Татьяна Любимая
Няня для Верочки

Глава 1

Николай

Дочь месяц провела в роддоме. Там ее кормили грудным молоком роженицы. Так мне сказал врач.

А дома у нас смесь и привыкание к ней. И друг к другу.

Нам обоим трудно. Дочь кричит практически сутками. Я из–за ее крика не сплю и мало что соображаю из–за этого.

– Нету у меня титьки с молоком для тебя. Нету, – с отчаянием пытаюсь объяснить это ребенку.

Только дочь не понимает. Кричит.

Устроив ее на согнутом локте, с трудом скармливаю ей положенную порцию смеси. Минуты тишины, когда жадно глотает молоко. Откинув голову на спинку дивана, на пару секунд прикрываю глаза. Вздрагиваю, когда бутылочка падает из рук. Уснул, сидя с дочкой на руках. Она пугается и снова заходится криком.

– Прости, прости, прости папку, он уснул, – бормочу малышке. Только она все равно не слышит. Она занята. Ей покричать важнее.

Держу ее столбиком, слегка похлопываю по спинке. Вроде успокаивается, но куксится.

– У тебя передышка, да, доча? Или ты решила пожалеть папкины уши?

А заодно и уши всех соседей.

Осторожно приседая с ребенком на руках, поднимаю бутылочку с пола. Почти пустая.

Уносим ее с дочкой на кухню.

В раковине гора посуды. На столе тоже бардак. Все потом, все потом. Сейчас ни сил, ни желания что–то делать. Не помню, когда ел, пил. Поспать бы.

Вырубает на ходу, из–за этого стараюсь поменьше держать ребенка на руках. Не дай бог усну и уроню. Поэтому дочь большую часть времени лежит в кроватке.

Срыгивает мне на футболку. Патронажная медсестра говорила, так должно быть.

– Умница моя. А теперь спать?

Я читал, дети в этом возрасте должны спать много. Моя дочь – исключение.

Кладу ее в кроватку, включаю музыкальную карусель. Взмахивает ручками и ножками.

– Соску хочешь? – запихиваю в ее беззубый ротик пустышку.

И пока молчит, пячусь назад, из комнаты.

Далеко уйти не получается.

О нет, – устало закатываю глаза. Опять плачет.

Ну, пусть немного покричит. Может, вырастет, певицей станет. Оперной.

Снимаю футболку, кидаю ее в стиралку. Туда же еще несколько вещей из корзины для белья. Заряжаю машинку, ставлю короткую программу.

Дочь орет. Громче, капризнее.

В шкафу ищу чистую майку, рубашку или футболку. Надеваю первую попавшуюся. Под ноги падает фоторамка с карточкой.

Наша с Надей свадебная.

Красивая жена у меня.

Была.

А теперь ее нет.

– Хорошо тебе там? – зло цежу, глядя ей в счастливые глаза. – Ты этого хотела для меня и дочери?

Не могу простить.

НЕ МОГУ!

– У вашей жены было слабое сердце. Вы не в курсе? – посмотрел на меня сквозь очки пожилой врач. Константин Петрович Морозов.

Именно он сообщил мне, что жена не пережила роды. Но ребенка спасли.

И теперь оказывается, что виной всему – Надино больное сердце.

– Откуда? Она сама не знала. Не жаловалась никогда.

– Знала.

– Знала? – обескураженно переспрашиваю.

– Полное обследование еще в самом начале беременности выявило патологию. Надежда обещала мне, что расскажет вам сама…

– Не рассказала…

От бессилия сжимаю кулаки.

Почему, Надя? Почему? – мысленно обращаюсь к ней. – Не доверяла, боялась? Чего?

Я же любил тебя! Мы жили хорошо, на зависть всем. В любви и согласии. Повода для ссор даже не было.

И она… утаила…

Почему?

– Возможно, потому что хотела родить этого ребенка? – ответил врач.

Видимо, вопрос я задал вслух.

– Ценой своей жизни?

Не понимаю!

Она добровольно оставила меня! Здесь, на земле! А сама…

Мне невыносимо без нее. Мое сердце остановилось в тот же день. Я умер вместе со своей женой.

– Ради продолжения рода женщины готовы пожертвовать собой.

– Неужели ничего нельзя было сделать… до… родов. На маленьком сроке.

– Мы предлагали вашей жене прерывание беременности.

– Она отказалась…

Не спрашиваю. Констатирую. Она пожертвовала собой, родив мне дочку.

– Да. Сочувствую вам.

В груди вулкан из эмоций. Они сводят меня с ума.

Убираю фотографию на самый верх, к остальным рамкам, под новый комплект постельного белья, купленный Надеждой. С глаз долой.

От детской серенады хочется заткнуть уши.

– Что я не так делаю? – склоняюсь над орущим ребенком? – Что, скажи? – перекрикиваю дочь.

Сую пустышку, выплевывает. Красная от крика. Это нормально?

Врачи сказали, что ребенок здоров. А кричит… значит, что–то не нравится. Что? Если бы я знал.

Я так хочу спать, что чувствую себя пьяным. Стоит моргнуть, как перед глазами вертолеты, тело ведет, голова чугунная.

С трудом поднимаю отяжелевшие веки, встряхиваюсь.

Не спи, папаша! Сначала пусть уснет дочь! Когда–нибудь же она уснет?

Даю себе пять минут подзарядки, потом буду куда–нибудь звонить, спрашивать, что делать с орущим младенцем.

Куда звонить? Кому? В скорую или 112? Ночь на дворе.

Присев на пуф, кладу голову на руки, а те – на спинку кроватки. Если представить, что крик дочери – колыбельная, то очень даже неплохо «поет».

Просыпаюсь не столько от крика, я к нему уже привык. К дочкиной серенаде добавился еще один шум – требовательный стук в дверь.

Кого принесло на ночь глядя? Не ждем мы гостей.

– Докричалась? – выговариваю орущему ребенку. – Сейчас на нас кричать будут. Откроем или сделаем вид, что нас нет дома?

Глава 2

Аня

Ежусь от порывов ветра. Переминаясь с ноги на ногу, выдыхаю теплый воздух себе на грудь, под куртку, пытаясь согреться. Воротник поднят, молния застегнута до самого верха, руки засунуты поглубже в рукава. Не помогает. Холод пробирает до костей. Кожа вся в мурашках.

И не спрятаться никуда от ветра. Остановки новые и смешные: прозрачные и узкие. «Для людей». Там все равно уже занято.

Новый порыв ветра заставляет переступить с ноги на ногу и передернуть плечами. Я сейчас согласна на тулуп. И даже на фуфайку!

Дома есть старенький пуховик, ему уже года четыре, но выглядит он неплохо. Сапоги тоже добротные и шапка.

Но для зимней одежды еще не сезон, а чего–то промежуточного у меня нет. Было пальто, соседка отдавала дочкино, да из–за ветхой ткани быстро износилось.

Мимо остановки проходят две девушки, мои ровесницы. Смеются, о чем–то оживленно разговаривая. Им холодный ветер нипочем. Курточки у обеих хорошие, теплые. У одной синяя, у другой черная, дутая. Уши греют меховые наушники. Перчатки на руках.

Я не завидую, нет. Мне просто холодно.

Скорей бы добраться до дома.

Дом…

Дом для меня – это место, где тепло, уютно и пахнет вкусным чаем и печеньем. Где родные здоровые и улыбчивые. Куда хочется торопиться после учебы, делиться впечатлениями и чувствовать себя защищенной.

Но на деле у меня все не так.

С тех пор, как там живет Михаил, от уюта не осталось ни следа.

Автобуса долго нет. Меня трясет от пронизывающего ледяного ветра.

– Жесть дубак, да? – раздается сбоку.

Оборачиваюсь чисто из любопытства посмотреть кто такой участливый и к кому обращается. Встречаюсь с улыбающимися серо–голубыми глазами, опушенными густыми светлыми ресницами.

Оглядываюсь. Кроме меня и этого парня, что на голову выше меня, на остановке еще группа студентов, они стоят в стороне, под прозрачной крышей.

Ко мне обращается.

Не хочу я разговаривать!

Делаю вид, что ничего не слышала и не видела. Подхожу к краю дороги, выглядывая транспорт. Где же этот чертов автобус?

– Куртка у тебя не по сезону, – усмехается парень. – И кроссы летние.

– Это ты мне? – кидаю на него хмурый взгляд.

– Тебе. Закаляешься?

– Ага. Готовлюсь к моржеванию на Крещение, – отвечаю резко и невежливо, чтоб отстал.

На нем начищенные до блеска туфли, классические брюки, черное полупальто. Вокруг шеи намотан клетчатый шарф. Пижон. И на лицо смазливый. За ним, наверное, девчонки толпами бегают.

Не люблю таких.

Отхожу от него дальше.

– Пойдем хоть чай попьем, погреешься, – подходит и кивает на кафе через дорогу.

– Что тебе от меня надо? – ощетиниваюсь. – Чего пристал?

Он вдруг начинает разматывать со своей шеи шарф. Длинный, темно–синий, в клетку.

В процессе мелькает этикетка бренда.

– Иди сюда, – накидывает на мои плечи и быстро заматывает по самые уши.

– Ты что? Зачем? – дергаюсь.

И тут же прикрываю от удовольствия глаза, настолько эта вещица оказалась мягкой, теплой, уютной. И пахнет вкусно.

– Вот так. Теперь порядок.

А и пусть! Раз ему так захотелось.

– С–спасибо, – радостно стукнули мои зубы. – Я отдам. Скажи куда принести.

– Себе оставь, если хочешь, – усмехается.

– Он же мужской.

– Унисекс вообще–то.

– Дорогой.

– На распродаже взял. Копейки.

– Ладно, – сдаюсь я. – Уговорил. Спасибо еще раз.

– Должна будешь.

– Что?

Это он о чем сейчас? Он за кого меня принимает?!

Намереваюсь снять с себя шарф и вернуть его хозяину, но парень не дал мне это сделать. Успел перехватить мои руки.

Рывком вытягиваю ледяные пальцы из его теплых. Возмущенно распахиваю рот, чтобы высказать все, что о нем думаю.

– Тише, тише, не фантазируй, – считав мои мысли, засмеялся пижон, показав белые ровные зубы. У него еще и ямочки на щеках! – Ужин будешь должна. Когда у тебя свободный вечер?

У меня все вечера свободны. Подработку я еще не нашла.

Но вместо ответа, сдувшись, пожимаю плечами. Вот так сразу к случайному знакомству с резким переходом на ужин я не готова.

– Ладно, тогда давай обменяемся номерами, созвонимся и договоримся. Диктуй номер.

С этими словами молодой человек достал из кармана свой телефон. Черный, стильный с большим экраном. А мне свой убогий показывать не хочется.

К остановке наконец подъехал мой автобус. Как вовремя!

– Мне пора, – кричу, отступая, к открытым дверям. Меня толкают другие люди, торопясь зайти внутрь. – Спасибо за шарф, я верну! Обязательно верну!

– Зовут тебя как?

– Аня.

– А меня Андрей. Я тебя найду, Аня.

Неопределенно кивнув, скрываюсь в автобусе. Из–за рекламных постеров на стеклах не видно улицу и самого Андрея.

До самого дома прячу улыбку в случайном подарке.

Думала, пижонам несвойственно сострадание и тем более они не обращают внимания на серых мышек. Но я ошибалась. Андрей заметил, даже на свидание (свидание же?) пригласил.

Или просто пожалел?

Точно пожалел.

Вероятнее всего, вид мой был слишком жалким, и парень, не задумываясь, отдал мне свой шарф.

Может, ему мешал ждать транспорт стук моих зубов? Да нет, не настолько громко они стучали.

Просто помог, потому что сердце у него доброе. И шарфов у него, наверное, целый шкаф, девать некуда, вот и раздает направо и налево.

Ах, как бы мне хотелось, чтобы при следующей нашей встрече я была такой красивой, чтоб у него дух захватило. Чтобы не узнал даже. А я, такая вся деловая, модная, подошла бы и сказала: «Привет. Помнишь меня? Я Аня. Хочу вернуть тебе твой шарф». И он узнал бы меня и очень удивился переменам.

Размечтавшись, не заметила, как очутилась дома. И вот тут–то хорошее настроение как корова языком слизала.

Отчим дома.

С порога ударил неприятный запах перегара и пота.

По привычке задерживаю дыхание.

Сменив кроссовки на домашние шлепки, спешу к себе в комнату, чтобы там уберечь подарок от напитывания смрадом.

– Анька, ты что ль? – крикнул Михаил из кухни тяжелым басом.

Понятно, опять бухает.

Отвечать не собираюсь. Много чести.

Снимаю шарф, аккуратно сворачиваю его и прячу в куртку.

Живот сводит от голода. С утра я съела только пирожок в нашей столовой и выпила стакан чая.

Иду на кухню. В выходные покупала макароны, крупы. Можно сварить что–нибудь на ужин.

Михаил сидит на своем месте. Большой, грузный боров. Даже глазки такие же маленькие, узкие с редкими ресницами. Если бы он ухаживал за собой, мылся и брился чаще, можно было видеть в нем мужика, а так – животное. Свинья. По–другому язык не поворачивается его назвать.

Его место – между столом и холодильником. Вся кухня как на ладони. Любое перемещение в поле его зрения.

Пялится опять осоловелым взглядом, пока я кастрюлю достаю из нижнего ящика и пачку макарон из верхнего.

– Как дела, Анна? Двоек много наполучала?

Я вообще–то отличница. И в школе была, и в колледже учеба дается легко. Две сессии автоматами закрыла. А этот чуть ли не каждый день про двойки спрашивает. Терпеть его не могу.

– Нет, – выдавливаю из себя нехотя.

Наливаю воду из–под крана в кастрюлю, ставлю на плиту. Открываю форточку, потому что дышать нечем.

На столе стопки, корки, крошки и пустая консервная банка кильки в томате. От нее тоже воняет.

– Мама где? – спрашиваю, собирая все со стола в мусорное ведро.

– С утра дрыхнет, – кривится.

Убрав ведро под мойку, ухожу из кухни, чтобы не видеть противную рожу отчима, пока греется вода.

Мама спит в зале на диване. В цветастом халате, теплых носках. Темно–русые с проседью волосы торчат в разные стороны.

– Мам, – подхожу к ней, треплю за плечо.

Пьяная! От нее тоже несет.

– Мам, вставай, я макароны варю, сейчас кушать будем.

Бубнит что–то недовольное, не просыпаясь.

Возвращаюсь на кухню.

Но лучше бы я туда не заходила. И вообще не стоило в этот день дома появляться.

Глава 3

Аня

– Вик, – всхлипываю в трубку.

А ведь реветь не хотела. Репетировала перед тем, как позвонить подруге, дышала глубоко и часто, чтобы голос был твердым.

Не сработало.

Сорвалась, как только она ответила на звонок.

– Анька? Ты где? Что с тобой? Что случилось? – встревожилась подруга.

– Я из дома ушла, – голос дрожит.

Тыльной стороной ладони смахиваю со щек горячие мокрые дорожки. Неровно выдыхаю и отворачиваюсь от любопытных глаз других посетителей кафе. Хорошо, что среди них нет знакомых.

– Куда ушла?

– Совсем ушла. Не могу я там больше.

– Опять отчим шуточки похабные отпускал?

– Хуже. Приставал. Лапал.

В ушах стоят его омерзительные причмокивания и угрожающее «Никуда не денешься, вернешься, уж я с тобой поговорю как следует».

Старый извращенец! Мерзкий, поганый, дурно пахнущий! С противными свинячьими глазками, губами–пельменями и вечно сальными лохматыми волосами.

Меня передергивает от отвращения. Пятую точку до сих пор жжет от смачного шлепка Михаила, а ладонь – от пощечины об его небритую щеку. Мало я ему вдарила, но и этого хватило. Он так рассвирепел, когда я зарядила ему по морде, что я не на шутку испугалась. Схватил меня за руку, я чудом увернулась, бросилась прочь из кухни. Успела сбежать в свою комнату, запереть дверь, слава богу, догадалась еще год назад врезать замок.

Михаил стал ломиться в мою спальню, да так, что дверь начала ходить ходуном. Еще немного и снес бы ее. Я заорала, что вызываю полицию. Отчим почмокал под дверью, пригрозил «своими методами воспитания», грязно выругался, плюнул и ушел обратно на кухню. Загремел кастрюлей. Запахло сгоревшими макаронами.

А я быстро покидала документы и кое–какие вещи в спортивную сумку и сбежала.

Рука чуть выше запястья болит. На коже проступают синяки.

– А мать? – спрашивает Вика спустя паузу. Она тоже в шоке.

– Спит она. Пьяная. Будь она трезвая, он бы не посмел…

– Вот урод. Ты где сейчас?

– В кафешке напротив моего дома.

Бывшего дома! Но туда я ни за что не вернусь. Если только мать выгонит отчима или он сам сдохнет. Ни первое, ни второе, увы, не сбудется в ближайшее время. Мать за этого мерзавца держится обеими руками, прикрываясь тем, что без мужика женщине жить трудно, а на мои жалобы выставляет виноватой меня же. Ревнует.

Он здоровенный бугай. У него даже зубы никогда не болели, не говоря уже о чем–то другом. Лет до ста точно доживет.

Сквозь стекло с дождевыми потеками смотрю на дом напротив. Дом, где я жила с рождения. Половина квартиры по документам принадлежит мне, но жить я там больше не могу. И раньше это был ад, а теперь…

В окнах темно, только в кухне горит свет.

Ждет, боров поганый, когда я вернусь.

А я не вернусь! Ни за что!

Раньше я терпела его похабные шуточки, старалась не замечать жадных липких взглядов, пыталась быть тихой и незаметной. Никаких откровенных нарядов, красивых причесок, макияжа. Даже помадой не пользовалась, чтобы не привлекать внимания отчима.

Но он все равно меня видел! И ждал.

Ждал, когда я стану совершеннолетней. Пытался понравиться – комплименты, конфетки. Я его не могла терпеть с первого дня появления у нас дома. Когда мать забыла про меня и вся погрузилась в новые отношения.

Потом я выросла. Он осмелел. Начал намекать, пошло шутить, трогать! А когда мы оставались наедине – зажимать и лезть с поцелуями!

Я вырывалась, жаловалась матери. Она ругала меня.

Меня!

Собственную дочь!

Что я наговариваю на Михаила. Что он хочет стать мне настоящим отцом. А я неблагодарная!

Последний год я приходила домой только ночевать. Все остальное время – на учебе или случайных подработках. Бралась за все подряд, лишь бы накопить на съем квартиры или комнаты. Просила общежитие, но городским не дают.

Пришла сегодня пораньше домой… Лучше бы вообще не приходила.

– Ладно, дуй ко мне, диван в твоем распоряжении, – вырывает меня из грустных мыслей подруга. Она единственная, кто в курсе подробностей моей жизни.

– Спасибо, Вика! – от благодарности за приглашение щиплет глаза. – Пара дней меня спасут! А потом я что–нибудь придумаю.

– Живи сколько хочешь. Только у меня тут это… – мнется подруга.

– Что?

Неужели у Вики кто–то в гостях? Тогда я буду лишней. Не хочу доставлять неудобства. Но просить помощи больше не у кого. Перебрала номера в контактах, отмела всех сокурсниц. Родственников, кроме матери, у меня нет.

– Да так, ничего. Жду.

– Вик, если я буду мешать, то…

– Никому ты не будешь мешать, – перебила подруга. – Нам самим бы поспать дали.

Не понимаю, о чем она, но спросить не успеваю, Вика сбрасывает звонок. Идти кроме подруги больше некуда. И денег на съем жилья нет. Я скопила немного, но два месяца назад мать сильно простудилась, потому что спала пьяная с открытым балконом. Пришлось потратиться ей на лекарства. У нее самой денег не было, а что там у Михаила я даже не спрашивала. Потом еще оплатила коммуналку, купила продукты.

На данный момент у меня на карточке чуть меньше двух тысяч, а до стипендии еще неделя. Которой тоже ни на что не хватит.

Беру спортивную сумку с вещами – все, что успела собрать на первое время. Не глядя по сторонам, иду к выходу. Мне кажется, все на меня смотрят и жалеют. Как будто у меня на лице написано, что я теперь бомж.

Втягиваю голову в плечи, максимально пряча лицо в чужой клетчатый шарф.

На улице зябко, моросит ледяной дождь, осень сырая и ветреная.

Надеваю шарф на голову, перекидываю лямку сумки через плечо. Спрятав руки в рукава, иду в сторону остановки.

Еще полчаса и город погрузится в темноту, хорошо, что не слишком поздно, а то пришлось бы тратиться на такси, чтобы добраться до Вики.

Глава 4

Аня

С Викой Ивановой мы знакомы еще со школы. Изначально она училась в параллельном классе, потом, после седьмого, произошло распределение. Так, сидя за одной партой, начали общаться и дружим до сих пор.

Вика после школы пошла на курсы косметолога, а я – в педучилище. Подруга давно работает и полностью себя обеспечивает, даже позволила себе снять отдельную квартиру, а у меня всего лишь второй курс, мать–алкоголичка и ненавистный отчим.

К тому времени, как я добираюсь до дома Виктории, на улице окончательно стемнело и похолодало. Только желтые окна многоэтажек приветливо мигают сквозь жухлые листья вязов.

Надо было забрать зимний пуховик и сапоги. Курточка, в которой я ушла из дома, для такой погоды слишком тонкая, кроссовки легкие в сеточку. Когда сбегала, ни о чем не думала, кроме как быстрее скрыться с глаз Михаила.

Когда теперь смогу явиться домой – неизвестно. Если только караулить, когда Михаил куда–нибудь уйдет.

Это несправедливо! – вспыхивает во мне обида.

Квартира записана на меня и мать, отчим там вообще никаким боком, даже не прописан, а я не могу там жить. И управу на Михаила тоже не найти. Изворотливый жук. Стоит мне начать на него жаловаться матери, он во всем выставляет виноватой меня – якобы я его соблазняю. Мать бесится и… ненавидит меня. А я… ее.

За нелюбовь.

Отца своего я не знаю. По словам матери, он был командировочным. Месяц снимал комнату в бабушкиной квартире, а когда уехал, мама узнала, что беременна. Врачи запретили делать аборт. Адреса моего отца никто не знал.

Так родилась я.

Мой биологический отец не знает о том, что у него есть дочь.

Я часто думала о том, какой он, где живет, чем занимается. Возможно, у него есть семья, дети. Мои сестры и братья. Вот бы посмотреть на них. Просто посмотреть.

Всегда чувствовала себя лишней, ненужной, обузой. Мать говорит, внешне я похожа на своего отца, наверное, поэтому у нас никогда с ней было близких отношений. Она на всю жизнь затаила на него обиду, что он ее бросил. Дома ни одной его фотографии. Я даже фамилию его не знаю. Мать записала на свою девичью. Отчество дедушкино.

Одна бабушка меня жалела и по–своему любила. Когда мне было двенадцать, ее не стало. А через год мать сошлась с Михаилом, и я опять мешала. Матери. Но не ее мужику. Поэтому старалась быть тихой и незаметной. Училась хорошо, до ночи пропадала в библиотеке, лишь бы не идти домой. После окончания школы поступила в педколледж.

Со временем желание узнать своего биологического отца пропало. Если ему не интересна женщина, с которой когда–то у него была связь, то ребенок, который получился в результате, и подавно ему не нужен.

Перед дверью подруги грею ледяные пальцы дыханием, нажимаю на звонок.

Вика открывает практически сразу. Окинув меня сочувствующим взглядом, качает головой. И… порывисто обнимает.

Как родной мне человек. Как сестра, которой у меня никогда не было, но о которой я всегда мечтала. Помню, когда была маленькой, просила маму купить мне сестренку.

Не купила.

Объятия Вики рвут во мне какую–то струну. Меня прорывает. Все, что копила в себе, вырывается наружу в виде громких рыданий с подвываниями.

– Ну–ну, чего ты, Анютка? – Вика ласково гладит меня по спине. – Вот увидишь, все еще наладится.

Я не верю. Я устала надеяться. Каждое утро просыпалась с верой, что день будет лучше прежнего, а получается наоборот.

Бездна какая–то. Бездонная и беспросветная.

Подруга терпеливо ждет, когда я проревусь, затем снимает с моего плеча сумку, тащит ее внутрь квартиры.

– Проходи, раздевайся, сейчас покажу тебе где что и чай поставлю. Тебе надо согреться, не дай бог простынешь.

Сняв обувь, шарф и куртку, иду следом за ней. После лавины слез и истерики на душе стало легче, только немного трясет от холода. Я промокла насквозь, пока дошла до Вики.

Подруга ведет меня в комнату, которая служит залом. Тут окно с балконом, телевизор на стене, диван, журнальный столик. Я была здесь в гостях несколько раз.

– Вот твой диван, устроишься тут, – оставляет на нем сумку.

– Да я хоть на коврике, – шмыгая носом, улыбаюсь и стираю рукавом новый поток слез.

– Подушка, одеяло и белье внутри, – Вика приподнимает сидушку, показывая отсек для вещей. – Шкафа, правда, нет. Я хотела встроенную стенку, но дорого, блин, так что пока так… – сетует подруга, виновато разводя руками.

– Что бы я без тебя делала, Вик? Ночевала бы на лавочке или вернулась бы домой…

Второе точно нет!

– Давно тебе, Анюта, оттуда уйти надо было. Молодец, что мне позвонила. На неделе хозяйка придет квартиру проверять и за деньгами, попрошу, чтоб разрешила тебе остаться. Вдвоем веселее будет. Но оплата пополам, – поднимает вверх палец.

– Договорились! – сглатываю комок, подбирающийся к горлу. Не верится, что одним звонком подруге решилась моя глобальная проблема. – Я найду работу, буду платить.

– Когда найдешь, тогда и заплатишь. Давай, иди мой руки и на кухню приходи, будем твое новоселье отмечать. У меня конфеты с ликером есть, клиентка подарила.

Вика красавица. У нее блестящие черные волосы до плеч, аккуратные брови с красивым изгибом, чуть вздернутый носик и пухлые, слегка подкачанные губы. Она настолько красива, что краситься не надо. Ну и ручки ухоженные, с красивым маникюром. А как иначе, если она делает людей красивыми.

Ростом и комплекцией мы с ней одинаковые, только она яркая, а я невзрачная серая мышь с русыми волосами, собранными в хвостик.

Иду в ванную.

На полках нет пустого места – все в баночках, скляночках, флакончиках…

– М–м–м! – стону от удовольствия, подставив ледяные руки под струю горячей воды.

Чуть согревшись, привожу себя в порядок, выхожу.

Вика на кухне накрывает на стол. Греется чайник.

– Давай помогу.

– Ага, – подсовывает мне разделочную досточку, нож и палку сырокопченой колбасы. – Я не готовила сегодня, бутербродов сейчас наделаем, чаек заварим.

Сглатываю голодную слюну и режу тонкими ломтиками. Подруга режет сыр.

– Ого. Это он тебя так? – поднимает мою руку, разглядывая свежие синяки от пальцев. – Отчим?

– Угу, – прячу их, натягивая рукав.

– А если в полицию на него заявить? За домогательство?

– Кто мне поверит? Да и не хочу я грязи. Матери еще достанется…

– Тихо! – поднимает нож вверх. Прислушивается. Я тоже. – Слышишь?

Глава 5

Аня

– Слышишь? – Иванова замирает с поднятым ножом в руке.

Прислушиваюсь.

– Писк какой–то, – смотрю на подругу.

– Во–от, – кивает, – из–за этого писка спать невозможно. И не только мне. Весь подъезд мучается. Идем.

Вика кладет нож, идет из кухни.

– Куда?

Сгораю от любопытства.

– Идем, идем, – манит рукой, приглашая следовать за собой.

Ведет меня к себе в спальню.

Кручу головой, осматриваясь. Не видела эту комнату после ремонта.

– Как красиво и уютно тут стало.

Белые в серебристый цветочек обои, красивый тюль на окне, плотные серебристые шторы. Кровать изголовьем к стене, тумбочка с торшером, на полу ковер с длинным мягким ворсом, в углу фикус.

– Еще тихо было бы, – ворчит подруга. – Хотела шумоизоляцию сделать, да квартира не моя, да и дороговато.

Тут действительно писк громче. Не могу понять откуда звук.

С немым вопросом обращаюсь к Вике.

– Ребенок там у него. Девочка.

– Ребенок? У него? – ничего не понимаю.

– Да мужик там живет. За стенкой, – поясняет, показывая на стену напротив. – У нас с ним спальни смежные, черт бы побрал эту планировку! Раньше–то он с женой жил, спать не давали совсем другими звуками, ну ты понимаешь, – Иванова многозначительно поиграла бровями. – Короче, жена его при родах умерла, а он вот – с ребенком. Пока похороны, то, се, малышка в роддоме была, а теперь вот – дома. Мне кажется, она у него совсем не спит. Пищит днем и ночью то тише, то громче. Я уже беруши себе купила, потому что спать невозможно. Хотела в зал перебраться, но там диван неудобный, а спальню сделать планировка не позволяет, да и хозяйка будет против.

– О боже! – ужасаюсь, представив, какое горе у мужчины и новорожденной малышки. – Он что – совсем один? А родственники, друзья?

– Не знаю. Никого не видела. Он раньше видный мужик был, я даже флиртовала с ним, думала – ну вдруг… А он нет, кроме жены никого не замечал. Смотрел на нее такими глазами… Хотела бы я, чтобы на меня так же смотрели. Как на богиню. И ноги чтоб целовали. И руки. И вообще везде, – коротко хихикает, но тут же принимает серьезный вид. – Короче, недавно встретила его, – пальцем Вика показала на стену, имея в виду соседа, – не узнала. Подумала, бомж какой к нам в подъезд забрел. Хотела участковому звонить, жаловаться, пригляделась – сосед… Оброс, постарел, даже не поздоровался. Да–а, незавидная судьба у обоих.

– Может, ему помощь какая нужна? – прислушиваюсь к писку.

Он не прекращается ни на секунду.

– Да ему уже весь подъезд помощь предлагал, отказывается. Нелюдимый стал. Замкнулся. Мне кажется, он того, – Вика покрутила пальцем у виска, – тронулся от горя. Еще немного и терпение мое лопнет. Сама лично позвоню в опеку, пусть делают уже что–нибудь с ними. Ладно, пойдем обратно, есть охота.

Возвращаемся на кухню.

Машинально режу колбасу, а сама слушаю жалобный плач ребенка. Сердце щемит от этого звука.

Помню, бабушка рассказывала, что мать меня оставляла маленькую одну, а сама уходила куда–то. Ба придет к нам в гости, я стою в кроватке, мокрая, зареванная, с соплями до колен. Иногда даже с сорванным голосом. Она говорила, что пугала мать, что пожалуется куда следует и меня заберут в детдом. В итоге, забрала меня к себе сама. А спустя какое–то время и мать к ней вернулась. Надоело по съемным квартирам скитаться. Но я помню, что она все равно, бывало, пропадала.

Как хорошо, что у меня была бабуля. Она меня любила.

– Ты режь, режь, – Вика подталкивает локтем.

– Прости, задумалась.

Чайник, вскипев, отключился. Хозяйка разлила кипяток по кружкам, кинула по пакетику заварки.

Я закончила с нарезкой, начала собирать бутерброды.

Из головы не идет история Викиных соседей, а между тем девочка продолжает плакать. Не могу не думать о ней. Сердце кровью обливается. Страдает же малышка.

– Ешь давай, – подруга двигает ко мне ближе тарелку с едой. Берет сама.

Едим в относительной тишине.

Жую бутерброд, не чувствуя вкуса.

Я переживаю, что вся такая бедная, несчастная, нелюбимая, а оказывается, есть люди, которым намного хуже, чем мне. Не знаю, как вдовцу за стенкой, а его дочке так точно очень плохо. Она маленькая совсем, а мамы у нее уже нет. Она никогда не услышит ее голос, не почувствует ее запах, не говоря уже о грудном молоке.

Я к своей матери не питаю родственных чувств, но она у меня хотя бы есть.

Как несправедлива судьба!

А вдруг ее отец ее не кормит? Может, с ним самим что случилось, а никто не реагирует…

– Ты, Анютка, тоже себе беруши купи, а то реально невозможно спать, – отвлекает меня из раздумий Вика.

– Ребенок сильно плачет, – слышу, как поменялся писк на надрывный плач. – А вдруг с ее отцом что случилось, а малышка одна или…

– Ну, иди, проверь, – скептически хмыкает подруга.

– Пойду, – вдруг решаюсь. – Мало ли…

– Ты серьезно, что ли?

Вике хватает одного пристального взгляда в мои глаза, чтобы понять, что я не шучу. Она закатывает глаза к потолку, качает головой.

– Да не откроет он тебе. А если откроет, не пустит или вообще пошлет.

Пусть не пустит. Пусть пошлет. Главное, чтобы был жив и в себе.

Я уже у порога и сунула ноги в тапки, на которые указала Вика.

– Какая квартира?

– Сорок третья. Анюта, ты только недолго. Завтра вставать рано.

– Ага.

– Если что, я замыкаться не буду, сама потом закройся.

– Ладно.

Вылетаю на площадку. Пробежавшись взглядом по номерам соседних квартир, вижу сорок третью и решительно нажимаю на звонок. Прижимаюсь ухом к двери, прислушиваясь. Ребенок кричит, ничего не происходит.

Глава 6

Аня

Вылетаю на площадку. Пробежавшись взглядом по номерам соседних квартир, вижу сорок третью. Она рядом с Викиной.

Решительно давлю на звонок. Прижимаюсь ухом к двери, прислушиваясь. Ребенок кричит, ничего не происходит. Может, звонок не работает или отключен.

Стучу. Еще раз. Громче. Дольше. Нетерпеливо.

Дверь распахивается неожиданно, едва не сбив меня с ног.

Отскакиваю, таращась на хозяина сорок третьей.

Шкафообразная фигура стоит в темном коридоре, и первая моя осознанная мысль – бежать. Потому что эта фигура внушает неконтролируемый страх.

– Ну? – звучит глухой и недовольный голос.

Какой огромный мужик. Он вообще человек? Обросший, весь в черном и смотрит недобро.

Я забыла, зачем долбилась в его дверь!

Вытаращив глаза, изображая рыбку, брошенную на сушу, делаю шаг назад. Чувствую, как пятки виснут в воздухе – я встала на самый край лестницы. Еще чуть–чуть, достаточно дуновения сквозняка и…

Но тут же сквозь грохочущий пульс в ушах слышу детский крик. И страх притупляется. Шагаю вперед.

– У вас ребенок плачет… громко… – решительно заглядываю под руку гориллы в квартиру. Там тоже темно.

– Ну?

– Грыжу накричит, лечить трудно.

– Ну?

Заладил…

Других слов не знает или оглох уже?

Мысленно сжав страх в кулак, зажмуриваюсь и… была не была!

Юркаю под руку гризли.

В чужую квартиру.

Как в горящую избу.

Ща–ас как схватит за шкирку, да как вышвырнет…

Но нет, не чувствую, чтобы кто–то ловил или орал вслед.

Приоткрываю один глаз, чтобы сориентироваться. Второй. В полумраке вижу свет из дальней комнаты. Той самой, что смежная со спальней Вики. Оттуда доносится надрывный плач, и туда несут меня ноги.

Запоздало думаю, что в квартире может быть кто–то еще кроме хозяина и младенца. И что врываться в чужую квартиру без разрешения нельзя. Но этот плач… Он перекрывает всё.

Влетаю в комнату. Взглядом выхватываю кроватку с балдахином и подвесной музыкальной игрушкой, которая в данный момент крутится без звука.

В кроватке лежит, машет ручками и кричит маленький красный комочек. Контрастно смотрится белый памперс на тельце малышки.

– Маленькая девочка, – наклоняюсь к малышке, поглаживаю ее по памперсу. Она, услышав чужой голос, притихла, прислушиваясь. – Здравствуй. Какая ты хорошенькая, – улыбаюсь ей, а у самой сердце сжимается от жалости и несправедливости судьбы. – Не плачь, маленькая моя. Ты такая красивая…

Трогаю ее пальчики. Они сжимают мой палец. Теплые, значит, ребенок не замерз, плачет по другой причине.

Беззубый ротик вот–вот разразится новой порцией крика.

– Тише, девочка, тише, сейчас мы разберемся, что с тобой. Да?

– Она голодная, наверное, – поднимаю глаза на ее отца.

Гризли прошел следом за мной, встал в проходе, смотрит зверюгой, что я делать собираюсь. Одно неверное движение и кинется.

Но при дочке, наверное, не посмеет.

Ага. Она кроха совсем.

А он сам темный, стоит в темноте, один силуэт вижу.

Страшный какой.

Пожимает плечами.

– У вас врач был? После выписки из роддома к вам должна была прийти патронажная сестра.

– Была.

Уже хорошо.

– Она должна была оставить вам график кормления.

– Там. На кухне, – взмахивает головой.

– Когда вы кормили дочку в последний раз?

– Час назад, – оглянувшись назад, видимо, чтобы посмотреть на время, ответил.

– Возможно, смесь не подходит, поэтому животик болит. Или газики…. А может быть она пить хочет или… – вспоминаю, что еще может быть, – или она вздрагивает во сне и пугается, надо пеленать.

Да что с ним говорить? Стоит чурбаном бесчувственным, плечи опустил. Такой не кинется.

– Мне нужно помыть руки. А вы пока возьмите дочку на руки, пусть она почувствует, что не одна.

А то бросил тут ее одну, ори сколько хочешь.

Шмыгаю мимо него в сторону ванной. Благо, планировка стандартная, где она примерно находится знаю. И даже нахожу выключатель.

Быстро мою руки. Намыливаю, смываю, снова намыливаю.

Когда я училась в десятом классе, у нас на площадке почти год жила семья с маленькой девочкой, такой же крохой Варенькой. Ее мама как–то попросила помочь ей, я согласилась. Тетя Лена многому меня научила в уходе за малышкой. Сейчас эти знания как раз пригодятся. Вот, например, это – дважды помыть руки, прежде чем брать ребенка.

Поднимаю глаза, смотрю на себя в зеркало. Оно отражает блеклую девушку с красными от волнения щеками и обветренными губами. В расширенных черных зрачках с зеленой каемочкой – страх вперемежку с решительностью.

– Во что ты ввязываешься, Анечка? Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, – разговариваю со своим отражением.

Мне просто жаль ребенка, – оправдываюсь. – Малышка не виновата, что у нее нет мамы. А папа…

Главное, чтобы папа был вменяем. В конце концов, я просто хочу помочь крохе. Это неправильно, что она так много кричит. Я даже не уверена, что у меня получится, но не сидеть же сложа руки, терпеть страдания ребенка. Она, вон, опять заходится криком.

Попробовать стоит.

Вытирая руки о полотенце, быстро осматриваюсь. На полках стоят женские баночки – шампуни, бальзамы, гели, кремы… Как будто их хозяйка живет в этом доме…

Мужской шампунь, гель для душа, пена для бритья.

В ванной стоит детская ванночка. На ней еще этикетка из магазина.

Он не купал малышку?

На стиральной машине кусок детского мыла, шампунь, мочалка и стопка пеленок. Все новенькое, в упаковках.

Сама стиральная машина закончила стирку и мигает огоньком.

А ребенок все плачет. Жалобно так, устало.

Что это за отец такой, что не знает, что с собственным ребенком делать?

Я все понимаю, у него горе, но ведь у маленькой девочки тоже! И ей в сто крат тяжелее! Она только плакать и умеет.

Вика говорила, ему соседи помощь предлагали, почему отказался?

Несусь обратно в детскую.

Папаша на руки малышку так и не взял. Вообще с места не сдвинулся. Я уже начинаю подозревать, что подруга права и ее сосед реально умом тронулся.

– Поставьте чайник, пожалуйста, нам нужна кипяченая вода.

Приходится командовать, а не просить. По–другому он, видимо, не понимает. А тут услышал, ожил и ушел.

Глава 7

Аня

– Иди ко мне малышка, – осторожно, придерживая головку, беру плачущую девочку на руки.

Воркую с ней, устраивая ее на левой руке, придерживаю правой. Прижимаю к себе. Покачиваю.

Надо же, руки помнят, как обращаться с младенцем!

– Вот так. Удобно тебе, хорошая моя?

Малышка затихает, прислушиваясь к моему голосу. Чмокает губками, инстинктивно ищет грудь, бьет меня кулачком. Меня топит нежностью к этому крохотному существу. Как? Как можно позволять ей плакать?

– Тебе просто хотелось на ручки? – улыбаюсь ей, подушечками пальцев поглаживаю пухлые щечки. – Надоело лежать в кроватке? Скучно стало? А–я–яй, никто девочке внимания не уделяет…

Это камень в огород ее отца! Он вернулся, занял опять место в проходе и так же без эмоций наблюдает за мной. За нами. Молча.

Никаких отцовских инстинктов не замечаю в нем. Уверена, он с роддома такой чурбан с ребенком. Бессердечный, чёрствый сухарь!

– Не плачь, куколка. Сейчас мы с тобой поедим. А нет, твой папа сказал, что ты уже кушала. Значит, водичку попьем или просто погуляем, да, моя хорошая? Как тебя зовут?

– Как зовут вашу дочку? – приходится обратиться к истукану.

– Никак.

– В смысле никак?

Пожимает плечами.

– Ребенку нужно имя. Вы же ждали свою дочку, выбирали имя…

Прикусываю язык.

Что–то страдальческое мелькает в темных глазах мужчины.

Я задела его за больное. Он совсем недавно потерял жену, рана еще свежая, воспоминания болезненны. Здесь все напоминает ему о прошлом, где он был счастлив. Он тоскует очень.

Вика говорила, что он любил жену. Сильно любил.

Они вместе ждали рождение ребенка. Мечтали. Планировали растить ее вместе.

А теперь ее нет.

И даже дочка, плод их любви, не может затянуть его рану, растормошить, отвлечь.

Я не имею права осуждать его за бесчувственность.

– Мне так жаль… – произношу шепотом, не смея отвести взгляд от лица великана. Реально жаль. Так жаль, что в горле застревает ком, а из глаз вот–вот брызнут слезы.

– Вера… – с трудом выдавливает из себя мужчина.

– Что? – моргаю часто–часто, пытаясь вкатить слезы обратно, но все равно приходится отвернуться, чтобы смахнуть капельку со щеки плечом.

– Дочку зовут Верой.

– Вера, Верочка. Какое красивое имя, тебе идет, – сглотнув ком и улыбнувшись, снова обращаюсь к девочке.

Гуляем с ней по комнате. Покачивания на руках действуют успокаивающе на малышку.

– Вы ее купали сегодня? – спрашиваю ее отца.

– Нет.

– А вчера?

Стоит, хлопает ресницами.

Кого я спрашиваю, – мысленно закатываю глаза.

Ванночка с этикеткой до сих пор!

– Нужно искупать. Наберите ванночку. Градусник у вас есть?

Вопросы задаю машинально. Ответа не жду.

Шарю глазами по комнате. Градусник в виде оранжевой рыбки лежит в прозрачном пластиковом чемоданчике с сосками и погремушками.

С ребенком на руках по–хозяйски лезу в чемоданчик, достаю рыбку, протягиваю ее горе–папаше.

– Температура воды должна быть тридцать шесть градусов. Идите уже!

Странно, но гризли слушается. Этот огромный мужчина, по возрасту прилично старше меня, выполняет мои команды, не пререкаясь.

Спустя минуту слышу шум воды.

– Папа сейчас наберет Верочке водички, будем купаться, да? – улыбаюсь, глядя на лупоглазую малышку. – Будет наша девочка чистенькой, спать будет долго–долго, крепко–крепко, да, моя хорошая?

Глазки у нее еще темно–синие, реснички редкие, с засохшими корочками. Из–за них Верочке тоже может быть дискомфортно.

На самом деле, причин для плача у малышки множество. Взять хотя бы то, что ее давно не купали. Она может хотеть пить. Или просто внимания, родительского тепла, ласки.

Поглаживаю ее по головке. Волосики редкие, светленькие, мягкие как пух.

– Идем, посмотрим, как там у папы дела?

Папа навис над ванной, смотрит, как в ванночку набирается вода.

Какой же он большой! Всю ванную занял. А дочка у него совсем крошечная, от силы килограмма четыре. Пупсик.

– Послушайте…

Из–за шума воды мужчина меня не слышит. Дотрагиваюсь до его локтя. Вздрагивает. Переводит на меня мутный взгляд. Такое ощущение, что он просто спал стоя и с открытыми глазами.

– Не знаю, как вас зовут…

– Николай, – заторможенно отвечает.

– А я Аня. Я в сорок второй квартире живу, у подруги. Мы с вами соседи, – не знаю, зачем ему эти подробности. Хватило бы просто имени. – Николай, воды слишком много.

С недоумением собирает свои густые брови домиком.

– Сантиметров десять–пятнадцать достаточно, – показываю пальцами сколько нужно.

– Мгм.

Закрывает кран. Приподняв один край ванночки, сливает часть воды.

– Отлично, – одобряю количество. Проверяю рыбку, температура та, что надо. – Марганцовка есть?

Вижу, опять не понимает.

– Купите завтра. И травки еще всякие, посмотрите в интернете, какие можно, или в аптеке спросите. Будете в воду при купании добавлять. Для кожи младенца полезно и для крепкого сна. А теперь будем купать вашу девочку. Положите на дно ванночки пеленку и помогите снять памперс.

Огромный гризли Николай слушается меня, мелкую, беспрекословно. А мог бы рявкнуть, выгнать…

Видимо, совсем ему плохо, раз разрешает командовать.

Подсказываю ему как свернуть пеленку. Отодвигается, давая мне доступ к ванночке.

У Верочки расширяются глазки и застывает удивление на личике, когда я осторожно опускаю ее в воду.

Страх, что не получится, запихиваю куда поглубже. Девочке во сто крат хуже, чем нам, взрослым, и ее здоровье полностью в руках ее отца и… сегодня, сейчас в моих тоже.

– Вот так…

Кошусь назад, проверяю тут ли Николай. Он стоит сбоку, перекрывает своим мощным телом свет от лампочки.

– Нужно придерживать ребенка одной рукой: головка должна лежать у вас на запястье, видите? Погружайте малышку в ванну постепенно, вода не должна подниматься выше груди.

Вспоминаю, как купала свою дочку тетя Лена. Вроде все делаю правильно.

Свободной ладошкой черпаю водичку, поливаю на грудь, животик девочки. Верочка чувствует себя хорошо, радостно дергает ручками и ножками, будто хочет поплыть.

– Мочалку подайте, пожалуйста. И шампунь.

Сзади тишина.

Оборачиваюсь. Николай стоит, прислонившись к косяку.

Спит.

Глава 8

Аня

Купаю девочку сама, молясь только об одном: чтобы Николай под действием крепкого сна не рухнул на меня и Верочку. Но он, слава богу, приклеился к косяку. Сросся с ним.

Все равно поглядываю на него с опаской.

Девочке определенно нравится купаться. Она улыбается, что–то детским своим языком изображает, плюхает ручками и ножками, слушает мой ласковый голос. Мне кажется, она все–все понимает, каждое мое слово, реагирует на улыбку. Хорошенькая такая. Куколка.

Улыбаюсь ей, разговариваю, а у самой ком в горле, и сердце сжимается. Мамы нет, папа явно не готов растить и воспитывать малышку.

Если нагрянет опека…

Неужели у Николая нет родителей, других родственников, чтобы помогли хотя бы первое время?

Кошусь на мужчину. Ему самому помощь нужна. Как ребенок тоже. Только большой очень.

Зову его еще несколько раз. Бесполезно. Не пинать же его? Руки заняты ребенком.

Искупав малышку, вытаскиваю ее, крепко прижимая к себе. Мгновенно сама становлюсь мокрой. Без помощи сложно одной держать ребенка и одновременно укутывать его в банное полотенце. Кое–как справляюсь.

А мужчина все так же стоя спит.

– Николай, – тереблю горе–папашу за предплечье. – Николай, – приходится звать громче, – мы помылись. Дайте пройти.

Открыв глаза, тупит некоторое время. Обводит влажное помещение мутным взглядом.

Глаза у него темно–карие. Почти черные. Ресницы длинные, густые. И тонкие лучики усталости на лице.

– Я что, заснул? – хриплым от сна голосом спрашивает.

– Да. Вы все пропустили. Верочка накупалась, теперь я попробую ее уложить спать. Можно пройти?

Он будто не слышит. Трет лицо ладонями, проводит по прилично отросшим волосам пальцами. Только после этого более–менее осмысленным взглядом смотрит на меня. Как будто первый раз видит.

Без каких–либо эмоций переводит взгляд на кулек в моих руках с румяной чистенькой мордочкой, молча отодвигается, освобождая проход.

Выходим из ванной.

Несу малышку в ее комнату. На пеленальном столике осторожно раскрываю, делаю легкий массаж. Девочке нравится.

Каждое свое действие комментирую, а Верочка слушает и все–все понимает. Мурлычет что–то себе под нос, улыбается.

Расчесываю ее шелковистые волосики щеткой.

– Умненькая девочка. Красавица!

Надеваю на нее памперс, поверх – легкий комбинезончик–слип, шапочку с ушками в тон ему. Получилась милая куколка. Пупс.

Мокрая футболка неприятно холодит кожу и липнет к телу. Это такие мелочи. Зато ребенок больше не плачет.

Спиной чувствую присутствие мужчины. По шумному сопению понимаю – не спит.

– Нужна бутылочка с кипяченой водой. Сделаете? – не оборачиваясь, спрашиваю.

Не хочу светить мокрой одеждой, стесняюсь.

Через пару минут приносит.

Верочка жадно пьет водичку. Глазки слипаются. Туго пеленаю ее, а потом ношу по комнате на руках, укачивая и напевая простую мелодию.

Николай куда–то делся.

Не удержавшись, дарю уснувшей малышке нежный поцелуй в лобик, кладу ее в кроватку, укрываю тонким одеялом со зверушками.

Тушу большой свет, оставив ночник.

Еще немного любуюсь спящей девочкой. На сердце радостно, что она успокоилась и теперь даже улыбается во сне.

Выхожу из комнаты, не до конца прикрыв дверь.

В ступоре останавливаюсь от представшей моим глазам картины.

Отец малышки спит на диване. Не разделся. Будто просто присел, но сон его сморил, и он завалился на подушку, согнув ноги в коленях.

Сколько он без сна, раз его без конца рубит? Очевидно, очень–очень долго.

С минуту разглядываю заросшее бородой лицо, пытаясь представить его без нее. Наверное, он красивый. И не настолько стар, как мне показалось изначально. Просто из–за усталости на лбу, переносице и возле глаз собрались морщинки, плюс щетина, все это прибавило ему лет десять.

Бедолага, – качаю головой и укрываю пледом, тушу свет.

Выхожу из комнаты, осматриваюсь.

Справа по коридору еще одна дверь, подозреваю, там спальня. Не знаю, что мной движет, возможно, простое женское любопытство, но я оглядываюсь на Николая, проверяя спит ли он.

Спит.

На цыпочках подхожу к закрытой двери.

В груди барабанная дробь, ладошки потеют, по спине холодок.

Не знаю, что увижу там, боюсь, но ничего не могу с собой поделать, толкаю дверь.

Заперто!

В какой–то степени чувствую облегчение, что она закрыта, с другой стороны – просто так обычные комнаты не запирают.

Иду на кухню. В раковине гора посуды, на столе упаковки из–под китайской лапши, пиццы и банки с детской смесью. Несколько детских бутылочек в упаковке и после смеси.

Замечаю, что бутылок после алкоголя нет. Даже в мусорном ведре, что стоит в шкафу под раковиной, пусто. Ну, хоть не пьет, не заливает горе алкоголем.

А вообще кухня красивая, уютная, несмотря на беспорядок. С белыми занавесками на окне и жалюзи. Герани два горшка на подоконнике. На полках баночки для сыпучих продуктов в одном стиле.

Поливаю цветы, они на грани засыхания. Мою посуду, собираю в пакеты мусор, навожу порядок. Сама прислушиваюсь, не проснулась ли малышка.

Тихо.

Закончив уборку на кухне, иду в ванную. Развешиваю белье. Еще раз проверяю Верочку. Спит.

И отец ее тоже.

Мне здесь делать больше нечего. Тихонько покидаю чужую квартиру, иду к Вике.

Подруга еще не спит, хотя время уже за полночь.

– Ты чего так долго? – зевая, хлопает сонными ресницами, стоя в халатике в проеме своей комнаты. – Я уж думала, не придешь. – Прислушивается к тишине. – Ты что, усыпила их? – округляет глаза.

– Николай от усталости стоя спал, представляешь? – рассказываю, застилая диван простыней. – И Верочка после купания сама уснула. Верочка – это его дочка. Пока я не пришла, у малышки даже имени не было.

– М–м, Николай, Верочка… – многозначительно играет бровями Иванова. – Ладно, спасительница сирых и несчастных, давай и мы спать будем, мне утром к восьми.

– Ложусь уже. Зубы только почищу.

– И ты это, – Вика усмехается, – на новом месте приснись жених невесте, помнишь?

– Помню, – отвечаю ей усталой улыбкой. Столько событий за день.

– Расскажешь потом, кто приснился. Проверим, работает или нет.

Глава 9

Николай

Просыпаюсь от оглушающей тишины. Откидываю плед. Откуда он тут взялся? Принимаю сидячее положение, тру лицо ладонями. Щетина колючая. Зарос.

В комнате и за окном темно.

Некоторое время мне кажется, что весь тот пипец, который я переживал, мне приснился. И моя Надежда со мной.

Красивая. Любимая и любящая. Живая!

Спит в нашей спальне, а меня сморило тут, на диване. Бывало иногда, когда валился от усталости после работы.

Она не стала будить, укрыла пледом.

Уже через пару минут осознаю, что пипец продолжается. Просто сейчас на паузе.

А еще сегодня в моей квартире хозяйничала какая–то пигалица. Точнее, ворвалась без спроса, без разрешения, вместо меня успокоила, искупала мою дочь, уложила ее спать.

И пока она занималась моей дочкой, меня вырубило там, где присел. Отцовский инстинкт просто аннулировался. Как по щелчку. Бах и отключило.

Как?! Как я мог уснуть, забыв про дочь, оставив ее с посторонним человеком?

Что с ней? Почему, черт возьми, в квартире так тихо?

По спине бежит неприятный холодок, пульс учащается мгновенно.

Где малышка?

Если с ней что… Горло перегрызу! В первую очередь сумасшедшей соседке, которую я видел первый раз в жизни.

Из детской сочится тусклый свет ночника.

Подорвавшись, иду туда, на ходу замечая, что чувствую себя бодро. Выспался. Впервые за несколько недель. А может, это просто всплеск адреналина.

Выдыхаю, когда вижу, что дочь мирно посапывает с соской во рту.

Это что–то нереальное. На грани фантастики. Я думал, тишины не будет больше никогда.

Первый раз она так тихо и спокойно спит.

Реально надо было пеленать, чтобы Вера спала?

А еще купать, давать почаще воды, разговаривать!

Вера.

Надя ей дала это имя, едва узнала, что носит под сердцем девочку.

Сегодня я впервые ее назвал так.

Верочка. Вера Николаевна Сотникова.

Надо получить свидетельство о рождении. Оформить кучу каких–то бумаг. Я не вникал.

На работе нужно показаться. У меня пока оформлен бессрочный отпуск.

У дочки подрагиваю реснички, и она активно чмокает соской. Вот–вот проснется.

– Чш–ш… – успокаиваю ее, пошатав кроватку. Хорошо, что взяли с маятником. Выручает.

Не проснулась.

Выхожу из детской, чтобы не тревожить ребенка.

Иду на кухню. И, щелкнув выключателем, застываю на пороге. Моргаю несколько раз, ослепленный светом и… идеальным порядком. Ни мусора, ни грязной посуды.

А я помню, что был бардак. Мне было не до чистоты. Меня дочь с ума сводила своим ревом.

Даже бабка какая–то приходила. Вроде из соседнего подъезда. Мигрень у нее, видите ли, и давление от детского крика. Как будто я был рад, что дочь плачет.

Послал ее… лесом.

Обещала участкового вызвать, опеку.

Пусть.

Я так устал, что мне было все равно на ее угрозы.

Иду в ванную. Белье развешано!

А девчонка эта молодец. Шустрая. И Веру успокоила, и прибралась тут. Пледом меня укрыла тоже она.

Представляю, каким чудовищем выглядел в ее глазах – уставший, небритый, невменяемый.

Как ее зовут? Она же говорила…

Не помню.

Но помню, что она из сорок второй квартиры. А там вроде другая девчонка жила.

Возвращаюсь на кухню. Мой телефон лежит на подоконнике между двух гераней. Хм, она даже цветы полила. Еще один плюсик соседке.

Беру телефон. Он почти разряжен и стоит на беззвучном.

Там много пропущенных звонков, в основном с работы, и сообщений. Почти все – соболезнования. Несколько поздравлений с рождением дочери.

Марина опять спрашивает нужна ли мне помощь.

Я думал, справлюсь с Верой сам. Один. Но сейчас, после того, как тут побывала соседская девчонка и помогла мне с дочкой, понимаю, что один не вывезу.

Никому не отвечаю и не перезваниваю. Во–первых, поздно. Часы показывают два ночи. Во–вторых, не хочу.

Ищу зарядку, бесшумно бродя по квартире. Намеренно «не замечаю» нашу с Надей спальню. Она заперта.

Рана моя еще свежа.

Обида на жену тоже.

Да и просто тяжело. Всё там напоминает о прошлом. Даже запах духов жены еще не выветрился.

Зарядку нахожу на полочке у телевизора. Точно помню, что сюда я ее не клал. Она валялась на полу возле дивана. Значит, девчонка эта лупоглазая прибрала.

Вот же… свалилась на мою голову. Помощница. Поблагодарить надо хотя бы.

Убеждаюсь, что телефон заряжается, иду в ванную, чищу зубы.

И, скинув одежду, ложусь спать на тот же диван. Он мне уже родной. Со дня…

Рождения дочери.

Думал, что выспался за все прошлые бессонные недели, однако… проваливаюсь в сон, едва голова касается подушки.

Кажется, мне ничего не снится. По крайней мере на утро не помню.

Просыпаюсь от кряхтения Веры.

Сначала мутным взглядом смотрю в окно. Светает. Потом на часы – начало седьмого утра. Дочь сегодня спала на удивление долго.

Ребенок дает мне еще несколько минут, чтобы как следует продрать глаза. Потом начинает прибавлять громкость.

«Никто девочке внимания не уделяет…» – вспоминаю укол пигалицы.

Разговаривай с дочерью! – мысленно даю себе подзатыльник.

Я и правда… немногословен. Был.

– Минуту, доча. Дай папка постельное уберет.

Замолкает, прислушиваясь. А потом снова «зовет».

Ладно, постельное подождет.

Натягиваю домашние спортивки, только после этого иду в детскую.

– Привет, дочь, – нависаю над кроваткой. – М–м… ты же теперь с именем. Вера. Верочка. Ага, – расплываюсь довольной улыбкой: – узнала папку! Я рад.

Освобождаю ребенка от кокона из пеленки. Вера, почувствовав свободу, потягивается! Как червячок крутится, вытягивая ручки и ножки.

Обалдеть! Первый раз вижу столько эмоций на личике крохи – сплошное удовольствие!

Глава 10

Николай

– Доброе утро? Я смотрю, у тебя хорошее настроение, значит, точно доброе.

Обеими руками поглаживаю тельце малышки, делаю потягушки.

Улыбаясь, Вера машет ручками со сжатыми в кулачок пальчиками, сучит ножками. Ей нравится!

Сегодня день открытий.

– Знаешь, дочь, мне кажется, мне тебя подменили, пока я спал. Хотя нет, это ты, я свою кровиночку ни с кем не спутаю… – А–а, я понял! Это соседка тебя заколдовала?

Вера дрыгает ножками и ручками активнее. Я попал в точку?

– Ты случайно не запомнила, как ее зовут? Нет? И я нет. Эх…

Трясу погремушкой, вкладываю ее в руку дочери. Вера сжимает ее пальчиками, трясет сама.

– Оу, а ты круто подросла за эту ночь.

Не за ночь, конечно. А с момента, как я принес ее домой из роддома. Стала чуть крупнее. Отъела щечки. И взгляд стал более осмысленным.

– Надо поесть, чтобы еще подрасти, да? Пойдем готовить тебе завтрак. И папке заодно.

Приподнимаю.

– Не понял. А кто это тебе в памперс столько напрудил, Вера Николавна? Ты с таким полным мешком килограмма на два потяжелела. Давай–ка избавимся от него.

Раздеваю Веру, приговаривая:

– Скажи мне, дочь. Что такое с тобой вчера было, а? Со мной, значит, плачешь, а с какой–то левой девчонкой любовь–морковь?

– А–ау, – довольное в ответ.

– Что она такого сделала, что ты уснула аж до утра? Молчишь? Не знаешь? И я не знаю. А мы возьмем и спросим при случае, какое заклинание она использовала. А пока… Давай договоримся сегодня дружить друг с другом, да?

– А–уа.

Это согласие? Мне кажется да.

Первые дни боялся даже прикоснуться к ребенку. Думал, она хрупкая, а я такой большой, грубый, повредить могу. Едва не впал в отчаяние.

К счастью, спасла патронажная медсестра. Женщина пенсионного возраста пришла, показала, рассказала, что как куда сколько. Помогла с выбором детской смеси, с размером памперсов. Сказала, когда и по сколько кормить ребенка. Я ведь даже не знал, как подмывать девочку. Она научила.

Раньше я был далек от всего этого. Надя пыталась что–то рассказать мне, научить, я не вникал. Наивно думал, что она сама со всем разберется и справится, а я просто буду на подхвате: подержать, подать и прочее.

Если бы жена мне все рассказала…

После «науки» патронажной сестры стало легче. Я смелее. Вот только не понимал, почему Верочка плачет почти все время.

Может, болело что. Может, ей нужна была мать.

Пигалица ее успокоила в два счета.

На раз–два снимаю памперс. Вера сама рада избавиться от нее. Гулит что–то на своем языке, кулачок сосет. Голодная.

Осторожно протираю детские складочки специальными салфетками.

– Во–от, теперь чистота и порядок, – подмигиваю малышке. – Доча, ты не в курсе, какая мода сегодня с утра? Платье, юбка или штаны? Ты что выбираешь?

Дочь лупает умненькими глазками. Они у нее большие, круглые. Иногда мне кажется, через них на меня смотрит жена.

– Думаю, сегодня будет юбка.

Надя накупила всякой детской одежды с запасом на вырост. Все продумала, все приготовила.

Потому что она знала, что я останусь один!

Как могла, постаралась облегчить уход за нашим ребенком.

Надеваю на дочку распашонку, трусишки и махонькую пышную юбку. Красную. Она как пачка балерины – топорщится в разные стороны. Помню, пришел однажды с работы, а Надя мне эту юбчонку показывает, говорит: увидела, не могла мимо пройти, такая милая. Я сразу не сообразил, что это, пока она на куклу не надела.

– Мило. Очень мило. Погуляешь без памперса немного, да? Пусть тело подышит. А теперь наш выход в свет, маленькая модница! Идем завтракать!

Беру дочь на руки. Поднимаю высоко над головой. Она, сунув кулачок в рот, восторженно гулит и улыбается. Как похожа на Надю! Прижимаю ее к груди. Втягиваю молочный запах. Впервые в груди эйфория от осознания: это МОЙ ребенок!

– Малышка моя… Я так тебя люблю, – задыхаюсь от избытка чувств. – Я обещаю… Ты будешь самой счастливой девочкой на свете. Вера моя.

То же самое я обещал Наде с первого дня нашего с ней знакомства. Сначала мысленно, потом, спустя пару недель признался вслух.

И я делал все, чтобы так и было. Надя ни в чем не нуждалась.

Жаль только, сердце свое я отдать не мог. Мое стучит, а ее…

Так, стоп! Отставить нытье!

Я нужен Вере. Если не я, то кто?

А она нужна мне. Именно дочь держит меня на плаву, не дает свихнуться после потери жены, наполняет жизнь смыслом.

С дочкой на руках иду на кухню. Набираю в чайник воду, включаю его.

Одной рукой насыпаю сухую смесь в бутылочку.

Сейчас, когда мы с дочкой выспались, и никого из нас ничего не беспокоит, наша с Верой сиротская жизнь не выглядит такой мрачной как… еще вчера, например.

Хорошо, что девчонка та нагло ворвалась, порядки тут навела. А ведь соседки приходили, помощь предлагали, я отказывался. Не мог допустить, чтобы в этой квартире находились посторонние женщины. Всем дал от ворот поворот. А пигалице не смог.

И хорошо, что не смог. Иначе сегодня был бы снова день–кошмар.

– Мы с тобой со всем справимся, доча, верно?

«Конечно», – читаю в ее глазах.

Слышу тихую вибрацию. Это в зале звонит телефон.

– Пойдем–ка посмотрим, кто такой отчаянный звонит в такую рань?

Время почти восемь утра.

На экране высвечивается имя шефа.

Сегодня, чувствую, я готов разговаривать. До этого либо сбрасывал, либо игнорировал звонки.

– Доброе утро, Сергей Александрович, – приветствую его.

Вера у меня на руках покряхтывает. Причмокивает губами, намекая, что голодная. Ищет титьку. Скоро будет плакать.

– Доброе, Николай. Рад тебя слышать. Как ты?

– Норм.

– А дочка?

– Тоже. О, черт… тепленькая пошла…

Чувствую, как стремительно намокают штаны.

– Что там у тебя?

– Вера обсикала.

Глава 11

Николай

Штаны стремительно намокают.

– Что там у тебя?

– Вера обсикала.

Выразительно смотрю на дочь. Как так можно, а? Папку родного опрудила. И главное – откуда столько? Пила–ела вчера, за ночь памперс полный стал, еле снял, а с нее еще льется и льется.

Вера, довольная, лежит у меня на руке, глазенками вращает, рассматривает обстановку.

– К деньгам, – хмыкает шеф.

– Хотелось бы.

– Значит, Верой назвал…

– Верой.

– Хорошее имя.

Слышу, как отключился чайник.

– Минуту, Сергей Александрович.

Возвращаю дочь в кроватку, и включаю ей музыкальную карусель. Снимаю с нее мокрые трусики, остальное все сухое, даже на юбку не попало. А у меня на штанах пятно до колена. Ткань липнет к ноге. Неприятненько.

Тороплюсь на кухню делать дочери еду, попутно разговаривая с шефом.

– Тебе, Николай, надо в бухгалтерию подойти, – говорит.

Понятно. Марина, не дожав меня с оформлением документов, решила действовать через директора.

– Как срочно? – взбалтываю смесь, прижимая плечом телефон к уху.

– Еще неделю назад. Финотдел говорит, срочно.

– Ясно. Постараюсь в ближайшее время заглянуть.

– Отлично. И ко мне зайди. Разговор есть.

– Лады.

Вера требовательно попискивает из своей комнаты. Напоминает, что голодная.

Остужаю смесь. Кормлю дочь.

Потом мы с Верой познаем окружающий мир – гуляем по квартире. Недолго. У малышки постепенно закрываются глазки.

Но уснуть ей не дает стук в дверь.

Соседка пришла?

– Кто это может быть в такую рань, как думаешь, доча? Время девятый час. Пойдем–ка посмотрим.

Если это опять та старушка…

То предъявить ей нам нечего. Вера сегодня ночью спала не просыпаясь, а значит, соседке мы не мешали.

Я все же надеюсь, что это пигалица. Пришла узнать, как мы тут поживаем. Хоть спасибо ей скажу за помощь.

С Верой на руках иду к двери. В нее опять стучат.

Открываю.

Две женщины. Одной лет сорок, другая постарше. Одеты хорошо и взгляды свысока. Встречаю их немым вопросом.

– Здравствуйте, мы из опеки, – деловито. – Сотников Николай Иванович?

– Верно. Здравствуйте.

– Мы можем пройти?

– Проходите.

Мнутся на пороге, очевидно решая, в обуви проходить или разуваться. Но у той, что постарше, оказывается, есть бахилы. Как раз для двоих.

Натягивают их на сапоги.

Правильно! Ибо нефиг заразу всякую с улицы тащить. Тут грудной ребенок живет. И вообще у нас все стерильно!

– Чем обязан? – спрашиваю негромко.

Кидают на меня настороженные взгляды. Я небрит, да. Приглаживаю одной рукой волосы. Подстричься тоже надо. Запустил себя.

Зато штаны на мне почти высохли.

– Сигнал на вас поступил, что вы за ребенком не смотрите надлежащим образом.

Все–таки бабка нажаловалась.

А Верунчик моя молодчина – молчит. Только соску активно во рту катает, да глазками на теток лупает.

– Я смотрю. Надлежащим образом, – внутренне мгновенно ощетиниваюсь. Но говорить стараюсь спокойно, чтобы не напугать Веру. – Вот моя дочь, – киваю на малышку у меня в руках. – Полчаса назад покушала, теперь хочет спать.

Иду в детскую, они за мной. Давлю в себе раздражение. Не люблю посторонних. Понимаю, что им надо осмотреть жилищные условия.

Головами крутят, вертят, что–то в блокнотах своих черкают, фотографируют на телефон.

Пигалица, спасибо тебе огромное, что прибралась вчера!

– Перед сном Верочка купалась, – рассказываю по ходу. – Одежда у нас чистая, новая, игрушки тут, пеленки, присыпки, памперсы с запасом…

В детской благодаря пигалице идеальный порядок, только на пеленальном столике ночной памперс. Я снял, а выкинуть забыл. Это же не критично?

Осторожно кладу дочь в кроватку, включаю ей карусельку. Чмокая соской, медленно моргает.

Забрав памперс, на цыпочках выхожу из комнаты, жестом показывая дамам, чтобы шли тоже. Прикрываю дверь.

– Какие еще у вас ко мне вопросы?

– Документы на ребенка оформили? Свидетельство о рождении, регистрация?

– В ближайшее время сделаю. Пока не с кем дочь оставить, а с собой брать, сами понимаете, маленькая еще.

Перевожу взгляд за окно. Там ветер срывает с деревьев последние листья.

– Сделайте, уж будьте добры.

Заглядывают в ванную, на кухню.

Одна, та, что помоложе, открывает дверцу под мойкой, видимо, изучает содержимое мусорного ведра.

Бутылки ищет! – доходит до меня.

– Как у вас с алкоголем, Николай Иванович?

– Не пью.

Я действительно не любитель выпить. Даже покойную жену не поминал стопкой. Надя не выносила запах алкоголя и мне отказаться от него было не сложно.

По удовлетворенным взглядам вижу, что все у нас с Верой окей. Придраться не к чему.

Если бы эти дамы пришли вчера и увидели бардак…

Чай не предлагаю. Во–первых, дамы на работе. Во–вторых, они явились без предупреждения, их никто не ждал и не звал, поэтому никаких чаев. А в–третьих, не нравятся они мне. Как и я им.

Плевать.

Заполняют какие–то свои бумаги, еще фотографируют все. Задают всякие вопросы. Терпеливо отвечаю.

Наконец провожаю.

– Мы еще придем.

– Конечно. Это же ваша работа, – не очень вежливо улыбаюсь.

Проверяю дочь – спит. Возможно, недолго будет спать – ручки подрагивают, а пеленать я не умею. Еще и соску выплюнула.

Прибираюсь на кухне, благо убирать почти нечего, только бутылочку помыть и прокипятить.

Пока проветриваются комнаты, сооружаю себе нехитрый завтрак из чая и бутербродов с паштетом.

И за всеми этими действиями в моей голове зреет план.

Глава 12

Аня

Едва голова касается подушки, я тут же вырубаюсь. Сплю беспокойно. Снятся разные люди. Кого–то я не знаю. Кто–то – размытые образы. Но одну парочку узнаю сразу – Николай с Верочкой на руках.

Последних мне видеть приятно. Потому что, несмотря на мрачный вид, от Николая я не чувствую угрозу, а Верочке нужна я.

Просыпаюсь от шороха – Вика проснулась и собирается на работу. Ходит тихо–тихо, на цыпочках, но я услышала.

Открываю глаза, потягиваюсь со сладким стоном.

– Доброе утро, – заглядывает в зал Иванова. – Я тебя разбудила? – виновато. – Старалась не шуметь.

– Доброе. Я сама проснулась, – улыбаюсь ей в ответ.

– Ну, что, снился кто?

– Ой, а я забыла загадать… Устала вчера, столько событий… Глаза закрыла, открыла – утро.

– Эх… Ладно. А у меня клиентка отменилась, так что мне на работу на полчаса позже. Хоть позавтракать успею.

Вика убежала собираться.

Встаю, убираю постельное. После утренних процедур в ванной иду на кухню.

– Так, это твой комплект ключей, – подруга кладет передо мной связку. – Этот от верхнего замка, этот от нижнего. Это таблетка от подъездной, но она постоянно открыта, держу на всякий случай. Все, что найдешь в холодильнике или тут, – взмахивает рукой в сторону гарнитура, – бери. Если будешь готовить на нас двоих, я только за.

Киваю.

– Готовить я люблю. Не какие–то там изыски, а простые супчики, макароны, картошку… Салаты само собой. Были бы продукты.

– Будут, – машет рукой.

Не присаживаясь, кусает бутерброд и запивает чаем. Торопится. Мне ко второй паре, поэтому я собираться начну позже.

– Слушай, я сегодня первый раз за две недели спала, не просыпаясь. Без беруш! Что ты с ними сделала? – подруга прислушивается. – Ночь – тишина, утро – тоже. Ты их случайно не того? – шутливо играя бровями, трогает пальцем кухонный нож.

– Ничего я с ними не сделала. Девочку только искупала, переодела. Она воду попила и уснула. Пить, наверное, хотела. А ее отец сам уснул раньше дочки.

Но меня тоже настораживает тишина со стороны соседей.

– Благодарность тебе от всех соседей и от меня лично, – кусает еще бутерброд, жует. – Бедный. Жалко его. Не понимаю, как он один будет малышку поднимать. Хоть бы бабу какую нашел.

– А ты?..

– А что я? – непонимающе смотрит на меня.

– Ну… ты говорила, Николай тебе нравится…

– Так это до ребенка. А теперь – не–ет. Я чужих детишек не люблю.

– Понятно… Вика, а этот Николай… он жену свою сильно любил?

– Очень. Я ж говорю, пыталась с ним флиртовать, а он даже не смотрел в мою сторону. Зато с Надежды своей глаз не сводил. И везде за ручку с ней, за ручку. Она у него красивая была. Оу, я опаздываю уже. Все, побежала, буду поздно, сегодня запись аж до восьми вечера. Раньше девяти точно не освобожусь. Не скучай.

– Не буду, – провожаю суетную Вику до двери. – Мне к лабораторной готовиться надо.

С улыбкой наблюдаю, как она пихает ножки в модные ботиночки на устойчивом каблуке. Надевает яркое сиреневое пальто, обматывается розовым палантином. Эффектная девушка.

– Вика, ты красотка! И куда мужики только смотрят…

– Они боятся, что я им буду дорого обходиться, – смеется. – Так, последний штрих, – берет с полки флакончик духов, мажет за мочками и запястья.

– Мм, какие вкусные, – вожу носом по воздуху. – Мне нравится запах. В меру сладкий.

– А то, – Вика ставит флакончик на полочку у зеркала. – Фирма! Это мне на др подарили. Пользуйся.

– Да ну, ты что, – тушуюсь, – я чужое не трогаю.

– О, а это откуда? – замечает на крючке подарок Андрея. – Клевый шарф, где взяла?

Понимаю, что не вяжется эта вещь с моим скромным стилем.

– Парень один подарил вчера…

– Оу… блин, опаздываю, но ты потом мне расскажи о нем. Жуть как интересно, что за парень. Чао! – взмахнув рукой, подруга распахнула дверь. – Ой, – вздрогнула и чуть отшатнулась назад. – Николай? – с удивлением. – Доброе утро… А вы чего здесь? Случилось что?

Сосед опускает руку, зависшую над звонком.

– Мне бы это… – смотрит поверх Вики, встречается со мной глазами. – Можно тебя?

– М–м… – оглядывается Иванова, – ну вы тут сами тогда, а то я опаздываю. Анюта, квартиру не забудь запереть, ну и вообще… – вращает глазами в сторону соседа, намекая, чтобы не расслаблялась. – Пока. Если что, я на связи.

Вика не хочет уходить, тут намного интереснее, ведь сосед сам пришел, а раньше, она говорила, он от любой помощи отказывался. Но время поджимает, подруга вынуждена бежать.

От Вики остался только шлейф ее духов и затихающий цокот каблуков по лестнице.

Перевожу взгляд на мужчину.

– Что–то с девочкой? – ошпарило меня страхом. Ладонь по инерции сжала горло, от накатившего ужаса стало трудно дышать.

Неужели я вчера что–то не так сделала, навредила малышке? Поэтому у соседей тишина? Не надо было мне врываться к ним домой. Что теперь будет?

Сосед уставился на мое запястье, нахмурился. Сразу не поняла почему, потом дошло. Рукав пижамы всего лишь три четверти, и он увидел синяки.

Поспешно прячу руку за спину.

– С Верой все хорошо, – Николай посмотрел мне в глаза, успокаивающе выставил вперед ладонь. – Поела, спит. Я это… – мнется, запуская, пальцы в шевелюру, – Анюта, да? – киваю. – Мне уйти надо, за дочкой присмотреть некому, поможешь? – выдавил из себя скупую улыбку или мне так показалось. На площадке освещение не очень.

От сердца отлегло, жар схлынул, сердце застучало чуть медленнее.

– Да, конечно! Ой… а мне на пары скоро. Я же учусь… до двух.

Пропускать занятия нежелательно, тогда можно надеяться на автомат во время сессии. Но если сосед просит…

– Я подожду. Мне главное до пяти успеть. Документы оформить нужно, это два–три часа.

– Я в два освобожусь и сразу к вам.

– Хорошо.

Николай развернулся, скрылся у себя в квартире.

Закрываю за ним дверь.

Хочется рассмеяться и дать себе по лбу, за то, что вчера испугалась этого мужчину, про себя называла его громилой, гризли, великаном.

Сегодня он выглядит свежее, не таким страшным и мрачным, не похожим на гризли, но великаном при этом быть не перестал.

Надеюсь, он выспался и теперь может позаботиться о своей дочке как следует.

Телефон в комнате оповещает о входящем сообщении. Это от Вики.

«Что хотел сосед?»

«Попросил после обеда присмотреть за дочкой, ему надо отлучиться по делам» – пишу ответ.

«Ясно»

Глава 13

Аня

Мне повезло, препод отпустил за десять минут до звонка, поэтому к двум я уже дома.

Торопилась, неслась из института, не замечая промозглого ветра с дождем, что нагло забирался под куртку, щипал кожу.

За спиной будто крылья выросли.

Подстегивало ощущение нужности, желание увидеть малышку Верочку, провести с ней несколько часов. Мне кажется, я ей понравилась. Она так мне очень.

Викина квартира встретила тишиной и даже за стенкой у соседей тихо.

Только сейчас понимаю, что все же замерзла. Курточка не спасает от холода, но другой нет. Если только еще один свитер надевать, что будет смотреться нелепо. Но тут придется выбирать: либо мерзнуть, либо выглядеть как бабка на самоваре.

Сходить домой?

Бр–р, не–ет. Не дай бог нарвусь на Михаила. Что–то мне подсказывает, что при встрече легко не отделаюсь.

Купить? Пока не на что. Еще неизвестно, сколько попросит хозяйка квартиры квартплату с двоих. При условии, что разрешит мне тут жить. И продукты мне тоже надо покупать, я же не могу сидеть на шее у подруги. Надо искать работу.

Шарф, что подарил мне случайный знакомый, лежит в сумке. Не смогла его надеть, хоть и очень и хотелось. С ним теплее. Но я все же надеюсь вернуть его хозяину. Не привыкла я к таким дорогим подаркам. А то, что аксессуар дорогой, не сомневаюсь. Одна бирка чего стоит – известный бренд.

Как и вчера, отогреваю руки под горячей водой.

Быстро переодеваюсь в спортивный костюм, в нем удобно. Напяливаю на холодные ноги толстые носки. Не знаю, каким чудом я их закинула в сумку.

Мама не позвонила…

Ее старенький телефон дал трещину, но вполне рабочий. И мой номер записан на листочке, приклеен к холодильнику. На всякий случай. При желании можно позвонить от соседей.

Она вообще заметила, что я дома не ночевала?

Когда? Я убегала, она спала пьяная, утром ей с больной головой не до меня.

Ждать звонка вечером?

Скажу, что не вернусь, пока Михаил там живет. Пусть сама решает, кто ей дороже.

Перекусываю наспех сооруженным бутербродом, на всякий случай беру тетрадь с лекциями и мчусь к соседям.

Тихо стучу.

Николай открывает дверь сразу.

Ждал.

В прихожей горит свет, поэтому мужчина не внушает страха, как вчера, хоть и одет во все черное.

Пахнет мужским гелем – он недавно принимал душ. Волосы еще влажные, уложены набок. Борода стала короче. И вообще выглядит бодрым и свежим. Совсем не хмурый и даже в хорошем настроении.

С любопытством окидывает меня с ног до головы, чуть задерживаясь на носках в шлепках.

Стесняюсь своего простенького наряда.

– Здравствуйте, я успела? – от волнения грудь ходит ходуном. Прижимаю к ней тетрадь. Николай выгибает одну бровь. – Это я буду готовиться, если Верочка даст… – поясняю, почему пришла с тетрадкой.

– Понятно. Проходи.

Великан идет впереди меня в детскую, по пути тихо отчитываясь:

– Дочку покормил, она уснула, думаю, минут через тридцать проснется. Я постараюсь не задерживаться, но как получится – не знаю. Справишься? – внезапно останавливается и разворачивается.

По инерции врезаюсь ему в грудь. Каменная она у него, что ли?

– Ой… – тушуюсь, отпрыгивая назад со скоростью теннисного мячика. – К–конечно справлюсь… – от волнения начала заикаться.

– Анюта, – Николай вдруг кладет руки мне на плечи, внимательно всматривается в лицо. – Мне просто больше некого попросить. Я мог бы дочь взять с собой, но она маленькая еще, не хочу рисковать.

Какие у него руки… сильные, тяжелые, горячие. Через ткань толстовки кожу жжет.

С удивлением отмечаю, что прикосновение Николая не вызывает того ужаса, который опоясывал, душил, вводил в ступор, вызывал тошноту, если меня дотрагивался отчим. Наоборот… приятно.

– Конечно, – несколько раз киваю головой, – не надо рисковать. Там ветер и холодно. Я… Вы н–не беспокойтесь, – чувствую, как жар приливает к лицу, щеки краснеют, язык слушается с трудом. – Все будет хорошо, я целый год помогала соседке с ее малышкой, я умею… немного… – голос под конец фразы пропадает. Зато пульс долбит в ушах как ненормальный.

– Хорошо… – мужчина удовлетворенно кивнул.

Дышать легче, когда между нами увеличивается расстояние. Как–то странно мое тело отреагировало на Николая. Первый раз со мной такое.

В детской тихо. Рассеянный солнечный свет проникает сквозь плотную штору в комнату. Николай встает по одну сторону кроватки, я – по другую. Напротив.

Оба смотрим на малышку.

Склоняюсь над кроваткой.

Верочка, укрытая тонким одеялом, спит, изредка причмокивая соской. На ней другая одежда: розовая распашонка, чепчик с рюшечками. Ручки раскиданы в разные стороны. Пальчики сжаты в кулачки. Подрагивают.

– Смотрите, – шепчу Николаю, – она дернет во сне ручками, испугается и проснется. Лучше пеленать первое время.

– Я пробовал, – тоже шепчет. – Ей не нравится.

– Вы просто не умеете. Я вас научу.

– Хорошо.

Девочка кряхтит. Покачав кроватку, тихо выходим из комнаты, чтобы не мешать ей спать.

– Спасибо, что прибралась вчера на кухне и белье развешала, – Николай продолжает шептать. – Я вырубился. Сил не было просто. Дочь несколько дней спать не давала.

– Не только вам, – тихо хихикаю. Тут же даю себе мысленный подзатыльник – что смешного? Глупая!

– Представляю, – дергаются в улыбке его губы.

Он сегодня разговорчивый. И улыбчивый. И вообще живой. А вчера был не в себе.

– Мне было не сложно.

– В общем, за дочкой присмотри, пока меня не будет. Я заплачу.

– Да что вы, не нужно, я же не из–за денег…

Николай бросил взгляд на настенные часы над диваном.

– Мне пора, – заторопился на выход.

Иду за ним.

– Телефон мой запиши, – натягивая кожаную куртку, вдруг вспоминает. Диктует номер.

Делаю ему дозвон со своего телефона.

Смотрит на мой мобильный с некоторым удивлением. Ну да, у меня самая дешевая модель, только для звонков и смс. Не по карману что–то дороже.

– Точно справишься? – поднимает глаза.

– Точно. Не переживайте, – для пущей убедительности часто киваю головой.

– Если что – звони. Я сам не буду, чтобы Веру не тревожить.

– Договорились.

На пороге он на некоторое время задерживается. Будто хочет что сказать или спросить. Но, передумав, выходит, прихватив папку с документами.

Замыкаю за ним дверь. И пока малышка спит, иду наводить порядок в квартире.

Глава 14

Николай

Выхожу из подъезда и едва не задыхаюсь свежим холодным воздухом. Даже слегка кружится голова.

Октябрь уже!

На улице путем не был лет сто. Точнее, почти месяц. С того дня, как забрал дочь из роддома. А до этого были похороны, поминки, депрессия, отчаяние.

Как выжил, не понимаю.

Просто проснулся однажды и почувствовал, что нужно срочно что–то сделать. И я даже знал что.

Меня ждала дочь. Единственное, что осталось со мной от Нади. И я забрал ее, понятия не имея, как жить с этим маленьким кричащим комочком.

Даже страшно становится при мысли, как все это время дочка жила со мной. Я же не соображал ничего. Одно держало на плаву – Надя умерла, чтобы наша Вера жила! Это ее подарок МНЕ!

Живу ради дочки. Как умею.

Не очень правда получается, но я учусь.

Машина покрылась пылью. Щелкнув сигналкой, снимаю блокировку, сажусь внутрь, кинув папку с документами на сиденье рядом. Включаю дворники, смываю пыль с лобового стекла, благо вода не замерзла.

На оформление свидетельства о рождении уходит около часа. Телефон все это время молчит. Прислушиваюсь к себе – волнуюсь за Веру?

Нет.

Девчонка эта, Аня, только с виду кажется маленькой и неопытной, а на самом деле никому другому я Веру не доверю. Она умница. Она справится.

Невооружённым взглядом видно, что с маленькими детьми умеет обращаться. И купать не боится, и покормить может, и даже азы массажа освоила. Но самое главное, Вера с ней не кричит, не плачет. Уже за это я благодарен девчонке.