Капитатеус Капитатеки
Переливы Парсеваля, вальсирующего на ледяном рояле

Переливы Парсеваля, вальсирующего на ледяном рояле

№ 1

Мы откладываем протяжный мёд жизни с учётом чечетки бухгалтерских счётов, стараясь отвлечься от темы. Не оборачивайся. Позади бульдозерный Валтасар расчищает завалы для пинг-понговой пустоты. Наш переменчивый окуляр не оставит органную розу, окунавшую в воду латунь. Выйдя из хаоса перелеска, мы увязнем в падьевом мёде. После нас будут плавать в воздушном пространстве перьевые песни добровольных вагонов. Но что делает господин паразитов? Он пишет лунными бликами письма магнитному полю. Оно отвечает ему сквозь комодную втулку пыльным дыханием Ктулху. Но не раньше, чем сыграет арпеджио перчатка, ползущая из печи.

Что это? Хлопок парты открывает ворота в звёздный октябрь. Зимний пар патриотов доставят в комплекте с утробным дыханием лошадей. Им дела не будет до дня нашей смерти, когда царедворец потира сотрет с толоконного лба банный пат. Ты будешь стоять у кораблекрушения колыбели, и тот, от кого всё зависит, будет клеить кружево из сплющенных пауков, полагая, что это важнее для непостижимого мира.

Мы хотели жить наплаву, чтобы доплыть до плаванья, а потом тратить деньги бесконечного банкомёта. Почему бы нам, аистам, прямо сейчас не скоротать время жизни, наблюдая за жизнью артистов? Бриз качает на море велеречивые свечи, расставленные Луной. Мы играем в балет привидений, еле упоминая касанием переливы и ливни полеглой листвы под стогами словесной осоки. В полуденном мире гремят ордена на подряде знамён. Перлюстрация солнца за хрусталём забывает водные знаки на вилах и наши слёзы на тетиве. Мы пишем угольные легенды, макая перья в древнюю нефть, и угарный Гарлем питает ими свой дым.

Пригни голову. Шлем Олефина, окруженный зеркальным Оливером, налету рубит саблей картофель. Скройся в реке, и пастораль Мефистофеля станет перебирать тебя струнами арфы на магистрали. Это лучше, чем слушать в пьяном вагоне рельсопрокатную парасоль стаканного стусла.

Погружённая в ледяной трон королева заметит, что на закатном снегу розовая перистиль перегасла. Осколок колодезного льда она возлагает на пьедестал, там он станет железом. В распотрошённой Европе, припорошенной перьями снега, слышит она грохот бильярдных Белградов и ржавый гаражный жаргон. В игольное ушко втянут её за влюблённые гланды, чтобы распять на сковороде катастрофу электрического бифштекса. Она хочет знать предсказание верхнего замка. И вот чёрное озеро реагирует на утопленный аппарат дирижаблем измятой волны. Вечереет, с балкона она слышит крики критиков над испуганным кладбищем, окруженным городской свалкой. Кажется, небо чернеет от сажи, и витает в нём черная пересаль Костанжогло.

В полынье ценностей иссякший шприц тронет взволнованным перламутром аттракцион медицинской воды. Войдя в нулевой, он выйдет наружу в восьмой. Соберутся вокруг по-зимнему хладнокровные звери, чтобы вылечить раздробленную лихорадку нашего здравого смысла. Вот, они извлекают продолговатые камни из горла катящегося ручья. Они сортируют сиреневые дымы и по стуку отделяют рассудок от предрассудка. Они перемешивают погребальные винегреты осенней листвы и за ними бессонно следят капиталисты апрельских капель. Они прокрались по хрустким склянкам пристрельного перелеска, где надежда спасла мои любовные письма от шести генеральных уборок. Потом московской замазкой залепят они и это бельмо.

Зря Мстислав всех нас вчера расстрелял. На самом деле мы относились к нему много лучше, чем он относился к себе. Поэт, соблазнившийся о себе, должен повеситься, утопиться, выпрыгнуть из окна, вскрыть вены и прикончить себя героином. Он должен поджечь пианино, успеть записать токкату лопающихся струн, а потом сжечь и себя, исполняя её публично. А иначе сходим ли мы мельком взглянуть на грацильного аиста, сцепившегося конвенциальным пинцетом со стеклянным колпаком бургомистра?

№ 2

Петли патриархального снега пускает как бильярды по тротуару божественный прах. Ты не смотришь рассыпчатое кино на брусчатке. Тебя занимает немое скольжение мыслей, и ты отдаёшь им себя взаймы. Всё графини – это графины, поэтому им так важны их глянцевитые грани. Это для них зимой хвостатые майбахи выставляют выхлопные хохлы, и лохматое любопытство выливает выхухоль из уличных окон. Спустя восемь солнц вдребезги их разбивает судорога выскользнувшего оргазма. Опять липким твоим пилигримам ползти по оглохшим от снега холмам. Всё туда, к седым до горизонта волхвам. Неизбежно туда, через перевал Дятлова в Холатчахль! Там без нас на ледяных параллелях итальянское солнце гарцует на сколе стекла, и стеклянная смерть стучит о стеклянный стол костями стеклянного же домино.

Вам там мёрзлым, воевать с вьюгами и пропитываться мужской смертью. А у нас в Куршевеле шумный дождь опрокинул в шипящий дуршлаг перемешанную вермишель. Телевизионный Перикл зовёт нас в лазоревый лес переизбрать изумрудную бирюзу. Но сумеет ли он бесстыдными танцами воссоздать останец? Слышишь, он уже тщательно начищает карбид. Он занят на кухне прокачкой дымящейся чакры.

Хочешь блистать под дождём глянцевитого солнца? Хочешь свисать на ЛБС быстрым свистом Венесуэлы? Желаешь стать прозрачным для лучей смерти как коронарный вегетарианец? Но он годами под болотным дождём тропил дымного лося в осиновых дебрях. И столбом погрузился в трясину. А уже на краю наклонилась голова молчаливого зверя, и ухватил он рога.

Чувствуют ли табуретки боль гамбургера, когда прицельными очередями в них стреляет трактир? Чувствуешь ли костями боль искалеченных перестройками стран? Кто сострадает ранам рваной бумаги? Каждый четверг пауками расползаются у одиночества под одеждой чёрные черновики. Но телевизор сам себя не посмотрит, пиво себя не выпьет и бутерброды сами себя не съедят. Запорные пробки шампанского в кучах скорлуп от фисташек должны к вечеру пропылесосить леса и выложить тропы бельевым чистым лавашем. Иначе начальственный слон вознегодует в посудной лавке. А кастрюльный по барабанному камбузу разметает пинками дробомётные установки.

Но ничего не случается слишком. Утешит нас Михаил большой мешковатой лапой. Затем нас прищурит поразительный блик, когда созвездие кастеляна, едва соприкоснувшись с Версалем, оставит звон ледяной вилки. Впрочем, ролям королей по душе навал карнавала в начале таянья льда. Там на радость народу регулировщик жонглирует берцовыми костями обольстительных хвастунов. Сослагательный маг исповедует петушиную голову в ларце гималайской соли. А вот и я не к месту суюсь в суету сует, такой весь в штемпельной шапочке перепачканного почтамта. Отряды мордатых бурятов несут вдоль по улицам кавалькады золотоносных цепей. Хребтами складчатых гор бугрят одеяло кроты вокруг Воркуты. По скользкой волне быстро соприкасаясь летит полуденный медальон купальщика. А отраслевая русалка, полная сырости огурцов, водит гребнем по водорослям нежного половодья. Ей интересно узнать, о чём так просторно трубит водоизмещение каботажного пароходства? Но её отвлекает губами полоумный телёнок любви.

Хрустальные бусы принцессы ловят блики тефлоновой лампы синим вечером в летних Сокольниках. Она склонилась над этой книгой, и невидимый на поплиновом фоне павлин опахалом колеблет воздух. Дворец Гогенцоллернов за зеркальной оградой никогда не узнает сквернословия выдранного гвоздя. Им чужда вычурность перекрученного червяка. Пути их капель не любопытны. Капустные интересы редиса едва ли прельстят блеск их глаз. Им докладывали на литейном трамвае около Охтинского моста, что вместо сигнала в автомобиле владыки кричит голодный пингвин. О, Боже! Какая пошлость! И я с ними бы согласился, но есть те, кто читает умом, есть те, кто читает глазами, и есть те, кто умеет читать ушами.

ДОБРОЕ ПОСЛАНИЕ К ЭЛИЗЕ

Здравствуй, Элиза! Я мало знаю о вас: вы женщина, вы чем-то давно, но не мучительно больны и живете вдали от Москвы. И ещё – вы следили за моими постами в социальных сетях, возможно, из вежливости, раз я ставил лайки под вашими. Вы человек практичный и ждете от книг подтверждения смысла, словно ещё от него не устали. Вы спрашиваете: зачем всё это? М-м… А и вправду – зачем? Причина в людях, которым мои словесные коллажи нравятся. Они в меня легкомысленно и непостоянно влюблены, как влюбляются не лично, а общественно, например, в знаменитость. Я и сам удивился, когда нашел людей, кто читал меня с наслаждением. Что ж, в том, чтобы прожить три минуты в удовольствии, всё же больше смысла, чем прожить их вне удовольствия. Единственное, что меня беспокоит – эти люди могли бы потратить то же время на чтение великой литературы. Но, с другой стороны, жизнь огромна, времени хватит на всё.

Как сказала одна из моих читательниц, ей нравится «удить» в моих тестах – она что-то выуживает и открывает для себя и в себе то, что её удивляет. Порой я сам возвращаюсь к ним, и мне они кажутся небездарными, и я, как и вы, удивляюсь, почему всё это писал. Между прочим, хотя это совершенно неважно, часть этих текстов издана в литературных журналах. Представьте себе, Элиза, есть и такие журналы, а у них есть и такие читатели. Люди пестры, как пиастры, лучащиеся на люстрах.

Вы попали в боль мою: я боюсь публикации. Страдаю, когда мужики и бабы эти тексты называют бредятиной, а меня – психом. Они как мальчики вспыльчивы и запальчивы. Настоящий психоз сопровождается деградацией, и опытный психиатр отличит безумие от игры – хотя бы потому что не найдет здесь рассогласования падежей. Сумасшедшему, а таких я встречал, наплевать на всё, уж на грамотность и подавно. Поэтому, если у вас мои тексты вызывают неприятное недоумение, обойдите их стороной. Так бывает, если вы – не мой читатель, а я – не ваш писатель.

Но если ваш вопрос не упрёк, а любопытство, то я готов объяснить. Видите ли, Элиза, людские потребности неоднозначны: есть уважительные, вроде потребности в еде, крове, здоровье и безопасности, а есть уважения не особо достойные – типа модной прически или оригинального покроя брюк. Потребность в искусстве, конечно, не основная. Поэтому литература важничает, обещая, (о, порой весьма успешно!), стать людям чем-то вроде духовного хлеба. Такая литература пропагандирует большое «Надо», убеждая читателей, что есть смысл изменить в соответствии с великими идеями свои жизни. Идти на войну с врагом, или беречь семью, бороться со злом, или следовать за Богом и т.п.. Но есть искусство без пропаганды. Спросите себя: какой смысл в узоре на ковре? Он не призывает уважать политический строй, не зовёт любить ближнего. У него нет ни идеолога, ни идеи.

Вы уже поняли: я лгу вам, отводя себе роль рисовальщика узоров на тёмной воде. Похоже, за всю мою жизнь я несколько раз становился, но так и не стал человеком идейным. Поэтому литературу любил за словесное мастерство, искусство выделки, то, что писатели великих идей называют выкрутасами и трюкачеством. Вот я и выделываюсь. И единственная моя «большая» (или, если хотите, больная) идея – полнота свободы. Я создаю винегреты из слов, перемешивая, что не смешивается, и сталкивая, что не сталкивают обычно. Всякий раз получается текст, удивляющий меня больше, чем кто прочтёт его. Кстати. Только что из слов «игра» и «винегрет» я сложил слово «вин-игрет». Не удержался. Потому что себя не удерживал. А вы, Элиза, удержали бы себя даже раньше, чем поняли, от чего, собственно, следует неукоснительно воздержаться.

Ещё одна причина – зачем всё это? – в том, что от выкрутасов, которые я не смею назвать творчеством, мне становится легче. Жизнь обошлась со мной жестоко. Скорее всего, я того заслужил – но сознание, что в моих несчастьях есть смысл расплаты, делает жизнь невыносимой и заставляет меня молить о скорой и лёгкой смерти. А пусть иллюзорный, но выход есть. Отказаться от идеи смысла вообще. Нет смысла зарабатывать, и нет смысла тратить. Нет смысла любить, и быть любимым тоже. Нет смысла в друзьях, и нет – во врагах. Смысла нет в пропаганде великого смысла, и в пропаганде отсутствия смысла – нет. Существует лишь человек, и его существование не нуждается в оправдании смыслом. И это, по здравому размышлению, весть благая, потому что тогда нет смысла в расплате и наказании. Есть только абсурд и несчастный разум, не способный с этим смириться и поэтому мучительно страдающий от того смысла, до которого он вознлсит окружающий, да и свой внутренний хаос.

В моей жизни было время, когда я, сам не зная о том, был счастлив. Это до-языковое детство. Мама моя, очарованная мной, записывала мои глупости – её умиляло, как я осваивал русскую речь, уверенный, что слова, похожие по звучанию, должны быть похожи по смыслу. И с тех пор ребенку внутри меня мерещится улыбка мамы, когда собираю из слов бессмысленные гирлянды звуков, переливающихся красиво, если подсвечивать лучом разума. Да, я давно уже большой взрослый. Но этот взрослый, как детская пирамидка, состоящая из нанизанных колец, состоит из своих возрастов. Все возраста моей «пирамидки» несчастны, и только самый нижний – счастливый. И вот, я закрываю глаза, и несколько раз произношу слово – к нему лепятся другие, иногда возникают образы и даже сюжеты. Видимо, это процесс литературного творчества, только без литературного результата.

Но если вам от этих слишком белых стихов (или слишком черных черновиков?) хочется пожать плечами, и даже больше – принять срочные меры, то это хорошо тоже. Значит, такой тип литературы вам позволил определить ваш способ дружить с умом. А то, что вам моё творчество не понравилось – так ведь я не распахиваю дверцы радиофицированного автомобиля и не принуждаю квартал в три утра слушать то, что вам показалось белибердой. Обойдите меня стороной, как говорил кто-то из братьев Стругацких – с доброжелательным равнодушием. Я вам не враг, и больше – готов предложить дружбу. И я пойму, если вы откажетесь её принять.

ЗЛОЕ ПОСЛАНИЕ К ЭЛИЗЕ

В Тарабарии тарабарцы не говорят человеческим языком. Несут всякую тарабарщину, и, что странно, понимают друг друга. Видимо, с нашим уровнем понимания нам никогда не понять, что они понимают под пониманием. Читатель в Тарабарии – враг. Он отвратителен, как нога брадобрея. Он неподвластен, как порез десны истаявшим леденцом. Он похож на залипание в центральной складке на языке щиплющей ниточки табачного дёгтя. Писать ему письма – вдоль лизать край бумаги. "Это уже лишнее серебро, Тимоти", – сказал Тимофей сам себе. Его кота переименовали в девятый раз. Теперь его зовут Винстон. Но кот не заметил. "Люди!.."

Он даже не издевается – он такой генетически, и того хуже – онтогенетически. То есть, ортогонально. Таким его сделал Бог, Судьба, обстоятельства места, времени и безобразия действия. Арго организует организм в соответствии с организмами носителей Арго. Вчера гравитация стала ещё слабее, вероятность взлёта вниз головой больше падения вверх ногами.

Солнечный ветер сдувает водород из верхних слоёв атмосферы. На душе неспокойно. А тарабарцу плевать. Предисловий не читает, послесловиями пренебрегает, любит пустоты между абзацами и обожает картинки. Чаще всего можно застать его в вомитарии. Он выражает там отношение ко времени, да и к себе. Тропинки, по которым я гуляю давно, он так и не протоптал. Хотя, допускаю, тропинки были, пока их не завалили слоновьей дресвой. Там теперь всё уже заросло: грибы по колено, травы по горло, камыш по три метра. Не бойся слонов. Они очевидны. Бойся крадущихся барсуков.

Сегодня барсуки соберут чемоданы и положат только лишние вещи. Что мы знаем о барсуке? То, что он – не барсука. Товарища не продаст! Он воображала, потому что придержал за пазухой жало, и воображает, что имеет право бытия и события, суждения, осуждения, сомнения, мнения, знания и сознания. Кроме права быть всегда правым, у него есть и право налево, шиворот навыворот, кверху дном, шагом марш и вообще – да пошёл ты. Имею право хранить молчание. А спроси его: "Вспомни свой первый детский каприз, то есть, час, в который ты осознал, что эта твоя обида – каприз?" Не вспомнит. Не осознал.

Книга поэта равномернее колбасы, и смысл выпадает оттуда как плоский кленовый листок, если открыть наугад. Гады в Уганде всегда открывают наугад и книги, и спичечные коробки. Благотворительность сделала их немного нервными. Вот руки у них и трясутся. В их ноябре революция сплющила капсюль словно крышку от лимонада на рельсе расшатанного трамвая. Теперь даже холодный твист анархиста-теиста на выхолощенном в рисунок лингвисте знает, что поздние листопады любят шляться по Битцевским паркам с призраками насвистывающих битлов. Ему повезло больше: досталась цепкая память. Но есть и досадный минус: пришлось стать алкоголиком, чтобы хоть что-то забыть.

Черные дыры размазывают всех нас, трёхрублёвых, до наших двухмерных портретов, растянув по горизонту событий самым тончайшим из тонких слоёв. О, как ты бываешь красив, проклятый, когда тебя проклянёшь! Ты начинаешь сжигать меня хуже, чем с конца и даже не с середины. О, ты более, чем божественен! Ты случаен. Сегодня неделя Емели, он может начать с напалма. Оглавление он обезглавит по праву прихоти из-за перхоти. Он забывает всё раньше момента запоминания. Как огонь, он не возвращается к тому, что сжёг. Он хуже Корсакова: он синдром его. Страшнее Малевича – он его К.

Спроси дрожащую тварь № 6: «Эй, убожество божье, как впервые ты понял, что беззащитен?» Похоже, сейчас. «А когда понял, что и я беззащитен?» Похоже, сейчас. «Когда же поймешь, что встретил здесь тех, кто несчастней БГ, и просишь тебя осчастливить?» Похоже, сейчас. «Тогда почему?» Потому что ты один в мире знаешь спряжения русских глаголов. Ты могущественен уже в силу бессилия: ты не знаешь могущества своего. Ты даже не пробовал, следовательно, ты как рыба-луна в лунном море Спокойствия, не знающая, что она – Луна. Осознание – это утрата.

Не используй они тебя тогда, как бы ты понял, что ты полезен? Ладно, чего ты как чайник. Не кипи злобу.

№ 3

Голод давно оступился и отступил. Только логика голода цивилизацию никогда не отпустит. Вот и сегодня телефон Леннона плавится и плотами плывёт по долам и долинам. Так почему бы и нам, малиновым королям, не забыться забавами бытия? Вон, смотри, стоя в саргассовом море мерцательный сарацин размашисто косит дожди. Рядом на колеблемом корабле отрицательный царь электрических ламп расклинит в пятницу лезвием скрип каюты. Но его босая ватага будет неблагодарна деревьям за их деревянную доброту.

Люди распахнуты и наотмашь опасны. Лишь повороши в камине золу, и отыщешь доступ десятиклассника к колоснякам. Ты не брабансон и не ши-тцу чтобы на площади тебя пощадили щипцы. Ум – тюрьма, безумие – это свобода. Облепленный аплодисментами премьер-министр нажмет на черный рычаг как на педаль хэш-слеша. Поливальный боярин смеётся. Плачет мокрый купец. Это только у нас повивальная вьюга сносит свистом рождественский визг. А у тёплых бояр ломятся от запасов полные золота бархатные барсуки.

Так и должно было быть, говорят нам часы октября. Мы замедленно внемлем. А потом остановимся, замрём и сделаемся ноябрём. Мы созерцаем зеркальные колокола в неподвижно музейном такси. Медленнее медовой струи проступает на медном маятнике влага казни. У монолита, излитого каплей томила, найдётся место для вздоха. И ответит ему колыхание полиэтилена в растворённой настежь весне. Радуйся, радуница! Сегодня снега головы снова помилуют милосердие красных каминных часов. И опять деревянное масло Татьяны слоями покроет числа солнечного листопада.

Мне надо найти в покинутых залах эти странные струны пространства и пройти через них как сквозь дождь. Бог – это каменный памятник богу. Давай вместе выламывать благо из камня монолитом молитв, слушать сердцем непробиваемый стук изнутри, видеть облитые блеском пули и рисовать надежды грацильными пасторалями вымытого окна. Плавая в непотопляемой темноте, нас услышит пролёгшая поперек звезд кантата натянутого каната.

Ты будешь смеяться, но ручей наших снов, нигде сливающийся в никуда, нынче ночью нас уведёт не в ту степь. На площади древности, где серьга и цинга отплясывают чечётку на голодных камнях вместе с россыпью девальвированных монет, скуластая королева отломит кусок Берлускони. С ним в руках, намоленных до сияния святости, путем пилигримов войдём мы в долину золотых валидолов. Мы нальёмся тяжестью слитков и погрузимся в дольные сны. Ради скворцового скерцо или просто для уступчивой передышки мы остановимся на обочине и мимо промчится Майбах, обдав нас шум торгового зала. А ещё мы будем слушать в доменных вагонах железные пляски лезгинов, но дерганье судорог нас не разбудит.

В приморском доме солнечным утром белый омуль будет трепетно плавать на известковой стене. Там белопенная Афродита всегда исчезает в невыразимо шипящем песке. А мраморные наблюдатели сквозь колебание водорослей следят за уровнем аморального моря. Слепящие солнечной ясностью любовники и любовницы соскальзывают по тангенсам и параллелям колеблемой небом воды. Хоральной ночью в наших глазах мёртвым сумраком отразится блеск созерцания из сознания звёзд.

Молодые друзья накажут тебя одиночеством старика в церкви чужого бога. Хруст трудностей недолго будет слышать твои ночные шаги. На границе гулкого небытия кукушкин лес позовет нас коротать бертолетово лето.

Где же Катеньке побывать: в Бразилии или в Вообразилии? Гм-м… С одной стороны, красота меняет полицейские лица босого ливня – как ракурс бесцветного хрусталя меняет цвета. А с другой, в злостном от стиснутой тесноты Вьетнаме нас отвлечёт от маленьких человечков послевоенное полотнище водопада. Сестра, ты ищешь путь за порог тюрьмы, но с шара нам не сойти. Безболезненное безумие как занавеска, влетевшая в комнату из окна, протянет обширные флаги победы над болезным нашим умом.

№ 4

Абырвалг Арбо-гастерс был настолько плохим человеком, что не нашёл себе применения лучшего, чем стать донором крови, плазмы, костного мозга, и хвалить каждого хорошего человека, бегая за ним попятам. Иисус говорил ему:

– Никто не отыщет в себе недостатков столько, как ты. Никто не томится ими как ты. Никто не желает стать лучше так сильно, как ты. Побольше таких бы!

«Нет, я плохой. И покаяние не улучшает меня, но лишь убеждает – я самый плохой человек». Христос спорил с ним. Но не смог переспорить. В итоге Иуда доказал свою правоту.

Впереди у Борма Токстера глухота, облысение, рак простаты, если не опередит его рак желудка или непонятная хрень. Например, желая творить добро, он, не дожидаясь, будет лично опорожнять общественные урны, и как-то раз оттуда неуловимым прыжком выскочит и ужалит его в нос щитомордник. В новой жизни его ждёт равнодушие разлюбивших детей. Коварная дочь Клементина-3,141 из мести за дурацкое имя что ни день будет счищать ему в суп оксиды свинца с рыбацких грузил. Кстати, именно грузилом он угодил ей в голову на рыбалке, когда неуклюже размахнул спиннинг. Круг злодеяний замкнулся. Иуде иудова смерть! Теперь Карбогастер вместе с отравленной печенью умирает, ворочаясь в луже поноса.

"Тишины! О малом прошу – дайте умереть в тишине!"

Но коварная Клементина-3,141 как в рукава проденет руки в суставы водосточной трубы, чтобы аплодировать его бесславной кончине.

"О, это шум дождя! Плохой Абракадабстер благодарит тебя, о, хороший Бог!" – изловчится хитрый иуда. И Клементина будет сначала удивлена, а потом и вовсе посрамлена!

В следующей жизни ждёт его отсутствие славы и даже дружбы аквариумных аквалангистов. Коричневый бадминтон научит его курить говяжий помёт и навоз птиц. А потом его убьёт боданием коза Ностра. Длинными стеклянными пальцами алюминиевый Анатолий будет читать водяные знаки в письмах королевы Елизаветы, всё дальше уходя в самшитовый лес на лыжах из оленьего мяса. Все забудут даже имя Аброгаста, Его кладбищенский памятник станет сортиром ворон, куропаток и львов. А в эпитафии сделают семь опечаток. Кроме того, землетрясение разорвет его скелет пополам, а грунтовые воды растащат по разнообразным районам погоста.

В следующий жизни Бургомистерса заставит верить, что он очень плохой человек его беззащитное одиночество, издевательства ни в чём не повинных злодеев, хулиганов, бродяг, решительных убийц, непостижимых самоубийц, красноперых хулителей Бога, потерявших интеллектуальные интересы ещё в школе после конфликта с учителями, носившими в соответствии с рангом на голове пилотки-нопасаранки, деревенские чугунки, лыжные шапочки с наэлектризованными помпонами для притягивания молний в грозу.

– Зачем ты поверил, что ты – плохой человек? У плохих людей не бывает такой приятной улыбки.

– Ах, не отговариваете меня! Не надо!

– А что у тебя с глазами? Ты плачешь?

– Нет. Просто здесь слишком ярко.

[Убегает. Из-за кулис слышны рыдания.]

[Выбегает на сцену. Кидает бомбу в зрительный зал. Стреляет в публику из пулемета «Микроган» – с вращающимся блоком стволов, разработанного американской компанией General Electric и испытанного в конце войны Терминатора с видеосалонами.]

– Теперь-то вы убедились, что я плохой человек?!

[Занавес. Если останется кому опустить занавес.]

№ 5

В ту мглистую ночь Энергетическое Намерение колебалось как воды в резиновом шаре, чтобы выругаться молнией небесного сквернословия. Как всегда, расставив чёрные свечи по углам пентаграммы, аргонавт, космонавт и психопат-самоучка занимались добычей каменной сути, пытаясь опять растолочь воду в ступе бабы Яги. Спящие мыслят легко и свободно, пока не дадут высокое напряжение, и мысль сменится работой мысли.

Выгнав роботов из тронного зала, Король Малиновых Балахонов и лирически падающих осенних балконов снова пытается эклампсией жёлтого электричества вылечить от каталепсии деревянные стулья. Тем временем дворовые девки распотрошили гения нечистот и черпают из его черепа сахарную труху творчества. Холодно смотрит на них с окололунной орбиты особый дельфин. Как яйцо или шарик пинг-понга он родит ртом и плюнет в них финальный стафилококк. Напрасно пытается их предупредить застёгнутая на петельку пустельга! Бриллиантовый творец изумрудной скрижали уже приступил к преображению их отвратительных аур в цветы парадиза заморского сада. Уволенный им на незаслуженный отдых маркиз на залитом лунной водой паркете скользит по залу вальсирующих сомнамбул.

Обсидиановая голова сотни лет на опустошённой Луне автоматически печатала магию копировальной бумаги. Но сегодня небесный Определитель отключил бесполезное лезвие опреснителя наших страстей, и всё, что могло помешать тишине вслушиваться в глухоту, присмирело. Да и нам с тобой надоело глотать галлонами вакуум. Пойдём, посмотрим, как мыслитель заставляет мысли работать, и они работают вместо него. А когда надоест и это, съездим в парк пострелять из страйкбольного пистолета по белым эталонам академии идеальных роялей.

С тобой всё хорошо? Как-то ты апоплексически покраснел, будто отсветы костра инквизиции легли на лицо. Почему ты стонешь? Знаю я. Это заклинание долголетия заклинило в ларингоспазме голосовой щели и просит самовыражения рвотной массы. Что ж, этим всегда кончается созидание прорезиненных манекенов около озлобленных звёзд. Не торопись умирать. Неуловимый улов холодных огней светится в колбе воды, стоит лишь двинуть глазами.

Ты превращаешь мышление в труд, стоит тебе проснуться. И даже закрыв глаза, ты видишь красный порез рутины. А если взвить её шумный занавес, ты увидишь: Константин Кастанеда ведёт по пустыне тургруппу скелетов, оставляющую на песке следы древних птиц. Если бы их высохшие черепа могли думать, они бы питали иллюзию граффити на вечной стене Неприступности. Что за мода – оставлять после себя всё то, что помешает потомкам оставить после себя всё это?

Наша пьяная муза мычит и перевирает высокую музыку сфер. Офицеру приказано её не тревожить. Муза целует его тонкие губы, отстраняется, плюёт в лицо и зловеще хохочет. Сферы продолжают звучать как буддийские чаши из колокольной бронзы. Тонкие и липкие планы оборачивают Музу сусальным золотом и пыльцой бабочек. Энергии носятся, тут и там, сгущая пространство до трёх событий в двух точках. Процесс сцепляет звенья до нерасторжимого растра заполярного снега. Он приближает к Земле то, что движется в вазе воды, если движется взгляд. Создал, воссоздал, воздвиг, ниспроверг, отверг – его тектонический сдвиг преобразит безумие в подвиг. И вот, смотри: из нагромождённых громад бьют по радуге водомётные струи! Их лихое мятежное эхо откалывает отклик от падающего без опоры пространства.

Светлана, не ласкай меня светом церковной свечи. Хочешь совет? Займись чем-то полезным. А лучше чем-нибудь бесполезным. Да. Бесполезным – лучше. *

* Беда с людьми в том, что катастрофы пугают нас не только до того, как случатся, но и после, заставляя переживать их как упущенный шанс снова. Разум насилует психику, потому что не может забыть, и кошмарит напоминанием страшной ошибки даже во сне. Игры в безумие, попытка писать как бы спящим, дозволение словесного промискуитета, словоблудия, когда словам позволено гулять от законного смыслового брака с кем угодно – это шанс нырнуть за глотком абсурда, когда жажда смысла тебя убивает. Опять же, Капитатеки успокаивает роль философа, позволяющая в пучине невроза пребывать наплаву. Накопление ресурсов согласно общему мнению имеет смысл. Но как лишь начнёт хватать, придёт тот, кто их обманом похитит: брокер, жена, дочь, сын, СВО, инфляция, оккупация. Так что в итоге жизнь смысла заканчивается одиночеством, кошмарами и досадой на предательство близких. Поэтому всё бесполезное лучше. Не будет больно в итоге.

№ 6

В просачивающиеся пятницы ближе к семи вибрирующий Джиббериш собирал любителей сладкой словесности месить лотосовых ловеласов в патоке и тянучке. Тем же вечером седьмого леопарда 2025 года совсем рядом – в Школе калошного шоколада Рыцарь в кевларовых доспехах откусывал пироги капканом схлопывающегося забрала. А мы собирались смотреть на событие пустоши и производство заката раскаленным до красна горизонтом.

Тракторную духоту пыльной пустыни ветром принёс картофельный Улан-Батор. Но к ночи похолодало, когда мы вышли из дома в лающую собаками ночь зафиксировать астральный изолятор на хрустальной схеме стеклянного скелета. На сером от звёзд небе чернели старательные тополя народных хозяйств. Егорьевский водопад перерабатывал камни парольного трала и сливал космические воды в рольный зал, нервно работавший над отраженьем пяти Лун. Справа воробьиный ручей строил дорзальные гримасы железному дровосеку, увязшему в мокром суглинке. Сам виноват. Он думал, что написание книги придаст хоть какой-то смысл жизни. Человек утешенный послушен начальству. Вот культура и нашла себе место в процессе воспроизводства производственных отношений.

Не думай о смерти, о ней думают все. Думай о загадке Раскольникова, раскалывающего топором череп за черепом. Кстати, поразмысли, почему сверх человечность доказывается предельным злом, а не предельным добром? Потому что иначе карательный мотороллер с грохотом прокатится по изголовью. И заберет тебя в глубины полиции, где батальный шалтай-болтай ещё и поиздевается. С тройным подбородком многотонный брудер, чавкая и источая слюни, хомячит там супергамбургер плоти и крови. К нему в сумерках крадётся бактериальный принц с иглой цианида. Но чтобы стать царём обезьян, надо создать государство. Сдай экзамен на царственный брак. Станцуй длительный вальс на полу, покрытом слоем катушек от швейных ниток. И лучше не знать тебе, как Принцесса алмазных дворцов высасывала ортофосфорного андоррца, инъекцией плавиковой кислоты растворив его изнутри.

Он обжигал пальцы о катаральный рояль закипающих клавишей. Он включил сигнализацию, войдя за контрольный ноль. Он ощутил на себе деспотию своих поступков. Он хлестал себя веником из банных тюльпанов и сизалевая прохлада испарялась при запахе его кожи. Но лишь в игры вступал термаламовый шлафрок, катафалк скатывался в бокальный уклон, и тащил за собой струйный прицел прецессии.

Тогда он высекал искры, чтобы поджечь биссектрису морской сырости и плащевого дождя. Но власть сладости не одолеть даже трёхдольным понедельником. Текстильные околесицы консольных спиц Себастьяна даже Диоклетиана заставят установить базальтовые станки на лестничных клетках. Теперь эластичная кожа на топологии его тефлонового плафона покрыта термоплавким аэрозолем. Он думал, это великое благо, но был обманут надутым батутом. Так они лишь облегчили себе его взрывчатый самовывоз.

Они били его календарными канделябрами, выбивая белиберду и бараньи мозги. Пыльными струями из него вылетали фуляровые очки и чесучовые стручки клопового перца. Из носа и рта выкипали наружу шалоновые пузыри, но всякий раз, лишь он вспоминал шаланды ландышей… о, шевиотовый коктейль, вытекая с затылка, обтекал каждый его раскалённый нерв.

На что не идут люди от скуки. К примеру, колоссы на колесницах заплетали косы друг другу в ручьи апреля, наслаждаясь то сосульками, то леденцами. Но брутальный народ осудил их и расколол им головы, кажется, кочергой? Или каторгой? Короче говоря, Достоевским. Откуда было им знать, что по пятницам в кабинках алюминиевые тела замороженных роботов сквозь прицел изучают концессию Касабланки, а потом, даже не перешептавшись, принимают шифоновый душ волшебства? Искры прыгают по их телам, стекают зигзаги электрических разрядов, потоки отрицательных ионов струятся по блаженству их кожи. Пусть и вам будет славно и дивно.

ВТОРОЕ ЗЛОЕ ПОСЛАНИЕ К ЭЛИЗЕ

Я не создаю культурных ценностей. Я физически здоров и надеюсь стать долгожителем. Я никогда не помышлял о самоубийстве. Я ничего не курю. Не пью. Не принимаю наркотики. Я не выпендриваюсь. Я не заявляю о себе ни ярко, ни самобытно. Я душевно здоров, военнообязан и не состою на психиатрическом учете. Я не претендую на исследования собственного подсознания. Я не ставлю себе целью литератором стать или литератором быть, а свои тексты предъявить миру как литературу. Известность меня пугает. Я сугубо частный человек, от политики далекий и желающий быть еще дальше.

Всё написанное здесь не результат преодоления внутреннего конфликта, и не упреждение такого конфликта. Они – результат моего убеждения, что русский язык может быть источником изысканного наслаждения. Я работаю над фразой, пока мне не станет приятно. После работы над текстом я ощущаю себя ментально в лучшей форме, нежели до работы. Это позволяет мне быть успешным лектором и – как бы это сказать – подвешивает мой и без того неплохо подвешенный язык. Хотя это тоже неправда.

Строго говоря, мои тексты не являются коммуникацией и едва ли что-то значат всерьёз. Формалистические эксперименты? Возможно. Попытка изготовить ювелирку из слов? Пожалуй. Каждое слово содержит ядро образа. Я пишу о том, что я узнаю от самих слов, и даже созвучий. В моих текстах нет ничего, что происходило или было прочувствовано мной на самом деле. Эти тексты не являются результатом моей внешней или внутренней жизни. Всё случайно, и любые совпадения с реальными лицами, событиями внутренней или внешней жизни выдуманы искателями таких совпадений. Публикуя эти тексты, я не ставлю биографических задач, не жду гонорара, славы, и ничего не требую от читателей, как не стал бы требовать ничего от шкафа, положив туда рукопись. Но Ваше внимание будет приятно мне, если я странным образом вообще однажды смогу о нём узнать. Едва ли это случится: как правило, вышедший из тени не может видеть оставшихся в тени. Возможно, он и выходит из тени, чтобы больше не знать об оставленных там.

№ 7

Лет семь назад Елизавета Лесото едва ли предполагала остаться в доме журавлиной воды, где серебряные кассиры вытрясают монеты в тазы, а фаянсовые контролёры отслеживают слоистую силу гудящего тока. Риск искры исключён! Разве что корабельный корсар в неистовстве скрежета рваного дирижёра и стиснутых до атомной толщины шестерён, вскипятив кровь ярости в безумном восторге приступит к истреблению Истры. Огнём. И мячом для игры в лаун-теннис.

Бес – в ребре, из которого сделана Ева. С детства питала она влажную неприязнь к созерцанию хрусталя люстры. Её не волновал кизильный процесс зеленеющего укоса травы. И квазичастицы ела она на завтрак, ломая ломтики костыльного льда. Муж её после ковида лишился обаяния и тонкого вкуса, так что чувственно огрубел и решился на самоубийство войной. Но там давил на уши назойливый Иллинойс, и квадрокоптеры осыпали его копотью, сажей и картофельным переполохом.

Со стороны имперской Европы медленнее ледника надвигался палисандровый король в скафандре кассандры. Рядом вышагивала королева с огромным, как старинный кассовый аппарат, бюстом. Затем, надев акваланги, они опустились в водный дворец града Китежа. И вот видят они видение телевидения. Колизей ускользнул в слетевшее колесо описательной колесницы. Развлекательный всплеск исчезнет их всех.

Люди меняются, но никогда – народы. На принцессе к завтраку были надеты ласковые чулки из тончайшего висконсина. Нежно-белые винегреты её приправляли солью, добытой из столба жены Лота. Утром её пробуждали, поглаживая штапелем кошачьей лапы. А потом в покои вбегал запыхавшийся штоф с ледяной эпингелью на отливающем сталью подносе. За садовой оградой стояли на страже железнодорожные шинели и развевающиеся матросы, чтобы виола плескательного омуля в саргассовом бассейне могла беспрепятственно ласкать стеклянный взгляд Александре.

В арсенале под водопадом шептались хлопчатобумажные пороха. Листая записные книжки, они близорукостью растворяли расплывчатые адреса. Но дальнозоркий фуляр бдительно знал: их не угомонить, вешал фуражку на вкрученный футер, и рукавом стирал со лба пот. Выходил на крыльцо сбить со стрехи фриз налипшего инея. Ковшом черпал черную воду из промозглой фофудьи. Шагами колебал свислые капли на поводьях, натянутых вдоль двора. Морозные стёкла кристаллизовали его дыхание звонким шелестом розной органзы.

Не проходит и дважды осеннего дня, наступает весна. Соскользнувши с сосулек, капли прыгают как мальки в переполненной попадье. Ну, вот, дождались. Хлопок парашютного флока принёс целые кладбища пастромы, сервелатов и хризантем диверсантов. Туманные тени летают за прозрачной перкалью простуды. И, если снять шлемофон, SS услышал бы широкий флауш, разлитый по тротуарам наотмашь. Но полицейский флисс прибил к нему красный крест полициклической каплицей медицины.

У стенки готовится к казни палач. Слышишь? Войлочный сумрак прополоскал горло фольклорным пинг-понгом. Блистательный лунный лис обманул рогатого сторожа с бликовым фонарём. Ещё сорок дней в христианской пустыне раб страстей в надежде на скрежет будет двигать плиту тишины. Истерия зелёной звезды будет шипеть и шляться, как фейерверк, разлитый по тротуару прогнозом лазоревых гроз. И вот, ветер Рихарда Зорге швыряет в нас хладные гроздья Варфоломеевых гроз.

Есть люди, которым опасно становиться народом. Лучше им, погрузив чресла в кресла, смотреть, как под флагом полыхающего фламинго хвастливый фай июльского полдня переливается перламутром. А когда придёт час заката, пупсы мальчики пупсам девочкам подарят пластмассовый флокс. Имея приличную личность – не делай добра и зла. Тогда не зальёт клавесинный ливень фетровые пустыни Луны. Лишь в свете звезд нежная этуаль блеснёт на флаконе таэля. Зеркальным эхом отзовётся ей растворённая лунным лучом тюль виноградных теней в иерусалимском июле.

№ 8

Я слышал, в Центральном парке уличный театр ставит трагедию разбитой витрины. Идём? У меня есть фыркающая контрамарка с простуженно липким носом. Нас ждёт влажная вежеталь и утренний пар на капоте. Только обуйся в непромокабли. Вчера меня шмыгал в ботинках движитель дождливой жидкости. Отмашка очистит плексигласовый параллакс от слюдяных огурцов. Дождь кончится.

Ты скажешь: Эйнштейн не заметил того, что видит каждый ребенок. Взгляд между звездами движется много быстрее света. Я отвечу. «Мои слова пишет сам почерк, а набирают их воля шрифтов». Нас примирит глоток запрокинутого бельканто и грохочущее в водосточной трубе каберне. Троянская пыль в ангаре броуновского движения научила тебя искать красоту в непривычном: на границах сред, на перекрестках смыслов, в континентальных разломах. И вот мы слушаем маслянистый концерт шестерней, стук бамбука в 11 дня, и сбитый ракетой скрежет страха свободных падений. А потом забулдыга закат грубо выкрасит облака пьяной краской.

Не бойся судьбы. Ноль в ноль часов всех настигает шорох очковой змеи. Верь, минута веселья продлевает жизнь на неделю. Если, не отрываясь, годами смотреть на лица, разбитые о торты, станешь бессмертным от кондитерских судорог смеха. Ты шипишь как гашённая известь. Козёл хочет газетного доказательства? Но вот: стеклянная колоноскопия прозрачной сакли струится в ручейном воздухе по весенней стене. И не требует доказательств. Когда истечет это время, Будапешт в пригороде Ташкента выжмет на полную дайджест реактивного форсажа. Порой до дрожи желаешь, чтобы взревело и оглушило. Да на здоровье! Линия фронта полоснет тебя лезвием по глазам.

Сажа и сало экс-мэра Самары пятый год копотью ложатся на стены. Он знал пару поэтов по их лицензиям на поэзию. Документ, обрамленный кудрями ангелов и трубящими келарями, он подписал широкой лопастью киля, обмакнув его в наглазную мазь. Вкрадчиво улыбнулся губами старого казнокрада, и долго смотрел в окно. Там и поныне можно увидеть, как по склонам сине-зелёных холмов катятся Екатерины. Оголтелый телефон вынул его голое тело из забытья. Из Финляндии звонили ветки оледенелых вязов. Сквозь следы преступлений там проступает весенняя влага. Нужно срочно что-то отсрочить. В ту же секунду бикини на горных лыжах сунула под сказку подсказку. Рекламным голосом она до сих пор обещает: «Форекс подарит вам финансовые усы, чтобы мёд-пиво не попадало в рот». Мэр понял: одиночество словно щёлочь щиплет её глаза.

Из вентиляции шуршит шёпот. «Ты пишешь умом, а они пишут сердцем, тяжелым от крови, как максимальная малярная кисть». Мэр сжал в кулаке подбородок, и по глазам его можно было прочесть: «Что нас ждёт впереди, там, в скрипящей тиши мавзолея, на изгибе святого колена? Расчленение Чемберлена? Бормотание Бармалея?» А за окном печальная алыча следила как скрылись вдали бумазейные ласты пчелы. Спускай флаги, слагай слеги, полегай в постылую полынь удалённого от тебя полдня. Ласкового санкюлота не остановит никто, когда он воткнет лыжную палку в холодную стопку сугроба.

Семь раз пройдись взглядом по периметрам всех созвездий, целуя глазами святой перламутр светил. Что пишешь? Литературу сугроба. Сверхъестественный акростих, ломаясь, оставит на пальцах пыльцу сусального серебра. И к полудню сигарообразный и железнодорожный дракон возглавит гусиную осень. Лишь рассвет бросит в топку востока полено Луны, послушать крыльевой стрекот всплывает утопленный пленный, но в глазах его саранча. Поймёт ли его по краям нависающий снег озёрной маркизы? В прозрачной корзине плетеного льда она прячет уловы вчерашней печали.

В доме тьмы не восходит солнце. Ледяной потолок роняет холодцовые капли оголенного молодца. Тихо. Только за окнами плоским хвостом Мстислав выхлёстывает блеск тротуара. Вслед за ним его результаты пистолетами измеряет рельсовый дильс.

№ 9

В половине третьего жизни в затопленных залах тюремные лабиринты триквела полны деревянных зеркал. Исхлёстанные до костей кунсткамер полосами исследователей, спелёнатые, как православные мумии дышловых самолётов, в одежде просаленного пергамента, в венках из цветов бергамота, мы искали вешнюю воду детского воскресенья. Но находили только близорукие блики, слияния и поглощения на стекле мальчишек-ручьёв. Подождём сентября. Там, в сумеречной аллее, лучи будут биться сквозь рыхлый листинг фестонного листопада. День ото дня к пустоте приближаюсь: делаюсь тоньше, прозрачней, призрачней, становлюсь страхом. А, казалось, на третьем от солнца вокзале не пустовал, жил при деньгах, CGI если и применял, то редко и аккуратно. Когда же выходил в космос, то лишь облитый защитным потенциалом как колоколом корабельной латуни.

В моём горном замке есть пурпурная комната, набитая струнными монстрами, и, как сугробами, погребальными розами. Мне надо ступить туда и тонуть там два дня. Ты права, эта прорва огромна. Мы далеки от станции, и не герои с мускульным пластиком на титановых рёбрах. А проверь, какой ты ребенок – из злодеем обиженных? Значит, злодей. Это не вытряхнуть, как пыль пехотинцев или воду утопленников. Возле семижильных жильцов всегда много охотников срезать седьмую жилу. Так и девица Мария рыдает, что бесценную красоту отдаёт навзрыд, ни за что. Ничего не попишешь: социум требует смысла. А животным сходит и так. Их щадит пустота. Знаешь, вор плохо относится к тем, кого обворует. Не потому, что плохие, а чтобы не было совестно. Тот же закон применим к народу и казнокраду, к 6ляди и её мужу, к отцам и брошенным ими детям. Все, кто сделал нам больно, не до, а после считают нас плохими людьми. К которым был нужен, а стал не нужен. Не спрашивай имя коровы, чью вырезку ел на ужин.

В 22-ом утром я думал – мы правы. А сейчас, вечером, и не знаю, право. В пустой копилке только эхо ещё не пропало от звона монеток. Война – упрощение смысла жизни крошева марионеток, с огестрелями и пулеплюями лазившей по заброшкам. Если ты хочешь деталей и частностей, то мы тут развлекаемся оральным фистингом. Мы тут все в бензиновой безопасности чистим зубы бензопилами пацифистам. Костлявая анорексичка в хитоне с кощеевым капюшоном, скинутым на лицо, бродит по нашим двухсотым. Забралась, забилась, да и забылась – за какой иголкой разбила яйцо. Маленьким хочется, чтобы маленький победил, и ладно, и пусть, что с того, мерзавец. За окнами кто-то большой. Хаос капель шумит о хаос листвы словно силосный ницшеанец. Думали играть в суровые лица, а столкнулась с невообразимой дичью сопротивления материала. Материал – он такой, лежачий, как шпала. Кладешь на живот – опрокинется на спину. Тупика не видать в этой запруде затора. А вдали Черноземья только вопли туземцев, да шестиногие шатуны топчут воду в цилиндрах мотора.

Секундной стрелой ты косил травы забвения, и оттаявшая вода оттого наполняла отёки созвездий. Ты старатель, твоё движение оставляет в скалах туннели пустот. Скоро зима, и метельный стяжатель выскользнет из-под автомобиля. Дребезжащий звук нарастает опасно и близко и вдребезги разбивает истерику о лобовое стекло. Потом тебя перебросят то ли в тыл, то ли вовсе в затылок – смотреть: как покачивает отчаянье неприкаянным трупом Иуды, как ослиная осень крутит листья в стакане и плюётся горстями в окно.

Всё как во сне: хочешь вытащить, и вроде вытащил, но они сильно втащат обратно. Слева он наглухо заперт, так что вырваться из этого бытия ему поможет только трёхсуточный сон и беспробудные псы булькающей Гингемы. И вот он произносит нечто как заклинание: «Сила слов в словах силы. Призываю Вселенную вездесущую и сущую везде, даже здесь, и все её чудотворные силы на творение чуда: влить в моё ухо лептонный нектар тысячелепесткового исцеления! Сделай по-моему! Хочу! Да сбудется!» И пустота не ответит.

НЕЙТРАЛЬНОЕ ПОСЛАНИЕ К ЭЛИЗЕ

Мы что-то чувствуем, потом называем, и далее чувствуем уже что-то другое, в соответствии с наименованием чувства, которое, хоть и кажется похожим на первое, но уже отличается от него как пьеса от описанных в ней событий. Чувство неназванное – ещё прототип, чувство поименованное – уже персонаж. Это то, чем мы решили его считать, отыскав нечто похожее в «списке чувств». Например, NN ощущает страх, решает – это тяга к курению, и вот уже курит. Возможно, это избавляет его от страха, но вместе с ним и от знания, что же его испугало. Мы, и в этом тоска, испытываем не реальность, а её смысл, который задолго до нас в нее вложен авторами языка. И, раз мы страдаем, реальность вложена в смысл почти всегда приблизительно, а порой до трагедии грубо. Трагично, когда NN испытав влечение к новой, решает, что разлюбил пассию прежнюю. Он не разлюбил, он решил, что разлюбил.

Мои удивляющие меня самого продукты, которые мы опрометчиво договорились считать стихами, – это попытка выбраться из машины смысла, лязгающим тезаурусом языка штампующей, что и как я должен понять. Язык – возомнивший о себе шарлатан, назначивший себя экспертом, знающим соответствия всех лекарств всем болезням. Его слова просто требуют от нас психоза: например, слова «обида», «старость», «ревность», «обман» или «одиночество». Если одним из них назвать то, что было неясным, оно сведёт вас с ума.

Я понимаю, что полное разрушение всех лирических клише, принуждающих нас чувствовать не чувства, а список стандартных чувств, сделает меня непонятным. Да что там, уже сделало – похоже, вы единственный мой читатель, преодолевший дебри первой главы. Читатель – друг. Вы понимаете недостаток самого понимания, ограниченного запасом понятных нам слов. Мы чувствуем не свои чувства, а бездарно играем роли, исполняемые названиями этих чувств. И потому чувства разрушают нас.

Я верю, что мозгу миллиард лет. Он умнее меня. Он не хочет разрушать себя, но вынужден разрушаться, руководствуясь инструкциями, заложенными в слова. То, что в моих текстах воспринимают как абсурд, бессвязность и даже издевательство над читателем, лишь попытка бегства из плена насилующих нас слов. Но, похоже, мир убийц и самоубийц не нуждается в этом.

Что ж, прощай, жестокий мир! Парсеваль уходит в платоновскую пещеру пить воду подземных озёр, есть ящериц и скорпионов, пугать летучих мышей и слушать беседы сталактитов со сталагмитами. Скрыв лицо под фосфоресцирующей маской, например, Фантомаса, он будет ощупывать стены, находя сходство с Кремлёвской стеной, и переносить сны предпринимателя Дерипаски в своё сверкающее, словно облитое новизной сознание, фыркающее искрами пузырящейся синей массы. Он будет видеть слова, избавленные им от судьбы смысла, в форме цветовых волн, летающей геометрии пересекающихся плоскостей, извилистых линий, потоков льющихся улиц, в виде сгустков пространства, точек зарождения жизни, обугленных городов и погугленных загогулин.

Художник из Киева, рисующий соком огородной бузины, уверял, что поэт и читатель должны разделить труд выражения смысла. Впрочем, к сгусткам словесной массы лучше отнестись как к ничего не значащим, но красивым пятнам палитры. Признанный Экклезиаст в постмодернистском радиусе, он словно Сириус зацепит вас путанным узором слов и созданных разрушением образов. Он заставит вас ощутить что-то новое, уничтожив старые органы чувств.

Какую меру ответственности выбрал он для себя? Нулевую. А для вас? Никакую. Грацильный, чище ключевой воды и тоньше стебля Бискайской рюмки, он гарцует на грани луча и отыскивает слова не чтобы стало понятно, а чтобы стало приятно. Он утверждает, что, прочитанный без ЛСД, порождает сто тысяч вселенных. Он слышит, как пепел маршалов перестукивается в кремлевской стене.

Под шкурой овцы у волка может быть ещё, и не одна. Наука насчитывает пять миллионов слоёв. Но даже они не превратили волка в овцу. Всякий раз, лишь спросит учитель, сколько это – дважды два? Неизменно отличник получит пять.

№ 10

Созвездие Карабаса с извечным и чванным воем воюет с созвездием Бармалея, испуская лучистые струи серебристых берсерков в новом фонарном свете отважных манжеток. Тут, в будуарных трубах и мыльных пальмах лефортовских бань, посреди палисандровых пылесосов и раскидистых палисадов, ты упражняешься на тромбоне в дружелюбии альбигойцев. Ты сам себе непонятен. Я же – капитан своего корабля. Возможно, и ты станешь юнгой парусника клюки и бумаги. Тогда ты соскользнёшь в аристово пространство между листов и там затаишься. Но станешь ли на меня похожим, если я есмь Трезвость и Трон Трезубца?

Пошлёшь тебя за продуктами – ты купишь весь магазин. Вот и вчера, открываю двери – а там, оседлав мясорубку, летает лютующий Люцифер с полевыми цветами и запахом сена. А что? Он бывает и синим. И всяким.

Через пару часов орбита Земли разрежет Евразию пополам, а мы запускаем чайные блюдца по зеркалу озера Рица, созерцая как дивно от нас наклонён параллакс в аллюзию палеозоя. В Женеве уже две феминистки в рваных колготах и топлес пилят ногу трёхногому стулу. Посмотри внутрь глубже, возможно, прямо за паранойей и ты заметишь гебефрению танцующей бензопилы.

Вот зачем тебе коготки. Знай же, милый котёнок, враги – это очень, очень плохие люди. Потому что плохие люди – это враги хороших людей. Вот и Ленин, и Бармалей, всё делали правильно, а всё равно постарели. Теперь, прострелянные и пристыженные, они лежат в нашем саду, и мы поливаем их лейкой. Но мы-то умыты с тобой и стоим на холме. Нам видно, что вспыльчивость пыли под топотом потных копыт играет с лучами в театр теней. Давай притаимся в сарае, ты – в бочке, а я – за тазами. Может, и пронесутся над нами и рядом с судьбой оглобли обглоданной воблы и вандалы галльской Валгаллы?

Вон, посмотри, в лунном цирке триумвират пармезана уже нарезает на разные части ордена лысых и патчи для глаз. Вдохни вместе со мной салями морского бриза. Вот и Торквато Тассо с мадам Баттерфляй бросают в молочные реки молочные зубы. Пора бы и нам сплетать нейронные сети и латать старый баркас матчастью. Ты, конечно же, снова забыл смолу хвойных лесов и спред балтийского мёда? Тогда послушаем колокольцы – хрустальный старлинк сегодня играет несколькими постояльцами льда в белый стерлинг. А помнишь, мы надели бутсы Бутусова и сыграли в подводный футбол с Макфолом? Он ещё смешно надувал щёки? Усами он запутался в водорослях для взрослых и стал королём копипасты.

Дума приказывает веселиться и развешивает по улицам веселящие знаки. Новый год – это власть, и если ей не подчиниться, тебя выключат из розетки. Был тхэквондо, а станешь диминуэндо. Новогодняя депрессия напирает? А ты не сдавайся, утверждай, что её нет – её и не будет. Пьеро обвязал себя бубенцами, но разве так станешь весёлым? Нет в тебе гебефрении, дружок. Вот и танцы твои как пожарные вёдра.

Верблюды уже приближаются, унылые и терпеливые. Они тащат рождественские сани Санни Клаузевица по тонкому льду. Динь-динь, бульк-бульк… Посмотри, на кого ты похож? На комету Когоутека. На гербарий мумии фараона. На каки макаки. Тоже мне, капиталист! Твои глухонемые сумы одиноко обходят молчаливые лесопосадки. А где-то в Лас Вегасе фейерверк рассыпает трафальгарские портсигары… Я буду любить тебя вечно и никогда не прощу.

№ 11

Пять утра. В глазах стоит божья роса. На костылях, голый и белый, ковыляет алкогольный калека с серпом Луны, зажатым подмышкой. Он ходит по краю пилы, скрючив наружу тонкие пальцы ног. На лбу у него государственный герб. Толстый хобот волочится позади как бетонный батон. Впереди с фонарём движется словно корабль офигенный Афиноген. Цацки болтаются под плафоном, бомбошки, символы атрибутов и пачки купюр, перевязанные бикфордовыми шнурами. Как Иоанн, он поднимает палец к небу и произносит истину истин. Алкоголь стоит дорого неспроста – это праздник надежды, что хорошим напитом догонишься до обгона себя собой же, но с рогами тюленя и хоботом крокодила. Мы назначили встречу возле груды разбитых корыт у кучи сухих черепов. Ты, скрюченный и скособоченный, принесёшь мне в корзине сочный зеленый ресурс – я раскушу его и сожру с зимним хрустом.

Мы тонем в полночи. Потаённая темнота черным дымом сочится сквозь щели в полу, а ты сидишь на штыке и компостером пришиваешь зарплаты мне на рубаху. За окном по прозрачному льду скользят стеклянные люди. То ли одни и те же, то ли очень похожи?

Колёса и пятна вязкого ила, сжиженного чернозёма из трубопровода любви помогут понять нам, как прогрызаются сквозь наши ладони могильные черти. Что делать нам с глупостью твоей, Антонина? На твой полосатый тюрбан слетелись как воробьи арабески фортуны. И вот уже патриархальный тигр, прищурившись, словно перехлёсты подвесок клеста, молчаливо и мраморно созерцает морозный узор ярко-красной зари Заполярья.

Отвернись, не смотри, как они пропивают все песни, пропитываясь формалином, попав в колесо долголетия посреди пряных запахов южной степи. Я слышу тяжелые всхлипы бельевых сбережений в твоей туго набитой груди. Если ты будешь уверена, что твой обман не раскроют, ты сможешь окровавленным ртом писать на стене поцелуи не только сейчас, но и несколько дней. Утром в прохладе Приморья ветер играет халатами на дворе, и прицельно намоленный богомол сквозь пыльцу ловит игольчатый луч левым глазом. А правый пронзает до дна царственная биссектриса. Скажи мне, малиновый кардинал, зачем ты надел свой крамольный камзол? Ты готовишься к железным капканам казни? Ты меня не обманешь ботинками, не загипнотизируешь татуировкой. Мне расскажет об истинной жизни животных бутоньерка испанского итальянца, и я не смогу не поверить ему. Он вышил гламурными нитками на моей груди орден Чести.

Инструктор принес нам раскидистую аркебузу, расшитую перьями Императора. Вот порадовал так порадовал! Теперь нарядным парадом мы будем маршировать в шароварах, с венками триумфаторов на головах, с пением гимнов Священной Весне под гипнозом синопсиса и МАГАТЭ.

Почему-то в последнее время я стал вспоминать мрак той зимней ночи в общаге. По коридорам мела позёмка. В комнате раскачивались фонари. По нашей кровати ходил заблудившийся школьник. Собака у ножки стула справляла нужду. Кто-то обходил наш стол, а кто-то проходил насквозь. А мы были увлечены революционной беседой. Раздвинув ламели жалюзи из пятерых повешенных декабристов, вернулся из туалета П.И.Тарасов. Он научил нас не только правильно пить креозот, но и восходить к высокой степени безумства. Помнишь, мы завернули его в конкретный пакет копировальной бумаги, и уже к вечеру он стал негром с ароматным негоциантом во рту, полном ртути?.. Это было так давно, а кажется, так недавно.

О, отнимите у меня этот яичный сбитень! Я с детства не умею глотать напитки, монеты, биткоины и ручки от самоваров. Меня как бы покрыла туманная хмарь дурноты и болотного смрада. Я вчера утонул в глинозёмном аду Ленинграда. Я видел, как бросил на берег весло искалеченный линчеватель воды. Теперь колесованный вор возрадуется: он получил по заслугам. И, кстати, его простительный дождь стекает по руслам сусальных скул. Так что он умирает с улыбкой.

№ 12

Каждый второй был богом на обезьяньем шасси, когда мимо проносилось скоростное шоссе, увлекая следом причёски. Нас послала сюда на прогулку по лесу шестов и болотных могил квантовая флуктуация поля и причудливая игра аминокислот. Нас водили кругами, обновляя память забвением, и лес стал бесконечным, хотя занимал лишь средних размеров квартал. Но что-то пошло не так, когда на тропе ты увидел расползающуюся болтовню, которой не было тут ещё минуту назад.

Ты родился в доме, но, возможно, этим домом был ты. Сколько в нем этажей? Предположим, что сто, но кто даст гарантию, что его не надстроили, пока ты спал? Резиновая образина, вздорная, как взрыв цветочного магазина, разбила окно, потому что ты не сходил к окулисту. Теперь в наказание ты ослеп и выхода нет.

Стук по трубе означает: в доме есть кто-то ещё. Редакция лунных камней напомнит нам, что смысл измеряется в долларах, а доллары сами в себе – как вещи имманентного Канта. Стук означает, что он ничего не значит. Он ничего не стоит. Он не был товаром, значит, он не был и смыслом. Человек ли стучал по трубе или это стук постучал сам себя человеком? Ты не видел соседа, следовательно, он невидим. Был только стук, так говорит тебе память, и голос её тише день ото дня, и вот уже не память, а так говорил Заратустра. Завтра ты спросишь уже не её, а его, и он не ответит, потому что он – не она. Значит, кто-то стер (спёр?) твою память специально.

Не иначе, это был дух. У него не было признаков, а их отсутствие и есть признак духа. Знаю! Это был Пантелеймон. Почему? Это просто. Ни почему. А если ни почему, то это и есть причина считать его Пантелеймоном. Кто обещал тебе, что, выпив кофе, ты не становишься этим кофе? Именно, что никто. Значит, это был Пантелеймон, что невозможно. А раз невозможно, то это лишь имя для микролептонной структуры Вселенной, образующей её единую информационную сеть.

Этот стук был реальностью, но реальность – только сон Вишну, а сам он – квантовый сознательный фактор вакуума между молекулами воздуха. Кстати, объем вакуума между молекулами воздуха превышает объем молекул раз в десять. Ты дышишь пустотой на 90%. А на гравитационной границе атмосферы дистанция между молекулами составляет 5842 метра. Чем выше – тем больше духа!

Но это только кажется невыносимым, потому что невообразимо. Однако, это просто понять. Собака виляет хвостом, но хвост не виляет собакой. Арбуз полосат не потому, что лежит на бахче. Он останется полосатым и в магазине, и у тебя на столе. Ему всё равно, где именно быть полосатым. Согласен? Хотя поэт пишет строки карандашом, карандаш не пишет стихов. Хотя ты всё видишь глазами, сами глаза не видят. Это понятно? Значит, раз у тебя нет против этого аргументов, это был Пантелеймон. Согласись, ведь если это был Пантелеймон, значит, это был именно он.

Древний ветер сменил направление слева направо на снизу вверх. Ходят слухи, что на войне трупы врагов варят, пока не отвалится мясо. Мясом кормят бойцовых собак, а скелеты рассылают по школьным биологическим кабинетам. Ночью на сквозняке скелеты стучат своими костями о свои кости. Опять этот стук!

Допустим, и ты стукнешь по трубе, но что будет значить этот ответ? Возможно, что стук по трубе вовсе не был вопросом. Тогда станет ли твой стук ответом? Он ничего не значит, кроме того, чем ты сам его посчитаешь. Но важно не то, чем его посчитаешь ты, а чем считал его тот, кто стучал первым. Алкоголики неизлечимы по той же причине, что и шар кругл. Следовательно, стук был стуком и означал только стук.

Надо бы договориться о коде, тогда мы сможем понять, кто этот Пантелеймон? Но как уговорить его договориться? К тому же не исключается и возможность, что Пантелеймон – это я. Ведь я живу в доме, который является мной. Эту гипотезу так никто и не опроверг, значит, она всесильна, и, следовательно, верна.

№ 13

Фролову, продувному, как февральские трубы БАМовского тоннеля, стоит (хотя бы ради притворства раскаянным) протеплить дыханием снежную скорлупу на трамвайном окне. Он увидит: слева – расплавы золота, справа – раскалено до красна. В сумерках проступает смирение виселиц пополам с вопросительными пилигримами, согбенными во вретищах, сгорбленных капюшонах и рогожных мешках на опущенных головах. Их караван бесконечен, босые ступни их стоптаны как бифштексы. Электрическое точило, что они тянут как бурлаки, вынуло искры из жала кинжала – теперь он блистательный, наконец! Отсечение искр завершилось и окончательно отделено от влекущей силы неизреченной воды.

Фролов одинок как отвесный клок афиши сгоревшего цирка, хлопочущий на ветру патриархальным прахом. Он родился случайно от пары аллелей на переливах лунных лучей в поверхностной плёнке озера Брахмапутры. Почта Соединенных Штатов штемпелем юбилея забросила его на студёный полустанок измерять полоумие лун в содрогнувшейся полынье. И всё бы шло своим чередом, если бы не вмешался треск метательного устройства. Фролов вспыхнул голову и увидел: летчик ловит пули, вдаль летящие вдоль у кабины, и складывает в мешок для бочонков лото. Долгими зимними вечерами он будет, сунув руку в мешок, перебирать богатство счастливо избегнутой смерти. Когда прохладным апрелем бризантный дождь стучит по зонту, а по луже растекается бронза бензина, он вспоминает воздушный поток набегающей авиации, и слеза проступает оскоминой на скомканных старостью веках.

В декабре дед Мороз дыханием рисует на жизнерадостных стёклах льдистую ДСП и обрезки безумных созвездий. Старое слово змеящегося языка он награждает медалями нового смысла. Яркое утро яростного января выльет томительную праздность на истому гудящей с полуночи наковальни. Так много было всего, чтобы вспомнить, что ничего и не вспомнить. Забавы вина в реках забвения – это забавы забвения в реках вина.

В новогоднюю полночь лисы, кроты и верблюды станут разумны как люди. Им будет невыносимо, как событию, которого нет, а его заставили быть. Отец грузчиков и землекопов говорил нам, что праздники очень вредят вечной жизни, потому что расчленяют её по суставам. Праздник – это такой ай-я-яй, сатанинский проказник!

Двери в апреле отпадают как аппарели в оглушительные капели. Теперь ты – земной шар, так что теперь тебе вздрагивать на бугристой орбите и вопить итоговое игого вместо тройки, врезаясь в лебединое озеро непуганых звёзд. Сбавь обороты, охлади этот медленный мёд. Детство кончается резко, скабрезно и похабно.

Новый год был вчера. И вот – опять! Странно, день длится век, а год – меньше дня. Пьяные внучки Снегурочки украшают рыбьи снега рыгом обрыдливой рвоты. Да взовьются ракеты вверх! Да низвергнутся вниз фонтаны! Купание в легкой смерти посреди спасательных лодок Харона смешит дураков уже нынче, лишь представят больные головы утром первого января. Смех над собственной глупостью, что они осознают завтра, входит в состав веселья уже сегодня. Новый год заколесил колесо Сансары и, взвинченное, оно вот-вот сорвется с небесной оси, и убьёт, как Гингему, сурка в его день рожденья. А дальше? А дальше бесчисленно нудные дыры будут всасывать его внутрь как бесконечной длины спагетти.

Бен Гурион со святым Николаем растворили в рекламных снегах магазин фейерверков, чтобы ракетами поджечь атмосферу и заставить богов служить своим слугам. Теперь заимодавец удавится в нищете, а должника назначат генеральным банкротом новогодней коллегии министерства. В гирляндах ржавых консервных банок он исполнит для судей танец поверженного громовержца. Сам Кашпировский в зеркальном халате из чёрных зерцал и ночных созерцаний приходит к нему за эликсирами Кащенко и микстурой Кощея. Больше на празднике Времени не помешает он новому году. Теперь старый лётчик будет подбит навсегда.

№ 14

Согласно собранной в 1863-ем году статистике самоубийств среди чувашей, 4 процента причин покончить с собой составляла т.н. «задумчивость». По сравнению с пещерой Платона сознание чувашина более благоустроено. Это маленький чулан с отдушиной у потолка, вдоль которой издевающиеся татары носят на головах картонные силуэты. Но если греки носили силуэты знакомых предметов, например, амфор с вином, гетер и красивых мальчиков, то чувашам показывают вообще не понять что. Детали турбин, расплющенные прессом пионерские горны, клочья афоризмов, приседающие параллелограммы, горние устремления аскетов духа, хихикающих воробьев, отраженные в реке пентаграммы кремлёвских башен, превращённые рябью в говорящие козлиные морды, по шевелящимся губам которых можно читать атеистические брошюры 1947 года издания. Так что задумчивому чувашину есть отчего покончить с собой.

На сельхозработах Барабаш развлекал горожан гипнозом. У впавшего в транс старшины милиции спросил, чего тот хочет больше всего? «Выпить!» Гипнотизёр внушил стакан «Наполеона». Старшине не понравилось: «Лучше водку!» Тогда Барабаш превратил воду в водку. Старшина опьянел, впал в буйство и в местном детском саду сломал три кроватки. А утром, прочтя этикетку пива «Рыцарь Приморья», милиционер оторвал водоотвод водосточной трубы и пытался надеть на ногу как доспехи. Группе загипнотизированных лиц Барабаш внушил, что может ходить по воде. Группа была не на шутку поражена, а Петр Тимофеевич Лебедев, заведующий отделом научного атеизма общества «Знание», решил идти за учителем, сделал шаг и присел на пол, стал кашлять, словно бы захлебнулся. В общем, Барабаш повторил все чудеса Иисуса, включая собственное распятие и воскрешение. За каждый сеанс разоблачения евангельских чудес в обществе «Знание» Барабашу выплачивали 18 рублей 24 копейки. Но, что вселяет в нас мистический ужас – когда Барабаш внушил кассиру перевести эту сумму в серебряники, тот насчитал 30. Вера сильнее любого гипноза!

На следующий день чувашин и чукча уже плыли на оморчке по Волге в большой обморок Ледовитого океана, а впереди по путеводной воде шел ортогонально отвесный Барабаш. Он бил в полковой барабан, нёс знамя гордо развивающийся Олимпийской сборной и горном издавал сигнал к бдительности, атаке и отступлению от правил грамматики и техники безопасности. Ложкой он ел свекольный салат из барражирующих боеприпасов и глухомани елового леса. Время рвануло стоп-кран – ему удалось всё это делать сразу и только одной рукой. Как это бывает в приличных пещерах Платона, наша находится в черной дыре за горизонтом событий.

Наши ладони смазал тюлений жир, но мы держимся за ускользание в манящую ось на кремлёвских курантах конькобежных иллюзий то ли Илии, то ли Ильи. Ответь мне, внутри меня или снаружи мелькает равносторонний растр фонарного снега? «Это время стоит», – отвечает мне потустороннее эхо. «Поэтому и остановились часы твоего ослепшего снега».

Ты пашешь золотыми плугами на лунных полях горизонтальное серебро. Мы лишь монеты внутри слот-машины, с ужасом ждущие выигрыша Барабаша. Слепцы спотыкаются чаще чем надо о ботинки банно-банановой батьковщины. Треск информации перебегает по бровям из барабанных дробей в бомбардировочный гул, и тональность моторов взвивается в визг ультразвука. Взгляни-ка на чудо: как казуальные линзы и лупы вспухают мозоли на нашей с тобою хрустальной ноге. Встанем на стеклянные костыли, побредем тропою тростей и калек слушать на скалах Аскольда поющую вьюгами Кали-Югу.

Эта полярная ночь видит кочегарные сны глазом тлеющего в черноте Сатаны. А мы смотрим с трибун как великанские крысы играют в бильярд нашими отрубленными головами. Компрачикосы плюют косточки персиков и абрикосов, но приглядись, увидишь – не косточки это, а наши глаза. Мрачный вид? Не, будет хуже!

№ 15

Когда что ни день на координатах трясёт краеугольные конгломераты, вряд ли в 2:47 тебя спасёт переключение диапазона на точке доступа. Здесь нужнее салазки на линзах, чтобы за камнепадом рок-оперы тихими перьями пепла соскользнуть по льду в звездопад.

Ночные снега опадают, оглушая и без того одинокую тишину, на холодные лица двухсотых. Тиха украинская ночь. До утра оловянные генералы, молча и тайно таскали ящики с химическим оружием, отчего на снегу проступала зелёная соль. Как мы обходились без синих иллюзий лесного искусства, в которых нынче живём как в обилии Мадагаскара? В последние времена телевизионные льды превратили нас в реалити-шоу. Если бы не грохоты стройки и крики чужестранных прорабов, мы бы и не ощущали толчеи в расщелине перелома времён.

Мы не можем дождаться, когда рояльная плоскость угольного пианиссимо вымоет саблю звёздных дождей до черного блеска. Замороженный в могилах полярной тундры смех исследователей Амундсена с января 2025-ого превращает незарегистрированных стрелков, стрижей и пользователей швейных машин в покойников, а потом – в электрических беспокойников. Они ненавидят нас по важной причине, но это мы не находим в себе, хотя оно круглосуточно как бесперебойные стуки в котлах.

А на лесных озёрах роутеры лудят рыбу, обливая её серебром братской стали. Вечереет. В траве щебечет и юркает политика, возбуждая смыкающийся рефлекс у фарфоровых олеандров. Лоскуты пепельной темноты собираются в первые группы. Ты безнадежно жалеешь, что ночь неизбежна. Обратись к тому, кто настраивает природу, возможно, это он желтеющими вечерами отменяет функцию белого списка, когда, введя неверный пароль и протокол безопасности, протыкает настройки мёрзлым моржовым клыком. Безразличие – это перехват управления плотной загрузкой диапазона. Например, в батискафе телефон конфликтует с убегающим в телескоп телепатом, а микроволновка волнует микробов. Рекурсия сбоя в программе! Лучше отпразднуем юбилей: сегодня ровно сто тысяч лет со дня первого опьянения человека спиртным этанолом. Тем более, скоро на аритмично вибрирующих небесах засеребрится мерцательная сеть странствий.

Вот и в одновременной воде выскальзывает из тьмы одноименное мыло. Неиспользованная неизвестность растягивает диапазоном устройство колыхающегося орга́на в огромное фа диез. Потом всё стихает, и порезы осоки проступают лягушечьим соком. Змеи шуршат и шипят внутри раскалённых в костре черепов. В чаще источники синеокого света раздают звуки ночи, ручьями сливающиеся в чёрный шлюз. Там неподвижные и абсолютные капли свисают с клюва заколдованной цапли. Что нельзя поцеловать никогда? Сам поцелуй.

Жанна не понимала английского языка, но любила группу "Секс пистолс". Понимание не так уж и важно для дружбы. Судя по репликам на социальных порталах, отсутствие понимания не только не затрудняет нас, но и способствует развитию отношений. А понимание? Даже вредит. Трудно, знаете ли, будет жить рядом со всадником Апокалипсиса, если понимать его в электромагнитном смысле. Особенно, если он разрушает себя напоказ, а мы ничего не можем поделать. Даже восемь колоратурных родителей от него отреклись, только мама иногда плачет.

Нехватка мощности сигнала скорее приводит к любви. Неуверенный прием позволяет дополнить нами непонятое – своим пониманием, отчего мы вплывём в иллюзию единства народа и партии с партией и народом. Камалу Харрис учили многочисленно произносить непонятную хрень. Сам факт говорения перед аудиторией в миллиард человек потрясает больше любого смысла, вложенного в говорение. Мы любим тебя, потому что ты там одна, а нас много здесь, о, Камала! Камлание не нуждается в понимании. Оно нуждается в непонимании.

№ 16

Он отвечает только "да" или "нет" на хорошо сформулированные вопросы, но ответственности на себя не берёт. Морда монстра раскрашена кислотными красками, светится изнутри и похожа на смерть. Так что ясно, кого твоя дочь избрала тотемом своим. Яркий, странный, зловещий и привлекательный психопат. К счастью, он глуп, стоит только включить GPТ. Осенью в его рту совьёт гнездо зяблик, а к августу череп его облюбует живая верёвка.

Стюардесса пропустит этот сюжет, и продолжит бесцельно качать на цепочке ключи от адреса, который потому и забыт, что был слишком родным. Мы идём в никуда, уверенные, что куда-то. Бериллиевый сугроб глотает провалы до вдоха и пыльного праха, пока в тёмной котельной нательный палач стелет простыни операционного снега. Спустя семь секунд он нальёт в светло-синий бокал валериановые глаза, и вдали за полустанком таёжной кометы серебристым огнём полыхнёт ангарская Маргарита. И железная анорексия сдвинет оцепеневший состав в покатую холодную тишину. Мы услышим из-под колёс злое шипение белой кошки. К счастью, мы снова будем внутри.

Из намыленных рук выскальзывает аксолотль Пантелеймон, чтобы стать привидением напольных часов, сосущим сок жизни из блеска латунной луны. Мы пропустим начало забытого сна, слушая гипюровыми нервами стоп перкуссию песочной тропы. Если бы не петли гипер-опеки, на которой я горел как костровая ракета, расшвыривая выстрелами пеплы Попокатепетля, я не оставил бы за собой ломаный ледокол холодных колоколов. Больше слушай тёплую глупость весны, а не зимний ледяной ум. Потому что сразу после ещё слишком рано наступает уже слишком поздно. Теперь смотри из-за стекла как сцепился на саблях взвизгивающий полицейский с циркулярной пилой. Но утешиться сможет даже слепой: сны – это жизнь. И выдумки – жизнь. И всё действительное – желаемо, и все желаемое – действительно.

Полуденный зной сменился вечерней прохладой, и уже без рези в глазах мы смотрим, как карамельный король Заира тонет в красном пожаре локомотивной зари. Мне не встретить свою набело писаную судьбу в сарае зимних созвездий, где, помнишь? – облезлая обезьяна с лапами в четырёх шерстяных перчатках стучала обледенелыми коньяками о бакелитовый телескоп. Мы бы жили в безвоздушном пространстве коммунальной квартиры, вздрогнув ночью от марсианского уробороса, шуршащего в синем звёздном песке. В гости по воскресеньям ходил бы асфальтовый Каталина. Помнишь – фланелевый отель, где на фаянсовом пианино играл нам носом пасьянсы апельсиновый симулянт? Мы пригласим его на новоселье, выкатим фальшивую плешь-рояль… О! Он заставит сентименталь прослезиться коллизией Парацельса. Его дрессированный кот-матрос подыграет на капитанском барабане лапами в маленьких боксёрских перчатках. Потом удешевленное каркаде нам станцует толстая балерина, и нас восхитят её алгебраические глаза, руки сиплой осины, ноги анаконды и холодная талия апрельской сосульки.

Стены будут фосфоресцировать английской пластмассой, когда в лунную полночь трансцендентальная поэтесса прочтёт нам поэму стеклянного звона. И сразу оральное зеркало плеснёт блеском в глаза. В полусне или в липовом половодье нам привидятся зигзаги скользящей глины за пределами соль диез. Нас не тронут волнообразные роботы, и мимо нас пронесётся лавина жестяных ангелов из анклава на Волоколамском шоссе. А потом в тишине первого января отверстый мороз нарисует нам искрами белый Мадагаскар.

№ 17

Годы спустя где-то у острова Оскорбильцева Эзра расплачется на палубе севшего на мель траулера, продев руки в рыболовные рукава просоленного норд-вестом бушлата. Ржавая карусель в его чёрных от мазута руках раскрошится, и по странной причуде он вспомнит ожесточённую строгость обжигающего языка клятвы: "Ни при каких обстоятельствах никаких обязательств!" Пароходный гудок изрыгнёт из протяжной трубы орлиного орангутана, и он будет долго висеть в небесном кольце крика чаек. А потом ступающий по хрустящей гальке патриарх Илья, разрезанный линией фронта, рассыплется на опилки ломаных роз.

В понедельник его бульон жадно слижет обильный мастиф. Во вторник, посреди пещерного лабиринта темнота абсолютного одиночества станет отсчитывать щелчки отрицания. В среду посольство огуречных республик узнает из телевизора, кто же и что там продирается в драке. В четверг под влиянием башенных кранов сонная мошкара в голове накренит Эзру над горизонтом брезента, и хлынет электрическая гроза. В пятницу он соберёт на свой ежемесячный юбилей светящихся офицеров из числа тех, кого не расстреляли стеклянные пулемёты времён всенародной ошибки. Они осушат кубки с ртутью за героизм гироскопа и как благочинный каприз перочинных ножей в снегопады расплещут сугробы их перьев. В субботу нависающая Арахамия заставит быть осторожным партизанского кроманьонца, и он выплюнет леденец, чтобы не стучал о зубы. Он заметит: слюна стала красной. В воскресенье Никита Паливода в доме фонтанов и текущих по стенам радужных водопадов, наконец-то встретит в конце концов в конец окоченевшего принца вагонных колодцев, но уже с патрубками вместо рук.

Ливень блистательных вилок прольётся в блюдца абсолютного солнца. Принцесса в платье из тончайшего патиссона ступит на хрустальную палубу фалафельного корабля Акапулько. В январе Эзра приступит к пастеризации бутылок больничного света. К началу года он вернётся из абрикосовых странствий звенящих пружин под барабанной мембраной. Отжав излишнюю сырость из мышц, в феврале он подведет итоги, использовав метод перестановки Раймонда-Поссельта. К марту в его лаборатории будет готов экспериментальный образец катализатора азотного азарта. А в апреле он пригласит нас в иллюзион офицерских мундиров.

Парк разоблачений к тому времени уже отремонтирует бригада чукчей, и пневматический начальник выдаст каждому по поддельной медали, сварганенных из юбилейных рублей. В целом ритуалы пройдут достойно, хотя медвежий менеджер ввернёт некоторые укороты. Он лично поздравит нас с прибалтийским китайцем и вручит свежесрезанный букет сабельных альбигойцев. Мы с братом перемигнёмся и прошепчем как заговорщики: если что, мы апачи.

Мой милый кораблик, не грусти этот чай, я расскажу тебе жгут новостей! Бармалей склеил ласты и блаженствует в вазелиновой ванне, поглощенный её пучиной. Протекающий Ватикан пятый год ждет слесаря с сенокосилкой. Золочёный француз оделся в сервиз Людовика, покрылся слоем удивления и прихорошил парик каиновым порошком. Он так элегантен и гомосексуален в шлеме из писсуара! Хозяйственная трещотка подтирает за ним тараканьи бега и бараньи мозги. В феврале переломилась напополам обманная оттоманка. Специалисты, шелестя ножами и вилками в вёдрах апрельской воды, обвинили в процессах ломкость высохшего капиталиста.

Капризная астра звездолёта "Тарантас Шевченко", брезгливо приподняв подол, переступит через металлолом сквалыги. Вечерами, когда Альфа Центавра опускается за горизонталь, она будет смотреть сквозь театральный бинокль как забавный аквалангист станет глотать свои гланды. Жаль, она никогда не увидит, как ледяной пустырь Оймякона вьюгой рисует Эзре комикс власти на лопате у волопаса. Ей милее то время, когда посольские полицейские на утренних велосипедах поливали брандспойтом блистательную Пикадилли неделю подряд.

Светланкина скакалка даже мечтать не смела о том, чтобы вместе с прибоем стегать скалы Шантарского моря. Она лишь наедине с дырявым закатом, чей томительно красный сок стекал поперек реки, писала позёмкой письма из ниоткуда в никуда. Впрочем, она немного лгала. Оттуда то и дело выставлялись заячьи ушки. По утрам проникновенно вникающий нож сам шинковал ей капусту. А по ночам разнообразный салют разбирал на дискретные фитили в небесах девальвацию вспыхнувших устремлений. Сквернословие каскадного фейерверка пугало её собаку, а в сенях недовольно ворочалась ворвань. Раз в год над домом со страшным скрежетом разворачивался анкерный кран, меняя направление стрелы сознания. Через семь лет его доконает клинкерный панкреатит, а пока его ещё тянет замученный мустанг, покрытый ещё в восемьдесят восьмом голубой шерстью синего лесника.

№ 18

Сорок дней оловянные флюсы скользят по полозьям молочного комбината. Семь недель скоблят скорбь со светящейся как плафон головы Олоферна.

– Посмотри, что там выкатилось с кашлем?

– Макула Ктулху и рулоны толинов, смолоподобные полимеры, промышленные стоки, выскальзывающие моллюски и грязь.

Абдоминальный Анатолий тянет по рельсам колёсного кролика в музейный Колизей, где вчера поскользнулся пьяный маньяк и рассыпал титрованные пробирки. Навстречу ему сомнамбулы несут таз нарезанных барбарисов, раздвигая сонные муары субботнего утра. Подорожание дрожи взрежет визгливый краковяк тормозов, и оглушительный Вольгушев толкнет фальшивые педали резиновой гари. В ту же минуту пергамент Анталии погрузит бузинный кальян в белые клавикорды Розы Анатольевны. Утреннее щебетание ножниц в парикмахерских Замоскворечья пересечет патриотический стриж. Мы впали во внутреннее Отечество и выпали из исторического контекста. Теперь в тепловизор мы наблюдаем как филин ловит в болоте фосфорной линзой бабу лунной глазури, а грязные водолазы горланят медные глотки. Я совью тебе карамельный кораблик и случайно сверкнувший автомобиль.

Скользящий Полишинель остро заточенной саблей рубит тяжелый бокал шабли. Занимается новый день, занимаются новые деньги. Звон ведра спозаранку расплещут натруженные барсуки, и округлые параллаксы колодезной влаги выстелют холодное солнце. По плану нам предстоит переместительный ярус квартального арьергарда. Батальон капюшонов строчит телеграммы почтальонам срочной капели. И они передают перестук. У орла много сил и петропавловский сплав теснится в двуглавой мышце. Так что вынь из чернильницы свой карбонильный каблук. Да пребудут с тобой благочинный Чингиз и Новалис!

В котле бурлит и бредит непереваренное вегетарианство. Но у нас есть ещё сформированный фефел Курляндии и благородство болгарского перца. Скрипы солнца вкручивают в это утро перламутровые шурупы. Они не оставят без дел мотоциклы гоминдановских комендатур. Положи в котомку сахарный бат, мы идем в Сахалинский лес рогатых карагачей. Сегодня не встретим баронов бульваров. Лучше прихватить плащ лягушечьей кожи – на улице миллиметровая морось. Не бойся, так устаёт от людей тонко расщеплённая личность. Человек – это музыка, а от мелодий меня укачивает и тошнит. Вот и сейчас сварливый насморк рвёт простынь. Мы сквозь тишину окна видим перекаты акров сорванной крыши по тротуару пыльного Абакана. Это жизнь, это кирзовые киргизы в закопченных котлах сдают экзамены на железных скрижалях. А ты просишь мой сон рассказать о сладких садах Бричмуллы. Изобилие зальет золотом наши могилы. Так что храни в пятке хлопчатого носка комочек запрятанной нами Камчатки.

Видишь ли, я Миг-27, но внутри меня Су-28. Сквозь зеркальный сервант патриота я вижу медвежью межу. Надень хотя бы на день политическое пальто ради подрагивающего величия кремлёвского канделябра. В шляпах нам подадут государственный суп, а бефстроганов – в генеральских папахах. Ты уверена, что пересчитала все спицы в Аляске? Не оборачивайся, эта махина кизильного машиностроения надвигается постоянно.

Мы остановимся и будет вокруг субатомная тишина. Вряд ли обрадует тебя, если ладонь превратиться в рубиновый Рубикон. Но в этих лесах звери платят природе рублями, вырубленными дятлом из древесных очей. В нашем краю есть обычай класть в гроб заряженный телефон.

Утопи вегетарианца лицом в винегрете! Расплавь Ельцина в плавиковой кислоте! Мы должны искалечить коллегу на боевом колесе, иначе Ветлуга первой убьёт нас ударом хвоста. Между пальцев босой ступни московские грязи чавкают, как погрязшие гризли. Закатное солнце сияет на каплях гробовых грабель антенн. Так что взваливай на спину бакелитовый блок, хватай панельный утюг. Миру – труд! А переливы и трели Мистраля мы поставим надгробьем подстреленному менестрелю.

№ 19

Год назад наместник Свято-Успенской Киево-Печерской лавры архиепископ Павел просыпал горсть канцелярии на черный паковый лёд. Полицией остановленная вода в то же лето подбросила мрака в небесный марксизм. Похоже, международные боги ведут дело к войне, пока в церковных одеждах мы пытаемся освятить кулебяку Кулибина. Ты знаешь, а ведь пощады не будет, ты прочтешь это в колбасных лицах из бицепсов и варварских клубней. Мы с тобой несерьезны, мы изморозь, наволочь, каприз, балетная пена ускользающих мыльных опер. Там, на фронте нас стошнит порошками Ташкента до сотрясения мозга. Там иллюзия плезиозавра писана струями на завтрашних небесах. Но семьдесят посеянных порохами дымов накинут ли на Арахами покров короля кораблей? Фаянсовая пастушка уведёт стада фарфоровых кроликов прочь от целенаправленных стрел. Сядь на колени к отцу, погладь его ангельские рога. В кубике красивой бумаги он подарит нам опломбированную клубнику. Сегодня тот день, когда опоясанный поездами облетевший октябрьский ясень обмакнет душу в плоть отдохнувшего камикадзе.

Значит, запоминай. В тубусе ты найдешь рентгеновский стробоскоп, поскобли его, и так извлечешь россыпь замкнутых искр. Я останусь. Мне опять исказили лицо кордицепса на вцепившейся маске ненасытного кровопийцы. А тебе пора собираться. Взгляни: перья аэропорта осыпали камни угрюмых домов. Красный карась в электрической мантии молний активирует двери в межзвёздный аккордеон. Случится так, что рельсовые регалии будут пролегать через окололунный Арктур. Под грушевой базиликой я закопал реголитовый графин. Отпей оттуда глоток реликтовых галеонов, и да наполнит тебя галогеновый свет! В деревне на пятые сутки пути колодезным воротом познаешь суконный отжим. Потом будет легче: солнце положит тебе на глаза медали, а там рукой подать – и полигональный залив. Не набирай зелёных алмазов, возьми только Капитолийский блеск. В ту же минуту на влажных манжетах проступит альпийский ледник.

Я останусь слушать как пополам утопленные в ботфортах русофобии украинцы чавкают наискось с ангельским вазелином тошнотворную судорогу в кровавой бурде. Буду слушать, как по малорусскому небу прокатится реактивный погром. От былой воды во мне остался лишь плеск – это Каслинская Оксана полоскала весло в весне. Открою роман свежесрезанных роз на похоронной странице. Там взведенный будильником парижанин на рессорах из круассанов грассирует, приседая в пружинистом реверансе. С Альп сползает пологий Гоголь и во рту у него целлулоидный ноль. Он вычертит циркулем всеохватный квадрат. Я бы не стал бояться его. Судя по рогам и копытам, дьявол – прицельный вегетарианец, шерстяного мяса не ест, разве что иногда по утрам в Константиново пьёт розовое молоко бегемотов. Там к нему иногда в золотых самолётах приближаются дилижансы джазменов. Да, о чём это я? Или с возрастом уже ни о чём?

Март в этом году засыпал нас распотрошенными почтарями, распахнул настежь новую свежесть до изморози в носоглотке. А вчера с перекладины на вагонном окне улитки Лиги рельсовой стали роняли капли бессильных молитв. Ты спросила: о чём это я? Да я и не слушал шахтёра в аллее туннеля, где угольно и скандально откололось фрактальное эхо. А как изволишь слушать гостей, если включён телевизор? Помнишь, ночью на берегу в наши красные лица глядели искромётные монстры костров, и чахоточные бахилы черпали потусторонний запах жадно играющими ноздрями? Звон бокалов извиняет вино, давай и мы друг другу простим старинные наши неврозы. Искусство слезы жалеть себя поэзией циркулярной фрезы выставит цацки на саблезубый мороз. А там в бесчисленных толпах расстегнутый Орлеан тешит себя огнестрельной стрельбой из бесконечного пулемёта. Мы должны склонить трусливые головы и подчиниться, так назидали нам весы чугунной угрюм-баронессы. Облако диаметром два километра весит четыре тысячи тонн.

№ 20

Горе врага – награда героя. Нас упакуют в посылки для подземного почтальона, и он доставит нас замыканию глухонемых на монолитный замок. За смысл жизни, как и за рубль, надо бороться, вырывая его у других. Всё происходит одновременно. Пестрота мира строчит лоскутами из швейного пулемёта. Кременная сама из себя выбрызгивает огонь на злокозненный и шипящий лиман. Скрипящий архиепископ ворочается в старой кровати, солёной от бесов бессонницы. Донецк любуется на падающие лампады пылающего дождя, а тебя всё ещё восхищают полюющие пехотные мины и изумительная мазня золотой лозы утопающей в роскоши «Лузитании».

В матросских клёшах босые души скользят по истине поистине тонкого льда. Поднесши к губам, заоблачный великан пьёт из Клермонского собора лакомое какао. В Александровке по улице движется река заснеженных хризантем. Северск сквозь огневое кольцо высекает искры берсерков. По линии оборотня катится огненный вал из конвертов от детских писем под пересвисты пронзительных пуль, плюхающихся в трясины проницаемых тел. Противник контролирует водопроводным вентилем и гашеными марками 15 процентов города, и нитки бисера распадаются на отдельные бусины как сама с собой конкурирующая толпа.

Пьяный муж в ответ на укоризну жены объясняет: «Да. Ты права: центр потерян. Мы пятимся. Но не назад, а вперед!» Проблема в том, что, ни минуты не сомневаясь, честные люди судят по себе негодяев, и, честные, они не могут иначе. Именно так постаменты подтверждают свои монументы, и в форме скульптуры герой существует как некий обломок никому неизвестной культуры медведя коала.

Пока ты спала и перебирала в цистерне британские сны, официант Хаймерс внёс на ледяном блюде вразумляющий взрыв и рекультивировал инвалида еще одной новой культёй. Проснись! Соловьев уже льётся сквозь щели как лунный свет или холод струильи из полыньи с голубоватой подсветкой. Впереди распахнута пропасть Бахмута, сзади необходимость волчьего леса. Проснись же! Между пальцев твоих выпадают структуры рассыпчатой Астрахани. В твоих спутанных волосах Президент управляет стрелами судебной системы и параллелограммы её вихляются в изломанном твисте. Лишь потому, что ты спишь, арбитражный пожар в преломлении оптических стёкол прелата лакомится гарнизонными витражами полыхнувшей грозы. Если ты не проснёшься, шахматный суд паркетной долины зальёт лососевым полтергейстом высосавшую нас весну.

По ночам Мацуев слышит тревожный стук из рояля. Он видит, как души морских композиторов зябко дрожат на переливах струны. Ему захочется спрятаться в детской коляске, когда гроздья черного электричества встанут над сумраком города. Но той же ночью незамедлительные сталагмиты продольно лягут в его юдоль. Сольные выстрелы лазера на шестьсот километров ввысь попадут точно в центры шестидесяти американских бронежетонов. Теперь ему не о чем волноваться. Всё – как всегда. Сонный Песториус в системе Альфы Центавра шевелит усами Бен Ладена. Пьяная от росы Василиса согласует проекты пиджаков и очкариков, потому что в суде фигуры и фигуранты не говорят на человеческом языке. Тем не менее, это не помешает импортозамещению передвигать мебель и вставлять в шифоньерную скважину тридцатый скрипичный ключ.

Надежды питают нас: стоит открыть кингстоны и шлюзы, поднять задвижки на дамбах, и витиеватое развитие школьных ручьёв само собой всё устроит. В будущем плутоний сложит квадраты разума в ромбы, а затем вовсе сплющит в отрезок с четырьмя узелками ганглий. Ураганные регионы вырвут урановые постаменты, и великие памятники будут летать как стрижи. Невидимый маг, говорящий на языке заклинаний, будет без печали смотреть на утекающий в ливневую канализацию дождь почтальонов. Но это всё завтра, мой ангел А пока что буксующая бусификация нацистской свиньи чавкает на мусорных свалках. Пока что денежные мешки хомячат замешкавшиеся завтраки патриотов. Удлиненные удивлением лица обманутых дольщиков посмотрят на это и не успеют заметить их обугливания при тысячах градусов неуправляемого термояда. Руины наших домов покроет дешёвый пепел наших бесценных тел. По этой пустыне напишет позёмку извилистый прах полиэтиленовой лентой рвотного бычьего цепня. Господи, избавишь ли от страха нас, стоящих на этих твердынях коммунальных отходов? Когда солдат молится, отлитая из глянца и блеска польская САУ Краб стреляет багетами и круассанами по беспилотникам с письмами от родных, но каждый раз снаряды превращаются в голубей.

№ 21

Едва ли кто-то в марте 2025 года в замурзанном промышленными стоками Перемышле мог знать, что сиятельный Переславль уже топчет бомбами гексакоптера провода миокарда. Там царил как обычно кораблестроительный лай и путаница наматывала морской оверлок на взвизгивавшую катушку. Изо дня в день три раза в час жители оттаявших ледовых дворцов иллюзорным зрением любовались отраженными лебедями, перевернутыми в озёрах памяти. И Марк Апрелей как бес эпилепсии повторял: «Смирись или чистильные утраты убьют тебя на свалку и наповал». А Дыц-тыц Перевердыц подумал со сцеженной зубами злостью: «Ты посмотри, какая святая анальность: она что-то находит интересное в людях! Да она первой сходит на тебя как на шоу и воткнёт острогу в уплотненную мышцу сердца».

Осенние посетители бросали детали в Чайковский пруд и смотрели, как в ответ им ворчит молочный вибратор матриархата. По утрам подзатыльник будильника подливал в двигатель свежие мысли, а на белом кафеле играл в жмурки рафинад солнечных бликов. Госпитальный кисель растекался по Долгопрудной долине и вспоминал погружение в грязь задумчивых сундуков.

Что делают с красотой уставшие от преклонений? Что станет с Родиной, если в прогорклое жерло будут кидаться одна за другой капли милости? Повезет ли твоей контузии в урагане питьевой жертвы во время большой прогулки войны? В ушных раковинах будет плавать комариный пескарь, когда нас завернут в пергамент и перевяжут бечёвкой. Но здесь нам недолго и не до того. Мы следим, как сексуальный добытчик ловит продолговатую, покрытую сусальным золотом даму и подвешивает за влагалище на анкер бешеного крана. О, как мне горько печально постыдно и страшно!

В скрипящей каюте обеспокоенность неприкаянно меняет утешительный шёпот на петляющий лепет. Какой смысл в том, что манипуляции ножницами в парикмахерской щебечут честь и славу героям от бесчестных бесславных скотов? Так и так снова призраки ночи подморозили на колеях осцилляцию ледяной суеты.

С возрастом исчезают возможности исчезать в колосьях пивного посольства. Всё это неспроста, как гнилая солома погоста. Небесные бесы не слышат землетрясения. Им всё равно, что пролитый на берег Берлин выпьет золотой скарабей божьей кары. Им важно лишь, чтоб пополнялась изобилием половодья юлианская касса династии босяков. А мы в откопанных нами окопах стоим по колено в кайнозойской грязи.

С каждой ночью приближается стук – это подлое кайло стёсывает крушение Харе Кришны. Лёжа на гулком дне, мы слизываем воду, оросившую колодезные кольца Ольги Бергольц. Тут как бесполезный купальный утёнок плавает надувная попытка Поплавского. Да, забыл, вот ещё: обломки оттенков леса ловят вторичные и далёкие отголоски.

Народ – дурак, тонкой шутки не понимает. Собаки умеют читать на пяти языках, но раз нет способа доказать, поверим, ибо нет способа опровергнуть. А противоположенные кошки читать не умеют вообще. Так или иначе, счастье – это какая-то химия типа фотографической соли, когда негодяя перемещает карбоксильный спорткар и ему подпевает танцующий карбюратор. Математикам тяжело без любви: нам никогда не понять, насколько они умны. Мы способны понять только миграцию синих оленей в сознании зеленых камней, и то лишь когда она соблаговолит понять нас.

Нас выслушает карстовая пустота перстня, и очень искристые крестики на черной воде в колее подскажут дорогу на свалку красот. Это недалеко, это с той стороны мира. Каждый тут христианин на всякий загробный случай. Это ни хорошо, ни плохо, когда фыркающий синими пуфами трактор заводит картофельный Дюссельдорф. Если что, пошарь в кармане и найдешь зеркальный верлибр ювелирных озёр. Не мне тебя осуждать, если призматический отжим Алистера Кроули всё же высвистит сипотой наше огульное небо. Ты всегда найдешь геликоптер в футбольных гетрах, когда среди небесных лампад скользит Николя Саркози.

№ 22

Впервые легенду о Гамлете записал в конце 12 века Самсон Грамматик. В придонном домовом сне ему виделись искривление змей, понимание, что кроме параллельных, множество линий тоже не пересекутся, а на фронтовом тракте валяется гробокопатель с разинутым ртом. Теперь он узнал, что не смог понять за всю долгую жизнь. Его письма носит на почту домовой почтальон, набирая дорогу до дома на изворотливой клавиатуре. На мониторе его гитарное подсознание исказит широкополосное рукопожатие посевных гектаров, и оттого даст критический крен. Кто узнает его теперь в лабиринте трубопроводов?

Ты озираешься по сторонам. Похоже, тут снова новые правила. Домовой опять не вышел на связь. С возрастом ему стало трудно ходить по Генисаретским озёрам – неустойчивая вода норовит опрокинуть любого. В правом ухе его сиплый свист, в левом – распростёртая росомаха и небесная россыпь ситара. Поэтому на всякий позорный случай он включает шорохи русского сахара. Или, когда уже вовсе невмоготу, грохотом топоров рубит забор из гробовых досок. Людям свойственно распадаться.

Раз в год, надев очки с оловянными стёклами, Луиджи Гальваник читает с конца одну и ту же газету «Советская судьба». В мире снова всё то же. Чистоплотные против немытых играют в монгольский пинг-понг. Слизистый коклюш сползанием поглотил колбасный работодатель. Что ж, не всё будет так плохо, когда водопад шумного фарша нас укроет от зноя ближайшей звезды, а прохладный форштевень прольёт на нас Баренцово-Печорское море, тонущее в корабле.

Трудно найти собеседника жителю третьего рейха среди жителей третьего микрорайона. Всегда спиной к его призраку старушка из пены и пепла льёт новое легкомыслие в рубиновую лампаду. За назойливость спины он называет её Спинозой, что, если вдуматься, глупо. Около полуночи на детской площадке как всегда хулиганская свистопляска освящает гульбой смысл жизни. И вот уже на погорелых проклятьях дети закапывают родителей, а эпигоны – своего гения. Кто его знает, может жить в грязи нам мешает установка на чистоту? Тогда, чем очищаться всю жизнь, лучше убрать установку. К примеру, чистоплотные протестанты всё ж упустили ускользающий Мариуполь. А вспомни холодный ГУЛАГ и античные ключи огнестрельного солнца! Нет, друг мой, средневековый проныра не кто иной, как прохвост, таскавший хворост для костров Инквизиции. Спросишь меня: почему? Потому что сначала мысль учится врать. Истина невыносима.

По утрам ангел потсдамской капусты многое говорит, но недоговаривает, отчего и моему домовому, и мне кажется: я отстранён и забит. Похоже, я летчик, в те времена ещё не понявший, что он уже сбит. В те времена на площадке в подъезде за 15 копеек натачивал ножницы и ножи мобильный точильщик. Как правило, это был ветеран недавней войны. У него был педальный станочек с колесом от велосипеда. Сегодня Шуман, растворенный в отражениях на районном рояле, затачивает широкополосные лезвия словно шаман, вызывающий дождь подражанием шуму дождя. Подражатели отражают нас хуже нас, но дождь отзывается. Он как девочка – вечно не ждёт. Да и сам я нонче чтой-то неустойчив.

Знаешь, а Гольфстрим фосфоресцирует лунной ночью. Война придает нашей жизни не смысл, а величие, что, может быть, лучше смысла. Всему есть причина, например: от размазанной каракатицы плачущей Екатерины тряхнуло стекольный завод на скале. Зажмурься, иначе глаза расслоятся, скользнув о стегальный ручей. Тогда не увидеть нам, как сквозь белые фильтры и камеры стерильных халатов ритуальные миротворцы вносят сливочный торт миролюбия, и торт уместен. Тогда от сонных тайн очнувшимся явно не откроется уличное объявление, и сквозь тридцать холодных вёсен не прозреет яркое лето. Там, где-то в 2029-ом, артиллерист намазывает на затвор сгусток зелёного Муссолини, чтобы сдать на войсковой склад.

Кстати, именно это положил в основу своей психологии Дейл Карнеги, написавший в шестидесятые книгу «Как заводить друзей». Из книги его узнаёшь, что дружба – всё же работа, и делать её следует кропотливо, регулярно и постоянно. Плачущая Екатерина своим уходом учит нас быть ближе, дружнее и никогда не уступать лени, зависти, гневу. И, хотя я не знал её, я благодарен ей за этот урок дружелюбия и уважения.

№ 23

Иногда мне себя не узнать. Вчера я получил письмо от себя, отправленное 45 лет назад. Я хотел бы отречься от этого текста:

«Похоже в 1708-м я один тут родился взрослым. Приветствую тех, кто в фуражке диктатора Пиночета несет гнездо перепёлки! И неча таращить на вашем лице глазунью из двух яиц! Я знаю, ты! Ты размазал куницу по Лабрадорским горам. Ещё хочешь себя оправдать? Да я сам видел: по склонам скул твоих катились комья горящих газет. Гген парадного чистоплюя опять вздымается как вулканический дым по ступеням контракта. Если не хватит энергии для проклятий, хватайся за оголённый электрощиток и трясись в лихой свистопляске. Тебе подыграет старая обезьяна, волосатой рукой поводя по струнам стеклянной гитары.

Плачь, как Пинк Флойд! Плачь горше Пинк Флойда: во рту твоем раскалённые угли выжгли змеиный язык. Обижайся на деву, заподозрив в подрыве навзрыд. Она станет вальсировать с злобным гиббоном под бубны шамана из Третьего рейха. И сколько бы ты ни крутился вокруг, будешь видеть только затылок. А ты поразмысли глистами своей головы, чем кончится «посвящение Диониса»? Реально, пневматическим молотом станешь подразумевать диверсии и шаббат. Будешь вечность потом в полынье вить веревки из лунного света. А кончится вечность, связкой трех сотен ключей станешь бить о каузальную оболочку.

У Алистера Кроули вместо ума в голове горит синим светом наука. Не забалуешь. Впоследствии ты один раз увидишь, как по поверхностям листвяных лестниц тянется километровый шлейф королевы, скругляя углы. Это уходит жизнь! Твоя самая важная ценность, которую, вот странно-то, больше не ценит никто. А плевать! К тому же вчера ты опять жадно, кусками рвал на части колбасы, клал слоями тортильи из хлеба и сыра, и припрыжку схомячил фисташки. Короче, порвал связь между триадами, а потом и монадой, отделился от высших миров и от контакта с «Я Есмь Присутствие». А вот, не ходи на ходулях по льду, не носи шлем писсуара, не надевай вместо варежек на руки литровые банки. Тебе только дай волю, ты покроешься шубой с волосками шевелящихся остриц, и за щеки впихнёшь по кочану капусты.

С утра ты пьешь кровь вампиров и с тобой говорят твои ноги. Та, что придерживается левых взглядов, отказывает в возможности приобретения высших видов сознания той, что справа. Ты не скоро поймешь, если вообще хоть когда-нибудь будешь способен понять, что для нас твое левое справа, а всё твое правое слева. А сам ты погрязший в соплях солипсист! Не достичь тебе стадии Геркулеса. Твоё черное ё-моё так и будет как рыба в аквариуме бить головой о стекло. Стекло – это символ, на самом же деле это пределы экспансии сознания твоего.

В утлом мешке скудельный улов юдоли будет плакать как сиротливый котик. Лапками он будет тереть себе глазки, зацепит коготками и, вот – блин! – ослепнет, и станет ему ещё горше. Потому что горевать – это так увлекательно. Ржунимагу, жгу бумагу, а всё равно ржу. Опять дофамин сыграл с тобой в домино. Ладно, я соглашусь. Сегодня в расписную звездами полночь в стране консервированных в уксусе девиц и младенцев, я помогу тебе «отречься от человечности» и стать, наконец, Терминатором с перфоратором вместо правой руки. Всё будет от паршивой овцы хоть секс о клок, если вместо починки тебе нашинковали мелко-мелко часы картофельной батьковщины.

В комнате фосфоресцирующих стен и мертвецов с мокрыми тряпками и кисельными портмоне ты разложишь поротно и взводно на одного линейного дистанция суверенные сувениры фарфоровых пастушков и пастушек. Ты застрял на распутье Иисуса Креста: Запад, Восход, Юг, Ветер? Твоё ё-моё так и не сделает выбор между белым и влажным. В тебе каменный трилобит долбит изнутри тебе в лоб морзянку истины, но вместо испарины на лбу только изморозь и морщины нотных линеек. А что за ноты? Народная песня "Уточка луговая". Разденься, встань перед зеркалом. Осмотри своё инородное тело. Каким путем оно пойдет дальше дорогами жизни? Загадка нанайского сфинкса, однако…»

Кто это был? Я или кто-то другой? И если там будут судить нас за то, что мы были нами, то как узнают Они, если мы никогда не были нами?

№ 24

Полуденный бог лезвием солнца выплеснул на глаза избыток своего блеска. Так что теперь я ощупью вспоминаю смысл отчуждённых им слов. Знай же. На упряжке ослов и сломленных львов император павлиньих аэропланов въедет в пепельный кулуар. Ждать недолго. Тут от ударов ФАБами скрежещет скабрезная трепанация черепах и асфальтовых трещин. А мы в томном подвале наладили ламповый люцифер и смотрим реликтовый телевизор. По нашим синим лицам мелькает симулякр помех. Мы молимся, чтобы полигональный слив данных украдкой британской разведки не добрался до нас. Мы укрыты габардиновым интерьером и возлагаем надежды к подножью анкерной герани.

На улице штурмбанфюреры сгоняют в оккупацию толпы гражданских, кричат: «Пошустрее, ежи!» А я жду капельницу пятницы. Буду притворяться бомбовым и проблемным. Космическая полиция бездействует по звонку баснословного лета слоновьей жары. В три часа ночи меня разбудило встречное дно, я утратил бессонную связь с ледокольной поверхностью и принимал корвалол. Боюсь тебя испугать, но здесь у нас сельскохозяйственный сатана разбрасывает семена стальных стригалей. Вспомни, где твой лучезарный архонт в тяжёлом виссоне золотого обряда? Или на каторге старой карги он ищет блох в раскосой шинели Полишинеля?

Я слышу, как наверху что-то ищут служители стреляных гильз и притихших патронов. Это деревянная статья виновата. Это она вопросительными дымами своих сигар выдала им догадки бильярдных шаров. Отныне боли не прекратятся. Принцип мясной мокрицы выдергивает из нас плоскогубцами информационные матрицы. Мы сами себе худшие из врагов, не говоря о том, кто враги средневековых врагов. Знаешь, я уверен: если бы психи плоскостных костылей с недельных песков не придумали ломаных костей ада, его бы и не возникло. Так что не забудь взять планктонный пеногаситель, если Явлинский вышлет тебя на пламенный фланг.

Я согласен. Встряска копилки только на пользу монетам. Но всё же… Стужа третий год откладывает пасхальный сев елочных Громогласов. Третий год посланников лунного света убивают моральные звери. Готовь бинты Баунти и Бикини. Скоро всё остановит и установит генерал стерильных диктантов. Он в стеклянной квартире уже диктует печатной машинке присягу дружбы народов. В Пустякляндии он станет насаждать секты новой веры в предназначение замершей телеграммы.

В 1912-ом папа не научил нас танцевать парадиз на вердиктах святой Лауры, поэтому в ранней окрошке скандинавского лада мы стелим на тротуары парламент и на миг замираем своё адмиральское сердце. Прерии звенят стрелами во все стороны звёздного света. Но взгляни: динары свешивает сирень на волшебство родительных ладоней. Мы достойны ответа, и мы будем чтить россыпь инверсий и растянутых разночтений. Разве что капли старого понедельника распространят казус дрогнувшего отражения на речные причалы.

Мы только дети посольских колосьев, после июльского ливня пришедшие насладиться расточительным дискурсом пьяных шоссе. В нас шумит морская шуга и бесчисленная листва, когда окаянные колокола с вёсельным скрипом покачивает перегруженный баргузин. Родина – это способ счастья или Балтийского горя. На выбор.

№ 25

Человек – монолог, не слушающий монологи других. Монологи других – убивают. Но что слышат курносые журавли бережливой родины нашей, когда поплавки Кораблёва клюют у латунной Луны? Лёд тает уже по ночам, и по краям крыш ютятся халяльные люльки. У горячей печи мы спорили до крипты. Деньги: мера труда или мера любви? Решили: мера труда с любовью. Потому что труд без любви создаёт продукты не качественные, а злокачественные, и от них рак на горе свистит слишком сипло. Вот так мы прекрасно покуролесили на лесной просеке, но только угробили мотоцикл, а Констанция подавилась лошадиным куском шашлыка.

Стеклянные ослики под дождём ходят по оцинкованной жести. Надо только вылечиться ждать – через час душа остывает на пересечении седьмого меню и шестого гастрита. Еда выслеживает меня, как гиппопотам она ходит за мной попятам. Ей не хочется, чтобы я был. Она хочет стать мной, и для того вытесняет меня. Мне нужно затаиться в носу, и, чтобы не обнаружиться, даже не думать внутри. Отвлеки себя составлением графика платы логова вечно голодных налогов. Выложи на бильярдном столе земельные сочленения багульника и Бугульмы. Да будет каждому освоенное своё.

Осторожно! За нами охотится слишком хмурое небо. Прикройте хлёсткие лица лацканами плащей. На бульваре популярности лопаются пузырьки непогоды. Что это вообще? Как он смеет самовыражаться нам в душу? Считай это тестом на милосердие. В тебе хлещет леденящая справедливость, беспощадная, как водопад во времена ледохода. От брошенного в меня камня расходятся круги кровообращения моего. В сердце нашли сорок тысяч нейронов, образующих сети, как в мозге. Дипкурьеры отчётливых чемоданов со слитками твёрдого меда клянутся в этом на Библии, и она аж дымится от горячности этих клятв. Но что нам до этого, если дождливые велосипеды колесят на пожарную помощь? Им не хватает моральных плит. Соглашусь. Моральные плиты – дело хорошее. Оно безусловно, как волны Генисаретского океана с белым огнём горящей слюды.

Что значит: устроить жизнь? Регулярные циркуляры кораблестроительных дней развивают высшие флаги. Порядочные наводят на порчу порядки, и резкость – на томный туман. Они относят на сатанинскую свалку, что не относится к делу. И куча дел меньше кучи на свалке.

Две тысячи лет всенародные монологи не слушают раскалённый твой монолог, не смея вымолвить даже каплю молитвы. Мы свиньи в твоём хлеву, пожравшие поросят. Учитель, нет во мне вашего изобилия золотой доброты. Во мне перещелкиваются клесты, целуются завальцованные леденцы, и пульный фальцет танцует феодальные флаги на башнях. В левом виске на звенящей трясине слышен писк камарильи. Всё что угодно символизирует всё, что ни попадя по пути.

С героем я ощущаю себя испуганным и отупевшим. Потому что он хочет и может влиять. Я чувствую, что мне оказана честь, и мне от этого дурно. Я растерзан дезорганизацией расплетённых корзин. Нет меня. Мне отныне не быть, и в Палермо пельменей не съесть. Ты советуешь: если вымок в бензине, не стоит курить сигарету. Стоит вынуть дощечку – и паркетной долине конец. Но у мужчин нет души, нам не ведом душевный порыв. Телеграфируй. Все неравно не рваные пребывают в нирване. Мы едим молодильные яблоки целовальных колёс в ослепительно фиолетовом лете.

В 8:21 потенциалы в черных плащах распечатают ветеринарные револьверы, запечатанные сургучом из чистого золота Колчака. Пора расшевелить бельведер, чтобы зрелые помидоры навалились боками на блеск. Сегодня Женщина, сделанная мужчиной удобной, стережёт в Ильинке инклюзивный колодец алюминиевых птиц. А завтра каменные подолы серьёзных девиц стащат со статуи Ленина его бетонный пиджак. Но что нам, прозрачным, до этого, если клинья ливневого голландца катят по склонам всех улиц глаза крыжовника и виноградины белых вин? Налейте мне подколенную чашечку кофе. Я выучил наизусть локтевой и коленный устав.

№ 26

Безумные любят безумно безумных. Но стоит появиться уму, как гниль заведётся в королевстве Детском.

На продолговатых болотах во времена лимонадного ливня безусловной любви, ровно в восемь утра бегущий от пышных бегоний вернисаж витиеватых вихров кричал благим матом: «Спасите меня от родильных машин!» Но милиция лишь констатировала протокол челюстью власоеда. Ей было не до того. Вчера выезжали на место приступа. На неизвестной было насчитано 18 душевных ран. Как всегда! Каждый расчёс провоцирует новый зуд. Знаешь, дружок, со временем даже в отсталых сумасшедших домах демократия пишет на стенах: «Вся власть идиотам!» Так порой мины вызревшего ума взрываются шикарной шизофренией. А потом долго ещё красные черви огня жрут перекалённые листья доме́нной печали. И камчатая скатерть, пойманная на бахроме, до пятницы не подберёт обвисшие слюни свеклы. И развалины дряхлой кареты маркиза детсада раскинут колёса подобно площадной давке.

Вот, герой несчастней меня, пьёт стакан сухого фонтана. Война – это полтора года скуки, а потом слепота. Одиннадцать километров тебя волокут ногами вручную, потому что любая машина – мишень. Я пел, чтобы парни не проверяли, не вытек ли часовым Яром.

В России всё делают к дате. Гагарина запустили в день космонавтики. Пушкина родили ко дню русской литературы. А сегодня кремлёвские пропагандисты бреют перевернутыми вертолетами неаккуратные вихри массовых океанов. В кабине каблучная бижутерия пьёт гранёный сердолик из поминальных рюмок глубоководных мымр. Влажные сумерки атеистов сгустились до консистенции пасты и вот-вот затвердеют до плотности бога. У него есть организаторские способности, но где взять организаторские возможности? Вот он и вихляется как позёмка, ловя петлями пустоту человеков.

Дети нетерпеливы и злы, их ненависть безусловна, но со временем повзрослев, сделаются равнодушны. И ты с удивлением узнаёшь: в тебя уже не плюют – на тебя плюнули и забыли. Так, ходишь между могил злых мальчиков подлых девочек, и на лице твоём улыбка, кривая как у рыбы на ненавистном крючке. Из всех ненавидящих один ты и остался.

От бессмысленного бытия беги на войну, скорей, не бессмысленно умереть! В тихом омуте распростёрт по лицу слой сусального одеколона. Только в горле першит уголь классовой сажи. Учителя, но не заставляйте одноклассников биться друг с другом за показатели успеваемости. О, загнанный в ГУГЛ гастрит души моей, инфаркты моих очей, рак моего мозга! Педагог, ты гортанным гоготом разграбил нам детство в развалины, и над ними – дымок. И вот, сквозь бойницу кремлёвской башни в каменном бронежилете одиночество наблюдает рассветный баркас прохладного океана.

Сенаторы сторожевых вышек на площадях льют из шлангов на нас позолоту мерцательной шизофрении. Вести себя странно – последний шанс управляться собой, чтобы вдребезги не разбить последний сосуд безрассудства. Всю жизнь мы спасаемся бегством от судеб, и бегство становится нашей судьбой. Пора счистить нагар благородства струёй кочерги и выполоскать лосиные букли в ручье самых чистых кремней. Пора сложить буйную голову в телевизор и ласкать виндзорскую мысль насмешливым опоссумом обечайки.

Чем делить жизнь на эпохи детей, поделим её на друзей и подруг. Ты вступил на опасный песок. Слышишь моторы горячих термитов? Они нарастают! Стоит лишь капле упасть, и раздражение в зеркале озера ничего не забудет. И ничего не простит гитаристу рогастой электрогитары.

В каком-то далёком вчера угрюмый, гордый и молодой я блевал, наблюдая, как в вульгарном вагоне прокуренных гиацинтов играл на варгане тротиловый эквилибрист, а тюлень хлестал ластами его по лицу. На рынок съезжались лабазы Совбеза. В мыльной воде щелочного пруда у отравленной фабрики выскальзывающая каналья вьётся сквозь скользкую слизь. А ночью в лесу секретные материалы едят подогретую Грету.

№ 27

У вас не голова, а кастрюля, а в кастрюле подгорает каша. Ваш вопрос недостоин даже внимания, не то, что моего понимания. Как говорит мой мудрый друг: «Если ты завёл стеклянную собаку, не ходи с ней гулять, когда на улице камнепад». Когда я стал спорить с ним, он ответил: «Если ноги твои связали из сена, не надейся, что сможешь долго бежать по углям».

Что есть раб? Спартак тоже раб. Взбунтовав таких же рабов, он рабом быть не перестал. Как говорится, хоть ты и бордюр – а всё часть тротуара. Бордюр останется поребриком, даже если будет взрываться, когда по нему ходят… да хоть призраки коммунизма! Поэтому это уже навсегда. И сколько бы барабанщик не стучал в барабан, а барабаном ему не стать. Но и барабану не стать барабанщиком! Так уж устроен мир. Кто-то должен быть барабаном, а кто-то бить его палками. Вот вы, например, барабан. Вы думаете, что не раб, потому что издаете звуки. Но звуки вы издаёте, потому что по вам стучат сверху. Перестанете ли вы быть барабаном, если по вам стучать снизу? Так что и начальник наш барабан, потому что рабы стучат снизу.

Понимаете мысль? Или волкам не надо понимать зайца? Это заяц должен понимать волка, и накапливать в гипоталамусе вещества, способствующие волчьему пищеварению. И то правда, как вы сможете понять меня, если не раб? Ведь понять можно лишь подчинившись, пусть временно, хоть немного, но всё таки уступить власти понимаемого субъекта. А если вы не раб, то и уступчивости в вас нет ни на ноль. А если вы не понимаете из принципа полной свободы никого, никогда, ни зачем, ни во имя хотя бы чего-то, то вы абсолютно глупы и более чем клинический идиот.

Представим себе на минуту, что барабанщики все исчезли. Смолкнут ли барабаны? Или, когда оторопь свободы пройдет, станут стучать друг о друга хаотически и даже идиотически, потому что судьба барабана – туки-туки, выстукивать стуки? Кстати, в кастрюлю тоже можно стучать. Но если в голове каша, звук будет невнятный. Потому что, когда каша кишит, кастрюле кажется – она мыслит! Это так ново и так приятно.

Логика – это наука робких рабов. Свободный и смелый ум логикой себя по рукам и ногам не свяжет. Но если каша начнёт подгорать, кастрюля с маршами бросится в святой и бравый бой кровавый. [Цитату тонкий ум уловил.] И не остановить благородную ярость кастрюли, если подгоревшая каша станет тлеть и дымить. Но виноват рабовладелец Газпром, потому что забыл вовремя выключить газ на плите. И вот, теперь он остался и в смрадном дыму, и без каши, и с раскаленной кастрюлей. Понимаете мою мысль? Если у тебя абдоминальное ожирение, хоть годами накачивай пресс, пресса его не заметит.

Вот вы говорите, что начальникам нельзя подчиняться. Но вы требуете этого как начальник! Я вас раскусил. Вы – самый хитрый начальник-злоумышленник! Вы хотите отбить руки руководителям, чтобы не водили руками, а потом заграбастать власть в свои загребущие руки! Сначала вы убедите нас не подчиняться нашим рабовладельцам, а потом нас ещё хуже поработите. Так было всегда. И во времена шерстистого носорога, и в дни облысевшего мамонта, превратившегося в слона. А слону хоть кларнет дай, хоть лучшую из валторн, а он не перестанет трубить в свой единственный хобот. Не потому, что не хочет, а потому что иначе не может.

Xoxла тоже не переделать. Но можно закормить салом до полусмерти. А потом добить галушками. Позовём пятиклассников. Пусть стреляют галушками из рогаток. А свидомый рогуль будет стонать и агонизировать в корчах. А липкие галушки будут сползать по его жирному телу, как отпавшие пиявки. Красота!

Кстати, о красоте. Разве честная преданность и отеческая забота не составляют гармонии? А разве гармония не красота? А красота разве не высшее благо? Или пьянице легче коверкаться в похоти твиста, а потом извращаться в канкане, как отравленный таракан? Не. Мир устроен иначе.

№ 28

Как травят крыс? В сечку подмешивают цемент. Крыса неразборчиво всё сожрет. Внутри цемент намокнет и закаменеет. Жестокие нравы в городе нашем. В тёмных аллеях заброшенных парков окольные соколы обломанного стекла вставляют фитиль в анус секс-бомбы. В душ холодного равнодушия они добавили жгучей злости и вложили густой мавзолей. Ты можешь кричать от боли и даже вставать на дыбы, раскидывая по сторонам брызги вздора и взрывы огрызков. Но деревянная вегетарианка катает автоматическую шарманку по театру картонных фигур как и тысячи лет назад. Ничего не меняется. Как и прежде надувной людоед ест хлопчатобумажное мясо. Манекен пастуха пасёт макеты коров. Действие есть, деятелей нет.

Сын Человеческий, придя, отыщет ли среди выживающих хоть отчасти живущих? Найдёт ли дитя, отыскавшее счастье в послушании маме и папе? Он заглянет в сугубые думы органной трубы, и, возможно, поймёт радость просто существовать. Быть не благодаря, и не вопреки тому, что оскалы войны рисуют пейзажи ворон, где поле блестит фантастическим выплеском стекловолокон. Там мы с тётей Валей колыхаем над полем вуали в утешение душам умертвлённых солдат. Тили-тили-с, вас убили-с.

А я труслив как пингвин с жирным телом. Знаете ли, мы собрались жить очень долго, хотя наскучило уже нынче. Потсдамское создание для меня городит надменные небоскрёбы никелированного стекла и железобетонной стали. Так что ты это, давай, досвидос, отвяжись от нас, демон медвежий!

Что такое свобода? Власть? А если и власть, чья: наша? Ваша? Не спеши с утра на восстание. Мы не рабы. Нам незачем восставать. Мы щелкаем электрическими каблуками – аж искра красит стены Кремля синим светом. Становление часовыми судьбы никому не давалось легко. Страшнее опыта разорения только война. Так что изволь уважать оружейный стоицизм каменного арсенала. Это всё, что осталось от нас после тех глупых дней, когда мягкие лисы облагали нас обаянием изобильного золота и притворного меха. И вот, полюбуйтесь: душа скупердяя оболгана, обглодана и проглочена. Вот и ладненько, вот и с нами случилось венчание колючей проволокой на пиру, где бетонные официанты подают винегрет речной гальки под соусом жидких цементов. Все друг друга едят, и всем нам всех нас не жаль.

Ты же хотел модных девушек? Получи теперь модную дочь. И вот, осиновый пациент в облетевшем лесу слышит звон струны тиннитуса. Пару дней по нему будут плакать. Не плакать – оно неприлично. А ты хотел бы, пусть плачут веками? Чтобы поколения выли от скорби? Того ли хотел Иисус? М-м… А что, может быть. Кто их знает, поэтов? Субъект на краю склоняет себя к прыжку веры в объективный надрыв. Там внизу его уже ждут опухолевые снега и тонко отлаженная биомицина. Исполать тебе, хлёсткая плеть чёрного ливня Ислама! Чтой-то нонче каждый из нас стал нестойким. Напилася я пьяна этой крови Христовой. Не дойти нам, бездомным вампирам, до дома. Потому что мы, надо же, дома! Всё приснилось, друг мой, всё случилось.

В утешение всем пострадавшим хула туннельной Луны колеблется в алкоголе. Трещат угли джазмена в прожаренном кегельбане. Негр потеет в котельной в такт стуку углей кегельбана. Поберегись! Потоки стульев несутся вдоль искалеченных вертикалей пейзажа. Слишком поздно уже понимать, что пейзаж – это ты.

У Антонины опять на душе капроновая напряга. Телепаты всё знают. Телепат видит систему влечений в коллоидном коллективе как жемчужные струи взаимных течений. Он не видит людей, потому что – всех нас насквозь и навылет. Для него в понедельник холодильные вафли Лауры топили лодку эмоций. Но к старости он постареет, и его кашляющую походку облает молодая и мелкая собачонка. А что делать?!. Сталепрокатный грохот не слышит чихание злопыхателя в дымном аду. Так что Новый завет – это для молодых. Тем, кто постарше, понятнее Ветхий.

№ 29

Знаешь, а утром бражник танцевал над цветками восьмеричные вальсы с колибри. Сейчас по лабиринтам рассыпчатых пальцев льётся счастливый дофаминовый дофин. Сегодня Ван Клиберн пролезет сквозь точку из пухлых почек ожившего древа. И май выйдет к нам в прохладном халате. Он утешит нас снотворным стихом, и приснится нам снег отныне и присно.

Очнись! Нам надо бояться заводного НКВД, лошадиного ГПУ, механического КГБ, лиходеев, дьявола, государства и атеистов. Бойся тьмы! Там могут быть атеисты! Под исполним ползают по нашим телам пауки и свивают нам саван. Мы рождены бояться не завершить гештальта. Страх – это жизнь. Научите машину бояться – она оживёт. Атеист болен дьяволом. Утопи его в майской смоле. Сожги на паперти церковным напалмом. Отлей колокол из него в литейном аду аллилуйя. Воцарись над хрустальной проталиной зимней зари!

Тебя не осудит скользкий дельфин, если в четыре утра петуха и распылённого праха ты нырнёшь вместе с ним в ультрамариновую глубину. Там кислота твоей личности заставит меня прищуриться как от блеска обильных медалей. Я буду покорен смирению смерти.

Интернет приучил нас держаться подальше от близких встреч. Но медуза не может ужалить медузу. Лучше строить равный кругу квадрат при помощи циркуля и планшетки. Лучше вылечить тетрациклином энциклики целлулоида и слизнуть болотную каплю с конца клюва цапли. Ты едва ли с годами поймешь, кто ты на самом деле. Этот вопрос станет дымами взбитой групповой пудры над запутанной Брахмапутрой. И вот, деревенский туман складывает пополам дерзость сердца. Мама я не старался, да, я очень плохой. Вы не звали меня на ваш праздник. Это не я пришёлся вам не ко двору, это ваш двор ко мне не пришёлся.

Вот, к примеру, ты герой, инвалид, ты достиг цели жизни. Ты стоишь на поклонной горе. Стекая как дождь, иллюзия Родины скользит вдоль по линиям славы на уровне глаз. А потом – сиплый хрип клизмы психоза, и всё. Снова срам тарарам. И ты опамятуешься: вокруг неприятные ароматы аморального марта. Таким уж создан наш шар. Он будет кричать от зуда, но не притронется к мылу. Он так горд своей гордой гордыней: «Никто не умеет мыслить как я, а я умею как я». Он и не подозревает, что подзатыльники зреют на окне огурцов. Предвестники парусников уже витают в раскрытом рассветом ларце, все в трепете элеронов и пролетарского льда. Люди в натуре реакционны!

В головах у женщин любовь, любовь к любви и любовь к любовям любви. Окситоцин их сводит с ума и сквозь влажные стёкла лабораторий ведёт на ласковую развязку ценой обесцененных слёз. Прожить этот роман можно за десять часов полёта над гнёздами из звёздных гвоздей. Счастья нет, значит, и разницы нет, с кем и когда случатся последствия нервного мяса. Однажды танатофобию сложат в красивый ящик – государственные дары форматируют всех нас в кирпичный брикет. Надежды напрасны. Парсеваль нас не видит, когда ударяет по банальному ля на ледяном рояле. Вблизи, что-то тревожно мне, все мы чреваты червями. Жизнь стоит того, чтобы чем-нибудь обесценить эту бесценную жизнь.

Больше и чаще работай. Веди себя хорошо. Напиши на гербах девиз: «Осторожно!» А лучше: «Порошок уходи!» Короче, себя с самопознанием не сцепляй. Человечество договорилось, что в деньгах сокрыт смысл. Почему ты не полюбил разлюбившие тебя деньги? Вот они тебя и. Так что ты это, давай, верни созерцательность зальной цапли. Заодно и скрытый в скриптах баркас старой церкви верни. И пусть отныне всегда вертикальные корабли повторяют артикли гортанных восторгов.

Ритуалы любви воскрешают любовь. А там нам недолго ждать, когда межзвездные Магелланы снарядят в путь Эридан-М:2005. Мы пройдём внутрь хулы туннельной Луны. Нас втянут в трубу танцевальные гулы ГУЛАГа. И всех нас в итоге спасут отважные котики, скрестив с чёрным золотом зла жёлтые шпаги солнечных струй.

№ 30

Если тебе не нужны развлечения, ты достиг цели всех развлечений и развлекся уже навсегда. Сладким лучше не знать позолоту этого злого лангуста. А знаешь, я готов согласиться с тобой. Особенно, если Ротшильд горстями бросает в гостей распавшиеся часы. В нас осталась душа, чёрт её побери. А это – часовые процессы в принцессе на этапе пейзажных сугробов. Без тебя мне так одиноко. Но ты не должен меня жалеть. Пожелать того с моей стороны было бы неэтично. Любовь – это слежка слоистых солей и какая-то пьяная прецессия баронессы, рассыпавшей бусы на хаос свободы.

Дети не благодарны нам, но и сироты не благодарят одарившее благами государство. Да и как его отблагодарить-то? Разве сразиться на СВО… Но сегодня лимона нет, гоняй нули по полям, царствуй царствие, царственный апельсин! Сегодня ты – циркуль заплаканной цанги. На этой дороге сбитых болидов ты один только едешь, закольцованный трассой. Нет, не один – с ветерком.

Любить – значит говорить специфические слова. Сострадать – значит произносить сострадания. Думаешь, мне хорошо, когда тебе плохо? Тут и там ваше тесто набросало лепёшки трофейного блиндажа. И какая разница? От безумного папы тебя поселили к безумному деду. Книг тебе лучше вообще не читать, чтобы твой разум не показался психозом. Не витай в облаках дискоболом. Над нами висит ленинградский фронт – 144 цели. Не дрейфь, салага. Армагеддон – это способ мужчин вести себя по-мужски. Твой дед был легендой, он неделями голодал в Гонолулу, сосал каменное масло из скал, тем и спасался. Слышишь? Тик-так сонного электричества дышит колыханиями актиний.

Стада подражательно умных баранов идут за созерцательным пастухом. Смысл – чтобы сделать своими чужих, а своих переделать в себя. Зачем? У тебя всё в порядке? Твой почерк стал чем-то средним почерков матери и отца. Да только ли почерк? Есть у папы и самолет, летающий на клубничном сиропе. За дребезжащий мотор он назвал его Эсмеральдой. Он гонялся за мессершмидтом и ел пирожки, плескаясь трёх в ваннах, наполненных Пенсильванией. Я бы тоже так поступил. Клерикальные стажировки не жалеют блестящей прически. Да ладно! Не притворяйся, я тебя раскусил.

Все игры, сколько в них не играй, а всё хуже русской рулетки. Ты так хочешь, чтобы я наслаждался тобой, но в тебе нет ни дронов, ни коней, ни людей, ни гражданских котлет тётки Тани. Вчера на послевоенном июльском крыльце я думал, что все слабые – добрые, и поэтому маленьких нельзя бить. А в блиндаже узнал ближе: к нам у них нет никакой жалости, только к себе. Мелкие, слабые, злобные крысы! А вот у нас нет озлобленности. Мы убьём всех их с доброй прибауткой и шуткой, а потом угостим сигаретой, накормим и предоставим уютный утюг.

В каждом уме есть микробы, надо только создать им питательную среду. Не спеши, катапульту ты быстро не развернешь, её надо вручную. Кстати, 600 килограммов согласовали уже с ПВО? Сегодня приказа не было. Через день выносим пусковую. А куда выносить? Сюда, на динамитные поминки по дымовой шашке. Чапаева призрака вчера видели в кепке Маkе Аmегiса greаt again. Встречает его Неизвестный солдат. «Здравия желаю!» Какое здоровье? С ума сошёл! На фронте главное поймать синий FPV-дрон, а там и до Волчанска недалеко.

Господи! Я не смогу! Будь твёрд. Ты аметистовый атеист! Не гоже употреблять тебе имя Господа всуе. Если тебе очень плохо, значит, есть враг, кто этому рад. Иди по ту сторону зеркала в край озёрных азалий по нитке алмазной росы. Там Морис Метерлинк стирает арбузную влагу с гостевой мины. Там ковровая Украина картофельными бомбардировками взаимодействует с министрами обороны. Но у нас есть лещи и похлеще.

Слабому лучше примкнуть к кому-нибудь посильнее. Ты всерьёз так считаешь? Да. Подлеца так и тянет к настоящим мужчинам. Тут-то они и нарываются на достойный ответ.

№ 31

Нас пугает наш страх заблудиться. Наши зубы стучат о дублирующие нас судороги грехов. Внушаю: вы бесстрашны. Отныне вы – искры берсерков. Ваше кресало скрежещет серпами о кузнечные наковальни. Смарагды звенящего лука выбривают вам флаттер огнеупорной стрелы. Он утопит в прахе епитрахиль. Да утопит его голод патриархальная наледь прохладного хлама! Мы выжгли педали навзничь. Как горное эхо лавиной – сбегающему горностаю откликнется никелированному Николаю в тоннеле новый иерихоновый Аполлон! Там коснётся нас лапами верхнего ля взволнованный Магеллан новой «Волги».

В конце концов, мы все выжимаем из камня радиоактивный сок. Мы вытряхиваем из путешествий пыль рассыпчатой моли цокотом высеченных подков. Но завтра мы осторожно откроем сусальный реестр снежинок. Там, на глубине вечности стуком гальки пульсирует нервный ручей обучения подкаблучников. Нам бы только по сучьям добраться до дрожи, и испить серебра из колодца старца Захарии. А там уж нас не догонят ни праздничная иллюстрация магистрали, ни плиссированные приседания палисандровой Александры.

За всплесками блеска витрин нам становятся недоступны влияния вариации струй. И булыжники снова и снова идут на работу как огнеупорные бурлаки. Там встречает их как и всегда пресс-секретарь с головой дятла и щупальцами кальмара. На Равеннской мозаике Сант-Аполлинаре-Нуово он покрыт защитным слоем ночной религии нецелованных мертвецов. (Впрочем, черная ручная кладь иногда там трясётся в чечетке). Там автоматические статуи Лени простирают длани за горизонты событий. Там гремят кандалами о керамограниты талантливые галаты. Там неграмотный Серакин корчит апокриф искривлённой гримасы. Там влажная Анастасия на прохладном стекле вам подаст бифштексы из свежего сарацина. Акилина сдует опахалом весеннего сквозняка горчичную ржавчину отпавшей окалины солнца. А потом и Агафия, отжавшая мокрые нитки из сухости шкафа, толкнёт ароматный квадрат махаона. И во всю заиграет средневековый кирпич в неустойчивом танце расплавленного свинца.

Нововасильевская Ангелина вылепит тонкий писк синицы в клюве у распростертого журавля. Далее, ближе к полудню в тигле жидкого солнца нам приснятся блестящие пятки балбеса. Здесь, на дне Армагеддона, в Хабаровске хлебных крошек, в рукавах Василисы Дремучей торжества нас жалеют – и не бьют клювами птицы Додо в барабан Артабана. Здесь старческие пески пересчитывают ручьи короля Аравийской пустыни. А дальше к югу оскоплённая оптика Эфиопии ищет ощупью засвеченную фотоплёнку.

Железнодорожный сержант сторожит на путях пражский запах обугленного круассана. Он здесь, чтобы утолять боль слюдяных костылей, что поскальзываются в Бирюлёво на талой вибрации короля. В мае на сплаве мокрый до ниточки капельмейстер отжимает с ним хлебную дружбу. Он хитрее: перед молитвой под брюками он припрятал наколенники католицизма, битые о каменный пол. Поздно! Линчеватель вынул из ножен саблю оскорбительных струй. Он сыт и до муслина отглажен. Его ритуал принял золотой завтрак Иерусалима. Нам не спастись, да, в общем-то, и не надо.

Зачем тебе солнце, чудак? Солнце и так не забыть. Другое дело, когда ветер в лицо бросает хлопья мокрого снега, волна перехлестывает через борт, сдувается проколотый рафт, ладонь в кровавых мозолях уже не держит весла, холодные рыбы выпрыгивают из ледяного Сукпая и больно кусают за нос. А на корме злой похмельный матрос в приступе белой горячки принимает тебя за черта и пытается задушить. Вот что запомнится навсегда как романтика странствий по медвежьим углам! Там ты сможешь почувствовать себя человеком не только второго, но и третьего, и даже четвертого сорта.

№ 32

Пурпурные пуритане на водных досках столбами (как туи и статуи?) скользят по иллюзиям вылизанной воды. Стеклянные тени цепляют ивы. Равноправие душ смотрится в равнодушие прав. Струи Кии усыпляют. Вербы тонут у судоверфи, и вратари листвы пропускают лучи вглубь воды. Если вникнуть в мысли растений, если вытечь в томление гладиолуса и ощупать пространство ветвями дерев, познаешь все тайны небытия, да так, что уже не расскажешь тем, кто остался снаружи. Вот и марафонец бежит во сне. Сознание мешает терпеть, потому как само уже пытка.

К двенадцати очаровательная болтушка утонет напополам в своём внутреннем мире. Кто знает, может Камаль преткновения там рубит пропеллером половодье Офелии Полоньевны? А здесь вязнешь в груде пружин и колец на смазанной грозовой тучей чужбине. По лупе иллюминатора ползут капли облака. Проливной солью и рыхлым хлебом бьёт в лицо Енисей. Ветру не до прогулок по гулким тоннелям. Здесь знак препинания чеканит рифлёную жизнь. Будь внимателен и осторожен, сынок. Внимание и осторожность избавляют морозы от резонерства хрустящего целлофана. Так флагштоки мешают улететь флагам на свободу от государства. Кстати, сколько помню, в деревне живут старики, а давно уж должны умереть.

Мне кажется, или я на расстоянии чувствую, как ты меня ненавидишь? Отстань. Отвяжись. Отженись. Отколись. Да умри же ты наконец! Смотри: старый гриб источает елейный яд. Плесень сосёт доски гроба. Так, уже лучше. Ага. Вот. Скользи по ещё нельзя до уже можно. А там положи моё рецидивное сердце в чулан Кочубея и затеряй между связок свисающих с чердачных балок чулок. Не наводи порядка, в нём ничего не потеряно и ничего не найдешь. Разве что в лесных пересвистах дистальных клестов ты услышишь позывы и вызовы камышовой морзянки.

Послушание старой галоши в день бессмысленного рожденья переводит на счёт горькой гари окурка несколько капель рублей. Если бы не вся эта жизнь, можно было бы жить. Пуркуа па? Колёсная сталь поездов дальнего исследования скользит по блистательным рельсам, и мы слышим звук прекрасный и странный как музыка камня, катящегося по струнам рояля. Созерцание сердца, преодолённое далью сердолика на закате, балансирует, чтобы не свалиться в печаль. Скажите там Господу: нам хорошо!

Не имей сто друзей. Богатыми делают нас незнакомые люди. Нет преступления, на которое не пойдет капитал, чтобы сделать нас нищими Ницше. А теперь потерпи: он голубит мысль сливочным маслом и сажает на звёздную единицу. На небе много крючков для его предприимчивой злости. Так выло сердце во времена поднятых воротников. Там и поныне осенью предательство паспорта бросает в шесть костров ворохи оркестровой листвы. Там и сегодня в тебе с хрустом лопается какая-то колхозная злоба.

Здесь в нашей чёрной дыре всё происходит сразу везде. Огонь погибает бумагу и агонизирует пепел. Шивелуч плюётся зубами. В эти цветочные очные дни и черно-белые ночи иль сам он погибнет, иль кого-то заочно убьёт. Обычное дело. Кто пригубит голубое вино, того оно и погубит. Прибой трещит крепкой галькой и с грохотом тяжко уходит в приморские тьмы Мандельштама. Когда ж ты перестанешь быть дрянью? Ведь было же время, когда у тебя получалось. Не проси. Не поеду. Бекар.

Утопленница смотрит из-под обмана воды, но видит не меня, а последнюю правду. Твой затхлый заплесневелый халат затаил в карманах тяжёлый ил. Бессильные вёсла вонзились в свои отражения. Не выгрести нам из горести на гробах. За окном раскричались мигранты. Громкость у них в крови. Дарвин мне говорил: устремление создает Боинг-747 из слоёного самолёта. Из эфирной смолы и нависших черешен, из синяков обид и хлопков пятидверных такси, из шаткого шума шагов по битому стклу вышагивающих скелетов он создаст тебе головокружение и пластмассовый параболоид. О! Если деревья познают людей, им откроются тайны их деревянного небытия.

№ 33

А пригодятся ли нам дети в старости больше, чем мы пригодились им в детстве? Вчера лёгкий трепет вальяжных сервантов нетерпеливо поторопился и где-то в лесах Румынии стих. Ты – мой контроллер усталых умов, и ты наступаешь в усы дождя. Что ж, сержанты пражского запаха поскальзываются в Бирюлёво на талой вибрации короля. До нитки мокрый капельмейстер охлопывает чёрный зонт нашей ночи. А далее лужи схлёбывают струю восточной трубы.

20 мая иррациональный царь отрицательных величин закрыл проект опахалом небытия, оставив нам запах черёмух и вислоухих сосулек весны. Наши жизни принадлежат хозяевам этой жизни. Теперь собирать нам вениками на совки наколенники католицизма, разбивая колени о каменный пол. В полдень линчеватель вынул из ножен саблю оскорбительных струй. Будем считать этот новый этап золотым завтраком Иерусалима. Так кто же нас научил умению враждовать? Никто. Это в заплутавшем платье Светланы запутался ветер. Теперь наверняка лихой свист прибьёт перемётный свинец. А дальше? А дальше капроновый барон проткнёт перекальный аэроплан острым Пирке. И сатиновая синь распрострется после выстрела Аустерлица над Андреем Болконским.

Да перестань ты кусать сочный Мончегорский бифштекс! Погляди на прогалину капли. Однажды из леса выйдет лесник и разгонит всех к чертовой скатерти. Так болтавшуюся между рельсами банку испуганно мечет за поездом железнодорожная пропаганда. Её упомянет рубиновая баллада, когда крадучись в неё протечёт доктрина тайного хитреца.

Теперь и этому научись. Черные буквы на черной бумаге читают ощупью нежности. А то в хвалебных-то хлебах пахлавы всякий горазд хапать звезды. С нас стекает прелесть иллюзии, и мы узнаём наконец-то себя. Так вот он, тот, кто притворялся тем, кого мы все знали. Так пусть притворяется дальше машина притворств. Буклеты козлиной колибри он стопками сложит в складной клозет. Ишь, как растопырил свои надутые буксы! Дай-ка мне маркизетовый маузер в электрической перезарядке. Бабах! Конец тебе, Тиль Уленшпигель. Оплакивай бессильную со льдом на кафель выплеснутую Эсмеральду.

Оранжевое лицо Твое подсветилось блошиной свечкой в лампадном окне. А утром россыпь оркестровых сердец позовёт Буратино в цирк с богами и барабанами. Но к вечеру он найдет правду в слипании наружных вьюг у этюда эоловой кармелитки. Не бойся. Великан вологодского логова проглатывает проблемы, выколачивая облака. И они обтекают дремучие лохмы безлунных волхвов и приливов.

Всё прошло. Пролетарий растаял, привидения развеяны по галактике, галактику прикрепили к эклиптике и не вытащить из щели узкого бытия ущемлённую честь твоего обречённого тела. Надежды сорваны и разорваны. Ну и черт с ними и с нами, со всеми. Пусть бесполезность железа грохочет ливневым строем весь август. Да всё равно. Пусть без нас окололунная эпилепсия обтекает паслён.

Есть что-то божественное в отречении от искусственной сладости глянцево-снежного неглиже. Странное дело: богатеть уже надоело, а обеднеть всё никак не захочется. Это в детстве была любовь. А у взрослых одно только блядcтвo. Какой-то я стал безжалостный сам к себе. Любовь сама наркомания, а любовь к наркоману – наркомания дважды.

Созвездия Стерлитамака не взволнуют старого кузнеца своего несчастья. Его венами уже впору перерезать сталь. Если надо, в свой час его пронырливые пловцы булькнут в либрацию колеблемой глубины Акапулько. И вот тогда весенний расстрел хрустящих костров сведёт на нет последний защелкнувшийся расчет.

Но если наступило сегодня, радость не отступила. Кстати, у нас радуга разбила артезианский арбуз, и горлопаны бульварной шпаны плещут босые лужи. Сударыня, вы скучаете? Вы как реакция в ожидании стимула. Ждёте, вот бы хоть кто-то воздействовал вас сейчас? Не-е! Знаю я эти мигли мигающих фиглей. Так обвинение порождает вину. Я безответственный лоботряс, трясущий блохами на рок-фестивале. Моя острая музыка накроет вас тупой глухотой. Здравствуй. Исполать тебе, нобелевское молчание полярного льда. Расползание сомнамбулы в словоблудии видит каплю бензина в лузах городского дождя. За далью даль, за медалью медаль, поезда дальних странствий, а потом зачем-то монотонная мгла.

№ 34

Риму нужны потрясения, иначе он сдохнет от изобилия и тоски. Но симфония извести со вкусом лакрицы способна извести кого хочешь. Так что прости мне ладони, стекающие с лица, и верни мне объемные ноты. Пусть игры грачей огорчат снег теплом, и сладкое милосердие затопит Москву тихими ласками ангелов. К электричеству привыкаешь, и забываешь, потому что о нем помнит ТЭЦ. Вот и сегодня телефон уже сыт, убитая бритва вот-вот оживёт, так что, злой мальчик, притворись благодарным к тем, кто заботился о тебе. Ты прав, любовь к чистоте – вид жестокости. Зимы сожгут тельняшки ромашек с фантиками романтики, и выдворят смутную воду за дверь. Шлепок грязи о землю будет как прилив счастья. О, наконец-то! Он мог сосчитать пульс 21-ого века, но веку уже не поможет, да он и не просит. На диванных роликах автокомфорта он отъезжает в девонский период, когда смерть еще не приручили, и она творила свободно. Не пренебрегай возможностью страха. Порой надо наводить ужас, как наводят порядок.

Истина приходит к нам лысой в танце гладиаторов с отрубанием головы познания. Перекладывая поклажу на голубых лошадей, обещая бесчестью сухотку копыт, знойной пыли и долгой степи, она с любимым сурком отправляется в путь. По дороге сурок будет думать, что открытие Зигмунда и Пандоры в том, что все мы закрыли, и думали – навсегда. Бедные, бедные мышки, все вы достанетесь кошкам. Грозный судия не осудит их. Изредка он требует внести приз в студию, и вносят колышущийся студень разума: сто кубометров. Он заполнит пространство, и перевернутый мир вытечет в небо алмазов, и косо уйдет, бултыхая, в прошлый стон затухающих войн.

Архивариус кашляет, архаичная пыль горчит. Здесь каждый треск как монстр, ворочающийся в кустарнике. В воде не зная броду, он верит лишь в спасение природы и в стимуляцию вины всех этих томных винных листьев, свисающих пресным дождём до пола болота. Я лишь ловец далеких отголосков, вставляющий палки в колеса без спиц. Какие колеса? Сансары? Галактики? Обозрения? Смеха? Иные слова надо рассасывать как леденцы, пока созвучием не станут резать язык. А когда станут, капитан Потомака извлечёт из вязких ножен легированный стилет и срежет посольство береговой осоки. Слышны ли ему стоны резиновой лигатуры? Отыщет ли он портфель с влажным светом внутри? Сателлит литосферной плиты замер в петрозе на страже ответов.

Сегодня я что-то пёстрый и нервный. Ах да, я разлюбил себя, потому что ты разлюбила меня. Не одалживай мне внимания: этих долгов не верну. Христос завернут в полиэтилен, что значит: смысл учения – в учёбе. Учёба – жизнь, само ученье – тлен, так мыслит падающий с небоскрёба. На самом деле времени и у него полно. И ты всё успеешь. Особенно, если внушишь себе, что во всем, что вокруг, вложен призыв к труду, осознанности, деятельности и дисциплине. Смысл бессмыслицы безразмерен. Становлюсь ли я лучше? Хуже? Или дело не в том?

Два года назад еще не погиб от ковида евший хлеб мой и пивший вина мои взахлёб. А теперь в огороде собрана вся бузина. В Киеве умер дядька, и тот, кто был неумерен во мне, уже не уверен в себе. Ты не даешь себе труд меня полюбить. Плохой мальчик, злой. Сделав страшным лицо, я вытяну руки, скрючу пальцы, и молниями из-под ногтей стану тебя убивать как Скайуокера в трансформаторной будке. Прозорливые ливни зелёной погоды магическими паролями сделают бесполезными твои влажные рощи. Ты – отношение тебя ко мне. Так, порой поломанные полудни стучат бамбуком в тамтамы, и это невыносимо. Если не знаешь, как поступить, спроси у своей печали. Притихни, запрети мыслям тебе досаждать, молча закрой глаза, жди, минуту побудь бытием.

Нет места среди людей, где бы не было толчеи. Нет толчеи, в которой тебя не затопчут. Но что, если молчание заговорит с тишиной? Рустованная стена покроется к ночи сверчками, и светлячки внесут свои свечки в сырые сумерки лунного лона пустой Калахари. Люди – это потребности. Все потребляют всех. Мальчик, обиженный горестным детством разгульной шпаны, до сих пор плачет, утирая ладошкой слезы, как лапкой мордочку – котик. Другой родины у него нет, умирать придётся за эту. Добро пожаловать на спектакль по пьесе «Кушать подано, или Жри, что дают». Да ладно. Не так плохо ты пока что устроился, Пятачок. Вон, павлины вязнут в повидле муслиновой патоки, и я весь измазан мазутом войны. Если я иммигрирую на Украину, меня принесут в жертву местным богам за право деревянных комедиантов смешить друг друга на комическом языке. Там на земле лесозащитных полос ничком лежат земляки, и земля медленно их забирает. При чем тут я, Господи? В портах Сингапура мне суждено стоя съезжать на доске по склону горы катящихся апельсинов. А я прозябаю в утлой грязи на заржавленном полустанке. Но я бы не был хорош в глазах лучших людей, если б не был так плох в глазах худших. Считается – последнее слово важнее первых. Не факт. Лучшая роща отговорила. Осталось собрать листопад.

№ 35

Прогнозы звездной грозы нагибаются к барабанной банке Нацбанка, и жестяной стук дождя, забивающий гвозди в цинк, не предлагает моделей, слепленных из пластилина, чтобы стать искрами в переключателях апокалиптического конфликта. Влипшие в клавиатуру эксперты в повязанных бантах, лосинах и мокасинах загадочно ковыряются в небе, выковыривая звездный свет. Между тем на электрической пресс-конференции Рябошапка и Эрнестович штампуют квадраты напряженных пустот. Они отслаивают лист за листом в агентство «Интерфакс-Украина» резиновые прогнозы сезона рейтуз и пара зимнего рта. В декабре они выйдут шеренгами и натянут батут топологии. Гравитация изойдет свинцовым соком отцов, и тогда мы будем пить по радио активы отходов крупнейшей АЭС.

Немецкие СМИ при сальных свечах в гулких залах пустого рейхстага в преддверье «зимы нищеты» запасаются пчелиными носками, хижинами и мольбами. Нацбанк клацает зубилом о зубы и кастетами о кастаньеты, выплёвывая ртом ленты ещё не нарезных денег. Владельцы оптических биноклей на колеблющейся оси наблюдают инфляционный навес – гривна запуталась в собственной гриве, и, стреноженная, упала вдвое за полмесяца наблюдения блудных Лун. На голову бесстыжего золота свалится балкон нависшего снега и цинично рассыплется обесцененной валютой.

Зарплата бежит от нас в период военного голода и скрывается как машина, производящая странности за закрытой (в значительной части) дверью статистики, где безумная машинистка пишет этот текст на машинке, на машинку полагаясь больше, нежели на свой ум. Статистика намазывает на кусок булки с привкусом металла жирную свастику, но она давно уже прокисла в ржавую краску либидо, поданного нам вчера на блюде с жареным лебедем, раком и щукой.

Нет смысла искать смысл в словах неистовых пропагандистов, надо ориентироваться только на цифры, но и цифры нацифицированы и продырявлены бандерилью Бандеры. На жовто-блакитном стяге проступают полоски и звездочки. Картина исковерканного карантина с точки зрения директрисы выглядит пессимистичной – нет ни рецептов, ни инструментов. По прогнозу Нацбанка, ВВП упадет на 40%, восстановление ожидается на 4% в год.

Кошка бросила кошкин дом, мыши пустились в пляс, и с тех пор пляс не отпускает их ни на секунду, и они умирают от пляски. Все умирают от пляски, которую выдумал Витт. Он, обжегшись на горячей фазе войны, окунёт руки в азот заморозки конфликта. Но чтобы ничего не зхабылось, исходная информация была специально перезаписана путем замены фрагмента ДНК-мишени в инфоплазмиде фрагментом ДНК донора. Так что мы уже обречены.

Негритёнок с кожей цвета жожоба ждал сорок лет, думая: жалобы его не слышны небесам. Но его ламентации лились потоком из лилий на сердце Иеремиады. Они зажигали звезды, и звезды жалели себя. А когда он растворился зевком в расширяющемся зеве Вселенной, архангел воззвал его казначеем самых грустных уголков рая. И вот музыка всех жалоб мира льется потоком из свежесрезанных лилий на его сердце, и сердце плачет, и радость, радость… и вечность.

№ 36

Можно вывезти девушку из России, нельзя вывести Россию из девушки. Она даже умрет в день масленицы от ностальгии, удушив себя заграничными кольцами золотого колье. И пусть Вучич идет дорогой слонов в чавкающие болота Камбоджи, где сапоги причаливают к жиже, так что вынимаешь ногу – а сапог тонет в черной жизни с микроорганизмами и резиновыми рессорами топи. По распутице, по грязи, по броду дорог всюду твои сапоги всасывают поцелуи земельной родины нашей. Так что врастай, состоящий из расстегаев, кишащий кашей и тронутый соломенной крышей. Здесь на весах унция перевесит опцию с тихим звоном военной смерти. У качающегося военкомата на грани морали тебя проводит возможность, сжав руку до хруста и коснувшись зубами твоих звонких зубов. Иди и смотри на витающую за облаками штаб-квартиру с роялем и клавишами, превращенными, лишь приглядись, в бочонки лото.

Вращающие вниманием обращали внимание на головокружение и пляски ласок по сладким сосцам, обрекая тебя на крестовый поход в похоть паха. Семь раз выезжала команда тушить полтергейст, самое страшное, что я видел – это как лёд на волокнах расплакался каплями, начал тлеть сам по себе, и вдруг вспыхнул. В ночном лесу мы видели свет, яркий до боли в глазах, это не мог быть лесовоз, не мог. И я почувствовал такой страх, что хтонический ужас. Мы бежали, ужас гнался. Валерий задел висящий мешок еще горячего пепла, посыпались монеты, зола, и снова монеты. Посыпалась наша с тобой оборона, рваный забор во рву, и тебя рвёт от страха и вида трупа. Предсказываю тебе плохой шорох змеи и разинутый зев, в который ты выстрелишь встречей злобной стрелы.

Пластилиновый Кулеба играл Колобка в спектакле детского сада, когда на него указала перстнями унизанная длань Рудольфа. А он не замечал, и выплясывал не в такт сучки и задоринки, и взломанный пол провалился. Ведьма распалась на дым и песок, и все поняли мудрость пророка: война кончится через семь лет всеукраинским референдумом шиферных крыш и пахнущих супом домохозяйств, когда не только Донбасс, но все области Украины ответят ООН на вопрос: хотят ли вернуться в Россию? Государство в регалиях и почете алмазных подвесок и орденских планок возвысит свой трубный глас, и слоны войны вострубят о наступлении мира весны: сугроб, улыбнись, и станешь ручьём.

Государство в гиперпространстве изобилует золотом и выбросами перспектив, фонтанирует фейерверками, заглушающими сквернословие новой брани блистательных новобранцев. Из гиперпространства выглядит дело так: стоят друг перед другом две армии и матерно ругают своего визави, кто переорет, тот победил в схватке выжатой клизмы, облив соперника струями матерной влаги.

Гуцулы целуют флейты, Карпаты бездомно дымятся. На утренней паутине туман сгустился в капли прелести. И тот, что без страха и упрека, спросит меня, как я жил? Со страхами и упреками, господин, утекла жизнь моя. Со страхами и упреками воробьев и ссыпаемого ручьем щебня утекла жизнь моя, господин. Я только слышал, как этажом выше по моему потолку маршировали батальоны поротно, и приторно пели: «Развевайтесь знамена коврово, я сегодня в атаку пойду! Говорить не хотел кто с Лавровым, говорить будет завтра с Шойгу». И мысли мои заглушали, да кому нужны эти мысли, соскальзывающие с кренящихся ледников перпендикулярной шизофрении? Вглядись в следы мамонта на снегу: в последний момент истины искрящегося в электричестве экзистенциалиста ты всё поймешь, но есть ли смысл всё понимать?

№ 37

В пыльном июле на чердаке до звона высушенных стропил и геометрии лучевых плит НБУ прогнозирует грозы из влажных роз и росного бисера на листьях осоки. Послевоенное обнажение сабель и восстановление пуль в патроннике маузера вырастет лишь на мизерные 5%. Показатели роста обломят указки о сказочную труху белых пчёл. Приглядись, и увидишь: закованные в никель рыцари на кафельном поле играют в футбол ядром старой мортиры. Маркиза ангелов мне призналась, что любит мужчин за промышленный рост и экономический потенциал. Голос ее колышется как листовая сталь, духи ее с ароматом бензина сводят с ума игроков. И вот уже грохот орудий обрушил на противника небо. Армия наступает как подступает рвотный рефлекс, щелчок контактора – и жижа течет по модели изъятия кредитных ресурсов из реального сектора экономики.

Галактик в небе – что песка в песчаном карьере, и всё это сделал Аллах последним усилием воли. И вот тараканы просят Аллаха послать хоть корочку хлеба. Аллах отказывает: больше нет сил даже внятно произнести отказ. Истощение и утраты анонсирует национальный банк, пустой как стук перепуганной банки. В ананасе не пустота, там хтонический ужас и бездна. Так бывает с забывчивым, если дверью задеть в темноте пустую канистру. Вмешательство бога сиюминутно, как свист ветра в игольном ушке или шелест вмешательства листьев. Когда душа видит Глаз, твой атеист наблюдает сучок в доске. Кстати, поэт обещал за лихом божественный лик. Выход из игр им найден в окне двадцать первого этажа. Пожалуй, он прав: слишком странный поэт для двадцать первого века. Странные лю никогда не решали жить жизнями странных людей.

И вот Аллах посылает тебе пару брюк, точный размер, рост, даже цвет – как ты любишь. Кстати, это девятые твои брюки. Умный поймет, а ты, говорят, умный. Большие деньги – нервная вещь. Болит голова, руки трясутся, рубли рубят души. Иисусу нравятся дауншифтеры. Таковых небесное ца. 30% учетной ставки – это от дьявола, отца вашего. Невозможно любить экономику, ВВП и долгосрочную перспективу. Экономика только пьянеет, икает, шарит руками и наступает на собственные очки, сделанные из процента Гознака. Банки делают новые деньги в герметичной системе между собой, размещая ликвидность в сертификатах Нацбанка. Депозиты натягивают арбалеты и пускают звонкие стрелы по кругу в иридиевом бублике Токамака. Стрела обрастает золотом и вывозится в США двухсоттонными «Геркулесами».

Вот что по-настоящему странно, так флешка на ДНК. Система плазмид умеет хранить, читать и перезаписывать текст, изображения и книги кодов. Например, можно внести в генетический код «Бурю» Шекспира, и тёща твоя будет отчасти пьеса. Можно закодировать в ДНК кошки «Записки кота Мура», а из «Таракана» Чуковского сделать странную как бы зверюгу. Раньше шпионскую информацию татуировали на голове мальчика, он обрастал, на месте прибытия его снова брили. Теперь татуировать на ДНК можно речи Брежнева на ХХlV съезде, и даже его портрет.

Нищенство – способ зарабатывать на самой бедности. Чем беднее – тем богаче. Поэзия – это игра поэтов, и чем пронзительнее выражена неизбывная жалость к себе, тем больше сочувствия достанется в виде славы. Чтобы иметь значение, поэты уходят сами. Чтобы зайти за смысл жизни, надо выйти из жизни. Респираторные лисы перелистывают страницы копировальной бумаги, психическое здоровье подорвано булькающими в животе химическими водолазами, когнитивные когти тупы и уже не цепляют обивку.

Перед тем, как начать войну, греки спорили, сто голов, сто умов, и, устав разногласно, соглашались в одном: надо спросить мнения у сумасшедших. Например, обратись к гороскопу, телескопу и стетоскопу. Безумие успокаивает, от ума устаёшь. Да и игры проиграны, один бог в остатке и по фиге в каждом кармане успокоительных брюк. Не мало, если подумать. Немало…

№ 38

Глядя на пастораль тополиного сердца, серьги в носах кораблей, причальные, венчальные кольца и золото овражных низин, Моргенштерн на закате двух солнц заявил общественному телевидению, что линейки изогнуты, полоски натянуты криво, и что именно Татьяна Марковна Хлыст, в то время девочка восьми лет, 17 марта 1988 года помешала ему пронзить жизнь копьём мгновения, чтобы стало мучительно гордо. Свидетелями тому – глухие скиты с сенной ватой в ушах, замотанные в полотенца снегов, и лохматая злоба на себя самого, которую называл «самозлобой», хотя была жалостью к себе, вывернутой мехом внутрь, заставлявшей его рыдать в детстве и еще пять лет после детства в фейерверках супружества, орденах почета и глубокого уважения.

«Ты просто раб чужой воли. Не можешь встать и уйти! Поэтому только ноешь и ноешь, вдыхая горечь донецких развалин и дым тополей ядовитого Мелитополя». Кто в твоей голове пишет доносы? Похоже, тот же, кто доносит на всех, доносит и на тебя. Доносительство развивает человека через камингаут. «Я русский. Сделайте мне гадко и стыдно!» Так пьянство делает из русских мальчиков настоящих мужчин, если дьявол вцепится в карусель. Карусельный пароксизм вот-вот завершит окружение булькающих мозгов всех этих пьяных голов, их сдуют с плеч как пух одуванчика, бросят в кипящий батальон, приправят розмарином, красной солью земли и подсластят справедливостью. Разумные повара будут целовать огонь с ложек, пробуя боеготовность капсюлей, а интеллектуал аммонала – глыбами и кусками.

Сумасшедший танцует, закусив свешенный с неба канат. Вверх втягивает вакуумная воронка. Власть дождя хлещет пощечинами горячие тротуары июля. Дождь не кончается уже триста лет, так что ботинки обросли водорослями и ластами. Иногда, одинокий инок, ты подсказывающий талисман. Я видел, как заползшие камни закрывают глаза мертвецам. Но в ком селится беспризорный пророк, отравляет исток и источник. Он вмешивается в чистоту, и вот ты замешан, ты становишься смесью гриба, мха и осиновой мухи. Он отвлекает доску забора, чтобы облечься во всосанный пылесосом платок. Смерть – это поцелуй пустоты. Ты исчезнешь раньше, чем покажется, что исчез. Ты поймешь только ржавую жалобу жёлоба на измены воды. Но Сизиф перекатывает предикаты громкого неба, где чёрная туча вздыбливает горы шерсти и высекает шесть электричеств за пару щелчков.

Не верь мне, я только ребенок, придумывающий дымный смысл колеблющимся словам. Как водка обжигает нёбо, так залпы оббивают небо, сыплется штукатурка и известь небес. Лови ее ртом, станешь статуей на постаменте. Разбитость колена, хаос зевка, мягкая лень, болезнь, лезвие шелеста сонной осоки, беспорядок квадратов и единиц, смерть заскорузлой крови, запекшейся в могилах на детской площадке, распад фортепьяно, гниение злобных помоев, споткнувшийся крах, крушение сухаря, тление похоти, чихание праха, жадная грязь, подлодка секретной энтропии будут учителями для твоих дочерей.

Не смотри на улыбки гордых обножек. Соблазн – первое, что делает с тобой негодяй. Он заговаривает мечтами: хочешь иметь мерседес? А коттедж в девять комнат? Реклама – это игра, в которую ты проиграешь. Ты родился для разорения. Это тёмная карма полночи. Смотри в лики хаоса, там морды истины. Свиньи лезут в твое корыто прикрыто и неприкрыто. Молодые ежи с азартом воришки, тырящего монеты в школьной раздевалке, хотят доить из твоих сосцов золотой расплав ауруса. Слушай хаос. Наполни им сердце. Смирись. Мир дому твоему. Мир свалке. Восьмое мая 2007 года будет длиться тысячу лет. Лучшее, что оставишь – стиль твоей внутренней жизни. Музыку временной вечности. Но ясные, знающие все сюжеты, будут просить историй с ясным призывом к добру.

№ 39

Любимая, ты понимаешь, что я у тебя в руках? Ты сознаешь, что именно в руках у тебя? Или будем и дальше шутить? Я беззащитен, хватит, останови окровавленный перфоратор любви. У людей, имеющих блат, особые галстуки и общий тайный дантист. «Она нашла во мне прелести, сволочь!» Мало любит меня. Надо ёмко и всесторонне. Ночной клуб, если подумать, это фабрика сумасшедших: звук за уровнем баротравмы, выжигающий свет стробоскопа и минутные браки с незнакомыми людьми. Красота – реклама девушки, причём, не сомневайся: только на продажу страшно дорого. «Дорого и страшно» – сказал мальчик Потап. Деньги, вы являетесь мне в шкурах зверей с масками морд, вы – тени всемирной игры, в которую я проиграл, но из нее не вышел.

Не люблю я глупых детей, взрослые – куда не шло, вытерпеть можно. Не всё, к чему прикасался Мидас, превращалось в золото сразу. Одежда, к примеру, становилось золотом только к вечеру, так что слугам приходилось освобождать от нее царя, отгибая края щипцами, зубилом и молотком. Опять же моча, ударяющая в унитаз, его не делала золотым…

Арктический дождь насытит правдой полярный вечер, высекая скандальные искры из глубоководных могил. Хладнокровные мертвецы замерзнут на страже кристаллов стужи, их саблезубые отблески не увидит никто. Стоит стать святым – в дьявола превращаются все, даже всё: дыхание, сердцебиение, мысль, само дерзновение к святости. Чтобы остаться собой, надо перестать оставаться. Кто-нибудь чем-нибудь, остановите меня, засыпьте порохом мой пожар, залейте его керосином. И вот уже утром потягивающийся сельдерей протирает глаза, и факелы новых людей пахнут газом. Бутан пропал – пропан пропил. Нет ничего пошлее, чем личная жизнь. Не войны делают нас героями, а рассказы о войнах.

Военный обозреватель обозревает войну. Взрезаны вскрытые консервные банки молодых грудных клеток. Гаубица-мясорубка рубит новое мясо и его пожирает земля. С кошачьим визгом скоростит по тротуару осколок. Ограниченный червь чернозема исходит чадом сгоревшей почвы. Кроты требуют прекратить карусель головы, вовлеченной в отчаянный водоворот нисходящих событий. Они хотят внести ненависть к русским в фотоальбомы: вот мой дядя, погибший на войне укрэльфов с русорками. А вот тётя. Её изнасиловал русский орк. Ракеты всасывают носоглоткой пространство, каждый снаряд спонсирует чавкающий фейерверк ворвани, льющейся каплями ада с небес. По лицам милиции сползают тени и принципы. О твоём подвиге вспомнит некто изъятый из жизни, изрытый навзрыд взрывами этого августа, текущего мёдом с прицельного перекрестья.

Главнокомандующий хлопает транспарантами о транспаранты. Хлопушка поднимает фасолевый ветер, и в небо взлетает фланелевый стяг младенческой пелёнки Джо. Обнищавшие европейцы в куриных перьях и ловеласах на голую ногу крепят октябрятские звездочки на матрасы ради подобия американскому флагу. Возле дома как часовой прохаживается усатый джихад, он убивает всё, что напоминает шайтана. Сам же шайтан похож на всё, чем заблагорассудится его представить. К примеру, на нелепый ком глины, не упомянутый в укорах Корана.

Больше мы не продлим удовольствие от продовольствия. Мы прекратим перекрытый кран крепко, так что скрежет услышат комары в трубах внутренней тундры. Бритиш Петролиум, одетый в водолазный скафандр, чертит воронку шпагой гуманистической сатисфакции и тонким шилом вчиняет тебе кисло-сладкую конфискацию. И ты, изовравшись и изорвавшись, распотрошивши и раскошеливши, в рванине утянутых ко дну рублей, пустишь свои пузыри как подводный упырь. Значение не имеет имущества, имущество не имеет значения. Ты не так уж и любишь детей, чтобы дать им по два миллиона на лимонад и полоскание тела в бассейнах. Вместо финансового консультанта приходит финальный инсульт. И вот ты думаешь о сульфидах и перхлоратах на Марсе, чтобы не помнить, что проиграл. Кстати, проиграй грампластинку назад: бессмыслица наоборот может обрести смысл, если армия ангелов идет на армию дьяволов, считающих ровно наоборот.

№ 39

Любимая, ты понимаешь, что я у тебя в руках? Ты сознаешь, что именно в руках у тебя? Или будем и дальше шутить? Я беззащитен, хватит, останови окровавленный перфоратор любви. У людей, имеющих блат, особые галстуки и общий тайный дантист. «Она нашла во мне прелести, сволочь!» Мало любит меня. Надо ёмко и всесторонне. Ночной клуб, если подумать, это фабрика сумасшедших: звук за уровнем баротравмы, выжигающий свет стробоскопа и минутные браки с незнакомыми людьми. Красота – реклама девушки, причём, не сомневайся: только на продажу страшно дорого. «Дорого и страшно» – сказал мальчик Потап. Деньги, вы являетесь мне в шкурах зверей с масками морд, вы – тени всемирной игры, в которую я проиграл, но из нее не вышел.

Не люблю я глупых детей, взрослые – куда не шло, вытерпеть можно. Не всё, к чему прикасался Мидас, превращалось в золото сразу. Одежда, к примеру, становилось золотом только к вечеру, так что слугам приходилось освобождать от нее царя, отгибая края щипцами, зубилом и молотком. Опять же моча, ударяющая в унитаз, его не делала золотым…

Арктический дождь насытит правдой молекулярный вечер, высекая скандальные искры из глубоководных могил. Хладнокровные мертвецы замерзнут на страже кристаллов стужи, их саблезубые отблески не увидит никто. Стоит стать святым – в дьявола превращаются все, даже всё: дыхание, сердцебиение, мысль, само дерзновение к святости. Чтобы остаться собой, надо перестать оставаться. Кто-нибудь чем-нибудь, остановите меня, засыпьте порохом мой пожар, залейте его керосином. И вот уже утром потягивающийся сельдерей протирает глаза, и факелы новых людей пахнут газом. Бутан пропал – пропан пропил. Нет ничего пошлее, чем личная жизнь. Не войны делают нас героями, а рассказы о войнах.

Военный обозреватель обозревает войну. Взрезаны вскрытые консервные банки молодых грудных клеток. Гаубица-мясорубка рубит новое мясо и его пожирает земля. С кошачьим визгом скоростит по тротуару осколок. Ограниченный червь чернозема исходит чадом сгоревшей почвы. Кроты требуют прекратить карусель головы, вовлеченной в отчаянный водоворот нисходящих событий. Они хотят внести ненависть к русским в фотоальбомы: вот мой дядя, погибший на войне укрэльфов с русорками. А вот тётя. Её изнасиловал и убил русский орк. Ракеты всасывают носоглоткой пространство, каждый снаряд спонсирует чавкающий фейерверк ворвани, льющейся каплями ада с небес. По лицам милиции сползают тени и принципы. О твоём подвиге вспомнит некто изъятый из жизни, изрытый навзрыд взрывами этого августа, текущего мёдом с прицельного перекрестья.

Главнокомандующий хлопает транспортирами о транспаранты. Хлопушка поднимает фасолевый ветер, и в небо взлетает фланелевый стяг младенческой пелёнки Джо. Обнищавшие европейцы в куриных перьях и ловеласах на голую ногу крепят октябрятские звездочки на матрасы ради подобия американскому флагу. Возле дома как часовой прохаживается усатый джихад, он убивает всё, что напоминает шайтана. Сам же шайтан похож на всё, чем заблагорассудится его представить. К примеру, на нелепый ком глины, не упомянутый в укорах Корана.

Больше мы не продлим удовольствие от продовольствия. Мы прекратим перекрытый кран крепко, так что скрежет услышат комары в трубах внутренней тундры. Бритиш Петролиум, одетый в водолазный скафандр, чертит воронку шпагой гуманистической сатисфакции и тонким шилом вчиняет тебе кисло-сладкую конфискацию. И ты, изовравшись и изорвавшись, распотрошивши и раскошеливши, в рванине утянутых ко дну рублей, пустишь свои пузыри как подводный упырь. Значение не имеет имущества, имущество не имеет значения. Ты не так уж и любишь детей, чтобы дать им по два миллиона на лимонад и полоскание тела в бассейнах. Вместо финансового консультанта приходит финальный инсульт. И вот ты думаешь о сульфидах и перхлоратах на Марсе, чтобы не помнить, что проиграл. Кстати, проиграй грампластинку назад: бессмыслица наоборот может обрести смысл, если армия ангелов идет на армию дьяволов, считающих ровно наоборот.

№ 40

Флаги на крепостной башне фыркают, как натянутые перепонки бандитов. Барабанные бойцы прыгают из батута в барабанный бой. Звонкая пустота в бою станет звенящей колокольчиками тишиной. Он не квасной патриот, он крепче. Водочный патриот. Вот ты не пьешь, не куришь, можно сказать, вообще не живёшь. Порой я запрещаю себе даже думать, что вокруг – фестиваль идиотов. У главного – фамилия Лихолет-Кукушкин и глиняный пистолет с деревянными пулями, вставленными наоборот. Но факт твоего отчуждения не означает твоего превосходства. Во тьме шуршащих копировальным листом математиков ты тоже лишняя амблистома.

Почему ты худой? Дым угасшей свечи, обгорелый фитиль. Запрокинь голову, чтобы не стекли слезы. Думал: политика не постучит в твою дверь. Она стучит в кошелек. Черт бы побрал США. Я-то при чём в их параноидальной войне?! Хилая лодка моя склеена из холодных дыр, сквозящих щелей, скважин, отверстий и сквозняков. На мачте носок папы Карло. Иногда я мыслю детской обидой, типа того: чтобы быть нужным всем, надо, чтобы никто не был нужен тебе. Так думать нельзя. Тебе следует заниматься трепанацией черепа в день хотя бы по часу. Вот чего не хочу, так это вернуться к реальности заостренной воды на рояле асфальта. Там воздух штрихует графитом тропический ливень, автомобили подобно кингстонам загребают уловы вод. Из фонарей льет, как из душевой лейки. Кроссовки чавкают, хлюпают, тяжелы, холодны. С углов зонта свисают болтающиеся струи. Барабанит. Полагается нервничать, но я спокоен. Слишком. Завтра на тротуарах увидим намытый ливнем песок.

Ник говорит, что девушка нужна временно, постоянные женщины невыносимы. Одиночество с книгой и тишиной. Так проведу остаток дня, да и жизни. Сегодня в затоне мы видели настоящую утку. Пытались кормить. Нырнула. Исчезла. Чтобы быстро плыть, не мешай скорости, стань обтекаемым, насколько сможешь, скользи, пока не остановишься. Так и в жизни с людьми.

Госпиталь украшали идеологически правильные статуи советских больных. В перестройку их свергли изверги, а потом варвары изуродовали друг друга, располосовав рожи кривыми ножами. Помнишь звон пружины? Такими при коммунизме притягивали двери в подъездах? Вот так звенят мухи в снайперской тишине. В бронежилете жарко, аж ждешь обстрела, чтобы забыть, что истекаешь проливным потом, – рассказывал мне Повар. Двадцать лет он гравировал «Манифест коммунистической партии» на рисовых зернышках, чтобы читать под микроскопом. Зачем? Дети не поняли, всё съели. Но судьбы растений имеют еще меньше смысла.

Начальники тоже плачут. Рассказывал: «Перед сном в постели вспоминаешь прошедший день. Приснится же такое! Абсурд». Семья есть? Нет? Тогда не поймешь. Печально рассматривай капли дождя на стекле: шарики, косточки, гантельки, а, вот одна не вынесла и протекла слёзной дорожкой. Я еще не был начальником, чтобы понять консерваторов. Не давай им рассиживаться, не давай разнеживаться и разлёживаться. Если не стал начальником – считай, зря прожил жизнь. Береги уши от болтуна. Береги взгляд. Таись и мерцай в одиночестве. Тайна – от слова «таять». Все хотят отнять ее у тебя. Жемчуговые зубы твои, озеровидные глаза твои, о, любимая! О! «Ну что ж, если этот мужчина хочет меня больше всех, это любовь. Пожалуй, я предоставлю». И вот зеркальные очи твои блещут в гуще кустов лунным отблеском. Чужое – оно ничьё. Не юношам решать, что я сделаю психологией ранней юности. Что сделаю – то ею и будет. Дающий имена пустоте всегда прав. Культ чайника? Религия каменного пирога? Верование сердца Данко? Да что угодно. Любой каприз на наши общие деньги.

У нас в подвале стоят бетонные вазоны сталинского ампира. Всем мешают, кто редко заходит. Никто не может их выбросить, даже сдвинуть. И жалко: вдруг пригодятся? Искусство!..

№ 41

Трёхколёсный велосипед волочит тень с косыми колесами. Пятками вперед пацан жмет педали, как бы отпихиваясь ногами от будущего, уготованного ему. Ворчание, камлание, радение и прочие формы томления мотыльков выпадают как ветхий пепел Семипалатинска на полуостров Диксон. Завтра снова диссидент в отделении будет строить нервнопаралитические гримасы. Мы хотели взрастить мальчика мужественным, а вырос кто? Хилый шизоид, часами рассматривающий через лупу ногти левой ноги. Мы не знаем, что выйдет. Мы не делаем, что хотим. Мы стараемся никогда и никак не понять, чего мы хотим – страшно признать, что хотим обижать, грабить, убивать, сводить с ума, истреблять этот социальный нарост, который назвали семьёй. Мы еще живы, что странно среди крокодилов, мечтающих стать чемоданами, и дубов, мечтающих стать табуретками. Выбери себе смысл жизни, или выберут за тебя чемоданы и табуретки.

В другом мире, под голубым солнцем, в другое время тебе нашлось бы применение по душе. Я бы создал над скалами стеклянные купола из дымящегося опала, престижные витражи, хоралы витрин и литургии латунных арок. Вы заледенели бы в изумлении перед ликованием холодной Изольды, искры воды бы взлетали и простирались в пространстве. Но время выбрало кашу войны из оккупантов и ампутантов. Остаток жизни ты посвятишь культу своей культи. Будь свободен, совершай движения произвольно, дыши как хочешь: деньги твои сожжены, пепел их выпал на серые волосы. Снайпер не выстрелит, он ослеплен красотой.

Война естественнее и непринужденнее мира. Мусульмане хотя бы не притворяются, что не знают своих стремлений. Воле Аллаха вверены, иллюзий нет ни у кого, поэтому доверимся галлюцинациям тех, кто их видел. Клятва юного крокодила: «Буду чемоданом, буду лучшим из чемоданов, чтоб мне сдохнуть на этом месте!» Маргарита Илларионовна уверяет нас, что факты – упрямая вещь. Но факты сами по себе беззащитны, если нет тех, кто их защитит от тех, кто на них нападает. Ржавый вражеский и лязгающий гусеницами бронетанковый броненосец грызет железными челюстями растрескавшееся пространство, протекающее розовым молоком. В одно мгновение щелчок затвора порождает мечеть. Дети из детской энциклопедии не хотят зацикливаться и становиться энциклопедистами в круглых очках с вязальными спицами в структурированной голове. Они водят трезубцем по акварельным разводам, и плеск отвечает им ласково и невнятно.

О сдаче укрепрайона в срок вообще не было речи. Разумным считалось разворовать, что осталось. Павел купил себе лес, такое возможно сейчас. Но деревенские устроили там свалки, украли грибы, поломали орешник, перестреляли бобров, муравейник взлетел на воздух и осыпал Павла пеплом трудовой трухи. Павел пытался им возражать, но никто не уважал его права собственности. Ему грубили, его избили, он сел на свою землю, обхватил голову и заплакал.

В партийной работе нельзя поднимать вопросы, которые не могут быть в принципе решены. Окунева? Такие люди не прощают даже малейшей попытки неподчинения. Не помогай слабому – он станет еще слабее, сядет на шею и будет повелевать. «Кто просил тебя с ним связываться? Подхалимов развелось раз в десять больше, чем нужно для дела». Странно, так мало умеющих внятно формулировать свои претензии. Копия в наше время – это броня. Смоктуновский поджег МХАТ, тот горел десять лет, как торфяник, пока Лигачев не покинул Томска затопить Красноярск. Вот так и всю жизнь. Мы выглядеть стараемся, вы выглядеть стараетесь, но всё бесполезно, потому что, если министерство «за», то Главк против не будет. Грузчик расчетливо сосет сигарету, скосившись на продавщицу. Она сидит на маленькой бочке. Ноги светятся в сумерках. Значит ли это, что мужчины похотливее женщин? Нет. Мужчинам трудно контролировать либидозную песню. Но можно и не хотеть, когда хочешь! Мужчина сложен!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.