Княжна Ольбора

Пролог

Над вратами Ладимира горели факелы, и дым их лился тяжко, как бы сдавая честь вечеру; ветер донёс запах гари и смолы от причала, где ремесленники днём ковали колесницы. Я, писец при княжем дворе, заведаю пером и описьми, ведал, что ночь надлежит быть бдительной, но не припоминал доселе такой своды тревоги, как в ту пору. В льто то пришла весть, что иное бысть неслыханное: хомогорцы собралися у порога края, и ход их не шутка, а чернь воинская, жадная к добру чужому и к нарушению путей. Весть она пришла с севера, где Каменные Холмы бьют в ладонь стальным ветром, и принёс её гонец, стянутый в плащ, со снегом на усах и с горящей стрелой в правой руке, знак беды, что не в шутку светит.

Глава 1

Тихо было в детинце, но не пусто. Тусклый свет факелов дыхал на камни, и тень их лезла по выемкам стен, как будто сама стража дремала меж щелей. Я стоял у двери хранилища, держал перо и свиток, и взор мой счёл обязанность упорядочить, что было и что будет; ибо летописца неволит долг – свести слова в меру и правду.

В ту ночь совет собрался скорым часом, не дожидаясь зари. Бысть жрицы в чёрных накидках, старейшины с седыми капюшонами и князь Гориславич в плаще, что пахнул железом и жжёной кожей. Княжна Ольбора стояла у порога хранилища, лицом ровна, рука её держала свиток – не для чтения, а как ладонью опору. Волхв Стожар, весь в складках робы и в запахе ладана, шёл медленным шагом и чуть прикрывал глаза, как будто ночь для него была иной видимой тайной.

Хранилище – подвал старый, сводит полутаблицей, и камень там холоден. Вещи древнего рода покоились в сундуках, в кедровых ящиках и в мешках, где осыпалась пыль старых летописей. В углу на каменном постаменте лежал свиток Завета, завернут в холст, зажат тлённой лентой; рядом, на простом столе, покоился Ключ-береста – тоненькая, свернутая полоска коры, связанная красною нитью, знак и символ власти Белоярины.

Речь шепотная, речь церемониальная: начался обряд, которому потому и имя – «шепот», что он есть память насущная, повторение слов, дабы передать знание и чтобы слышали многие. Старшая жрица по велению князя отверзла свиток; слушать велено было всем, и сводилось дело не к чуду, но к свидетельству: кто явился носителем закона и кто свидетель его. Bыло произнесено сдержанно:

«Завет сему роду дан есть не для сует; он есть свидетельство памяти, он есть символ правды. Ключ-береста – знак родовой: при нём правота держится, при нём договоры помнятся, при нём имя князя утверждается. Аще свиток сей сопрёт или исчезнет, да будет весть о том, и суд родовой изыщет правду по знакам, что оставят руки человеческие».

Слова гремели не громко; их смысл, однако, тяжёл как крыло. Жрицы ткнули пальцем в свиток, дунули в кадило, и дым сперся, делая лица бледнее; каждый, кто стоял, приложил ладонь к коже свитка или к ключу, отмечая своё свидетельство (взаимообязательство – не жест, а акт права). Я записал имена тех, кто прикасался, и поставил время – ночь, что следовала за вестью о хомогорах.

Когда показали бересту, Ольбора подняла её с острожностью. Была она мала, трудна на вид, с узлом красной нити. Волхв взял бересту в пучку пальцев и перебрал её, как бы считая узлы времени. Тогда и явилась несообразность: нить на бересте была не так туго завязана, как в старых обрядах; замок сундука был невредим, замочная скважина – чиста. Никого не слышали – и в то же время свиток исчез.

Пошло слово, спор старейшин. Рече один знатный муж: «Не возвещать весть в путь – благо, дабы враг не ведал слабости». Другой отвечал, и гнева в слове его было мало, а печали много: «Скрывать нам будет обман для наших союзников; без правды – гости отшатнутся». Князь молвил тихо и сурово: «Нам не быть ни трусам, ни гордым глашатаем; нам быть мудрым. Кто прячет правду, сеет страх. Приготовлю отряд – да буде путь, и кто возглавит его, тот несёт имя рода. Ольбора пойдёт; но не одна: надзиратель от дружины пойдёт с нею, дабы никто не сказал, что род сдался словам».

В толпе послышался шорох – не все рады были, кто слышал повеление. Ольбора не отвергла приказа. Лицо её, украшенное молодою строгостью, не дрогнуло; в глазе – отвага и боязнь, что сродни долгу. Я видел, как она сомкнула пальцы, и её кисти побелели. Ей ведомо было, что вести войско – иной крест, нежели читать и хранить свитки; но слово князя – вес, и она готова была нести его, хоть бы и за себя самой отдать честь.

Волхв подошёл к Ольборе тихо, как шаг ветвей, и, когда старейшины расселися по своим скамьям, сказал ей тихо, едва слышно для других: «Смотри не наружу; мя там следы иные. Взлома нет; рука, взявшая бересту, знала, где скрыть; и осталась следа, что не видима на свету, но видима очам, коим открыта память».

Ольбора прижала к груди свиток; я видел, как губы её поджались. Волхв сложил пальцы и указал на нить, затеянную вокруг бересты. Он молвил далее, тихо и ровно: «Коль бысть взлом извне, бысть скол на замке и пыль в щели; а здесь – ни трещины. Иной знал песнь запирания, и иной мог отнять бересту, не сломав печати. След на нити – тонкая, как волос, резка; резал её не кто иной, как рука, что привыкла к узлам родовым».

Старейшины слушали и молчали. Кто-то вспомнил давнюю смуту, кто-то – уроки права: молчание о родном преступлении – наказуемо иначе, нежели открытая измена врага. Так возникли вопросы: кто в кругу имел доступ к хранилищу ночию? Кто держал ключи в руках? Какая душа могла знать узел сей и тайно его перерезать, чтоб не повредить кожи замка?

Князь поднял пальцы – знак к порядку. Повелел он собрать список людей, допущенных к тайнам; повелел он отобрать надзирателя от дружины, крепкого и умного, кто не уяжет в причтах. «И поедет Ольбора, – рече он, – не для чести, но для долга; а надзиратель пусть будет строг, дабы не палить имунов и не дать врагу примету нашей слабости. Выслушайте меня: я не дам, чтобы страх правил вместо права. Мы пойдем искать истину, и кто скажет нам ложь, тот ответит по закону».

Имя надзирателя назначено было – старый дружинник, ученый у стен, зовом Сережа, кто служил при князе и знал путь судейства. Жданко, стрелец молодой, выказал дерзость: «Пусть мне дадут лозу, и я иду с ней; от того, кто берет бересту, я бы требовал ответ в мече». Князь жестом усмирил юность: не меч – а суд, молвил он; но юная вспышка выдала, как близки сердца людей к горечи.

Перед тем, как отряд сформировался, Волхв подвел Ольбору в сторону храма хранилища. Его глаза, почти лишённые света, смотрели на неё с неким теплом, и он сказал мало – но то мало звало к вниманию: «Слушай: есть у Завета строки, коих не все держат в памяти. Быть может, забытое слово нам откроет след. Помни старую формулу – не для того, чтоб запугать, но чтоб узреть, где скрыт след родной». Он наклонился и произнёс строку, которой, казалось, не помнил никто более:

«Аще кто из ближних вынет бересту, да не будет свидетелей троих, имя его неявно сойдёт; и признается он по узлу, что обращён внутрь, а не ко всем, и по резу нити, что перерезан изнутри».

Эти слово упали, как камень, и в них лежала не просто старина, но ключ: перерезанная изнутри нить – знак действия того, кто держал бересту в руках своей, знавшего, как прятать след. Ольбора в тот миг поняла, что подозрение ныне, как и прежде, не может падать на чужих лишь; временами враг сидит на родном пеге, и для него нет нужды ломать замок.

Наутро над детинцем стоял густой мороз; воздух отдал звоном, как припомнившее копыто. Отряд был готов; люди взяли обеды, луки, щиты и свитки для писца. Князь дал последнюю увертку: молитвы – и путь. Ольбора вышла первой, под бантом, и Сережа встал при ней, на смотру; Волхв отдал ей узел бересты, как бы передавая бремя, и только он знал, что в слове его таится след. Я смотрел вслед им и думал, что каждая дорога ныне тяжка: не только сырость пути, но и тягость подозрений; ибо тех, кто держит ключ, ныне подозревали ближних.

Когда двери детинца сомкнулись, я последний зафиксировал час отправления и место: путь к Криволесью и дальше – на юг, где свидетелей ждать трудно. Но слово Волхва еще звучало у меня в ушах, и я запомнил его как метку: перерезана изнутри. В том слове был и укор, и указ; и кто бы ни был взявший бересту, он знал, как делать так, чтобы никто, кроме тех, кто владал узлом родовым, не узнал следа.

Так и кончилась советная ночь: дело вышло в путь, а в слове старого волхва лежала нитка, что великая правда могла бы распутать. Вопрос один остался, и он висел над нами, как колокол в безмолвии: кто из ближних научился резать нить изнутри?

А старица жрица, взглянув на пустое место, где прежде держался свиток, шепнула, едва слышно: «Не всяк, кто держит ключ, рожден для веры», – но это было более молитвой, нежели ответом. И волхв подхватил её слово иначе, тихо, да так, что слышала лишь Ольбора:

«Аще кто из ближних вынет бересту, да не будет свидетелей троих, имя его неявно сойдёт; и признается он по узлу, что обращён внутрь, а не ко всем, и по резу нити, что перерезан изнутри».

Глава 2

Полдень лежал тяжёлой плитой на камнях Святилища Белоярины; свет от узкого окна и шторки жёг нишу, где стоял постамент, и пылинки в воздухе казались одним медленным стуком серых часов. Я пришёл с бумагами и пером, но не сказывал слова до тех пор, пока не повелят; ибо летописец прежде видит, потом пишет. Княжна Ольбора и Волхв Стожар ждали уже в тени сводов; две жрицы стояли в сторонах, как две метки, что не допускают пустых слов. В святилище пахло старыми маслами, смолой и ладаном; от свечи под сводом шёл слабый дым, который не то скрывал, не то выявлял контуры предметов. Место было полумрачно, но не мрачно в духе тайны – скорее сосредоточенным, как книга, раскрытая на главе, которую надлежит понять, а не читать вслух.

Ольбора стояла у постамента: лицо её было ровно, но в губах лежала та понятная твердость, что бывает у тех, кто держит в руках не меч, а слово. Волхв шагал медленно и говорил мало; глаза его, почти лишённые света, будто смотрели не на вещи, но через них – на порядок и форму. Он взял в руки книксен (бумагу для записи), поводил пальцем по краю постамента и молвил тихо:

– Смотри, княжно. Знак и слово держатся на деталях; повторам их внимают дети, а хитрости их видит старец. Правда ритуала – не в громких словах, а в том, как ткань узла ведёт себя при прикосновении.

Он вынул из складок робы приношение – лоскут бересты с незаметной меткою; это была не та береста, что утащена, а объяснительная – образец узла и нити. Волхв приложил бересту к свету; нить тускло мерцала, и он начал разбирать узел.

– Подлинный узел, – рече он, – делается так, чтобы лицевая петля смотрела ко всем. Рука, что даёт присягу, кидает нитку наружу; а рука, что прячет, обращает узел внутрь. Посмотри: тут – оборот ко всем; а тут – оборот внутрь. Заметь разницу в натяжении: подлинный узел плотен, нить врезается в кору и светит старою смолой; фальшь же скользит, нитка не обтачена временем. И рез, и стёртость – другая.

Ольбора наклонилась. Она прикасалась к лоскуту не спеша; пальцы её были твёрды, но внимательны. Волхв взял лупу – не ту, что годится для слов, но ту, что годится для знаков, и показал мелкие отметины на нити.

– Видишь едва-едва? – молвил он. – Это не нож – это игла; рез её ходит изнутри. А щербина на краю – не от замка, но от костяшки кольца. Кольцо то было у руки, что удерживала бересту внутри. Понямишь ли сие?

Ольбора кивнула. Она слышала, что сказал Волхв в ту ночь при хранилище; теперь же слова его приобрели плоть. Волхв дал ей лупу и добавил, не делая драматичности, но настойчиво:

– Не ищи сразу чужое; начни с ближнего круга. Техника подделки проста для ремесленника, сложна для чужеземца. Ищи отпечатки, пятна от масла ладоней, следы от воска – они не ложатся одинаково. Кто много бывал у сундуков, тот знает, где прятается тайна.

Он поднял ладонь и указал на полку, где до того внимания не удостоил никто: в тёмном углу, у самой плиты, на нижнем брусе лежала тонкая щепка, почти незаметная в пыли. Щепка эта была зажата под брусом; видно было, что её вбивали и не вынимали уже много лет.

– Это – дело рук ремесла, – вещал он. – Та щепка не от ветру; её воткнули, чтоб брус не скрипел при отворе крышки. Кто мастерит сундуки, тот ставит такое ради уюта; но кто оставляет щепку на месте – тот и бывает у сундука чаще прочих. Запомни деталь: щепка и след от кольца – связаться могут.

Я дернул перо так, что едва не переломал его. На сердце у меня стало тяжко: Волхв показывал то, что прежде прошло мимо глаз многих. Жрицы переглянулись; одна из них, старшая, коснулась подола и молвила, будто в оправдание собственных воспоминаний:

– Твердило приходил часто, – рече она. – Шлифовал скобу, подкладывал новые дощечки, просил, чтоб сундуки не скрипели при ночи. Он умен; делал всё тихо.

Вторая жрица добавила, тихо и ровно.

– И просил, чтобы ему давали ключи на час. Говорил, что надо проверить петли от сырости. Никто не думал зла; он был мастером.

Имя всплыло в воздухе просто, как название руки ремесленника. Твердило – благоразумный человек с крепкими ладонями; он часто возился у сундуков, чиня замки и подкрепляя дощечки. Имя его было знакомо – его и я видел на рынке, когда мясник хвалил новый сундук; и в голове моей сложилась мысль, что ремесленник ближе к тайнам, чем чужеземец на дороге.

Ольбора взглянула на Волхва; взгляд её не был обвинением, он был расчётом. Она молчала, считала в уме: узел, щепка, кольцо – логика следа. Волхв не говорил больше, он дал ей пространство действовать.

– Будет так, – рекла княжна коротко. – Составлю список тех, кто имел доступ к хранилищу. Пусть явится каждый, и пусть подпишет своё имя под присягой. Вызывная опись пойдёт в канцелярию; да будет она известна всем старейшинам.

Я взял перо и раскрыл челобитную книгу; Ольбора назвала имена, и я вписывал одно за другим: старшая жрица, вторая жрица, ключник Мико, дьячок Семён, Твердило ремесленник, слуга Ивашко, да и ещё ряд лиц, что по делу подносили сосуды и помогали у свечей. На бумаге имена казались сухими, но каждое имя носило с собой тяжесть возможной вины.

Ольбора распорядилась, чтобы опись та немедленно ушла в княжескую канцелярию; к посыла содержимого приложил я перо своё и печать, и отослал гонца с приказом, чтоб список был объявлен и вызваны те, кто именуется в нём.

Перед тем как уйти, Ольбора обратилась к жрицам.

– Кто ещё бывал у сундуков часто? – рече она.

Старшая жрица опустила очи, как будто считала людей по внутренней книге памяти.

– Был и мастер ключа, – молвила она. – Мико. Но Твердило – чаще. Часто приходил он по ночам, ибо говорил, что дерево скрипит от росы. Никто не думал, что это могло быть коварством.

Ольбора кивнула, и в её ответе не было ни суда, ни милости – была воля. Она знала цену слов: призывать ремесленника значит призвать мужчину, что жив на ладах рук своих; и признать его в подозрении – значит потревожить лад семейный. Она вздохнула, и тот вздох был короток.

День опускался, и свет в святилище становился густей; я убирал бумаги и готовился уйти, когда услышал стук – не тот громкий стук, что значит приход посланца, но лёгкий, как поклон. В дверях появился слуга сельский, лицо у него было бледно от усталости, и он держал пальцы на губах, как бы скрывая слово.

– Есть ли здесь княжна? – прошептал он.

Ольбора вышла к нему и указала место притихшее. Слуга опустил взгляд и, едва шевелясь, молвил, так тихо, что от него слышнее стало дыхание камня:

– Я видел минувшей нощи… я проходил у мастерской Твердилы; окно его было приоткрыто, и свет был там. Я видел тень, как будто человек сидел, и слышал шорох бересты. Я не пошёл дальше. А ныне, когда пришёл, все молчат и бояться, и я сказываю это только потому, что…

Он не сдержался и назвал имя, простое и тяжкое в звуке:

– Твердило.

Слово это упало в святилище как щепа в колодец. Ольбора побледнела так, что свод под сводом услыхал отрезвляющий звук – как будто где-то вдалеке кто-то закрыл дверь судьбы. Волхв улыбнулся не веселостью, а познанием; руки его были спокойны. Я, писец, на миг опустил перо, и рука моя дрогнула.

Ночь въехала в город. Я удалился, но слышал ещё, как в святилище шептались жрицы и как Ольбора говорила ровно, почти по закону: «Да будут вызваны все; да явится Твердило; да не будет уклонения». Но слово слуги осталось со мною, и мне показалось, что в нём лежит не только имя, но и вопрос: можно ли правду вынуть, не повредив священного шва? И кто станет тем, кто скажет правду, зная, что правда её может сломать?

И в ту ночь, когда двери святилища сомкнулись, при самих камнях я слышал шёпот иной – ледяной и тихий: слуга повторил имя, словно проверяя, как оно звучит на языке ветра. Имя было произнесено без сомнений: Твердило. И в ухо моё пришла мысль, что дело это близко к дому; и в груди княжни зазвенел страх другой – не страх за имя, а страх, что близкий может оказаться тем, кто знает, как резать нить изнутри.

Глава 3

Рассвет пришёл не тихо: он поднялся серой плитой, и крыши горшечных домов взяли на себя свет, будто щиты, что приняли на лезвие утренней зари. Я стоял у ворот Ладимира, перо в пазухе, и видел, как город собрался зрить путь – не для праздника, но для провожания; люди шли немногословно, плечом проводили, взгляд их был тяжёл, как мешок с зерном. Ветер резал щеки; в нём звучал запах дыма от причала и холодной земли. Так и начался путь наш: не с клича, но с взгляда народа, что провожал нас медленно, будто боялся нарушить молитву своей судьбы.

Князь Гориславич стоял на ступенях, в плаще, что пахнул железом и жженой кожей; лицо его было ровно, но в нём лежало то тяжкое ведение, что даёт многолетняя власть. Он ожидал, как и следовало князю, не показывая ни страха, ни лишней мягкости. Ольбора пришла к нему тихо; платье её было застёгнуто просто, волосы убраны, лицо ровно – но кисти рук слегка дрожали.

Князь подал ей руку, и то был не жест простого ласкания, но чинный акт: он взял её ладонь обеими руками, посмотрел прямо в глаза и рече голосом, что держал удар и тепло одновременно:

– Се ты идёшь не для украшения, но для дела рода. Носи имя без праздности; помни закон и обряд. Да не будет тебе лёгкой дорога – но не одна ты пойдёшь. Приими сию врочку – знак моего слова и заручение. Кто упрётся на имя Белоярины, тот и на меня станет.

Он достал малую сукну, на ней вышит был знак рода – простая петля нити, что видится лишь вблизи. Князь привязал ткань к оголовью седла Ольборы, как бы заручая её перед дорогой: не печать власти, а слово отца. Затем приложил ладонь к её лбу – не как заставление, но как благословение – и молвил короче:

– Помни старую формулу: не суди скоропалительно; закон – стальной меч, и им режутся и ложь, и правда. Иати с тобою власть моего слова.

Ольбора ответила мало – наклонилась, приняла знак и вставила его под плащ. Её губы сжались так, что костяшки побелели; в жесте том было не только послушание дочери, но и обещание: не подвести.

При воротах уже собрались те, кто должен был идти с нею. Первым явился Жданко стрелец, молодой, с щекой, где была старая зарубка – знак почти подвига. Он входил в разговоры громче, чем положено молодому человеку, и рече скоро, чтобы все слышали:

– Пусть их ловят на дороге; я же скажу – кто взял бересту, тот получит ответ в стали. Я шил лук и стрелы, и нет мне славы лучше, как рубить измену.

Слова его были резки; в них билась юная горячка, что годится в битве, но не во взвешенном суде. Ольбора посмотрела на него ровно; в взгляде её не было злобы, но было удержание:

– Суд не меч, – молвила она тихо. – Нам важна правда, не месть.

Жданко насмешливо рассмеялся, но не воскликнул; в том смехе слышалось не презрение к ней, а удивленье: княжна говорит как воин, что ли? Твердило же, ремесленник наш, подошёл с держанием иных годов: руки его были влекомы работой; на поясе висел молот и пила, и в складках плаща – обрывки шкур и мотки ниток. Лицо у него было смиренно, но глаза бодры.

– Что нам мниться, – молвил Твердило ровно. – Следы не любят громыху, а правду любят терпение. Рука мастера видит узел, что и волхв показал: рез изнутри – ремесленник может узнать. Не спеши к мечу, Жданко; прежде смотри и щупни.

Жданко сердито усмехнулся: мол, ремесленник советует не рубить. Между ними взникла лёгкая искра – не вражда, но столкновение укладов: честь и меч против точности ремесла.

Хмур же стоял в тени ворот, как бы вне света: бродник с Мутных Погостов, лицо его было сшито временем, глаза остры, как тонкая корка льда. Он молчал, и в молчании том была сила: он оглядывал дорогу, землю, рубцы на камне и трещины в ветвях. Никакого слова он не говорил, но взгляд его говорил: путь знаем не по крикам, а по следам.

Князь дал последние наставления: не судить без знака, не показывать слабости вражьим очам, хранить бережно уйму свидетелей. Он сказал ещё одно, что было важно для Ольборы: да упомянет она присягу ремесленников и жриц, да будет мирный суд, ибо народ устал от кровопролития. И повелел он Серёжу, надзирателю, идти с ними, дабы порядок не слепился в гневе.

Когда отряд вышел из ворот, город вздохнул, и двери за ними сомкнулись с тяжким гулом. Мы шли быстро сначала, по дороге, что вела к Криволесью; снег ещё держался в лощинах, а воздух был твёрд, как металл. Жданко напирал в корчах, подхвачивал слова и тянул разговор, как возница верёвку; Твердило шёл спокойно, то и дело поглядывая под копыта лошадей; Хмур шагал тихо, глядя на землю.

Путь был недалёк от детинца, когда мы нашли первый неприятный след. На обочине лежала разбитая телега, ось её поломана, колёса разбросаны; в крови были пятна – не свежие, но не старые; кто-то вытащил грузы. На покорёженном брусе был вырезан знак: похоже на метку хомогорцев – два пересекающихся рога, но исполнение иное: линия одна была не ровной, а с маленькою точкою в витке. Жданко скрючился и узнал в том знак врага.

– Хомогоры, – молвил он. – Ни дать ни взять.

Твердило вгляделся и покачал головой:

– Не совсем, – рече он. – Рука точна, но не ихняя. Смотри: точка в петле – это как подпись ремесленника; чужак ставит метку ровно, а здесь добавили знак, что мастером сделан.

Хмур присел, провёл пальцем по следу, и сказал тихо, будто не желая, чтобы ветер утащил слово:

– Кто доделал метку, тот знал, чему она служит. Не чужой печёт слою – ближний нашёл путь.

Мы молчали. В тишине слышался только скрежет колёс и где-то вдали – лай собак, что скорее тревожил, нежели успокаивал. Я вынул перо и записал примету: сломанная телега, точка в витке знака, следы рук, мастером сделанные. Всё это укладывало новую мысль: похититель не был простым мародёром; он знал знаки и умел подделывать их так, чтобы обвинить чужого.

Ольбора сжала губы; в взгляде её смешались гнев и расчёт. Она рече тихо, и голос её достиг каждого:

– Нам важно не догнать врага, а понять, кто подделал метку и зачем. Если это сделано, чтобы нас подставить, то след ведёт не к Каменным Холмам, а к дому нашему.

Жданко не захотел сразу уступить:

– А якщо нам идти за ними в глаза? – взывал он. – Дадим им знать цену. Меч утолит правду лучше любой книги.

– И потеряем след, – молвил Твердило, – ибо жизнь другая: кто громко подастся, тот и потеряет следы. Лучше вести тихо, осматривать, искать листки и черточки – по ним найдём руку.

Хмур поднялся и указал на землю у колёс; там лежал небольшой клочок бересты, смятый и потёканный грязью. Ольбора подошла, погладила пальцем края: на бересте виднелась тонкая черта – часть знака Завета, но не весь Ключ. Это был не тот Ключ-береста, что хранился в подвале, но полоска его берестяная, отрезанная, словно вырвана из целого.

Волхвове слова о резе изнутри пришли к ней в память вновь: перерезание нити изнутри – знак того, кто держал бересту в руке. Ольбора прижала клочок к сердцу и молвила тихо:

– Сей знак не полон; но он есть след. Кто бы ни делал сие, он знал узел родовой или хотел, чтобы мы так думали.

И прежде чем мы успели решить, куда повернуть, с юга донёсся глухой звук – горн, одинокий и затем другой за ним. Голоса поднялись вдалеке, как бы поднимали рать. И в тот миг, держа в руке клочок бересты, Ольбора увидела, что дело ныне не только о правде, но и о войне: на краю пути слышны были горны с юга.

Глава 4

В тот день, когда солнце спускалось к хребту и бросал его свет по крышам погоста как светильник по вёдрам, отряд наш пристал у перекрёстка, где сходились торги и пути. Погост сей был место старое и многословное: там менявшиеся купцы держали ладьи и тележные поклажи, там дети гоняли собак, там пахло котлами и смолой, и в воздухе висела торговая крикливость, томимая страхом. Я стоял при возах, перо в складке книгы, и записывал то, что видел; ибо дело летописца – не выдать толкование, а зафиксовать следы, да кто потом судит, тот сам взвесит меру слов моих. В лѣто то дни были тяжки и шумны; горн с юга ещё гремел в горле дороги, и люди шептали, как бы считывая знак беды в каждом ударе металла о металл.

Погостовой староста – муж седой, с морщинами, как следы борозд на поле – встретил нас у скамеек. Он прихрамывал, держа в руке трость, подпирая её ладонью, будто берёг голос. Я записал имя его, по старому обычаю, – звали его Саврас – ибо имена в книгах даются весом и вкусом: кто зовётся Саврас, тот, как правило, помнит и стражу, и цену хлеба.

– Что нова? – рече он, – и чаю ли вы за миром к нам пришли или за судом?

Ольбора сняла плащ, и ветер играл с краем её ткани; лицо её было ровно, но глаза горели рассудком. Она молвила спокойно, как положено княжне, что не ищет славы, а ищет след.

– Мы ищем путь и свидетелей: говорят, что по дороге шла телега, – рече она. – И кто видел в белой рубахе человека, да скажет, а кто что держал в телеге, да назовёт. Всё, что скажете, будет записано и будет свидетельством.

Торговцы и седельщики, стоявшие поблизу, понизили голоса. Один, молодой торговец по имени Ворон, с лицом смуглым от соли и солнца, отвечал сначала косно и отстранённо: – Был тут путь, да мечтал он уйти: видел я телегу с крытою поклажею. Человек в белой рубахе сидел, и плат его был чист, не как у купцов простых; он говорил мало. Телега шла к югу, а не к северу.

Другой, женщина, что продавала полотна – зовом её Марея, – приподняла клок платка и молвила так, что уши наши притихли:

– Проходил у нас человек, не местный; он купил свечи, да дешёвые, и дал за них серебро в охапку. Кавалок бересты, – громко не называла она слова, но я видел, как губы её шевельнулись. – Он спросил про дорогу на Каменные Холмы, да, но путь его свёлся не туда: он искал юг, и на нем был знак – на телеге – что я видела едва.

Ольбора слушала и не спешила обличать. Волхв Стожар стоял в тени, и глаза его, хоть и слабые, ловили малое; он взял слово мало, но то слово весило.

– Кто помнит знак тот, – молвил он, – посмотрит и скажет: если метка та дополнена точкою, то рука мастера была; если же метка ровна, то чужеземец. Нам важно понять, не кто зовёт нас вперёд мечом, но кто крутит нитку правды к дому.

Я выписал слова его, ибо в них был план. Торговцы, боясь сказать всё, склоняли головы и рассказывали по частям, как будто выдавливали молоко из тёмного пузыря: белая рубаха, крытая телега, поклажа, что несли в ней сосуды и ряд вещей, и человек, что платил внимательно.

Когда рассказали о белой рубахе, Твердило, ремесленник наш, снял с пояса молот и потёр ладони; он смотрел на следы на земле так же, как смотрят старые сапожники на подошву новой башмаки: ищут причину трещины.

– Часто ли здесь бывают чужие с белыми рубахами? – спросила Ольбора.

– Нечасто, – рече Марея. – Белые рубахи носят люди чинные или клирики. Но видел я знаки иные: возились с берестою, – сходит он в голосе её, – и кто-то кинул клочок на землю; я подняла его – он маленький, и на нём было начертано чутье, как бы подпись.

Клочок сей принесли нам. На нем была тонкая черта – часть родового знака, но не тот ключ, что хранилися в Святилище: это была часть, будто вырвана из большого куска. Волхв взял лупу и рассмотрел. Его ладони тряслись чуть; он не радовался тому, что узнал.

– Рез изнутри, – молвил он тихо. – То знак, что держал тот, кто знал узел. Но что сие за подпись? – он показал прикосновением на косяк. – Это ремесленническая дробь, не чужая воля.

Хмур тем временем ушёл в сторону, как обычно делал: его шаги были тихи, и взгляд его – остер. Он ушёл, будто проверять землю; возврат его обычно нес в себе ответы, которые слова не дают. Нельзя было держать его на виду: его дар быть вне света годился нам.

Меж тем староста Саврас велел привести клещ для опроса, и торговцы один за другим подходили к огню, где Ольбора внимала; я стоял близко и вписывал имена и слова, ибо свидетельства – то дерево, из коего строят суды. Разговор скользил о семье, о страхе, о том, что слова могут кинуть утрату на хлеб; многие держали рот замкнутым, ибо боялись не хомогорцев, а мести – мол, кто скажет имя, тому дом спалят, или ребёнка лишат хлеба.

И вот в тот час Хмур вернулся и показал палец в сторону дороги: он прошёл тихо по следам, и нашёл ту дорожную печать, что ведёт к югу.

– След возницы к югу идёт, – молвил он тихо. – Колёса левые, не северные. Кто-то хотел, чтобы мы шли на Каменные Холмы; но путь – к нашим южным болотам.

Слова его легли на разговор, как камень на воду; некоторые лица побледнели, и на губах у старосты сыграла неприязнь. Жданко, стрелец молодой и горячий, не стерпел.

– А що нам ждать? – вскрикнул он. – Ратуши и советы, а тем временем вора пускают вдаль! Я говорю: отсечь дорогу, взять человека и спросить именной резьбой – другими словами, мечом. Не пущу я, чтобы измена жила.

Ольбора посмотрела на него строго, но без гнева. Она знала цену слова: как меч может отнять жизнь, так и поспешный меч может отнять истину.

– Суд без знака – это кровь для крови, – молвила она ровно. – Нам важнее знать, кто дало знак, нежели рубить тень. Если уйдём мы горячо, то следы потеряем; если будем тихи, найдём узел. Мстить – просто; держать правду – трудней.

Твердило, который чинял сбрую, отвлёкся от своего ремесла и, покачав головой, приложил ладонь к ремню.

– Жизни людей, – молвил он тихо, – и есть наш долг. Не ради славы честь нося, а ради тех, кто с утра идёт за хлебом. Я чиню упряжь, потому что без колёс люди умрут; мне не по нраву, но голос его дрогнул: ремесленник говорил о простом, а в слове его было напоминание: кого мы судим, тот и может быть чьим; не стоит рушить дома ради догадки.

Спор их продолжался, но не до ссоры: Ольбора распорядилась поставить ночную стражу у телеги, а тело воза – осмотреть при свете факелов. Жданко получил приказ быть у ворот и не пустить ни одного чужака без разрешения; Твердило – отлатать поломанную ось и укрепить мешки; Хмур – идти с разведкой по следам, но не далеко, дабы не упустить знак.

Ночь опала быстро; мы затянули плащи, и огни торговцев померкли, один за другим. Воз подошёл к печи у крыльца, и в нем нашли мы поклажу: ткань, кувшины, сушёные корки, да ящик небольшой, запечатанный сургучем. Сургуч был не новый; на нём отпечаток был – печать, и в ней виднелись буквы и знак малого чиновника: круг, а в нём надпись – «ДЬЯЧЬКО СЕМЁН». Я, писец, узнал сей знак, ибо видел его в свитках: дьячок Семён – муж, служащий при канцелярии, что бывал у детинца и держал при себе бумагу и чернильницу. Печать та была знаком власти, не большой, но достаточной, чтобы открывать двери и держать слово.

Ольбора взяла печать в руку и рассмотрела. Её губы сжались, и на лбу выступили прожилки напряжения. Волхв молвил тихо:

– Печать эта – как нитка: если она в чужих руках, то знак того, что близкий помог; не всяк чужак имеет право печати.

Мне стало тяжко писать. Дьячок Семён был лицем знакомым; находка сей печати означала не просто груз в дороге, но связь с домом. Твердило, что стоял вблизи и слышал, коснулся молча лупы и сказал низким голосом:

– Печать человека канцелярского на поклаже чужой – не простое стечение. Кто носит такую печать, тот имел доступ к нашему хранилищу, или имел контакт с людьми, что держат в руках свитки. Мы стоим на пороге к худому: след ведёт к дому.

Жданко не мог унять пламени своего: он смотрел на печать, затем на Ольбору, и в нём шевельнулась мысль, что дело это требует меча. Ольбора же, крепко держа печать, молчала и дала слово Серёже, надзирателю, что буде расследование тихо и по порядку. Она велела немедленно послать гонца в Ладимир с отчётом о находке и с просьбою, чтобы имя дьячка Семёна было принесено к суду; но при том же она молвила тихо, чтоб нелюди не подняли крик: да не влечёт слух пустых рук к дому покой.

Я записал всё то, что видел: клочок бересты с подписью, след возницы, ведущий к югу, спор Жданка и молчание Ольборы, и печать Семёна, тяжкая в ладони княжны. В ту минуту, когда ночь стала толще и ветер перескочил через огни, горн снова донёсся с юга – не один, а ответный глас, и казалось, что он полон не только силы, но и приближающейся беды.

Кто держал печать в руках своих, тот имел доступ к дому; кто думал подставить нас, тот мог вложить чужой знак в поклажу; а кто трогал нить родовую, тот трогал корень нашего права. И вопрос, что висел над нами, был прост и тяжёл одновременно: чья же рука приложила печать к чужой телеге, и с какой целью? Мне, писцу, оставалось только одно: записать этот вопрос в книгу и ждать, кому надлежит дать ответ. А сердце моё слышало другой звук – не только глухой глас горна, но и шаги, что не далеко от погоста подходили; шаги, что могли быть либо людей, либо рати. После печати Семёна, весь мир между домом и дорогой стал иным. Кто из ближних поднял ручицу свою на правду – вот был вопрос, на который мы должны были ответ найти прежде, нежели меч возымеет суд.

Глава 5

Не с огонька привела меня память о том вечере, но с колена дуба: я видел корень, что вылезал из земли, как ребро древо; по нему и шли мы, дабы не сломать тропу. Дорога в Криволесье стала узка; деревья сомкнулись над ней, и корни искривляли копыто, как будто сама земля просила осторожности. Вечер надвигался червлёный и холодный – ни солнца, ни тепла, а только серый край неба и запах гнили от старых листов. Каждый шаг казался событием, и малый звук в чаще принимался нами как голос вестника: крыса, сломанная ветка, чей-то откашлившийся стон в ветвях – всё служило известием, что лес хранит глаза и уши чужие. Я шел позади, держа перо в складке книги и записывая, ибо обязан летописца – сводить весть, когда придёт срок суду и памяти.

Мы шли цепью: впереди Ольбора на коне, простой плащ её стыл к седлу; за нею Волхв медленно, как шаг старой песни; далее Жданко с луком, Твердило с молотом и мешком ремесленным, Хмур шел вдоль кромки дороги, почти в тени стволов, и несколько дружинников, которых послал Сережа, держали порядок. Никто не говорил много; язык был короток, слова экономились – не от скупости, а ради внимания.

Княжна шла без украшений, но с тем знаком тяжести, который не кладут на плечи праздных: она держала узел бересты при очи, будто он был компасом в руке. Волхв временами прикасался к краю узла и молвил тихо: «Смотри, где нить играет; по ней и пойдет след». Так шли мы, и лес становился гуще; свет тоньше, тьма тверже. Когда тропа привела нас к развилке, мы замедлились, и Жданко, прищурив око, шагнул на корень.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.