# Кровь последней розы

Андрей Гудвин

Франция после Революции – страна, где прошлое ещё шепчет в руинах, а будущее марширует под барабаны новой империи.

Вернувшись из изгнания, Иветта де Гин мечтает о свободе и блеске столичной жизни, но вынуждена искать своё место между смрадом отцовской гордости и запахом крови новых войн.

Когда офицер наполеоновской армии переступает её порог, между благополучием и мечтой остаётся лишь одно – выбор, который может стоить жизни.

> Юная Иветта, чьи мечты о свободе и яркой жизни сталкиваются с предрешённой судьбой, возвращается на родину. Не желая мириться с навязанным ей миром, где её желания обречены на забвение, она делает отчаянный выбор, который ставит её перед лицом суровых испытаний.

> Переживая боль, страх и тревогу, Иветта ищет свой путь, пытаясь обрести себя в мире, который пытается её сломить.

> Это история о цене, которую приходится платить за стремление к мечте, и о поиске истинного дома – будь то место в мире или обретение себя.

Сквозь замыленные стёкла грязного окна кареты виднелись величественные каменные дома Лондона. Мимо нас проносились всадники в красных сюртуках и походных камзолах, ехали запряженные усталыми бурыми лошадьми телеги с провиантом, семенили по мостовой хмурые горожане.

Карета двигалась быстро, подскакивая на каждой ухабине и ямке. Эта тряска, вместе со спешкой, вызванной опозданием, не давала уснуть, сосредоточиться на моих мыслях.

Сегодня очень важный день, а из-за того, что матушка долго не могла выбрать наряд, мы опаздываем на корабль. Как будто кто-то будет смотреть на нас, когда мы сойдем с судна!

Колёса кареты яростно месили грязь, обрызгивая проходящих людей. Вот пожилой господин в коричневом сюртуке что-то прокричал нам после того, как его окатила волна грязи из-под колёс.

Чванливые англичане, вечно думающие, что они правы.

Мне нравится Лондон. Да, грязный, серый город с его спешкой, огромным количеством людей, зваными балами и пирами, бесконечными пьянками моего отца, просаживающего то немногочисленное золото, что осталось у нас после эмиграции.

Но в то же время такой родной, с огромным количеством интересных мест и с не менее интересными жителями, что его населяют. Дворяне, лорды, представители палат парламента и даже корсары на службе у короля – это лишь маленький список тех, с кем мне удалось познакомиться за время моей жизни в Лондоне.

– Н-но! Стойте, проклятые!

Кучер своим грубым голосом грязно выругался, останавливая лошадей, после чего подошел, открыл дверь и подал мне руку.

Уперевшись, я вышла на свежий воздух. Если его можно было так назвать.

Мерзкие запахи лошадиного навоза, тухлой рыбы, человеческих испражнений и солёной воды ударили мне в ноздри. От них на секунду стало тошно, но я, даже не поморщившись, лишь улыбнулась кучеру.

– Мерси!

– Пожалуйста, моя леди, – слегка приподнимая черный цилиндр, ответил пожилой кэбмен.

Мы уже не в первый раз нанимали этого кучера для каких-либо поездок. Раньтер был французом, бывшим солдатом армии короля, эмигрировавшим после революции, но возвращаться назад не хотел. Когда я спрашивала его насчёт этого, пожилой солдат лишь строил гримасу отвращения и говорил:

– Моя леди, я проливал кровь за короля и не собираюсь это делать ради черни, что отправила помазанного Богом на плаху!

– Но почему? – удивлённо спрашивала я. – республики уже нет!

– Поверьте мне, ваша светлость, – ухмылялся старый Раньтер, – этот император такой же санкюлот, что и те, кто построили республику на крови Бурбонов. Корсиканское чудовище всего лишь диктатор и тиран, а не богоизбранный монарх.

Его слова глубоко запали в мою душу. Папа говорил, что Наполеон был послан Богом для возвращения Франции былого величия и спасения её из бездны, в которую провалилась наша страна после ада крестьянских бунтов и восстаний, но так ли это?

Внезапный твёрдый голос вывел меня из раздумий.

– Иветта, помоги матушке!

Он принадлежал среднего роста мужчине с тёмными волнистыми волосами. Он стоял рядом с каретой, пачкая в грязи мостовой лакированные чёрные ботинки, до блеска вычищенные воском, и внимательно следил за слугами, что выгружали наш скарб и несли его на причал. Мужчина был одет в строгий чёрный фрак, под которым виднелся белый жилет и панталоны, державшиеся на подтяжках.

Это был мой отец, глава нашей семьи и представитель старинного дворянского рода. Граф Антуан де Гин. Строгий мужчина, закоренелый патриот и роялист.

Папа всегда был строгим. От него никогда нельзя было дождаться доброго слова или похвалы. Он считал, что семья должна быть похожа на армию – в духе дисциплины и иерархии.

Я склонила голову в знак повиновения и, держа походное платье так, чтобы оно не слишком запачкалось, подбежала к другой стороны кареты, открыла дверь, параллельно подавая руку матушке.

Худощавая, бледная рука опёрлась на мою. Из кареты на трясущихся ногах вышла женщина с хорошо видимыми складками и морщинами на лице, которые нельзя было спрятать ни за какими румянами.

Матушка покашливала, немного тряслась.

На ней, помимо белого платья, украшенного вышитыми золотистыми лилиями, был зелёный плотный плащ с капюшоном, но, видимо, он не спасал от противной влажности и холода этого города.

«Альбион сжёг её своей сыростью».

Так мне один раз сказал папа за чашкой утреннего чая. Я лишь покорно наклонила голову и согласно кивнула.

И вовсе не отвратительное отношение отца убивало мать. Его злоба по отношению к ней из-за того, что она не смогла подарить ему наследника. Совсем не пренебрежение отца или его отстранённость и безразличие, упаси Господь.

Отдавая матушку на попечение слуги, я подошла к отцу, который даже не обратил на неё внимания. Он пожирал взглядом корабль, небольшую двухмачтовую бригантину с гордым названием – «Лютенция».

Отец жадно вдохнул морской воздух и, не поворачивая головы, спросил у меня:

– Скажи мне, Иветта. Что есть Лютенция?

– Это название римского города, – чётко проговорила я заученный урок по истории, – который стал столицей Франкского государства и основой для постройки Парижа, нынешней столицы Французской Империи.

– Ах, Париж, – мечтательно ответил отец, почёсывая подбородок, – твой дед, Поль де Гин, родился в нашей славной столице.

Он повернулся, внимательно осматривая меня. Я покорно наклонила голову и ждала, когда папа вновь скажет что-то.

– Вот найдём тебе мужа, – задумчиво произнёс отец, – из Парижа. Он заберет тебя в столицу, где ты станешь парижанкой, наслаждающейся столичным великолепием и роскошью. Будешь общаться со знатными вельможами, ходить в салоны, делиться сплетнями со светскими дамами. Тебе уготовано блестящее будущее. Нечего гнить в этом мерзком городе и грязной стране.

Отец скривился. Ему никогда не нравилась Англия, её холодность, сырость и серость.

Я согласно кивнула. Папа довольно хмыкнул и вновь уставился на море. Мой же взгляд скользил по прибывающим в порт великолепным кораблям, по утлым шлюпкам, снующим между ними, по рабочим, грузящим вещи на суда, по матросам, веселящимся с кружками пива около дверей портовых кабаков с неприятного вида женщинами.

Вечно серое небо сегодня было необычно голубым. Лёгкие солнечные лучи впервые за долгое время пробились сквозь плотные облака и грели собой жителей Туманного Альбиона. Погода буквально радовалась тому, что мы отбываем домой. Во Францию.

Честно говоря, не помню родины. Папа рассказывал о зелёных лугах Булони, о мирной жизни крестьян, что ухаживают за нашими полями и тихих ночных вечерах в нашем имении, когда потрескивающий камин нежно согревает твои кости холодной ночью.

Не знаю. Мне было всего два года, когда отец собрал все наши вещи, погрузил их в крошечный баркас и мы пересекли Ла-Манш. Другой жизни, кроме спешки и постоянного уличного гомона Лондона, я и не помню.

От этого страшно. Страшно и боязно покидать место, что стало мне домом, надеясь, что родная страна сможет нас принять обратно.

И матушка, и отец так хотели вернуться домой, мечтали, когда ситуация изменится и старый уклад жизни снова вернётся в нашу страну.

А я просто не могу представить свою жизнь тихой и мирной. Без узких улочек Лондона, постоянных проезжающих карет, красивых кавалеристов в алых камзолах, постоянных балов и званых вечеров. Жизнь столицы Англии нравилась мне, эта постоянная жизненная суета придавала спокойствие моей душе, стала для меня родной.

А слова отца о Париже? Я никогда не пыталась противостоять ему, но мне не хотелось выходить замуж за какого-то старого графа или напыщенного, высокомерного столичного дворянина. В мыслях ещё даже не было ничего про замужество, мне хотелось поступить в академию, коих в Лондоне было предостаточно, научиться красиво петь арию Дидоны из оперы «Дидона и Эней», рисовать прекрасные пейзажи.

Смогу ли я осуществить это во Франции?

– Ваша светлость, Антуан де Гин ждёт Вас, погрузка на борт идет полным ходом!

Слова мальчишки в грязных тряпках, склонившегося в почтительной позе, вывели меня из раздумий. Действительно, отца уже не было рядом – видимо, он ждал меня на судне.

Поблагодарив улыбкой докера, я медленно направилась к трапу.

Каждый шаг давался мне с небольшими трудностями, колени предательски тряслись, мне не хотелось покидать Англию, бросаться с головой в неизвестность, но я давила эту трусость в себе.

Не время бояться или поворачиваться назад. Нужно было принять брошенный судьбой вызов.

Пора возвращаться домой.

***


Полноватый мужчина в тёмно-синем фраке с позолоченными пуговицами и черными сапогами внимательно осматривал наши документы, параллельно разглядывая меня, отца, матушку и двух слуг.

– Вы прибыли во Францию с территории Голландии, верно? – строго спросил он, следя за реакцией отца.

– Да, монсеньор, – не поведя бровью, соврал отец, – именно так.

– Разрешение на въезд, будьте любезны, – командирским голосом приказал офицер.

– Конечно.

Папа отдал бумагу, украшенную гербом Французской империи. Мужчина взял её, снял кожаную перчатку жёлтого цвета и начал внимательно читать текст, проводя по каждой строчке пальцем.

– Его Императорское Величество, – твёрдо и чётко, проговаривая каждую букву, вслух зачитывал он, – разрешает графу Антуану де Гизу, вместе с… так… – офицер еще раз внимательно осмотрел всех нас, – прибыть на территорию Французской Империи… получить в собственность… считать гражданами Империи… подписано собственноручно… печать подлинная, вижу. Хм.

Мужчина на секунду задумался, осматривая бумагу и переводя взгляд на нас. Мой отец, видимо, не выдержал его давления и спросил:

– Монсеньор, всё в порядке?

– Да, гражданин. Вы и Ваша семья можете идти, – он поправил очки, – поздравляю с прибытием домой! Виват Император!

– Виват! – громко произнёс отец, улыбаясь и забирая документ из рук офицера.

Тот хмуро улыбнулся уголками губ и спустился по трапу на пристань. Отец указал слугам на наши вещи, пошёл вслед за ним, видимо, чтобы нанять карету и кучера в порту.

Вскоре мы уже ехали по французской земле. Карета была довольно стара, внутри пахло затхлостью, а сам корпус ежеминутно трещал, как будто вот-вот развалится на части.

Небольшие узкие улочки Булони с хрупкими домиками сменились на настоящие зелёные моря, украшенные островками дивных полевых цветов. Франция цвела под ярким солнцем, вызывая в душе невероятные, незнакомые мной ранее эмоции. Я с жадностью рассматривала редкие деревянные хибары, крестьян в коричневых жакетах с косами наперевес или крестьянок, несущих вёдра со студёной водой на плечах, что шли вдоль дороги. Глядела с удивлением на пасущихся лошадей, но гораздо больше меня восхищали коровы, быки, овцы и козы, которые встречались тут и там.

Что и говорить об отце, который обычно не позволял себе каких-либо эмоций – сейчас его просто было невозможно оторвать от окна. Он вглядывался в мелькающие пейзажи и людей, молча смотрел в окно, и обычная серость его лица была сметена радостной улыбкой.

Матушка же была безутешна. Она опечаленно смотрела на дощатое дно кареты, не поднимая глаз. Видимо, плаванье утомило её и у неё не было такого энтузиазма, как у нас с папой.

– Матушка, – ласково обратилась я к ней, беря её за холодную руку, – как Вы себя чувствуете?

– Мне тяжело, – тихо прошептала она, – мне нужно отдохнуть, не переживай.

Было больно смотреть на неё такую, но, справедливости ради, другой её я и не знала. Она всегда была меланхоличной, отсутствующей. Не обращая внимания на слова отца, лишь покорно кивала и выполняла всё, что он скажет. Так что мне оставалось лишь улыбнуться ей и снова наслаждаться видами солнечной Франции.

Карета сделала поворот, въезжая в небольшой дворик, огороженный скромным каменным забором.

Мы услышали, как слуги вытаскивают багаж, а кучера успокаивают лошадей, но дверцы кареты не открывались. Странно, обычно слуга или кучер открывают двери и помогают выбраться, но сейчас такого не было.

Мы прождали несколько минут, пока недовольный отец самолично, кряхтя и фыркая, не вылез из карты, параллельно подавая мне руку. Я вышла и осмотрелась.

Внутреннее устройство двора не выглядело так уж красочно, как мне представлялось ранее. Когда-то здесь, видимо, был сад, но теперь лишь полевая трава гнездилась на клумбах. В стойле, что находилось рядом, стояли несколько распряжённых лошадей, с опаской поглядывающих на нас.

Странно, усадьба выглядит пустующей, но здесь явно кто-то живёт, иначе откуда тут лошади…

– Почему Вы не открыли мне дверь, сударь?

Рассерженный голос отца послышался откуда-то слева. Развернувшись, мои глаза увидели, как папа стоял, сердито насупившись и уперев руки в бока, параллельно покрывая кучера с густыми седыми усами различного рода неприличными словами, что благородным дамам слышать, а тем более употреблять крайне недопустимо.

Отец выглядел зло и обеспокоенно, когда как его визави, напротив, сидел на облучке кареты, жуя стебель какой-то травинки и с отсутствующим видом смотрел на него.

Эта дуэль, быть может, продолжалась бы целую вечность, если бы её не прервал молодой человек, что выбежал из-за стойла.

Он явно был солдатом армии. Это стало понятно по его одежде.

Светло-синий сюртук, с белым кожаным ремнём, перекинутым через плечо и идущим по диагонали к поясу с золотистой пряжкой. Подобные ремни я часто встречала на гравюрах и видела у английских кирасиров, что иногда посещали балы.

Под застёгнутым сюртуком виднелись края белого полотняного жилета, а на ногах у офицера были высокие чёрные кавалерийские сапоги с позолоченными шпорами.

Судя по жёлтым эполетам, один из которых украшала бахрома, поясному ремню из красной кожи с серебряными галунами и золотистой пряжкой, а также твёрдой поступью, это точно был офицер. На данное обстоятельство указывала ещё и появившаяся за ним пара других солдат, но уже в кирасах, одетых менее красиво, без украшений и золотистых строчек, а также их сапоги были в грязи, в отличие от чистой обуви офицера.

Он быстро подошёл к отцу, на ходу поправляя пристёгнутый к поясу палаш с золотистым эфесом, и положил ему руку на плечо. Два кирасира встали по бокам от него.

Отец опешил от этого, развернулся и удивлённо посмотрел на офицера. Тот лишь улыбнулся.

– Гражданин, – твёрдым голосом произнёс он, – во Франции уже давно нет господ. Кучер не обязан открывать Вам двери, если за это не уплачено франками.

– Простите, монсеньор, – робко ответил отец, – просто мы с семьёй только что приехали, уже давно не были во Франции, поэтому новые порядки нам пока чужды.

– Но я уверен, что это лишь временно, – улыбнулся офицер, – Вам просто необходимо привыкнуть, сударь. Кстати, кто Вы и по какому праву приехали сюда?

– Извольте! – папа выпрямился, пытаясь держать горделивую осанку, – перед Вами граф Антуан де Гин, законный владелец этой усадьбы и прилегающих к ней земель. Это, кстати, – он достал из-за пазухи документ, – подтверждается подписью его императорского величества! А что Вы, господа, делаете на моей земле?

Офицер усмехнулся, взяв из его рук бумагу, пробежался по ней взглядом, после чего повернулся к подчинённым. Переглянувшись, они нахмурились, и их руки потянулись к пистолетам, заткнутым за пояс, но молодой человек покачал головой и, вернувшись взглядом к отцу, отдал ему документ.

– Антуан, – начал он, – Вы теперь гражданин новой Франции, и мы, как солдаты и защитники государства, приносим свои извинения. Видимо, интендант что-то напутал и выдал мне это прекрасное здание, как место для отпуска и отдыха, прошу меня извинить.

– Ничего, монсеньор, – улыбаясь, ответил отец, – бюрократия всегда была вечным бичом Божьим для Франции, и ошибки в бумагах – это нормально. Такое было всегда.

– Гражданин, – внезапно строго прервал его офицер, – постарайтесь не вспоминать о том, как было раньше. Сейчас намного лучше, чем было до того, как Вы уехали, и кстати, – он указал пальцем на кучера, – имейте уважение к такому же гражданину, как и Вы, и зря не вступайте в перебранку с ними. Иначе последствия могут Вас неприятно удивить. Договорились?