – А то в прошлом году вы так вышли «просто погулять по набережной», что до сих пор весь Энск вспоминает и вздрагивает. А начальник полиции, говорят, валерьянку пьёт литрами, как только ваше имя услышит!

– Обещаю на репетицию только одним глазком взглянуть, а второй не спущу с директора музея. – В лукавых глазах Софьи заплясали те чёртики, которые заставляли трепетать даже самых отъявленных двоечников в бытность её учительствования. – Мало ли что. Спуску не дам.

– Ох, Софья Васильевна, – вздохнула Валентина Сергеевна, – вы не меняетесь. Всё вам надо знать, всё выяснить… и, главное, командовать.

– Профессиональная деформация, – пожала плечами Софья. – Тридцать пять лет отдала школе. После этого даже у святого будет глаз-алмаз и нюх ищейки.

Софья попрощалась с бывшей коллегой и пошла прогуливаться дальше. В голове крутилось: директор музея, старинные бумаги, кладбище, чиновники, приезжие актёры…

Всё это было перебором для провинциального Энска, где самой большой сенсацией за последние полгода считались новые скамейки на набережной. Лично мэр рекламировал их как «инновационные, с подогревом». На деле же оказалось: подогрев – явное надувательство, а инновация заключалась лишь в том, что скамейки не нуждались в покраске, а потому они не пачкали одежду. Но денюжки из бюджета были списаны приличные…

У фонтана выстроилась очередь за мороженым. Фонтан давно нуждался в реставрации, но всё ещё гордо выплёвывал струи воды в непредсказуемых направлениях. Ребятишки с визгом скакали от одной струи к другой.

На сцене суетился Аркадий Михайлович Лужин – высокий, худой, с вихром седых волос, торчащих в разные стороны, как от удара током. И подмышкой неизменный потрёпанный портфель.

«Зачем ему портфель в наши времена, когда все документы хранятся в компьютере?» – подумала Софья. Впрочем, она и сама предпочитала бумажные документы и книги электронным. В таком консерватизме был свой шарм.

Директор музея спорил с молодым человеком в историческом камзоле. Лужин размахивал руками с таким энтузиазмом, что портфель, к радости зевак, едва не улетел в фонтан.

– Я говорю вам: это подделка! – кипятился директор, тыча пальцем в какой-то листок. – Настоящий герб был другим! Там орёл двуглавый, а не эта… курица общипанная с веткой в клюве!

Собеседник, сбитый Лужиным с толку, выглядел студентом на экзамене, выучившим не тот билет. Но выучил же! А это уже полдела. Герб он рисовал старательно, хотя… лучше было бы попросить местного уличного художника Колю-Артиста.

Да-а-а, в провинциальном городке праздник без скандала – всё равно что пирог без начинки: вроде бы и есть, а радости никакой.

– Аркадий Михайлович, – вмешалась Софья с улыбкой, – вы к реконструкции готовитесь или в историческую дуэль втянулись? Смотрите, господин в камзоле уже белее снега стал. Того и гляди в обморок хлопнется прямо на сцене!

– Софья Васильевна! – просиял Лужин и переключил внимание с несчастного актёра на неё. – Вы как раз вовремя! Человек с вашим аналитическим складом ума – именно то, что мне сейчас нужно! Посмотрите! – Он вытащил из портфеля потрёпанный лист бумаги, пожелтевший от времени и покрытый причудливыми завитушками рукописного текста и печатью. – Царская грамота Барышеву Алексею Игоревичу за заслуги перед Отечеством – отцу Петра Алексеевича, самого богатого купца Энска. От самого Его Величества! Если грамота подлинная, то сносить усадьбу нельзя и не придётся полгорода переселять из-за строительства торгового центра. Представляете?! И ещё завещание… – на последних словах он вдруг прикусил язык.

– Ну, про переселение вы горячитесь, Аркадий Михайлович. Хотя, если пару чиновников переместить куда подальше от Энска, я бы не возражала. Особенно тех, кто затеял ремонт дороги под окнами в шесть утра. Так… – Софья скептически разглядывала документ, но разобрать витиеватый почерк так и не смогла. – Бумажка ваша выглядит старше самого города и давно утратила силу. Не те времена! Если грамота вообще настоящая…

Аркадий Михайлович энергично взмахнул рукой и чуть не сбил шляпу с проходящей мимо дамы в наряде боярыни.

– Да про завещание и переселение я образно! Но интересный исторический факт открывается. Охранная грамота! Завтра обнародуем! – торжественно провозгласил он.

Глаза его загорелись фанатическим блеском, хорошо известным Софье по коллегам-учителям, когда те находили новый способ объяснить падежи или теорему Пифагора особенно «одарённым» ученикам.

– Пусть знают: правда – упрямая вещь, – продолжил Лужин, – а то привыкли жить в неведении… Триста лет жили и не знали! А кто не верит – в архив! Там всё есть, только искать надо. А у нас копать не любят, всё лишь бы по верхам!

Софья кивнула, но подумала: «Что-то здесь не так. Слишком уж старик волнуется. И глаза бегают… что-то скрывает! Надо бы и правда копануть поглубже».

В этот момент на сцене послышался оглушительный треск – кто-то из рабочих уронил огромный торшер девятнадцатого века. Аркадий Михайлович охнул и поспешил наводить порядок, бормоча под нос ругательства о вандалах и варварах.

Софья же залюбовалась, как августовское солнце окрасило купола старинного собора в золотисто-розовый цвет, превратив их в нечто сказочное, достойное кисти художника.

«Кстати, а почему на мероприятии не присутствует художник Арсеньев? Кажется, он ответственный за декорации в виде панорамных пейзажей. Непорядок!» – подумала она.

Суета была в самом разгаре: одни таскали доски для расширения сцены, другие репетировали танцы, сбиваясь с ритма при каждом чихе режиссёра, а кто-то развешивал флаги и воздушные шары.

В стороне от наспех собранной сцены собралась кучка людей. Спорили громко. Казалось, каждый считал своим долгом оповестить весь город о своей правоте. В центре внимания опять был неугомонный Аркадий Михайлович, а напротив него – мужчина лет сорока, в дорогом светлом костюме. Всё в нём выдавало столичного гостя. Образ завершало выражение важности на лице, словно москвич делал одолжение провинциальному городу самим фактом своего пребывания в нём.

Улыбка у приезжего была чиновничья – прилизанная и отрепетированная, а уверенный говор транслировал: всё, что он произносит – истина в последней инстанции.

Кажется, у сцены назревал очередной скандал, и Софья решила подойти поближе, чтобы не пропустить ни слова.

– Дом будет снесён, – чеканил приезжий, – проект утверждён, строительная компания уже получила разрешение. Вопрос решён на самом высоком уровне.

– А история им не нужна?! – вспыхнул Лужин. Его голос сорвался на пронзительный фальцет, от которого разгуливающие голуби в испуге взлетели. – Традиции, культурное наследие – всё побоку?! Ради чего? Ради очередного торгового центра с китайскими товарами?!

– История историей, – с безразличным видом пожал плечами москвич, будто обсуждал погоду, а не снос исторического здания, – а людям требуются рабочие места, а городу – налоги. Это всё, что нужно вашему захолустью… – Он замялся, поймав недобрые взгляды окружающих. – То есть, вашему прекрасному историческому городу. С истории налоги не платят, а с торгового центра – очень даже. И потом, кому нужен этот полуразвалившийся дом? Туристы туда не ходят, горожане тоже. Стоит без толку, только место занимает.

– Вам лишь бы налоги, – вспылил Лужин, и его лицо приобрело пунцовый оттенок. – А документы, которые я нашёл? Грамота, списки… если подтвердится их подлинность, этот дом вообще нельзя трогать!

Софья не вмешивалась, но отмечала каждую деталь. Грамота, дом, спор, инвестор из Москвы… Всё складывалось в увлекательную, если не сказать – опасную мозаику, которая так и просилась, чтобы Софья в неё поиграла.

– А вы, молодой человек, – не отступал Лужин, – хоть понимаете, что сносите? Это не просто дом! Здесь жила семья купца, основателя всей торговли района. Он меценатом был: школу построил, театр, больницу, первую библиотеку! А вы хотите ради своей наживы… – Аркадий Михайлович так разволновался, что начал задыхаться.

Предчувствие подсказывало Софье, что это не просто спор, а начало большой городской интриги, способной затмить даже сам юбилей.

«Восьмисотлетие Энска, конечно, событие, но разоблачение аферы или раскрытие тайны – это куда интереснее», – подумала она, поправляя очки.

Снова повилась Валентина Сергеевна с пачкой программок в руках. Она покосилась на спорщиков:

– Видите, опять за старое. Второй день с этим москвичом ругается. Говорит, бумаги такие, что весь проект торгового центра под угрозой. Если документы настоящие, дом не только нельзя сносить, но и вообще придётся кое-кому из администрации объясняться. А там, говорят, такие откаты идут, что половина чиновников уже на Мальдивы билеты присмотрела.

Но спор у сцены неожиданно закончился. Москвич с досадой махнул рукой и ушёл к своей иномарке, сверкающей среди местных автомобилей, словно бриллиант в коробке среди пуговиц. Лужин так и остался стоять с открытым ртом и недосказанной мыслью. Он крепко стискивал портфель, хранивший, видимо, не только последний найденный документ, но и всё прошлое Энска.

Да-а, в воздухе пахло праздником, мороженым и… чем-то тревожным.

Софья проводила взглядом москвича и вздохнула:

– Ну что же, посмотрим, какой сюрприз приготовит нам завтра День города.

В сумочке заверещал телефон. На экране – Василий Арсеньев, приятель Софьи, художник, философ и знаток вин и джаза.

– Софьюшка, голубушка, ну где же вы? Мы с Риточкой заварили чай. Вы же обещались! Ждём вас!

– Ах, чай! Это хорошо, Василий Иванович! Но я после сегодняшних волнений предпочла бы бокал красного вина. Угостите французским?

– Непременно, Софьюшка! Если вы прихватите с собой баночку вашего чудного варенья с абрикосовыми косточками.

– Поезд ушёл, Василий Иванович! Варенье слопали Аннушка с котом Рамзесом. А свежего я ещё не наварила…

– Софьюшка, я вас любую жду: хоть с вареньем, хоть без…

– Ладно уж, угодник престарелых дам! Через полчаса приду с творожными плюшками.

– И на том спасибо! Ждём, голубушка!

Софья убрала телефон и вдруг заметила, что Лужин куда-то исчез. Портфель тоже. Значит, в музей побежали, как всегда вдвоём.

Она вздохнула.

– Сейчас автор женских детективов сказал бы: «Ну, здравствуй, новая книга!» – пробормотала Софья и ускорила шаг в сторону музея, где припарковала «Мазду».

## Пинг-понг

Василий Иванович Арсеньев, известный художник со столичной славой и амбициями, стоял у мольберта в позе страдальца, ожидавшего, что ему вот-вот должно явиться божественное вдохновение или, на худой конец, чашка крепкого кофе. Нечёсаная седая шевелюра придавала художнику сходство с гибридом Репина и постаревшего пирата, у которого отняли ром, но по недосмотру оставили кисти. Свободная льняная рубаха висела на плечах небрежно, но в этом был свой шарм.

Когда дверь мастерской открылась, Арсеньев вынырнул из-за мольберта с таким проворством, что даже сам Джотто ди Бондонне[1], увидевший ангела, позавидовал бы.

– Софьюшка! Мы вас ждали, как музу ждут музыканты! Как холст ждёт первого мазка! Как…

– Слишком громко для полудня и чересчур витиевато для человека, у которого вместо завтрака был, судя по запаху, «Каберне» урожая позапрошлого вторника, – хмыкнула Софья, окидывая художника оценивающим взглядом судмедэксперта. – Вы бы ещё скрипку к уху приложили для пущего драматизма. Хотя нет, умоляю, не надо – соседи и так, наверное, решили, что у вас кошка в период романтических похождений.

Василий Иванович по-актёрски схватился за сердце.

– Софьюшка, я уже думал, вы совсем проигнорируете моего бедного «Купца Барышева на фоне набережной». Должен непременно завершить картину к вечеру. Мэр грозится явиться с проверкой и, дай бог, с весомой оплатой.

Софья бегло взглянула на картину и устроилась в кресле с видом театрального критика, прибывшего на премьеру сомнительной постановки.

– Никак не могла пройти мимо такого эпохального события. Особенно если там присутствуют купец, набережная и… отчётливый небрежный след кисти. Скажите, а купец в курсе, что вы делаете на холсте с его репутацией?

Василий Иванович изогнул бровь дугой и шутливо изобразил обиду:

– Это художественная интерпретация, дорогая моя! Метафора внутреннего освобождения! В каждом мазке – история, в каждом оттенке – философская концепция!

Софья тоже подыграла, продолжив атаку:

– А я-то, наивная, думала, что это просто холст, который кто-то обидел не тем цветом и пристроил фигуру не в том месте. Знаете, если бы купец Барышев встал из гроба и увидел эту вашу «интерпретацию», он бы тут же лёг обратно. И крышку гроба придержал бы изнутри. Ваш купец похож на бурлака на Волге, точь-в-точь!

Художник вздохнул с видом мученика первых веков христианства.

– Ах, вы неисправимы, Софья Васильевна! Женщины и искусство – сложные отношения. Как море и засуха. Хотя… – он сделал драматическую паузу, – надо отдать вам должное: критиковать мои творения осмеливаетесь только вы. Остальные либо хвалят, либо молчат в тряпочку…

– Либо падают в обморок, – подсказала Софья. – Но на то они и слабонервные. А я уже закалённая общениями с вашими полотнами.

– Голубушка моя, куда же так быстро испарился ваш восторг от моего творчества? Где все те дифирамбы, греющие мою душу?

– Скажите, Василий Иванович, не планируете ли вы возобновить рисовать натюрморты? – Софья обвела взглядом мастерскую. – Там хотя бы фрукты молчат и не спорят. Яблоко никогда не скажет вам, что вы не уловили его внутреннего мира. Возможно, гнилого. И груша не потребует скрыть второй подбородок.

– Я художник эпохи постиронии! – Арсеньев воздел руки к потолку, призывая небеса в свидетели. – Я выражаю протест против серой обыденности! Я создаю новые формы! Мой Барышев на набережной вобрал в себя всю боль русского народа.

– Понятно, – кивнула Софья. – Протест против перспективы, анатомии и чувства меры. Всё как положено. Интересно, что сказал бы Леонардо, увидев вашу трактовку человеческого лица, перекошенного болью народа? Полагаю, он бы задумался, не пора ли закончить с изобретениями велосипеда, скафандров, парашютов и подшипников и начать осваивать производство очков, чтобы разглядеть боль в этой гримасе.

Арсеньев всплеснул руками, но улыбка расползлась от одного уха к другому:

– Вы невыносимы, Софьюшка! Просто невыносимы! Но вкус у вас, как ни крути, безупречный. А плюшки ваши – настоящее произведение гастрономического авангарда. Такие же непредсказуемые, как и вы сами. – Он облизнулся с видом Софьиного изголодавшегося кота Рамзеса. – Вы их принесли?

– Чуть помедленнее, Вася, чуть помедленнее… – пропела Софья, подражая голосу советского актёра и барда в одном лице. – До плюшек дело ещё не дошло. Сначала красота, потом – еда. Хотя в вашем случае красота – понятие относительное.

Как фехтовальщики, разминающиеся перед турниром, они ещё немного перекинулись шуточками и дружескими шпильками.

Взгляд Софьи зацепился за накрытый тканью холст, притаившийся в углу мастерской.

Она поднялась с кресла, шагнула вперёд с решительностью музейного вора и откинула покрывало.

– А это что за стыдливо прикрытая Мона Лиза? – фыркнула Софья, разглядывая полотно.

На полотне – портрет. Строгое, заострённое мужское лицо. Тяжёлый взгляд из-под седых сердитых бровей. Лицо выглядело перекошенным от ярости, словно владелец лица только что увидел сумму коммунальных платежей в разгар отопительного сезона.

Софья всплеснула руками.

– Батюшки! Да это же Лужин… Директор музейный. Портрет столь живописен, что с одного взгляда патологоанатом установил бы цирроз печени. Василий, дорогой… а вы уверены, что Лужин был жив, когда вы это писали? Или, может быть, вы таким способом торопите события?

Арсеньев отмахнулся, транслируя жестом, что художнику плевать на мнение критиков, особенно если им нечем платить:

– Лужин в расцвете своей старческой красы. А старость – это конец начала. Или начало конца – как посмотреть. Он, кстати, просил немного сгладить, но я же реалист…

– Вы его не сгладили. Вы его художественно прикопали, – покачала головой Софья. – Вы изобразили Бориса Годунова в день апоплексического удара. Причём посмертно. Кстати, а зачем Лужину вдруг понадобился портрет? Неужели решил напугать внуков, чтобы те лучше учились?

– Каких внуков? Их у него нет. Как и детей, кстати… Город заказал. К восьмидесятилетию, – пояснил Арсеньев, подливая вина. – В краеведческом музее и повесят. Рядом с чучелом лося и коллекцией минералов. А бессменного директора, – он понизил голос до театрального шёпота, – наконец-то отправят на заслуженную пенсию. Ему и замену уже нашли. Из Приславля. Но Лужин пока не в курсе. Думает, что будет стоять у руля своего судна до скончания музейных веков.

Софья хмыкнула:

– Подарочек с подвохом. Если бы Аркадий Михайлович увидел этот портрет в нынешнем виде, сам в отставку сбежал бы. Без шума и, возможно, даже без портфеля. Прямо с юбилейного банкета – и в закат.

– Софьюшка, – вздохнул Арсеньев, – я ведь чувствую: этот город не готов к моему искусству. Москва – да. Приславль – возможно. Но не Энск. Здесь культура остановилась на уровне «Трёх богатырей на привале».

– Не переживайте, Василий, город ко многому не готов, – утешила его Софья. – Особенно к своему юбилею в вашем оформлении. Вы ведь так и не явились декорировать сцену. Ладно, шутки в сторону – сейчас мыть руки и за стол к моим плюшкам. Кстати, а где ваша дочь? Вы же говорили, что Маргарита почтит нас присутствием.

– Побежала на площадь посмотреть на молодые дарования, – Арсеньев изобразил жест благословения. – Там какой-то вундеркинд в шесть лет уже экспрессионизм пишет. Рита сказала: «Папа, ты в шесть лет только под столом гулял». Обидно, знаете ли, от дочери такое услышать, – улыбнулся он.

Конечно же, Софья твёрдо знала, где в этом мире порядок, а где – хаос, и поэтому уверенно заявила:

– Вундеркинды – от лукавого. В шесть лет ребёнок должен пачкать обои, а не философию мазать по холсту. Я в этом возрасте вообще думала, что Пикассо – это танец древних народов мира.

Наконец, они закончили разговоры о живописи и прошли на кухню. Софья поставила на стол корзинку с плюшками, уселась поудобнее, расправила юбку, вдохнула аромат ванили и творога и улыбнулась художнику:

– Угощайтесь, домашние. Ещё тёплые. Творог – с фермерского рынка. Не тот, из пакета, где крахмала больше, чем молока. Настоящий, от бурёнки, помнящей зелёную травку.

Плюшки оказались на редкость удачными – хрустящие края напоминали осенние листья, а мягкий, сладковатый творожок внутри, таял на языке с дерзостью первого снега.

Арсеньев примостился у окна, поигрывая отражением света на бокале красного вина.

– Вам бы не в расследованиях копаться, Софья Васильевна, а на кулинарном канале блистать. С такими талантами вы бы и Юлию Высоцкую заставили взять у вас мастер-класс.

– А вам бы, Василий Иванович, не в художники, а в гримёры деревенского театра, – парировала Софья. – Грим у вас – просто загляденье. Особенно в портретах. А вот с драматургией пока слабовато. Хотя страх вы вызвать умеете – я заметила.

– А вы… вы не просто очаровательно язвительная дама, Софья Васильевна, вы бедствие для диеты, – с притворным страданием заметил он, надкусив плюшку, – после ваших кулинарных шедевров мой очередной натюрморт с грушами станет автопортретом.

– А вы, Василий Иванович, – бедствие для женских образов, – не осталась в долгу и Софья. – Последняя ваша «Мадонна» похожа на председательшу ЖКХ «Волжские просторы» Пучкову Ольгу Григорьевну. И что вы, мужики, все на неё так залипаете?

– Это аллюзия! – отбивался Арсеньев, размахивая руками, как ветряная мельница в шторм. – Символ эпохи! Реализм, замешенный на гротеске и…

– …силиконе и ботоксе? – закончила за него Софья и подмигнула. – Символизм у вас замешен на Каберне. Причём недопитом. А реализм – на фантазиях о том, что критики не заметят отсутствия перспективы. Но я вам по секрету скажу – заметят. Особенно те, кто трезв.

Они ещё немного поиграли в словесный пинг-понг, где каждая реплика могла бы показаться постороннему ударом по самолюбию собеседника. Но на самом деле приятели привыкли к такой подаче «мяча» и оба наслаждались результатом.

Софья добралась до второй плюшки, запила ароматным чаем и вдруг стала серьёзной.

– А что вы скажете про строительство торгового центра, Василий Иванович? Думаете, получится проект?

– Торговый центр? Возможно, и получится, если уже есть решение. Там интересанты крутятся, как акулы вокруг раненого кита. Деньги, власть… люди в костюмах дороже вашей машины. А я-то художник, мне бы только краски, холст и музу. Ну и что-нибудь красненькое для вдохновения, – он поднял бокал, как доказательство своих слов.

– Да-да, бутылочку вина. А то как же иначе? – кивнула Софья. – Но вчера, глядя на ночь, вы мне по телефону заплетающимся языком говорили, что были на усадьбе и что-то там нашли… верно? Я же вижу, как у вас глаз дёргается. Это всегда случается, когда вы что-то скрываете от меня.

– Ну, полазил я по этому купеческому поместью с творческой целью, – признался Арсеньев неохотно. – Нашёл кое-что любопытное, под прогнившей половицей.

– Так значит, это вы секретные бумаги отыскали и Лужину вручили? – воскликнула Софья, чуть не захлебнувшись чаем. – Теперь он с ними бегает, как марафонец. Инфаркт не разбил бы старика! Он же в свои восемьдесят думает, что всё ещё может спринтерские забеги устраивать от музея в мэрию и потом обратно, да ещё и с разворотом на кладбище.

– Бумаги? Нет, не я, – отмахнулся Василий Иванович, – бумаги бы сгнили там за столько лет. Нашёл вещичку старинную… вот и думаю, что с ней теперь делать? Отдать музею – так Лужин присвоит, я его насквозь вижу. Продать – так не стоит она того, чтобы совесть потом замучила.

– Вот оно как! Если не Лужин, то вы сами присвоить решили, – подколола его Софья. – И мне не покажете? А я-то думала, мы друзья. И плюшки мои вам нравятся. А вы вон как…

Васлий Иванович смутился, но промолчал.

Софья сообразила, что лобовая атака не сработала – показывать ей ничего не собираются – и сменила тему:

– А что же вы на площади не появились? Видела, как ваши пейзажи на сцену устанавливали. Могли бы и сами проконтролировать процесс. А то ещё повесят шедевр вверх ногами, а город будет гадать – это художественный приём такой или географическая катастрофа.

– Я свободный художник, а не декоратор, Софьюшка, – гордо выпрямил спину Арсеньев. – Пусть устроители юбилея занимаются техническими вопросами. Я создаю – они вешают. Каждому своё.

Они ещё немного поперекидывались колкостями. Когда Софья уже собралась уходить, взгляд её упал на открытую металлическую коробочку на полочке шкафа.

– Что это у вас? – сдвинула брови Софья, и её детективное чутьё завибрировало. – Случайно, не та ли это найденная вещица? Которую вы так трогательно пытаетесь скрыть от меня?

– А, это… – Арсеньев махнул рукой с небрежностью карточного шулера, отвлекающего внимание от рукава. – Реквизит. Старая коробка. Родительская. Нашёл на чердаке, когда в Залесье был.

– Да?! А я её раньше здесь не замечала, – Софья хитро прищурилась. – Можно взглянуть?

Не дожидаясь ответа, она взяла коробку и обнаружила на внутренней стороне крышки оттиск не то герба, не то замысловатых инициалов, похожих на старинный шрифт. Её сердце слегка сбилось с ритма… будто она нашла на карте метку сокровищ. Такой знак она уже где-то видела…

– Ну что же, Василий, спасибо за вино, чай и почти некриминальные признания. – Она вернула коробку на место. – Не буду больше вас отвлекать. Вам ещё купца дорисовывать, а то он так и останется без правой ноздри, что исторически неточно. Вдохновения вам! А Маргарите привет. Скажите, пусть заходит на пирог с яблоками и корицей.

Софья направилась к двери, но, дойдя до порога, обернулась с драматичностью актрисы немого кино:

– Если вдруг снова захотите писать чей-то портрет – убедитесь сначала, что пациент, ой, простите… модель ещё дышит. И желательно – сможет дышать и после того, как увидит ваше творение.

И ушла с важным видом женщины, знающей больше, чем говорит. За её спиной остались недописанные Лужин и Барышев. Они смотрели ей вслед глазами, хранящими тайны, которые вот-вот могут всплыть на поверхность.

## Смерть на сцене

Утро в Энске начиналось с привычной для провинциального города мелодии из трёх нот: пьянящего аромата свежесваренного кофе, натужного ворчания мусороуборочной машины и пронзительных воплей с соседнего балкона Софьиной соседки тёти Вали, отчитывающей всю округу за неправильно припаркованные машины и громкую музыку до полуночи.

Но это воскресенье, день восьмисотлетия Энска, началось не с обычной какофонии, а с фанфар. Вернее, с их жалкого, даже оскорбительного для музыкального слуха подобия. Динамик на главной площади города внезапно ожил и протяжно завыл торжественным гимном, который, впрочем, быстро превратился в неравный бой между мелодией и звуками настройки микрофона. Видимо, кто-то в предпраздничной суматохе и репетиционной горячке совершенно случайно нажал не ту кнопку. Сначала из колонок донёсся лязг медных инструментов, затем репродуктор разразился низким басом ведущего городского торжества:

– Один, два… три?.. Миша, ну что за говно! Включи уже нормально! Я же сказал – на счёт три! Три! Не-мед-лен-но!

Ну а Софья в это время сидела на балконе, размешивала в любимой фарфоровой чашке с позолоченным ободком свой утренний кофе-экспрессо с каплей молока – ровно столько, чтобы напиток приобрёл оттенок старого пергамента.

В кресле, напротив хозяйки, возлежал с видом фараона кот Рамзес —помесь мейн-куна с невесть знает кем.

Неожиданные выкрики с площади стоили Софье едва не испорченной лиловой блузки из коллекции дизайнера Марины Скворцовой. Кофе расплескался по столу. Рамзес оскорблённо выпрыгнул с кресла, одарив хозяйку взглядом, полным презрения.

Софья промокнула разлитый кофе салфеткой.

– Рамзес, душа моя, ты хоть понимаешь, что твоя историческая родина, этот милый городок с претензией на древность, сегодня празднует аж восемьсот лет? Хотя тебе, судя по наглой морде, как говорится, до египетской пирамиды. Ты бы и саму Клеопатру заставил подавать «Вискас» прямо в лапы. А так как Аннушка на выходные умотала в Москву на концерт Звездопадова, прислуживать приходится мне. Навязался ты на мою голову!

Она взглянула на кота. Рамзес переместился на залитый утренним солнцем подоконник и миролюбиво урчал.

«Типичный Обломов кошачьего мира», – подумала Софья, но не укоризненно, а с нежностью.

В этот момент пискнул её телефон. Сообщение. От Валентины Сергеевны, школьного завуча. Коротко: «Софья бегите к сцене это кашмар срочно это ужас».

Валентина Сергеевна, эталон грамматической точности и пунктуационной строгости, никогда не позволила бы себе таких вольностей и ошибок, если бы не случилось что-то из ряда вон выходящее.

– Рамзес, кажется, наш провинциальный театр абсурда получил новое действие, – пробормотала Софья, переодеваясь в более подходящий для праздника наряд.

Тёмно-синий брючный костюм, удобные туфли на низком каблуке и шейный платок цвета бордо придавали ей вид эксперта по искусству из европейского аукционного дома. Ну да, любила она антик и хотела хоть немного ему соответствовать, тем более что в возрасте шестидесяти лет до состояния антиквариата уже рукой подать.

Она полюбовалась в зеркале на свои коротко подстриженные волосы с платиновой сединой, подвела губы бесцветной помадой и отправилась на кухню за миниатюрным термосом с кофе. Привычка носить с собой термос выработалась в связи с активностью детектива – ясность ума необходима в любое время суток. Хотя надо заметить, что свойственная Софье порция сарказма прочищала мозги получше любого кофе.

«Надеюсь, это просто очередная паника Валентины из-за неправильно расставленных стульев для почётных гостей», – подумала она на выходе из квартиры.

Но внутренний голос нашёптывал, что дело куда серьёзнее расстановки мебели.

На площади Софья увидела то, что никак не вписывалось в сценарий восьмисотлетия Энска: столпотворение людей в полицейской форме и машин с мигалками. А по периметру площади застыли в шоке и одновременно в нарядных костюмах бледные организаторы и участники праздника, что создавало сюрреалистическую картину «Трагедия на фоне триколора», достойную кисти Сальвадора Дали. Жёлтая лента опоясывала всю сцену, как подарочную упаковку для какого-то зловещего сюрприза. А на самой сцене расположился, казалось, весь отдел полиции во главе с экспертом-криминалистом, чей чемоданчик Софья узнала бы из тысячи – он всегда появлялся на местах происшествий, куда Софью приводило детективное чутьё.

– Это что ещё за цирк до начала генеральной репетиции? – буркнула она себе под нос, – Опять, пожалуй, какой-нибудь чиновник перебрал вчера на предпраздничном фуршете и уснул в кустах за сценой. Как будто мы не проходили подобного на День молодёжи.

Софья выискивала в толпе знакомое лицо Валентины Сергеевны – она могла бы хоть что-то прояснить в этом карнавале безумия. Взгляд остановился на знакомой фигуре подполковника, начальника городского управления МВД Лобанова Алексея Львовича.

Ну надо же! Удосужился пожаловать собственной персоной! Высок, статен, амбициозен и – Софья была в этом почти уверена – тайно влюблённый в неё. Хотя сам он, похоже, об этом ещё не догадывался. Но Софье хотелось так думать.

Подполковник даже издали выглядел так, будто у него третий день мигрени, помноженной на зубную боль и проверку московской инспекцией.

– Доброе утро, Софья Васильевна, – процедил он сквозь зубы, когда она приблизилась к ленте ограждения. – Вы, как всегда, не вовремя. Как у вас получается оказываться именно там, где что-то произошло?

– А вы, как всегда, с мрачной миной, будто проглотили лимон вместе с кожурой, – парировала Софья с улыбкой. – Что здесь у вас за представление? Неужели мэр решил добавить криминальный элемент в сценарий праздника? Полицейские машины вместо обещанных коней? Весьма оригинально, должна признать.

Лобанов тяжело вздохнул.

– Тело. Мужчина. Лежит на сцене. – Подполковник на миг засомневался, стоит ли продолжать разговор с этой выскочкой-детективом, но продолжил, – Лужин. Аркадий Михайлович.

Сначала Софья замерла от новости. Затем задумалась. Боже, вчера она предчувствовала нечто подобное, рассматривая портрет директора музея. Мелькнуло: скорее всего, смерть от инфаркта. Она вздохнула с сочувствием, но и в такой ситуации не обошлась без традиционной шпильки:

– Смерть на сцене. Только он и мог устроиться так театрально. Решил доиграть свою роль до конца…

– Софья Васильевна! – в голосе Лобанова прозвучало предупреждение, смешанное с усталостью. – Это место преступления. Я прошу вас…

– …не вмешиваться, знаю, – закончила за него Софья с интонацией учительницы, повторяющей один и тот же материал нерадивому ученику. – Я уже слышала это. Но вы без меня не справитесь. Это же не первый труп на моём скромном опыте сотрудничества с вами. Да, Алексей Львович? И каждый раз вы говорите «не вмешивайтесь», а потом тайком благодарите. Я помню корзину алых роз от вас.

Лобанов смолчал, а Софья восприняла это как подтверждение верности своих слов.

– Подполковник, вы забыли, у меня на трупы особое чутьё. Как у голубей в парке на хлеб, а у кошек на свежевымытый пол.

– Ах, эти ваши сравнения, Софья Васильевна! Нормальным, простым человеческим языком изъясняться не можете? И всё-таки вам лучше держаться в стороне, – настаивал Лобанов, заранее зная, что его совета не послушают. – Это официальное расследование, а не ваши детективные игры в стиле мисс Марпл на пенсии.

Подполковник искоса взглянул на Софью и всё-таки решил раскрыть ей карты.

– Тело обнаружил актёр местного театра. Открыл кулисы – а там…

Невдалеке стоял молодой следователь Евгений Тутаев. Даже спустя пять лет после выпуска из школы, он смотрел на свою бывшую учительницу с выражением почтения. Но под строгим взором начальника всё-таки решил проявить бдительность.

– Вам, гражданочка, туда нельзя, – попытался он произнести строго, когда Софья направилась поближе к сцене, но его голос предательски дрогнул на последнем слоге.

– Ой, Женечка, – Софья обернулась к следователю с обезоруживающей улыбкой, – не ты ли в детстве кнопку на мой стул подкладывал в кабинете литературы? А потом со слезами на глазах Пушкина наизусть читал, чтобы я тебя не выгнала с урока?

Она прищурилась, наблюдая, как выпускник юридического факультета краснеет до корней волос. Совсем как её помощник Данилин в деле с туфелькой цвета фуксии.

Евгений пробормотал что-то невнятное и отступил на шаг назад.

Ну да, вот такая она Софья Васильевна Волкова. Не мёд. Не подарок. Палец в рот ей не клади. Но если с ней дружить, то в беде она всегда подставит своё плечо.

Лобанов бросил строгий взгляд на подчинённого и направился на сцену. А Софья, никем не приглашённая, но и не изгнанная, примостилась перед лентой ограждения.

«Ладно, побуду пока зрителем в первом ряду театра», – усмехнулась она, наблюдая за актом на сцене.

Тело было накрыто чёрным плотным целлофаном, а из-под него виднелись туфли Лужина – те самые старомодные, лакированные, в которых он вчера, словно гоголевский персонаж, суетливо бегал вокруг да около, трубя всем подряд о сенсационной находке.

Подполковник приподнял целлофан, и Софья, несмотря на расстояние, увидела зрелище, которое могло бы стать иллюстрацией к постмодернистскому роману. В театральной реконструкции старинного кабинета купца Барышева Аркадий Михайлович Лужин лежал лицом вниз, придавленный массивной пишущей машинкой – редким экспонатом девятнадцатого века из фондов его же, почти собственного, краеведческого музея.

– Как символично! – вырвалось у Софьи. – Всю жизнь изучал историю края. И видимо, именно тяжесть истории его всё-таки и придавила.

В этот момент к Софье подошёл Александр Данилин – старший лейтенант полиции (в отставке), которого Софья по-свойски увела в частные детективы.

В агентстве Александр повзрослел, заматерел: натренировал и острый глаз, и аналитический склад ума.

– Софья Васильевна, вы как всегда на месте событий, – сдержанно поприветствовал он. – А у нас же выходной. Помнится, вы сами настаивали, что в День города будем наслаждаться праздником, а не работой.

Софья кивнула и продолжила наблюдать за действиями полиции на сцене.

– Видишь, Саша? Аркадий Михайлович. Собственной персоной. Я с ним разговаривала вчера. Нервничал, как студент перед экзаменом по древнерусской литературе. Всё волновался из-за какой-то найденной бумаги. В принципе я её видела – ничего особенного, во всяком случае непонятно из-з чего он так возбудился. Сказал, что завтра, то есть сегодня, раскроет правду, способную перевернуть всю историю нашего Энска. Обещал настоящую сенсацию. И устроил её! Только в другом амплуа. Не выдержало сердце старика…

– Да уж, раскрыл… Теперь его самого раскрывать придётся. В смысле – дело о его смерти, – поспешно уточнил Данилин и поёжился.

К детективам «Шпильки» подоспела запыхавшаяся бледная Валентина Сергеевна.

– Софья Васильевна, это ужас! Катастрофа! Убийство в День города! Мамы забирают детей с репетиции, артисты в шоке, мэр звонит каждые пять минут и требует информации! У меня двадцать пять третьеклассников в костюмах горожан восемнадцатого века, и они уже съели весь реквизит в виде бутафорских яблок! – Валентина Сергеевна говорила так, словно каждое предложение было отдельной трагической новостью в выпуске местных новостей. – Кто теперь будет открывать выставку барышевских экспонатов из музея? Кто расскажет про историческую ценность усадьбы? А он ещё список в поддержку усадьбы огласить хотел…

– А где, кстати, бумаги? – напряглась Софья, мгновенно уловив главное. – Они при нём? В портфеле?

Подполковник Лобанов спустился со сцены, услышал вопрос и присоединился к разговору:

– Портфель отсутствует.

Лобанов отвёл Софью в сторону, чем несказанно обидел Валентину Сергеевну. Лицо начальника полиции выражало озабоченность.

– И вот ещё что, Софья Васильевна, дверь на склад архива музея этой ночью была взломана. Так что это не просто упавшая на голову машинка или какая-то бытовая ссора. Кто-то очень хотел, чтобы Аркадий Михайлович… – он на секунду запнулся, подбирая слова, – перестал что-либо рассказывать. Навсегда.

– А почему вы решили поделиться со мной подробностями? Разве это не тайна следствия? – съязвила Софья. – Или всё-таки рассчитываете на помощь?

– Да какая там тайна?! Про взлом архива и отсутствие портфеля Лужина уже все с утра трубят. Он же без портфеля и на унитаз, наверное, не садился.

Толпа зевак на площади заметно выросла и теперь жадно обсуждала происшествие. По городу расползся слух, перелетая от одного уха к другому: «убийство… музей… документы… праздник отменят…»

– Господи, ну хоть салют-то будет? – с нескрываемой тревогой спросила старушка в цветастом платке. Для неё праздничная иллюминация явно была важнее всех исторических открытий, криминальных тайн и смертей.

– Софья Васильевна, – продолжил Лобанов, – я вас, конечно, уважаю как опытного педагога и человека с аналитическим складом ума… Но не вмешивайтесь в гущу событий, прошу вас. Это не кража школьного журнала или пропавшая медаль ветерана. Пахнет опасностью… Неженское это дело. Мы сами справимся.

– Я вам искренне желаю справиться, Алексей Львович. – Софья продемонстрировала улыбку сфинкса. – Но если что – я рядом. Вы знаете, я не вмешиваюсь. Я… участвую. По мере надобности. Как группа поддержки, если хотите.

Лобанов вздохнул с оттенком обречённости и смирения с неизбежным.

А в это время со сцены спустился сотрудник полиции и что-то шепнул подполковнику на ухо.

– Что? – Лобанов заметно напрягся. – Вы уверены?

Полицейский кивнул.

На лице подполковника появилось выражение профессиональной серьёзности.

– Софья Васильевна… – начал он, взвешивая каждое слово, – похоже, Лужин умер не своей смертью и не от удара пишущей машинкой. Сначала его отравили. Эксперт обнаружил бурые пятна на коже, характерные подтёки слюны в области рта и значительное расширение зрачков. Всё указывает на отравление ядом.

В Софье тут же проснулась кошка, увидевшая добычу. Она прищурилась.

– Какой утончённый убийца! С чувством эпохи и понимания исторического контекста. Яд – оружие королей и королев, как говаривал один мой знакомый профессор истории. И вот теперь, Алексей Львович, я точно участвую. Потому что если использовался яд из музея… а я точно знаю, такой хранился в старинной скляночке, как часть экспозиции «Аптекарское дело XIX века», то это не просто заурядное убийство из ревности или алчности. Кто-то превращает историю Энска в орудие преступления. А это уже, согласитесь, моя сфера компетенции – история и литература всегда шли рука об руку. Я часто водила школьников в музей, и никто другой не знает его содержимое лучше, чем я. Могу подсказать, что пропало.

Лобанов ничего не ответил на тираду Софьи, а обратился к сотруднику полиции, сообщившему предварительную причину смерти.

– Отработать всех, кто был на месте преступления со вчерашнего вечера. И почему до сих пор не найден ночной сторож, охранявший экспонаты на сцене? Он должен был видеть всех, кто крутился здесь.

Подполковник перевёл взгляд на Софью и Данилина и неожиданно решился на отчаянный шаг.

– Софья Васильевна, говорят, вы большой любитель кроссвордов и головоломок. – В его тоне появились нотки официального обращения. – Будет и для вас с Данилиным специальное задание. Раз уж вы всё равно будете «участвовать». Привлеку вас в качестве специалиста, но при условии, что вы обязуетесь не разглашать сведений без согласия следователя или моего личного.

Софья с готовностью и даже некоторым торжеством достала из своей объёмной сумки блокнот с множеством цветных закладок.

– Значит, праздника не будет, – заключила она философски, открывая чистую страницу для записи поручений Лобанова. – Или всё-таки будет? Но только с некоторой… детективной ноткой. «В каждой трагедии есть доля комедии», как говаривал Шекспир.

Лобанов строго посмотрел на неё:

– Аккуратнее, Софья Васильевна! Это вам не труп на парковке «Волжских просторов» или пропавшие серёжки супруги главврача. Здесь посерьёзнее. Ваше дело – музей и всё, что связано с прошлым Лужина и потомков Барышева, раз уж он тряс барышевскими бумагами. Только история, Софья Васильевна! Ничего более! Кстати, архив музея уже осмотрен и опечатан. А в зале сидит наш человек. Инвесторами, организаторами праздника и чиновниками займёмся мы сами. И я очень прошу – не лезьте, куда вам не сказано. Не мешайте следствию.

– Куда именно не лезть? – невинно поинтересовалась Софья. – В правду? Так она, как всегда, уже где-то рядом, Алексей Львович. Просто её надо чуточку подтолкнуть. Как нерадивого ученика к доске. И я, с вашего позволения или без него, этим и займусь.

Софья развернулась и пошла прочь от сцены, оставив после себя шлейф дорогих французских духов (подделка из подземного перехода Москвы, но искусная) и ощущение надвигающейся детективной бури.

– Данилин, – бросила она через плечо своему коллеге, – загляни в библиотеку, она сегодня открыта из-за праздничной выставки книг, поспрашивай, что именно читал наш покойный в последние дни. Человек, нашедший исторические документы, должен был оставить след в книгах по местной истории.

– А вы куда, Софья Васильевна?

– А я, дорогой мой Сашенька, иду туда, где обычно рождаются все большие тайны – в пыль, паутину и людскую забывчивость. Проще говоря, в астральный околомузейный мир. Но сначала к одной старушке, которая утверждала Валентине Сергеевне, что видела Лужина ночью с портфелем у памятника купцу Барышеву. А ведь, как мы знаем, мёртвые с портфелями по ночам обычно не гуляют…

– Как раз таки всё наоборот: если мёртвые гуляют, то именно по ночам. Вы, наверное, книги ужасов не читаете, Софья Васильевна.

– Ужастики? Нет! Мои жанры – детектив и реализм с элементами чёрной комедии. А теперь – к бабушке. Иногда именно старушки знают, где в доме спрятано привидение.

## Мышеловка

С самого раннего утра музей «История Энска» был под надзором полиции. После ночного взлома архива сотрудники полиции методично заполняли протоколы, фотографировали полки и ворчали, что чёрт ногу сломит в этих дряхлых экспонатах.

Посторонним вход в музей строго запретили. Даже уборщица с двадцатилетним стажем и вечно виноватым выражением лица не могла пройти дальше вестибюля.

Но у музея, кроме архива, имелось ещё одно почти секретное строение – старый заброшенный гараж. До революции на его месте была конюшня купца Барышева, затем лошадей изъяли в пользу совхоза, а конюшню приспособили для парковки сельскохозяйственных машин. А когда городок постигла участь модернизации и сельское хозяйство усохло на корню, директор музея «прихватизировал» гараж. Сначала он гордо числился хозяйственным блоком, потом был понижен в звании до кладовки под музейный хлам. И теперь о существовании таинственного объекта помнили разве что сам Лужин и… Софья Васильевна.

Однажды Лужин по старой дружбе привёл туда её и художника Арсеньева. Директор музея показал им старые экспонаты из поместья Барышева, не представляющие никакой ценности и поэтому давно списанные. Но выбросить их не поднималась рука. И Лужин решил, что Арсеньев со своим художественным вкусом мог бы выбрать пару-тройку безделушек, чтобы пополнить пустующие полки музея. Значит, Арсеньев был третьей персоной, знающей о кладовке.

Старушка, с которой поговорила Софья, утверждала, что поздно вечером видела Лужина, бродившего по городу от памятника Петру Алексеевичу Барышеву до этого забытого гаража. Уж не там ли Лужин нашёл те важные документы? Ведь никто толком в том хламе лет сто не рылся… Софья и направилась в кладовку-гараж: раз уж ей нельзя в музей, то визит в это тайное место никто не запретит.

По дороге она вытащила мобильник и проворковала в трубку:

– Сашенька, голубчик, ты где сейчас? В библиотеке? Бросай всё и беги к заброшенному гаражу за усадьбой Барышева. Грядёт твоя звёздная минута славы. Не зря ты столько лет тренировался на дверях бухгалтерии, разыскивая конфискованные акты. Пора открыть настоящий тайник.

На другом конце провода послышалось характерное фырканье – так Данилин выражал одновременно протест против авантюры, в которую собиралась втянуть его Софья, и готовность исполнить любое её поручение.

– Дверь не проблема. Главное, чтоб там кто-нибудь не прятался. А то знаете, Софья Васильевна, у меня аллергия на сюрпризы в темноте.

– Ничего, антигистаминные я с собой ношу. – Софья оценила иронию своего бывшего застенчивого ученика и улыбнулась уголком губ.

Ржавый замок сдался почти без боя. Дверь скрипнула, и изнутри дохнуло древней пылью, сыростью и чем-то смутно тревожным, забытым в этой кладовке вместе со всеми музейными неликвидами.

– Спасибо за взлом, Александр Николаевич! Возвращайся-ка в библиотеку. Поищи там что-нибудь существенное по истории города. А я здесь и сама справлюсь.

– Вы уверены? – насторожился Данилин.

– Сынок, я шарила по подвалам и гаражам, когда ты ещё с погремушками играл, – хмыкнула Софья. – И позвони мне, если что-то найдёшь.

У Софьи уже созрел свой план, и она явно не хотела лишних глаз в поисках.

– М-да, не похоже на пятизвёздочный отель, – усмехнулась она, осторожно переступив порог.

Софья щёлкнула выключателем карманного фонарика, и луч света прочертил полутёмное пространство. Не такой яркий, как обещал в рекламе производитель, но достаточный, чтобы ориентироваться.

В призрачном свете она различила стоящие у стены шкафы. Направила луч в дальний угол, где притаился потемневший и рассохшийся от времени деревянный сундук с выцветшей крупной надписью «Личное».

– Ну, раз «личное», – пробормотала Софья, – значит, именно туда мне и надо. Самые интересные вещи всегда прячут под самыми грозными запретами.

Она обошла горы хлама, споткнулась пару раз об останки разломанных стульев, наступила по пути на что-то хрустнувшее под ногой, и присела перед сундуком. С решимостью вынула крючок из петли и откинула крышку.

Под грудой прелых штор и мужского гардероба лежали свёрнутые в рулон пожелтевшие афиши. Софья знала из истории города, что купец Пётр Барышев был основателем и меценатом театра. Решила, что афиши могут быть интересны для музея или библиотеки. Забрала.

И вдруг дверь, оставленная Софьей слегка приоткрытой для притока свежего воздуха, оглушительно захлопнулась. Снаружи послышались торопливые шаги. Потом – тишина… вязкая, как патока.

– Данилин? – недоумённо обернулась Софья. – Это ты? Ты что, решил проверить петли на прочность?

Ответа не последовало.

И здесь ещё один нежданчик: фонарик дрогнул и погас… Софью окутал полный мрак. В углу между шкафами что-то шевельнулось с шорохом… и показался какой-то дрожащий размытый силуэт… а может просто разыгравшееся воображение?

Софья медленно выпрямилась, прижав к груди сумку и свёрток.

– Ну что же, – произнесла она в темноту с вызовом, – если ты пришёл за правдой, то опоздал. А если за мной – сначала выслушай. Я не из тех, кто уходит молча.

Шорох утих.

«Может, крыса. А может… и не крыса. Надо больше спать и меньше пить кофе», – мысленно отругала она себя.

Осторожно, шаг за шагом, Софья направилась к выходу, натыкаясь на углы ящиков и спотыкаясь о сваленное на пол барахло. Нащупав дверную ручку, толкнула дверь, но та не поддалась. Кто-то запер дверь, а с ней и Софью, на засов.

Трясущимися руками вытащила из сумки телефон.

– Данилин, ты куда исчез, сукин сын?! Меня замуровали в этом хранилище истории!

– Дак вы же сказали вернуться в библиотеку. Я интересную книжицу нашёл по истории Энска, не успел оформить – вы как раз позвонили.

– Сказала? Я?! Не сочиняй! Я ещё не в деменции.

– Сказали, сказали! Вернее, приказали, буркнув по-стариковски.

– Поговори мне ещё, внучок! Бросил меня в опасности, а теперь оправдываешься. Ладно – проехали. Спишем на глюк. Давай вынимай меня из этой мышеловки.

– Бегу уже, Софья Васильевна.

Когда Данилин открыл дверь, резкий дневной свет ударил Софье в глаза. Она на мгновение зажмурилась. И от этого контраста всё, что происходило в гараже, вдруг показалось ей ещё более подозрительным: словно сон рассеялся с лучами солнца, но оставил после себя тревожное ощущение чего-то упущенного.

Софья осмотрелась по сторонам, всё ещё щурясь от яркого солнечного света, и с облегчением вздохнула.

– Саша, видимо, этот затхлый воздух и недосып сыграли со мной злую шутку. Старческие галлюцинации, не иначе. – Она попыталась усмехнуться, но вышло не очень убедительно. – И это, пожалуй, беспокоит меня гораздо больше, чем шорохи в темноте. Стареть – то ещё удовольствие!

– Не берите в голову, Софья Васильевна! Я на вашем месте и сам от страха умер бы. Жуть, как боюсь закрытых помещений. Не клаустрофобия, но всё же…

Они направились в сторону площади.

А там всё ещё толпился народ: женщины в ярких платьях и платках, накинутых на плечи, мужчины в праздничных рубашках, дети, носящиеся между столами с сувенирами.

Коней из Приславля вместе с Екатериной Великой ещё не подвезли. Но тело Лужина со сцены исчезло, а на том месте, где оно лежало, теперь осталось только влажное пятно.

Завуч школы Валентина Сергеевна с голосом, способным перекрыть любой шум, крутилась на сцене, расставляя ряженых школьников по местам.

– А ну, Петрова, три шага вправо! Сидоров, улыбку держи, ты на празднике, а не на похоронах! – командовала она, размахивая руками.

Смерть и праздник – рука об руку. Город жаждал зрелищ. Отменить восьмисотлетие не представлялось возможности, даже если на центральной площади произошло убийство.

Жизнь продолжалась, словно ничего и не случилось. Да и убитый – это же не молодая голая женщина в одной туфле цвета фуксии… К сожалению, к смерти стариков общество привыкло…

Но всё это походило на затишье. Затишье перед чем-то большим и неотвратимым… Грозовая туча уже на горизонте, но ещё не накрыла город своей тенью.

## Весточка из прошлого

Квартира Софьи сошла бы за штаб разведки времён холодной войны, если разведчики питали бы слабость к антикварным безделушкам и цветочным обоям.

На столе возлежала кипа театральных афиш. Софья перебирала их и раскладывала с неподдельным интересом и педантичностью. Справа – дореволюционные пожелтевшие, надписи на них с вычурной вязью, достойной императорского указа. Слева – послевоенных лет, здесь уже прослеживался тот особый нервный дух эпохи, когда люди ещё помнили вкус страха. Две афиши из послевоенных слегка прилипли одна к другой. Софья аккуратно раздвинула их и… на стол выпал старый конверт.

# Примечания

1

итальянский живописец и архитектор XIV века