# Реставрация душ Агафья

Альбина Емцева

Россия на рубеже эпох. Агафья, дочь иконописца, с детства знала, что она не такая, как все. Её дар — видеть боль мира, прозревать прошлое и будущее — не был благословением. Это было клеймо, привлекающее внимание могущественной и безжалостной организации «Стражи».

Её жизнь превращается в изощренную ловушку: роскошный дом становится золотой клеткой, а брак по расчету с молчаливым стражем Илларионом — единственным шансом на выживание. Но там, где правит холодный расчет, неожиданно рождается настоящее чувство, способное бросить вызов самой системе.

Это история о любви, которая сильнее страха, о даре, который может стать проклятием или оружием, и о женщине, которая должна сделать невозможный выбор между долгом и семьей, чтобы спасти тех, кого любит, и обрести себя.

Дорогой мой читатель,


Прежде чем ты перевернешь эту страницу, я хочу сказать тебе главное: эта книга – живое доказательство того, что ни одна мечта не умирает просто так. Она может годами тлеть под грудой «надо», «должен» и «нельзя», но однажды прорвется на свет – тихо, но с невероятной силой.

Мой путь к этим страницам не был прямым и легким. Как и многим из нас, мне с детства твердили, что есть «правильный» путь, а всё остальное – блажь. Что нужно быть «реалистом», забыть о «глупостях» и заниматься чем-то серьезным. И я слушала. Я старалась. Я хоронила свою самую заветную мечту – писать – снова и снова, пока однажды не поняла, что живу чужой жизнью.

Наступил момент, когда тихий голос внутри, который я так усердно заглушала, стал настойчивым. Он шептал: «Попробуй. Хотя бы один раз. Только для себя». И я испугалась. Испугалась провала, осуждения, насмешек. Но еще сильнее я испугалась однажды оглянуться на свою жизнь и не найти в ней себя.

Я выросла, повзрослела и поняла одну простую вещь: самый главный человек, который должен поверить в твою мечту, – это ты сам. Неважно, что тебе говорили в школе или что диктуют условности. Твой внутренний огонёк единственный компас, которому стоит доверять.

Эта книга мой первый, самый робкий и самый смелый шаг навстречу себе настоящей. Она родилась не в юности, полной дерзких планов, а в зрелости, пришедшей с мудростью: лучше попробовать и жалеть о неудаче, чем жалеть всю жизнь о том, что так и не попробовал.

Я пишу это обращение не как автор к читателю, а как человек к человеку. Если в тебе тоже живет мечта, которая кажется слишком хрупкой или несбыточной лелей ее. Не позволяй никому и в первую очередь себе говорить тебе «ты не сможешь». Наши мечты – это не случайные фантазии. Это компас, ведущий нас к тому, кем мы должны стать.

Неважно, сколько тебе лет и что ты делал вчера. Важно, что ты решишь сделать завтра. Начни. Сделай тот самый первый, маленький шаг. Он важнее, чем кажется.

И если моя история, мое преодоление страха и сомнений хоть немного вдохновят тебя сделать свой шаг значит, я справилась с самым главным.

От всей души благодарю тебя за то, что ты даешь моей мечте шанс. Твоя поддержка любое твое слово, мысль или отзыв для меня сейчас бесценна.

Верь в свою мечту так же, как я, наконец, поверила в свою.

С бесконечной надеждой и верой в тебя,

Автор, который нашел в себе смелость.


Посвящается моему отцу


Я посвящаю её тебе, моему первому и самому главному Учителю, чьи мудрые руки направляли мою руку. Когда я только училась писать сочинения в школе ты учил меня видеть душу в каждом слове, слышать музыку в тишине между строк, чувствовать биение жизни в каждой истории.

Твои собственные рукописи, исписанные ровным почерком, все мое детство хранились в столе. В них была вся глубина твоего тонкого понимания человеческой души.

Мне так тебя не хватает, чтобы просто подойти и положить эту книгу в твои руки. Но я знаю, что ты видишь. И когда я перелистываю эти страницы, мне кажется, я чувствую твоё дыхание за спиной и твою ладонь на моей голове.


Эта книга – твоя, папа.


С вечной любовью и благодарностью.


## Пролог

Декабрь 1905 года, Москва

Морозный воздух декабрьской Москвы был густым и колючим, словно стеклянная пыль, впивался в лёгкие, выжимая короткие, прерывистые глотки. С каждой струйкой пара он уносил крупицы тепла, жизни и надежды.

Город, обычно шумный и суетливый, замер в напряжённом оцепенении. Изредка его тишину разрывали отдалённые, приглушённые взрывы или треск винтовочных выстрелов. То там, то здесь на улицах вырастали баррикады – груды перевёрнутых телег, воротниковых досок и мебели, выброшенной из разгромленных магазинов. Горло щипало от горькой гари, печного дыма и странной, сладковатой примеси, которую Илларион никак не мог опознать и которая смутно тревожила его. Позже он понял, что это пахло горелым сахаром видимо где-то горел склад.

Он шёл по Остоженке, закутавшись в поношенный, но ещё добротный армейский полушубок, подарок покойного тестя. Под мышкой он нёс свёрток, от которого веяло холодом далёких гор. Внутри лежали не только бумаги для Верховного Хранителя о новой партии пигментов с Урала, но и нечто, куда более ценное. Образцы камня тяжёлые, молочно-переливчатые срезы. Краски на вес золота и горные артефакты, было слитком огромной важности, и доверять их доставку кому-то другому «Стражи» не могли. Да и он бы не согласился.

Штаб-квартира «Стражей» располагалась в неприметном трёхэтажном особняке кремового цвета, с высокими окнами и скромной, но изящной лепниной. Посторонний никогда бы не догадался, что за этими стенами скрывается нечто большее, чем просто жилище богатого купца или отставного чиновника. Илларион, как обычно, обошёл здание и свернул в узкий переулок, ведущий к чёрному ходу. Дверь открыл немой дворник Григорий, молча кивнувший ему. Его глаза, глубоко посаженные в морщинистом лице, всегда смотрели куда-то сквозь людей, словно он видел не их, а тени, которые они отбрасывали.

Внутри пахло по-другому – не городской гарью, а старой пылью, воском и чем-то неуловимо сладким, возможно, ладаном или высушенными травами. Воздух был тёплым и неподвижным, словно законсервированным. Свет газовых рожков, затянутых матовыми абажурами, отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени, в которых мерещились очертания забытых символов и знаков.

Илларион привычно сбросил полушубок на дубовую вешалку и направился по коридору, выложенному тёмным деревом, к кабинету Верховного Хранителя. Его собственные сапоги, грубые и прочные, глухо стучали по полированному паркету, нарушая торжественную тишину. Он чувствовал себя здесь немного чужим, простым воином, а не учёным или аристократом. Его мир был миром ясных линий, физической силы и простых истин. Этот же мир, мир «Стражей», был соткан из намёков, тайных знаний и сложных ритуалов, которые он уважал, но до конца не понимал.

Подойдя к тяжёлой дубовой двери с матовой стеклянной вставкой, он замер. Из-за двери доносились приглушённые голоса. Сергей Александрович Волынский, Верховный Хранитель, был не один. Илларион уже собрался было отойти и подождать, но его внимание привлекли резкие, отрывистые интонации. Он узнал голос Николая Владимировича Ростовского этого молодого, но невероятно амбициозного члена совета, чьи идеи о «новом порядке» и «силе, которая должна служить избранным» всегда вызывали у Иллариона смутную тревогу.

«…дар её выходит из повиновения, Сергей Александрович!» – голос Ростовского звучал сдавленно, но в нём чувствовалась стальная напряжённость. – «Она видит не только то, о чём мы вопрошаем. В последних её откровениях сквозят странные, смутные намёки… Говорит о «неведомом, что исходит из самой толщи мироздания». И отчётности должной – нет! Отделывается общими словами, дескать, сие «не для слуха человеческого». Но я уверен она что-то провидит. Или, что опаснее, нечто провидит через неё. Сила столь значительная не может бродить без присмотра и руководства, Сергей Александрович! Особливо, когда она сама ведёт её, словно указующий перст, куда-то вовне, за пределы нашего разумения. Сие уже не просто своеволие сие есть угроза. Мы не можем более пребывать в неведении, какие ещё… силы… откликаются на её зов».

Илларион почувствовал, как у него похолодели руки. Они говорили об Агафье. О его жене. Послышался тихий, старческий голос, полный не силы, но невероятной, безжалостной власти. Голос Волынского: «Твоя обязанность, Николай, убедить её. Объяснить, что её дар – это не личная собственность, а инструмент общества. Инструмент, который может обеспечить стабильность и предвидение в эти смутные времена. «Стражи» должны знать всё, что она видит. Всё».

«Я пытался, Ваше Превосходительство!» – в голосе Ростовского прозвучала почти неуловимая дрожь нетерпения. – «Она упряма, как мул. Твердит, будто сила сия дарована ей для молитв да вспомоществования страждущим, а не для наших резонов и умножения власти. Именует сие… кощунством и попранием воли Божией».

Наступила короткая пауза, и Иллариону показалось, что он слышит, как тикают карманные часы Волынского где-то в глубине комнаты.

«Упрямство – это недостаток, который можно исправить, – наконец произнёс старик, и его слова повисли в воздухе, холодные и острые, как лезвие бритвы. – Страх… или необходимость. Если она не понимает языка разума, её нужно привести к покорности иными методами. Ради высшей цели общества. Если же она окажется несговорчивой… – он сделал едва заметную паузу, – …то её дар представляет собой угрозу. Неконтролируемый инструмент опасен…

Слово «опасен» прозвучало так же буднично, как если бы он говорил о замене перегоревшей лампы. Иллариону показалось, что пол ушёл у него из-под ног. Кровь отхлынула от лица, ударив в виски оглушительной волной. Он машинально отшатнулся от двери, и его плечо с глухим стуком задело стоявшую на резной консоли старинную китайскую вазу из молочно-белого фарфора.

Время замедлилось. Ваза, покачнувшись, полетела на пол и разбилась с оглушительным, хрустальным звоном, который в гробовой тишине коридора прозвучал как пушечный выстрел.

В кабинете мгновенно воцарилась мёртвая тишина. Затем послышались резкие, быстрые шаги.

Инстинкт, отточенный годами службы, взял верх над оцепенением. Илларион рванулся прочь от двери, сердце колотилось где-то в горле, сжимая дыхание. Он не думал, он бежал. По тёмным, запутанным коридорам, мимо портретов давно умерших Хранителей, чьи глаза, казалось, следили за ним с молчаливым укором.

«Опасен». Это слово жгло ему мозг, парализуя всё, кроме животного страха за неё, за свою Агафью, за ту тихую, хрупкую женщину с твёрдым, как булат, характером, которая сейчас сидела в своей мастерской и ничего не подозревала.

– Илларион! Сюда! Быстро!

Чья-то сильная рука рванула его в боковую арку, скрытую тяжёлым портьерой. Он едва не рухнул на бочку с солёными огурцами в тесной, тёмной кладовой. В свете одинокой газовой лампы, вкрученной в стену, он увидел бледное, испуганное лицо молодого человека в очках и медицинском сюртуке. Это был его друг Матвей Белов.

– Ты всё слышал? – выдохнул Илларион, опираясь о холодную стену. Его руки дрожали.

Матвей махнул рукой, отмахиваясь от деталей. – Да, я всё слышал. Они еще ранним утром отдали приказ охране. Тебя не выпустят живым из здания.

Матвей судорожно огляделся и сдернул с крючка чей-то потрёпанный офицерский плащ и поношенную фуражку.

– Надень. Чёрный ход через винный погреб в конце коридора. За дровяным складом. Беги. Предупреди её. Спрячьте свою семью. – Глаза друга были полны искреннего ужаса и решимости. Он, как и Илларион, был одним из немногих, кто видел в «Стражах» не машину власти, а братство защиты.

Илларион молча кивнул, натягивая плащ. Благодарность была лишней и неуместной сейчас. Он бросился вперёд, вглубь лабиринта служебных помещений, на ощупь находя знакомую дверь. Сзади уже слышались крики и тяжёлый, размеренный топот сапог охраны.

Винный погреб встретил его запахом влажного камня, дубовых бочек и кисловатого брожения. Он, не раздумывая, рванул тяжёлый засов на задней двери и выскочил в узкий, заснеженный переулок.

Улицы Москвы встретили его хаосом. Холод ударил в лицо, но он его почти не чувствовал. Вместо привычного гула города – грохот, выстрелы, отдалённые крики. Где-то в районе Пресни полыхали пожары, окрашивая низкое свинцовое небо в зловещие багровые тона. Воздух горько пах гарью, порохом и той самой сладковатой примесью горелого сахара.

Он пригнулся и побежал, не по главным улицам, а по дворам и переулкам, его вел инстинкт выживания. Его грубые сапоги вязли в рыхлом, подтаявшем снегу, но он почти не чувствовал усталости. Перед глазами стояло одно лица Агафьи и детей. Спокойные и мудрые глаза жены, её руки, её тихий голос, читающий молитвы…


## Глава 1: Начало

Осень стоит тревожная, словно вся земля русская затаила дыхание в ожидании беды. Она пришла не с внезапными заморозками, а подкралась в обличье неестественного, затяжного тепла. Сентябрь стоял душный, медовый, пропитанный густым запахом перепревающей листвы, дымом от палов и далекой, невидимой грозы, что вечно копилась на горизонте. Леса вокруг деревни, обычно уже одетые в багрец и золото, стояли чахлые, будто уставшие от долгого лета. Листья на березах жухли, не успев пожелтеть, и опадали тихо, безрадостно, словно перья с больной птицы.

В народе шептались. Старики, сидя на завалинке у часовенки Николая Угодника, качали головами, посматривая на белесое, выцветшее небо.

«Не к добру это тепло, ворчал дед Архип, бывший пасечник, вытирая сухими, как веточки, пальцами набрякшие веки. Земля спать хочет, а ее не пущают. Озябнет она, зиму проспит злую, да весной и не проснется».

– Ты бы, Архип, помолчал, огрызалась на него Арина, солдатка, растившая одна троих внуков. И без твоих страхов тошно. Цены на хлеб опять поднялись, соль золотая. Слышала, в губернии опять бунт был? Мужики волю свою требовать вздумали, да казаков на них напустили…

– Воля… фыркал третий собеседник, дьячок местной церквушки, человек нестарый, но уже обрюзгший от безделья и плохого брага. Царь-батюшка манифест подписал, а они, неблагодарные, еще и недовольны. Умрут все, как мухи, без барина. Порядка не знают.

Эти разговоры долетали и до избы иконописца Семёна, что стояла на отшибе, у самого леса. Изба была крепкая, пятистенок, с резными наличниками, что сам хозяин вырезал в долгие зимние вечера. И хоть жили небогато, но жили своим трудом, с достоинством. От этого достоинства, от чистоты выскобленного до белизны пола, от запаха древесной смолы, льняного масла и сушеного чабреца в сенях от всего этого веяло таким покоем и миром, что тревожные сплетни будто разбивались о его стены, не в силах просочиться внутрь.

Но тревога была повсюду. Она витала в воздухе, густом и сладковатом, как перебродивший мед. Она читалась в глазах мужиков, возвращавшихся с барщины у нового помещика немца, человека жестокого и скупого. Она слышалась в надрывном звоне колокола, что звал к обедне, звоне слишком частом и тревожном для размеренной деревенской жизни.

В этой избушке, в низкой, приземистой горнице, за большой печью, устроилась своя вселенная. Здесь пахло иначе. Здесь воздух был густым, почти осязаемым, съедобным. Здесь пахло святостью и трудом. Пахло яичной темперой.

Семён, мужчина около пятидесяти с бородой и спокойными, мудрыми глазами, склонился над дубовой доской, загрунтованной левкасом. В его больших, мозолистых руках, казалось, не предназначенных для тонкой работы, курант гладкий речной камень двигался плавно, почти нежно, растирая на стеклянной плите кусочек лазурита в драгоценную, небесно-синюю пыль. Звук был мягкий, шелестящий словно песочек пересыпался. Это был звук терпения. Звук молитвы.

А у окна, на низкой дубовой скамье, сидела его дочь. Агафья.

Она была уже не девочкой, но еще и не вполне женщиной. В ее облике странно сочетались хрупкость и невероятная внутренняя сила. Невысокая, тонкокостная, она казалась хрупкой, как зимний узор на стекле. Густые волосы цвета воронова крыла были заплетены в одну тугую косу, лежавшую на плече. Лицо с мягкими, но четкими чертами, с высокими скулами и упрямым, маленьким подбородком. Кожа поразительной белизны, матовая, словно фарфоровая, на которой малейшее волнение проступало нежным румянцем с родинкой на щеке. Но главное были глаза. Глаза цвета василькового поля в самый ясный полдень. Глубокие, огромные, с длинными темными ресницами. В них светился то тихий, сосредоточенный свет, то вспыхивала упрямая искорка. Взгляд у нее был прямой, открытый, но в его глубине таилась какая-то древняя, недетская печаль.

На ней было простое домотканое платье серого цвета, поверх темный передник. На ногах грубые, но аккуратно сшитые башмаки. Никаких украшений. Лишь на безымянном пальце правой руки простое серебряное кольцо. Неброское, но удивительной работы. Васильки, выкованные из серебра, были переплетены стеблями. Оно казалось древним, будто вобрало в себя холод лунного света и тепло бесчисленных прикосновений.

Ей подарила его мать, которая в свою очередь, получила от игуменьи обители. Будучи беременной Агафьей, Мария тяжело заболела лекари разводили руками. В отчаянии она совершила паломничество к святому источнику. Исцелилась. Игуменья вручила ей тогда это кольцо: «Носи во здравие. Родится дитя передай». Агафья часто ловила себя на том, что в минуты задумчивости или волнения ее пальцы сами находят холодный металл, перебирают знакомые выпуклости цветков. Оно успокаивало.

Но сейчас ее руки были заняты другим. Она пряла. Прялка старинная, липовая, темная от времени, гудела под ее ладонью мерную, убаюкивающую песню. Пальцы Агафьи, ловкие и быстрые от работы с кистями, так же умело обращались с куделей и веретеном. Серая, дымчатая шерсть мягко ложилась в ровную, прочную нить. Это было ее отдохновение. Строгий канон иконописи, точность линий, яркость пигментов все это оставалось там, за спиной, у стола отца. Здесь же был простой, ясный ритм. Рождение нити. Из хаоса волокон в порядок и прочность.

Она любит это занятие, в нем была какая-то правда тепла, уюта, простой житейской необходимости.

– Отец, лазурит-то нынче какой ядреный, нарушила она тишину. Голос у нее был невысокий, грудной, удивительно мягкий для ее внешней строгости.

Семён оторвался от своей работы, посмотрел на дочь теплым взглядом.

–Купец Федот Игнатьич привез. Дорого берет, ох, дорого… Видишь, какой чистый цвет? Словно кусочек неба в руки взял.

– И небо нынче не такое ясное, тихо заметила Агафья, глядя в окно на блеклую, выцветшую синеву.

– Точно, дочка. Точно, вздохнул Семён. Мир помутнел. Смутное время настало. Слышишь, о чем на улице говорят?

– Слышу, кивнула она, не прекращая движения рук. Про волю, про бунты… Боюсь, отец, эта воля кровью умоется. Мужик барина свергнуть хочет, а как сам хозяйствовать будет не знает. Голод и мор настанут.

– Умница ты у меня, с гордостью сказал Семён. Все видишь, все понимаешь. Не в барской усадьбе дело, не во власти. А тут, он ткнул себя пальцем в грудь. В сердце человеческом порядок наводить надо. А оно, сердечко-то, куда как сложнее и иной раз куда темнее.

Из-за занавески, отделяющей горницу от спального угла, появилась женщина. Мария, мать Агафьи. Невысокая, полная, с добрым, усталым лицом и небесно-голубыми глазами, только притушенными годами и болезнью. Она опиралась на палку, но в ее движениях была привычная хозяйская уверенность.

– Опять мир на брань да на распрю обсуждаете? голос у нее был тихий, хрипловатый, но в нем звучала незыблемая твердость. Лучше бы за стол собирались. Уха из щуки сегодня, Мирон с утра на реке постарался. И хлеб из печи скоро пора вынимать.

– Сейчас, матушка, улыбнулся Семён. Краску добью.

– Агаша, ты бы хоть передник сняла, обратилась Мария к дочери. Вся в шерсти. Красавица моя, а не прибирается.

Агафья улыбнулась, но не двигалась с места. Ритм прялки был для нее важнее.

– Ничего, мама. Доделаю моток.

Мария покачала головой, но с любовью посмотрела на дочь. Она была ее главной гордостью и тайной тревогой. Слишком уж особенной она росла. Слишком много видела и чувствовала.

Агафья задумалась, в её взгляде появилась отстранённость, ушел куда-то вглубь в себя. Она всегда чувствовала больше, чем другие. Не только настроения людей, но и какую-то смутную боль самой земли, тревогу, что витала в воздухе. Иногда к ней приходили соседки не за советом, а просто посидеть рядом, поплакать в подушку. И им после этого становилось легче. Они говорили: «Возле Агаши так спокойно на душе». Она и сама не понимала, почему так выходит.

Однажды, прибежала соседская девчонка, вся в слезах малыша своего, полугодовалого, укачать не может, кричит, заходится. Агафья взяла его на руки, прижала к плечу, где обычно лежала ее коса, и тихо, почти беззвучно начала напевать старинную колыбельную, что пела ей мать. Младенец затих, уткнулся носиком в ее шею, и через мгновение уснул. А Агафья в тот миг ясно, до боли, ощутила его дискомфорт мокрые пеленки, режущийся зуб, страх от громкого звука, что раздался на улице. Она интуитивно уняла эту боль, просто будучи рядом. Она сама тогда испугалась этой странной остроты чувств.

Их уединение нарушил скрип калитки. Во двор вошел старший брат Агафьи, Мирон. Парень лет двадцати пяти, широкий в плечах, с открытым, простодушным лицом, теперь помрачневшим от забот.

– Батя, кивнул он отцу, скидывая шапку. Агаша. Мам. Опять немец зверем кидался. Из-за копны сена чуть до драки не дошло. Говорит, плохо работаем. А сам на нас, как на скотов, смотрит.

– Успокойся, сынок, Семён отложил курант. Гнев плохой советчик. Садись, поешь чего-нибудь. Мать уху сварила.

– Не до еды, Мирон тяжело опустился на лавку. По деревне говорят, из Москвы гости какие-то приехали. Не купцы, не чиновники… К помещику в усадьбу прямиком направились. Видные такие, в дорогих кафтанах, а глаза… Холодные глаза. Словно не люди, а идолы каменные.

Агафья вздрогнула. Прялка замерла. По ее спине пробежал холодок, не связанный с погодой. Она невольно потеребила кольцо на пальце. Оно вдруг показалось ледяным.

– Кому мы нужны? пожала она плечами, стараясь казаться равнодушной.

– То-то и оно, что никому, хмуро ответил Мирон. Тем и страшно.

Прошло может быть полчаса. Тревожное ожидание повисло в воздухе избы. Даже Семён перестал растирать краски, прислушиваясь к звукам с улицы. Агафья пыталась снова взяться за прядение, но нить рвалась, пальцы не слушались. Мария нервно перебирала складки своего передника.

И тогда они услышали. Четкий, мерный стук копыт по высохшей грязи деревенской улицы. Не разухабистый, как у местных, а с казенной, неумолимой ритмичностью. Стук замер у их калитки.

Сердце Агафьи екнуло и замерло.

В дверь постучали. Не по-деревенски не ладонью, а словно металлом о дерево. Три четких, отрывистых удара. В них не было просьбы. Был приказ.

Мирон вскочил, интуитивно приняв оборонительную позу. Семён медленно поднялся, отряхнул руки о передник. Мария сделала шаг к дочери, заслоняя ее собой.

– Открой, сын.

Мирон отодвинул тяжелую дубовую задвижку. Дверь распахнулась.

На пороге стояли двое. И вся уютная, наполненная мягким светом и знакомыми запахами вселенная Агафьи вдруг съежилась, померкла, отступила перед ними.

Первый мужчина лет сорока пяти. Высокий, сухощавый, в отличном сюртуке темно-серого цвета, не по-деревенски скроенном. Лицо длинное, аристократическое, бледное, с тонкими, плотно сжатыми губами и высоким лбом. Но главное – глаза. Светло-серые, почти бесцветные, холодные и пронзительные, как январский лед. Они медленным, оценивающим взглядом окинули горницу, скользнули по иконам в красном углу, по инструментам Семёна, задержались на его лице и, наконец, упали на Агафью. Взгляд был тяжелым, давящим, словно физическая гиря. В нем не было ни любопытства, ни доброжелательности лишь холодный, отстраненный анализ.

Второй помоложе, лет тридцати. Тоже хорошо одетый, но с лицом заурядным, сливающимся с толпой. Его руки были спрятаны в карманах, а взгляд блуждал где-то по углам, словно отмечая все выходы, все особенности помещения.

Воздух в избе мгновенно заледенел. Даже Мирон, обычно такой решительный, сжался под этим ледяным взглядом.

– Семён Васильевич? —произнес старший. Голос у него был ровный, тихий, но с металлическим оттенком, который резал слух. Он не представился.

– Я, Семён сделал шаг вперед, пытаясь заслонить собой жену и дочь. Чем обязан?

– Мы от Общества истории и древностей российских, сказал незнакомец, и в его голосе прозвучала слабая, почти издевательская усмешка. Слышали о вашем мастерстве. И о… необычных талантах вашей дочери.

Агафья почувствовала, как кровь отливает от ее лица. Она инстинктивно прижала руки к груди. Они знают. Но как?

– Не понимаю, о чем вы, твердо сказал Семён, но суставы его пальцев, резко побелевшие от того, как он сжал кулаки, выдавали его с головой.

– Не скромничайте, холодно парировал незнакомец. Его спутник тем временем незаметно сделал шаг в сторону, блокируя выход. Мир жесток к таким, как она. Мы предлагаем защиту. Покровительство.

В его устах слово «покровительство» прозвучало как угроза.

– Мы ни в чьем покровительстве не нуждаемся, голос Семёна зазвенел. Живем своим трудом, Бога молим. Никому не мешаем.

– Ошибаетесь, ледяным тоном возразил гость. Вы уже мешаете. Сам факт ее существования… беспокоит определенные круги. Мы можем обеспечить ей безопасность. Развитие ее дара. Взамен ее сотрудничество.

– Какое сотрудничество? вырвалось у Агафьи. Она сама удивилась своему голосу.

Серые глаза вновь уставились на нее, заставляя съежиться.

– Это обсудим позже. В более подходящей обстановке. Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание, как яду. Мы не будем вас забирать в Москву. Мы построим вам здесь, на вашей земле, новый дом. Большой. С просторной, светлой мастерской для мастера Семёна и для вас, Агафья Семёновна. Вы будете жить в привычном кругу, но под нашей защитой.

Семён, Мария и Мирон переглянулись в изумлении. Такого поворота они не ожидали.

– Мы не нуждаемся в ваших домах, снова попытался сопротивляться Семён, но уже без прежней уверенности. Предложение было более чем щедрым.

– «Сие не обсуждается, – отрезал незнакомец, и в его голосе зазвенела сталь. – Сие есть условие нашей… дружбы. Он снова устремил холодный взгляд на Агафью. – Задача ваша будет двоякой. Во-первых, вы займётесь кружевным искусством для высшего общества. Ваши работы, с их тонкостью и старинными узорами, откроют вам двери в самые закрытые салоны и будуары. Станет вашим, так сказать, светским прикрытием. Во-вторых, – его голос понизился, став тише и опаснее, и в сем главное, сообщать нам о видениях. О тех озарениях, что ниспосланы вам. Особливо о тех, что касаются… государевой стабильности. Будущих судеб страны.

Агафья почувствовала, как у нее замирает дыхание. Они хотят сделать из нее инструмент для политических игр.

– Я… я не могу управлять этим, прошептала она. Это приходит само.

– Научитесь, последовал безжалостный ответ. Или мы найдем способ помочь вам научиться.

И тогда, как будто по какой-то невидимой команде, фигура в дверном проеме сдвинулась, пропуская еще одного человека.

Он вошел в избу, и стало казаться, что в горнице стало тесно от его присутствия. Это был молодой мужчина, лет двадцати пяти. Высокий, широкоплечий, в простом, но добротном армейском сюртуке, с аккуратно подстриженными темными волосами и лицом, которое трудно было бы назвать красивым, но которое невозможно было забыть. Лицо с резкими, угловатыми чертами, скулами, на которых застыла суровая сдержанность, и упрямым подбородком. Но главное глаза. Темно-карие, почти черные. Глаза, в которых читалась не жестокость, а усталость. Усталость от того, что им пришлось повидать. И в самой глубине этих глаз искра чего-то живого, что еще не успело погаснуть под давлением той жизни, которую он вел.

Он стоял по стойке «смирно», руки по швам, но взгляд его не был рабским. Он был внимательным, оценивающим. Он скользнул по перекошенному от гнева лицу Мирона, по побелевшему, но непокорному лицу Семёна, по испуганному лицу Марии и на мгновение задержался на Агафье. И в его взгляде не было того леденящего холода. Было скорее… сожаление. И любопытство.

– Это Илларион, голос старшего незнакомца прозвучал как удар хлыста. Он будет обеспечивать вашу безопасность. С сегодняшнего дня он будет жить с вами. Присматривать так сказать…

Тишина повисла в воздухе…

Агафья встретилась с Илларионом взглядом. Васильковые глаза столкнулись с темными, бездонными. Она искала в них злорадство, надменность, угрозу и не находила. Видела лишь ту же настороженность, что и у нее, и ту же тяжелую, вынужденную покорность обстоятельствам. Он был их стражем.


## Глава 2: Золотая клетка

Октябрь1870 года, Звенигород

Слово «Стражей» было законом. Уже через неделю на окраине деревни, на пригорке с видом на реку и лес, закипела работа. Пригнали подводы с лесом, кирпичом, стеклом. Работали артели из чужих, молчаливых мужиков, не склонных к болтовне с местными. Деревня смотрела на это со смесью зависти и суеверного страха.

К зиме дом был готов. Он и правда был большой, даже по меркам помещичьих усадеб. Двухэтажный, с резными светелками, высокими окнами и просторной, светлой пристройкой той самой мастерской. Внутри пахло свежей сосной и воском. Была и русская печь с лежанкой, и голландка для тепла в горницах, и даже отдельная комната для Марии. Роскошь, о которой они и мечтать не смели.

Но с первого же дня стало ясно: это не подарок. Это тюрьма.

Комнаты Иллариона располагались у главного входа и на первом этаже, откуда он мог контролировать все входы и выходы. Окна мастерской выходили в глухой двор, обнесенный высоким забором, а не на живописные окрестности. В доме было тепло, чисто и… бездушно. Словно его строили не для жизни, а для представительства.


Переезд прошел тихо и безрадостно. Семья молча перетаскивала свои нехитрые пожитки: иконописные инструменты Семёна, прялку и шерсть Агафьи, Мариины горшки с геранью, немногочисленные иконы и одежду. Старую избу за собой они сохранили Семён упросил, сказав, что будет использовать ее под склад древесины и красок. На самом деле это был их последний оплот, частичка прежней, свободной жизни.

Илларион помогал с переездом молча и эффективно. Его мощные руки легко справлялись с тяжелыми сундуками, но он никогда не задерживался взглядом на вещах, не задавал лишних вопросов. Он был тенью, неизменной и неотступной.

Через несколько дней после новоселья в дом вновь пожаловал тот самый холодный господин, которого звали Сергей Александрович Волынский. На этот раз он был не один с ним был сухопарый мужчина в очках, с лицом ученого крысы, которого представили как архивариуса Общества Иван Фёдорович Князь Лопухин.

Илларион, застыв у двери, доложил об их прибытии. Семья собралась в горнице новой, просторной, но отчего-то кажущейся тесной от присутствия незваных гостей.

– Надеюсь, обжились? – начал Волынский, не садясь и снимая перчатки. Взгляд его скользнул по стенам, будто сверяя каждую деталь с незримым планом.

– Обжились, спасибо, – сухо ответил Семён. – Дом что надо. Только душу в нём не чудится.

– Привыкнете, – отмахнулся Волынский. – Теперь к делу. Вы, чай, гадаете, кто мы на самом деле.

Он сделал паузу, наслаждаясь своим эффектом.

– Наше Общество – суть лишь фасад. Мы «Стражи». Задача наша сохранять. Сохранять историю, артефакты, знания… И… тайны. Тайны, что способны поколебать устои не только государства, но и всего миропорядка. Мы собираем их, описываем и скрываем от очей непосвящённых. Мы память империи. И мы те, кто обеспечивает её стабильность.

Мария перекрестилась. Мирон мрачно смотрел в пол. Агафья чувствовала, как у нее холодеют руки.

– Дочь ваша, Агафья Семёновна, наделена даром особым, – продолжил Волынский, обращаясь уже к ней. – Даром провидческим. Неспроста он ей дан, ниспослан для целей высших. Задача ваша стать оком нашим… Зрить то, что сокрыто от иных. Предостерегать о угрозах.

– Вижу я не то, что пожелаю, – тихо возразила Агафья. – Порою то всего лишь боль чья-то…

– Боль единицы ничтожна пред благом империи, – холодно парировал Волынский. – Сообщать вам надлежит о видениях, особливо тех, что касаются потрясений грядущих, заговоров, перемен в верхах власти. Всё прочее суета.

Архивариус достал толстый фолиант и начал что-то бормотать о классификации провидцев и методах фиксации видений. Его слова были сухими, безжизненными, как пыль в архиве.

Агафье стало дурно. Ее дар, ее сокровенная, мучительная и прекрасная связь с миром, превращалась в инструмент шпионажа и политических интриг.

Вечер в новом доме был странными. Семья собралась за большим дубовым столом на просторной кухне. Мария старалась изо всех сил стряпала щи, пекла пироги, пытаясь создать видимость прежнего уюта. Но за столом всегда сидел пятый Илларион.

Он молчал. Ел аккуратно, не издавая звуков, его взгляд был опущен в тарелку. Он присутствовал физически, но его сознание, казалось, было где-то далеко.

Первые дни за столом царило гнетущее молчание. Потом Семён, человек глубоко верующий и терпеливый, начал пытаться наладить хоть какой-то контакт.

– Илларион… ты каких будешь? – спросил он как-то вечером, отламывая горбушку хлеба.

Тот встрепенулся, словно внезапно разбуженный.

– Тульские мы, батюшка, – коротко ответил он.

– Родные там остались?

– Никак нет. Один-одинёшенек. Мария вздохнула:

– Ох, тяжело одному-то на свете. Сколько же тебе лет, родимый?

– Двадцать пятый пошел.

Мирон, обычно хмурый и молчаливый, ворчал:

– И что уж так-то? – вспылил Мирон. – По всем семьям расселились, детвору пугаете?

Илларион посмотрел на него. Взгляд был не злой, но твёрдый.

– Приказ есть приказ. Должность моя – охранять.

– От кого охранять-то? – не унимался Мирон. – От соседей? От собственной тени, что ли?

– Мирон! – строго обрезал его Семён. – Не твоё дело. Человек службу несёт.

Агафья молча наблюдала. Она видела, как напрягаются плечи Иллариона, когда на него сыплются упреки. Видела, как он старается есть тише, дышать тише, занимать как можно меньше места. Он был не врагом. Он был таким же заложником этой ситуации.

Как-то раз за ужином Мария, разливая травяной чай, неловко двинулась и опрокинула кружку. Кипяток потек прямо на Иллариона. Он резко вскочил, отряхивая мундир, но не сказал ни слова упрека. Мария засуетилась, стала извиняться.

– Ничего-ничего, матушка, – пробормотал он, усаживаясь на место. – Пустяки.

И вдруг Агафья, сама не ожидая от себя таких слов, молвила:

– Подай-ка ему, мама, ветоши. Да мази от ожогов – в моём сундуке есть.

Все замолчали, с изумлением глядя на неё. Впервые она обратилась к нему не как к стражу, а как к человеку. Илларион поднял на неё взор. И в тёмных очах его мелькнуло нечто… человеческое. Благодарность? Изумление?

– Благодарствую, – тихо молвил он. – Обойдётся.

С того вечера лед начал понемногу таять. Пусть на миллиметр.

Агафья проводила долгие часы в новой мастерской. Она была прекрасной светлой, с удобными столами, но вязать тончайшее кружево не получалось. Пальцы не слушались, будто чужие. Каждая петля казалась ей фальшивой, каждое движение частью большого обмана. Даже изящные узоры, рождавшиеся под её руками, напоминали теперь не снежинки, а паутину, сотканную для чужих ловушек.

Она садилась у окна, брала в руки прялку и часами смотрела на заснеженный двор, на силуэт Иллариона, который, невзирая на мороз, совершал свои бесконечные обходы территории. Он двигался легко и грациозно, как дикий зверь, чувствующий каждую веточку под ногами.

Он никогда не беспокоил ее без дела. Но иногда, проходя мимо открытой двери мастерской, он замедлял шаг и бросал быстрый, оценивающий взгляд все ли в порядке. Их взгляды встречались. Сначала Агафья спешно отводила глаза. Потом стала замечать, что и он делает то же самое.

Однажды она вышла во двор подышать воздухом. Шел мелкий снег. Илларион стоял у калитки, неподвижный, засыпанный снежной пылью, как каменный страж.

– Вам не холодно? вдруг спросила она, сама не зная, зачем.

Он обернулся, слегка удивленный.

– Привык, Агафья Семёновна. На службе случалось и похудее.

Он впервые назвал её по имени-отчеству. Прозвучало это необычно, уважительно и… тепло.

– А где вам довелось служить? – осмелилась она спросить.

– В Сибири. В казачьей сотне, – коротко ответил он и, помолчав, добавил: – Там затишье. И стужа. Зато честно.

Он не стал рассказывать подробностей, но Агафья вдруг ясно увидела не видением, а интуицией бескрайние снежные просторы, лязг сабель, одиночество маленького форпоста. Она поняла, что он тоже был своего рода «стражем». Но там он охранял рубежи империи от реальных врагов. А здесь… здесь он охранял ее от призрачных угроз и от самой себя.

– Жаль мне вас… – неожиданно для себя выдохнула она.

Он пристально поглядел на неё, и в глазах его что-то дрогнуло.

– Не извольте беспокоиться. Служба – такая уж доля.

С тех пор они стали изредка обмениваться словами. Короткими, незначительными фразами. О погоде. О том, что нужно поправить забор. Принести дров.

Но за этими словами стояло нечто большее. Молчаливое понимание двух людей, оказавшихся в западне одного и того же хозяина. Он видел, как она страдает от своего дара и от притворства. Она видела, как он ненавидит свою роль надзирателя.

Как-то раз Волынский снова нагрянул с проверкой. Он требовал от Агафьи «результатов», насмехался над ее «деревенскими предрассудками», требовал большего рвения в «службе». После его отъезда Агафья убежала в мастерскую, закрылась и тихо плакала от бессилия и ярости.

Через час в дверь постучали.

– Агафья? – послышалось за дверью. Это был голос Иллариона. – Не прикажете ли чайку?

– Не надобно, – чуть слышно ответила она.

Он помолчал за дверью, потом сказал вполголоса, почти шёпотом, чтобы не слыхали в доме:

– Они… не всегда правы. Не внимайте.

Это было впервые, когда он позволил себе усомниться вслух в своем начальстве. Для Агафьи это значило больше, чем любые слова утешения.

Она медленно открыла дверь. Ее лицо было заплаканным, в руках она сжимала свое серебряное кольцо. Илларион стоял на пороге, серьезный и неловкий. В руках он держал кружку с дымящимся чаем.

– Матушка… Мария Степановна приказали передать, солгал он, слегка краснея.

Агафья взяла кружку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Его руки были шершавыми, холодными от ветра. Ее горячими от слез.

– Благодарствую, – проговорила она.

– Не стоит благодарности, – он уже отступал, вновь облекаясь в роль бесстрастного стража. Но в глазах его оставалась тень участия.

В тот вечер, сидя у печи и слушая, как за стеной Мирон спорит с отцом о несправедливости их положения, Агафья поймала себя на мысли, что ждала этого тихого стука в дверь. Ждала его молчаливого, неуклюжего участия.

Визиты Волынского стали реже и… иными. Исчезли ледяные требования, насмешки. Теперь он появлялся раз в месяц, всегда с каким-нибудь «подарком»: то редкой книгой по иконографии для Семёна, то дорогими лекарственными травами для Марии, то отборной шерстью для прядения для Агафьи. Он вел себя как учтивый, хотя и несколько отстраненный, покровитель.

Однажды, за чаем, он сказал Агафье нечто совершенно неожиданное:

– Дар ваш, Агафья, не тягость, но возможность. Возможность помогать. Мы погрешили, требуя от вас служения одной лишь отвлечённой «стабильности»…

И он начал повествовать. Рассказывал не о заговорах и политике, но о конкретных людях, коим помогли косвенно, через неё и её видения.

– Помните, месяц назад изволили видеть во сне озябшего ребёнка в развалинах сарая? Мы проведали. В соседней деревне сирота, мальчонка Ванька, и впрямь прятался там от лихого дядьки. Мы его отыскали, пристроили в приют. Жив.

– Изволили говорить о «тяжёлой руке» да «алом платке» у купца Горохова? Приказчик его, со шрамом багровым на руке, замышлял грабёж да поджог. Взяли.

– Внезапная ваша тревога о хлебных запасах на прошлой седмице… Мы перенаправили обоз в голодающую деревню. Сотни людей от голодной смерти спасли.

Агафья слушала, и лед в ее душе понемногу таял. Она не стала доверять Волынскому слишком уж резок был поворот. Но она не могла не радоваться тому, что ее дар наконец-то приносил кому-то реальное, осязаемое добро.

Она поделилась своими мыслями с Илларионом. Теперь они могли говорить тихо, украдкой, в мастерской или во дворе, когда никто не видел. Их разговоры стали островком доверия в море неопределенности.

– Как думаешь, правду ли он глаголет? – спросила она как-то вечером, помогая ему расчищать снег у калитки.

Илларион задумался, воткнув лопату в сугроб.

– Не всю истину, – молвил он наконец. – Волынский не из тех, кто действует по одной лишь доброте душевной. Но… коли твой дар людям помогает, какая разница, чьими руками подаётся помощь? Суть в плодах.

Он всегда называл ее теперь на «ты», когда они были одни. Это было просто, естественно и невероятно дорого ей.

Их чувство росло тихо, как узор на морозном стекле постепенно, почти незаметно, но неумолимо. Оно было в немых взглядах, которыми они обменивались за семейным ужином. В кружке чая, которую он молча ставил перед ней, когда она засиживалась в мастерской допоздна. В его большой, шершавой руке, нечаянно касавшейся ее пальцев, когда он передавал ей тяжелую банку с малиновым вареньем.

Он стал ее тихим защитником. Если Мирон, все еще кипящий от гнева, начинал слишком резко говорить с сестрой, Илларион одним своим появлением в дверях заставлял его смолкнуть. Не угрозой просто своим спокойным, уверенным присутствием.

Она стала его утешением, когда он возвращался с какого-нибудь задания от «Стражей», мрачный и замкнутый, она без слов понимала, что он видел что-то тяжелое. Она не расспрашивала. Она просто ставила перед ним еду и садилась рядом с прялкой. И ритмичное жужжание веретена, ее молчаливое участие постепенно снимали с его души окаменелость.

Однажды поздней зимой Агафья сильно простудилась. У нее поднялся жар, она металась в бреду. Родители дежурили у ее постели, Илларион не входил в горницу, но он не сомкнул глаз всю ночь. Он стоял в сенях, прислонившись к косяку двери, и слушал ее прерывистое дыхание. А утром, не сказав ни слова, ушел в лес и вернулся с охапкой целебных сосновых веток для затопки бани и медом диких пчел он знал от старых казаков, что это помогает от хвори.

Когда она пошла на поправку, он впервые вошел к ней. Принес чаю с тем самым медом. Они молча смотрели друг на друга. И все было сказано без слов.

Семья видела это, Мария сначала тревожилась, шепталась с мужем: «Как же так, стражник он, чужой…». Но видя, как преображается ее дочь, как на ее щеках вновь играет румянец, как в ее васильковых глазах загорается свет, она смирилась. Она видела, что этот суровый воин смотрит на Агашеньку как на самое дорогое сокровище. Семён, человек глубокой внутренней мудрости, только благословлял их молчаливым взглядом. Даже Мирон, хоть и ворчал, но был вынужден признать, что Илларион стал частью семьи по праву сердца.

Весна 1872 года была ранней и невероятно яркой. Снег сошел, обнажив черную, ждущую землю. На пригорке за домом зацвели первые подснежники.

Как-то раз после ужина Илларион не ушел на свой пост, а задержался.

– Агафья Семёновна… – обратился он к ней с необычной формальностью, при всех, и голос его дрогнул. – Можно вас на словечко?

Она удивилась, но вышла за ним в сени. Он стоял странно бледный и сосредоточенный.

– Что приключилось? – встревожилась она.

Он не ответил, а только взял ее руку в свою и повел через двор, к калитке, на тот самый пригорок, где цвели подснежники. Вечернее солнце золотило верхушки деревьев, воздух был свеж и полон запахов пробуждающейся земли.

Он остановился и опустился перед ней на одно колено, и Агафья ахнула, отшатнувшись.

– Илларион, что с тобой?!

– Агафья… – он смотрел на неё снизу вверх, и в тёмных очах его горел свет столь серьёзный, столь беззащитный и столь безграничный, что у неё дух захватило. – Я человек простой. Красных слов не ведаю. Я стражник. Мне приказано было охранять тебя. Но никто не приказывал мне… возлюбить тебя.

Он умолк, с трудом подбирая слова.

– Ты – светлейшее, что было в моей жизни. Доброта твоя, сила твоя… Ты научила меня вновь чувствовать. Не могу предложить я тебе ни богатств, ни жизни спокойной. Жизнь моя «Стражам» принадлежит. Но могу предложить верность свою. Защиту свою. Сердце своё. Оно твоё. Извечно твоим было.

Он достал из-за пазухи небольшую шкатулку. В ней лежало простое колечко из латуни без камней, без затей, но сделанное с удивительной тонкостью.

– Я собственноручно выковал. В старой кузне. Всю зиму перенимал науку… – он смущённо потупился. – Выходит не ахти. Но от чистого сердца.

Агафья смотрела на него, и слезы текли по ее лицу, но это были слезы счастья. Она не слышала больше ни о каких «Стражах», ни о даре, ни об опасности. Она видела только его – сильного, могучего мужчину, который стоит перед ней на коленях, дрожа от волнения, как юноша.

– Встань, – прошептала она. – Вставай, Илларион.

Он поднялся, всё ещё не постигая её отклика.

Она приняла его лицо в свои ладони столь великое, суровое и ныне столь беззащитное.

– Не надобно мне защиты твоей, – тихо молвила она, глядя прямо в очи его. – Желаю быть крепостью твоей. Столь же стойкой, как ты. Желаю делить с тобой всё и службу, и опасности, и любовь нашу. Да. Тысячекратно да.

И она надела его простое кольцо на тот же палец, рядом с кольцом с васильками.

Не сказав, он более ни слова. Лишь прижал её к себе так крепко, словно стремился укрыть от всего мира. Она же, обняв его, внимала биению сердца великого и верного.

Волынский, узнав о браке грядущем, лишь холодно улыбнулся.

– Предсказуемо… и выгодно. Это свяжет её с нами навсегда. Пусть готовятся к венчанию. Все издержки за наш счёт.

Свадьбу сыграли скромно, но душевно. «Стражи» прислали богатые угощения, вина, ткани. Но главное было не в этом. Главное – это были искренние слезы Марии, благословляющей молодых; крепкое рукопожатие Семёна; и даже сдержанное похлопывание по плечу от Мирона.

Агафья была в простом белом кружевном платье, которое сама и сшила. Илларион в новом мундире, но без оружия. Они стояли в сельской церкви, и старый батюшка венчал их. И когда он произнес: «Жена да убоится своего мужа», Агафья посмотрела на Иллариона и увидела в его глазах бесконечную нежность и ответственность. А он в ее взгляде увидел безграничное доверие и силу.

Их любовь стала фактом. Немой укор холодной расчетливости «Стражей» и тихий праздник для их семьи. Они возвращались из церкви рука об руку, и казалось, что даже природа празднует с ними так ярко светило солнце, так звонко пели птицы.

Теперь они были не стражем и пленницей. Они были мужем и женой. Двумя половинками одной крепкой, тихой крепости, которую не могли разрушить ни приказы свыше, ни тяжесть дара, ни угрозы будущего. У них была любовь. Великая, тихая и невероятная. И это было сильнее всего.


## Глава 3: Семейное счастье и первое испытание

Декабрь 1874г. , Звенигород

Зима выдалась на редкость снежной и мягкой. Мороз, хоть и крепкий, не был колючим, а снег ложился пушистыми шапками на резные наличники их дома, словно укутывая его в тёплую вату. Внутри же царило такое тепло, что оно, казалось, могло растопить любую стужу.

Агафья стояла у окна, положив ладони на свой округлившийся, твёрдый живот. Она была на восьмом месяце, и новая жизнь, бившаяся внутри неё, наполняла каждый её день тихим, трепетным чудом.

– Опять у окна, Агаша? Простудишься, – раздался за её спиной тёплый, грудной голос Иллариона. Он подошёл и обнял её сзади, его большие, сильные руки бережно легли поверх её рук.

– Не холодно, – улыбнулась она, прижимаясь затылком к его груди. – Смотри, какой снег… Словно всё вокруг в пуховых перинах. И так тихо… Кажется, весь мир затаил дыхание вместе со мной.

– Не дыхание он затаил, а дрожит, глядя на твою красоту, – пошутил он, и его губы коснулись её виска.

Агафья рассмеялась:

– Где это ты, мой суровый муж, таким сладким речам научился?

– У жены своей, – без тени смущения ответил он. – У неё, у матушки твоей, да у этой тишины… Она, знаешь ли, куда как красноречивее всяких слов.

Они стояли так, молча, глядя на заснеженный двор. Их жизнь за два года брака обрела прочный, ясный ритм. «Стражи» не беспокоили их слишком часто, довольствуясь редкими отчётами Агафьи, которые она, следуя совету Иллариона, подавала в общих, уклончивых выражениях. Волынский, видя их покой и растущее влияние Агафьи в местном обществе благодаря её кружевам, лишь потирал руки счастливая провидица была куда полезнее затравленной.

В доме царил мир. Семён Васильевич по-прежнему писал иконы, а его работы теперь ценились не только в округе, но и в Москве. Мария, несмотря на хвори, бодрилась при виде дочери и зятя, в которых души не чаяла. Даже Мирон, женившийся на местной красавице Дарьи и перебравшийся в отдельную избу, частенько заходил в гости, и его суровость таяла под напором семейного тепла.

Роды начались в ясную, морозную ночь. Илларион, обычно невозмутимый, метался по дому как раненый зверь, задевая мебель и роняя предметы. Когда из-за двери горницы раздался первый, пронзительный крик младенца, он замер, упёршись ладонями в косяк, и его плечи задрожали.

Акушерка, пожилая, опытная женщина по имени Василиса, вышла к нему, улыбаясь во все свои беззубый рот:

– Поздравляю, батюшка Илларион Васильевич! Супруга ваша родила дочь. Здоровенькую, крепенькую! Голосистая!

– А… А Агафья? – выдохнул он, не в силах вымолвить больше.

– Жива, жива, родимый! Устала только. Сильная она у тебя, молодец!

Он влетел в горницу. Агафья, бледная, измождённая, но сияющая, лежала на кровати. В её руках, завёрнутый в пелёнки, лежал маленький, красный комочек с тёмным пушком на голове.

– Смотри… – прошептала она. – Наташенька… наша дочь.

Илларион опустился на колени у кровати, не решаясь прикоснуться. Он смотрел на это хрупкое существо, и его сердце, закалённое в боях и лишениях, растаяло, как весенний снег.

– Здравствуй, дочка, – прошептал он, и его голос дрогнул. – Здравствуй, Наташенька.

Счастье, поселившееся в доме, было осязаемым, как запах свежеиспечённого хлеба. Мария, бабушка, не находила себе места от радости.

– Наточка, Натушка моя! – приговаривала она, качая внучку на руках. – Глянь, Семён, нос курносый, точь-в-точь как у Агаши в младенчестве!

Семён Васильевич, стоя рядом, улыбался своей мудрой, спокойной улыбкой:

– Вылитая мать. И глазёнки… васильковые, как и положено.

Илларион, этот грозный казак, превратился в самого нежного из отцов. По вечерам, вернувшись с обхода владений, он первым делом, не снимая даже полушубка, пробирался в горницу к колыбели. Он сам смастерил её из каповой березы, вырезав на изголовье узор из тех самых васильков, что были на кольце Агафьи. Он мог подолгу стоять, затаив дыхание, боясь потревожить сон дочери, и слушать её тихое, ровное дыхание.

– Илларион, да она не фарфоровая, не разобьётся, – смеялась Агафья, наблюдая за ним.

– А вдруг? – серьёзно отвечал он. – Она такая маленькая…

Он учился пеленать, и первые его попытки были настолько неуклюжими, что вызывали дружный хохот всей семьи.

– Батюшка, да ты её, как тульский пряник, заворачиваешь! – хохотала Мария. – Дай-ка сюда, я сама!

Но он упрямо тренировался, и вскоре его пелёнки стали почти такими же аккуратными, как у Агафьи.

Однажды вечером, когда Наташе было больше года, она, делая первые неуверенные шаги, держась за ножку стола, вдруг громко и четко произнесла:

– Па-па!

Илларион, читавший в углу, выронил книгу. Он поднял дочь на руки, высоко подбросил к потолку, а потом прижал к себе, пряча влажные глаза в её тёмные волосы.

– Слышала, Агаша? – кричал он жене. – Она сказала «папа»! Первое слово – «папа»!

– Ясно слышала, – улыбалась Агафья. – Видимо, ты производишь большее впечатление.

– Ну конечно! – гордо заявил он. – Я же её главный защитник!

Наташа росла тихой, ласковой и невероятно чуткой девочкой. Её васильковые глаза, казалось, видели больше, чем положено в её возрасте. Она могла подойти к расстроенной Агафье, забраться к ней на колени и, ничего не говоря, просто обнять. И тревога отступает.

– Чувствует, – говорила Мария, качая головой. – Внученька моя Натка всё чувствует. Дар в ней, Агаша, твой дар.

Агафья с трепетом наблюдала за дочерью. Она и сама ощущала ту самую тонкую, незримую нить, связывающую их. Иногда ей казалось, что дочь не просто подражает ей, а впитывает её состояние, её тихую радость или мимолётную грусть. Она молилась, чтобы этот дар, если он действительно перешёл к Наташе, стал для неё благословением, а не проклятием.

Так и текли их дни, наполненные простыми, но такими драгоценными мгновениями.

Зимой 1879 года, когда Наташе пошел 5-ый год, в их устоявшийся мир ворвалась беда. Сначала у девочки просто заложило носик, она стала капризной и вялой. Агафья, по старому обычаю, поила её тёплым молоком с мёдом и малиной, ставила горчичники.

Но ночью у Наташи поднялся жар. Она металась в кроватке, её щёки пылали неестественным румянцем, а из ушка показались гнойные выделения. Девочка плакала от боли, заливаясь в беззвучном, страшном плаче, когда слёз уже не было.

Семья была в панике. Вызванный деревенский лекарь лишь развёл руками. Состояние Наташи ухудшалось на глазах. Она уже не плакала, а лежала, бледная, как полотно, с остекленевшим, отсутствующим взглядом, её дыхание стало прерывистым и хриплым.

Агафья не отходила от кроватки, сжимая горячую ручку дочери, пытаясь своей волей, своей любовью удержать её в этом мире. Она чувствовала, как та самая незримая нить, связывавшая их, натягивается до предела, грозя оборваться.

– Не отдадим, – шептала она, стискивая зубы. – Не отдам тебя.

Илларион, видя её отчаяние и беспомощность знахаря, вдруг резко встал. Лицо его стало каменным.

– Всё, – отрывисто сказал он. – Ждать больше нечего.

Он наскоро натянул полушубок, схватил шапку и, не слушая уговоров Семёна («Куда ты, ночь на дворе!»), выскочил во двор. Через мгновение послышался яростный стук копыт по мерзлой земле он скакал в усадьбу к Волынскому.

Примчавшись туда, не слезая с коня, влетел в освещённый двор, сметая с ног удивлённого лакея.

– Волынскому! Немедленно! – прогремел он таким голосом, от которого зазвенели хрустальные подвески люстры.

Его впустили в кабинет. Сергей Александрович, невозмутимый, как всегда, поднял на него брови.

– Илларион? К столь позднему чаю?

– Врача! – перебил его Илларион, не соблюдая никаких норм. Его грудь вздымалась, с губ срывались клубы пара. – Моя дочь умирает! Нужен врач! Сейчас же!

Волынский внимательно посмотрел на него. Он видел не бунт, не дерзость, а животный, отчаянный страх отца. И, к удивлению Иллариона, кивнул.

– Распоряжусь. Будет у вас к утру.

На следующий день, когда в доме царила похоронная атмосфера, к их воротам подкатила кибитка. Из неё вылез молодой человек в очках, с взъерошенными волосами и большим чёрным чемоданом в руках. Это был Матвей Белов.

Он не тратил времени на светские любезности. Скинув пальто, он сразу подошёл к кроватке Наташи. Его движения были быстрыми и точными. Он осмотрел девочку, постучал пальцами по её груди, заглянул в уши.

– Гнойный отит, – констатировал он сухо. – Перешёл в менингит. Счёт на часы.

Агафья, услышав это, едва не лишилась чувств. Но Матвей уже открывал свой чемодан, доставая странные инструменты, склянки и пакетики с травами.

– Кипятку! Чистые тряпицы! И чтобы мне здесь никто не мешал! – скомандовал он, и в его голосе прозвучала такая уверенная власть, что даже Илларион беспрекословно подчинился.

Несколько суток Матвей Белов не отходил от Наташи. Он делал проколы, выпуская гной, ставил пиявки, чтобы снять воспаление, готовил сложные отвары из привезённых с собой трав и заставлял девочку по капле проглатывать лекарство. Он почти не спал, его лицо осунулось, но глаза за стёклами очков горели яростной решимостью.

Агафья, сидя в углу, чувствовала его невероятную концентрацию. Это была не просто работа, это была битва. Он вкладывал в спасение ребёнка всю свою душу, всю свою науку, весь свой талант.

Илларион, измождённый страхом, тихо спросил как-то раз, когда Матвей ненадолго вышел из горницы:

– Доктор, отчего ж она такая… белая? Словно кровушка вся отлила…

Матвей, поправляя очки, ответил уклончиво:

– Все силы на борьбу с недугом уходят, Илларион Васильевич. Крайне ослабела. Это пройдёт.

Но он лукавил. Его, человека науки, смущало не только это. Он прекрасно помнил, как всего несколько дней назад на него смотрели два василька яркие, живые, удивительно глубокие глаза. Теперь же, когда жар отступал и девочка ненадолго приходила в себя, её взгляд был туманным и отсутствующим. А цвет… Цвет глаз изменился. Яркая, сочная синева померкла, уступив место приглушённому, светло-серому оттенку, словно небо после сильной грозы.


На пятый день кризис миновал. Наташа уснула ровным, глубоким сном. Матвей, вытирая лоб, обернулся к бледным, как призраки, родителям:

– Пронесло. Вытащили. Теперь нужно восстановление.

Радости не было предела. Илларион, не в силах сдержать эмоций, схватил молодого доктора в объятия и чуть не задушил.

– Спасибо, – хрипел он. – Жизнь мою проси – всё дам!

Матвей, высвобождаясь, смущённо поправил очки:

– Да полно вам, Илларион Васильевич. Я своё дело делал.

Агафья подошла и, не говоря ни слова, низко, до земли, поклонилась ему. В её глазах стояли слёзы благодарности.

Матвей остался у них ещё на неделю, наблюдая за состоянием девочки. Он заметил и перемену в глазах, и ту странную пустоту, которую ощущала Агафья. Однажды, оставшись с ней наедине, он тихо спросил:

– Агафья Семёновна, а вы… чувствуете, что что-то… изменилось? Не только в её здоровье?

Она посмотрела на него с уважением. Он был не только врачом, но и очень наблюдательным человеком.

– Чувствую, – тихо ответила она. – Дар… он ушёл. Сгорел в лихорадке. И слава Богу.

– Вы… рады? – удивился Матвей.

– Да, – твёрдо сказала Агафья, глядя на спящую дочь. – Главное, что жива. Дай Бог ей быть самой что ни на есть обыкновенной. Дай Бог ей счастья.

Матвей кивнул и позже сделал в своём дневнике аккуратную запись, пытаясь найти научное объяснение связи между недугом и утратой «особой чувствительности».

Когда Наташа окончательно поправилась и встала на ноги, дом вновь наполнился смехом. Но это было уже другое, выстраданное счастье, окрашенное в оттенки благодарности и осознания хрупкости жизни. Матвей Белов, этот юркий, говорливый эскулап, стал своим человеком в их семье. Он приезжал под предлогом проведать Наташеньку, а оставался на вечерний чай, внося в дом струю московской образованности и жаркие споры с Семёном Васильевичем о вере и науке.

– Не может сего быть, батюшка, дабы всё в мире одной лишь верой держалось! – восклицал он, размахивая ложкой. – Вот, к примеру, микробы – под стеклом микроскопа, наглядно, зримо!

– А кто ж микров сих сотворил, как не Господь? – невозмутимо возражал Семён. – И стёкла для микроскопа тоже. Посему всё равно к Нему всё возвращается.

Споры всегда заканчивались общим смехом. Даже Илларион, обычно хмурый, улыбался, слушая их. Агафья с любовью наблюдала за этой странной дружбой могучего, молчаливого стража и юркого, говорливого доктора, который подарил их дочери вторую жизнь.

Их семейное счастье, пройдя через страшное испытание, окрепло и закалилось, как сталь. Они знали теперь его истинную цену. И готовы были беречь его пуще прежнего.


## Глава 4: Крепкая родословная нить

Лето 1880 года, Звенигород

Июль выдался жарким и грозовым. Воздух над их домом на окраине деревни дрожал от зноя, внутри было душно. В самый разгар жары небо потемнело, налетел шквальный ветер, хлопая ставнями, и хлынул ливень, смешанный с градом. В просторной горнице, где когда-то всё пахло новизной, а теперь – жизнью, было тревожно.

Роды у Агафьи на сей раз были тяжелыми. Лицо Иллариона, привыкшего к виду крови и смерти, было серым от страха. Он не отходил от двери в их спальню, сжимая кулаки так, что кости трещали. Каждый стон жены отзывался в нем физической болью и мысль потерять её, его Агашу, была невыносимой.

Когда же за дверью наконец раздался новый, мощный крик, а акушерка, вытирая пот со лба, вышла и сказала: «Мальчик! Крепкий, здоровый!», Илларион, могучий казак, опустился на дубовую лавку в коридоре, спрятал лицо в ладонях и заплакал, как ребёнок, от счастья и снятого напряжения.

– Леонидом назвали, – добавила акушерка, улыбаясь. – По желанию Агафьи Семёновны.

Илларион лишь кивал, не в силах вымолвить ни слова.

Леон рос его точной копией молчаливым, упрямым, крепким. Дом стал для него идеальным полем для игр и первых открытий. С самого детства он пытался копировать отца: ходил за ним по пятам по всему дому и двору, с серьёзным видом «помогал» ему чинить калитку, а свои первые, кривые деревянные игрушки лошадку и медведя Илларион хранил в своём кабинете как величайшие сокровища.

– Смотри, Агаша, – говорил он, устроившись с трехлетним Леоном на широком подоконнике, вкладывая в его маленькую руку нож для резьбы по дереву. – Держи вот так. Не бойся. Дерево чувствует уверенность.

– Илларион, да он же ещё мал! – тревожилась Агафья, наблюдая за уроком из-за своего пяльца.

– Ничего, с мужского дела никогда не рано, – отмахивался отец. – Вот, смотри, как узор ведётся.

И Леон, сжав губы и нахмурившись, с недетской концентрацией водил ножом по мягкой липовой дощечке. Он был наследником, его продолжением.

Наташа, которой уже шёл девятый год, стала маминой главной помощницей. Она обожала большую, светлую мастерскую, где с интересом наблюдала, как Агафья плетёт кружева, подносила ей нужные клубки. Её глаза, светло-серые и ясные, были просто глазами в них не читалась та древняя глубина, что была у матери. И Агафья была бесконечно благодарна за это.

Дом наполнялся жизнью, шумом и теплом, а по вечерам за большим дубовым столом на просторной кухне собиралась вся семья. Теперь Илларион был не молчаливым стражем, а хозяином дома. Он уже не сидел, сгорбившись, а занимал своё место во главе стола, спрашивал детей об их успехах, обсуждал с Семёном Васильевичем новости.

– Леон, сегодня дрова колол? – спрашивал Илларион, разламывая душистый ржаной хлеб.

– Колол, батя! – бойко отвечал мальчик, стараясь говорить так же сурово, как отец.

– Молодец. Сила есть – умей управить. А ты, Наташа, что сегодня делала?

– Маме помогала, – скромно отвечала девочка. – И бабушке пирог с капустой лепила.

– Пирог-то тот уже в животе, – с любовью ворчала Мария, подкладывая внукам в тарелки ещё по куску. – Растут как на дрожжах.

Особое оживление царило в доме, когда приходили гости. Мирон с женой Дашей и девочками-близняшками, были частыми и желанными гостями. Девочки, Аннушка и Иришка, лет шести-семи, были точными копиями матери – с пышными каштановыми кудрями, сбивавшимися из-под платочков, и смышлёными карими глазами. Они, как два весёлых ручья, врывались в дом, заполняя его звонким смехом.

– Тётя Агаша! дядя Иллаша! – хором кричали они, снимая в сенях валенки. – Мы к вам!

Наташа, обычно тихая, преображалась в обществе сестер. Они бежали в её комнату на втором этаже, где тут же начинали свои игры.

– Давайте в прятки! – предлагала Аннушка, самая бойкая.

– В таком большом доме самое то! – подхватывала Иришка.

Их смех и топот разносились по коридорам, и даже Илларион только качал головой с ухмылкой, когда одна из неугомонных племянниц выскакивала из-за портьеры в столовой прямо перед ним.

Взрослые в это время собирались в гостиной. Мирон, повзрослевший и похорошевший, с гордостью рассказывал о своих хозяйственных успехах.

– Землицу под овёс прикупил, – говорил он, попивая чай из блюдца. – Урожай нынче, слава Богу, выдался на загляденье.

– То-то, смотри, не зазнайся, – с улыбкой ворчал Семён Васильевич. – Богатство испытание, а не награда.

– Знаю, батюшка, знаю. Потому и делюсь, кому трудно, – отвечал Мирон.

Даша, румяная и добрая, помогала Марии и Агафье по хозяйству, и их разговоры о детях, о рецептах и о деревенских новостях текли неспешно и тепло.

Однажды вечером, когда такие посиделки были в самом разгаре, а дети, наигравшись, устроились на ковре у печки и рисовали, в дверь постучали. На пороге стоял незнакомец, он молча протянул Иллариону плотный конверт с печатью «Стражей».

Воздух в комнате на мгновение стал гуще. Илларион вскрыл конверт, пробежал глазами по тексту и нахмурился.

– Что там, сынок? – спросил Семён.

– Вызов, – коротко бросил Илларион, переводя взгляд на Агафью. – В Особняк. Сергей Александрович и генерал Мещерский желают побеседовать. С тобой, Агаша.

Тревога, давно забытая, ёкнула в сердце Агафьи. Она молча кивнула.

Визит в старый особняк на Остоженке был словно путешествие в прошлое. Тот же запах старой пыли, воска и ладана, те же дрожащие тени от газовых рожков. Но кабинет Верховного Хранителя теперь делили двое: постаревший, но не утративший холодной проницательности Волынский и грузный, с тяжёлым взглядом генерал Мещерский.

– Агафья Семёновна, рады вас видеть, – начал Волынский, указывая ей на кресло. – Надеемся, семейная жизнь и материнство лишь укрепили ваш дар.

– Я живу своей жизнью, Сергей Александрович, – с достоинством ответила Агафья. – А дар… он приходит сам.

– Именно о его приходах мы и хотим поговорить, – вступил Мещерский, его голос был глухим и властным. – Нас интересуют нечто большее. Видения, связанные с могуществом империи. Полезные ископаемые, пути сообщения…

Он смотрел на неё пристально, ожидая немедленного ответа.

– Генерал, я не карта и не компас, – мягко, но твёрдо сказала Агафья. – Я вижу то, что мне показывают. И не всегда это поддаётся простому толкованию.

– Но показывают-то что-то? – настаивал Мещерский.

Агафья на мгновение заколебалась. Несколько дней назад к ней действительно приходило странное, мутное видение. Оно было слишком обрывочным, непонятным.

– Бывают образы, – осторожно начала она. – Смутные. Горные хребты, незнакомые… Много мужчин, покрытых сажей и пылью. Они бьют по камням, что-то ищут в земле. Грохот, пыль… И чувство… тяжёлое, будто сама земля стонет под их руками.

Она умолкла, не желая делиться больше. Видение было неприятным, тревожным, лишённым того света, что она обычно чувствовала.

Волынский и Мещерский переглянулись.

– Горные хребты… Сажа… Руда… – задумчиво проговорил Волынский. – Какие горы Агафья Семёновна?

Агафья только пожала плечами и промолчала. Она не знала этих гор и местность для нее была незнакомой.

Она видела что-то смутное, но оттого ещё страшнее. Горные хребты, незнакомые и чужие, встают в её сознании стенами из серого камня. Воздух густ от пыли, он щекочет гортань и застилает глаза, превращая день в вечные сумерки. Много мужчин, их тела покрыты чёрной сажей и бледно-серой каменной пылью, так что они кажутся не людьми, а тенями, порождёнными самой горой.

Они бьют по камням глухой, ритмичный стук железом о камень, бесконечный и унылый. Другие копаются в земле, что-то ищут, их спины согнуты в вечном поклоне незримому хозяину. Грохот, пыль, лязг… И то самое чувство тяжёлое, давящее. Будто сама земля стонет под их руками. Нет, не стонет скрежещет. Стиснув каменные челюсти, она терпит эту боль, и терпение её подходит к концу.

И вот он, миг.

Сначала тишина. Не настоящая, а какая-то вязкая, гулкая, будто гору перехватило под ложечкой. Резкий, сухой щелчок, словно лопнула исполинская кость. Потом другой.

Мужчины замирают, поднимают головы. Их глаза, белые в масках грязи, смотрят в потолок штольни, которую они сами и выгрызли. И тогда земля вздохнула.

Не грохот, а сначала глухой, всепоглощающий ВЗДОХ. Свод над их головами просто шевельнулся, как живое существо, и рухнул. Не камни падали, а падала сама гора, сама твердь. Оглушительный рёв, в тысячу раз громче любого взрыва, поглотил крики, короткие, оборванные, даже не успевшие стать ужасом. Гигантские глыбы, весом в десятки пудов, мягко, как пух, придавили тела, смешали кости и камень в одну кровавую пыль.

Пыль встала стеной, клубящаяся, серая саваном накрывшая всё. В ней мелькали обломки деревянных крепей, словно щепки. И потом… тишина. Глубокая, абсолютная, гордая тишина. Тихое урчание оседающих камней. Земля успокоилась. Она проглотила непрошеных гостей, залечила свою рану их плотью и кровью.

И в этой новой, могильной тишине Агафья чувствует не просто гибель. Она чувствует возмездие. Тяжёлое, древнее, как сами эти скалы. Земля не просто стонала она предупреждала. А они не услышали. И теперь их души, вместе с камнями, навсегда остались там, в темноте, под вечной тяжестью той самой горы, что они так дерзко пытались разгрызть.

Возвращаясь домой в карете, Агафья смотрела в окно на мелькающие огни Москвы. Это новое требование «Стражей» искать источники силы для империи пугало её. Её дар всегда был о людях, об их боли и радости. Теперь же его хотели превратить в инструмент для добычи ресурсов, для усиления власти. И это видение с горами и погибшими людьми… Оно не сулило ничего доброго.

Она решила пока не говорить об этом Иллариону, чтобы не омрачать их покой. Их жизнь и так была полна и без того.

Следующие два года пролетели в привычном, насыщенном ритме. Леон подрастал, становясь маленькой копией отца. Наташа росла, превращаясь в ладную, умную девчушку с тихим, добрым нравом. Вечера с Мироном и его семьёй продолжались, наполняя большой дом смехом близняшек и тёплыми разговорами.

Любовь Агафьи и Иллариона, пройдя через испытания, не угасла, а превратилась во что-то более прочное и глубокое. Это была не страсть первых лет, а тихая, уверенная сила. Они были двумя столпами, на которых держалась вся их маленькая вселенная в стенах этого дома.

Иногда по ночам, когда все спали, они разговаривали, стоя у окна в своей спальне, глядя на тёмный сад.

– Боишься? – как-то спросила его Агафья, имея в виду «Стражей» и новые требования.

– За тебя – всегда, – ответил он, обнимая её. – За детей. Но теперь я знаю, за что борюсь. Раньше я охранял приказ. Теперь охраняю тебя и наш семью. Это совсем другое дело.

Они не знали, что те смутные образы гор и руды, что видела Агафья, это лишь первые отголоски грядущих бурь, которые затронут не только их семью, но и многих других семей. Но пока их крепость стояла прочно, а в сердце Агафьи, рядом с любовью к семье, тихо тлел уголёк тревоги за её неясное и пугающее видение.


## Глава 5: Родные просторы и тревожные тени

Весна 1886 года-, Звенигород

Апрель 1886 года ворвался шумным половодьем, заливая солнечным светом просторные комнаты большого дома на окраине. Воздух, напоенный запахом влажной земли и распускающихся почек, врывался в открытые форточки, словно пытаясь смыть последние следы былой затворнической жизни этого места. И словно в унисон пробуждающейся природе, в спальне на втором этаже, под аккомпанемент первой весенней грозы, рождалась новая жизнь.

На сей раз роды прошли на удивление быстро и легко. Когда акушерка, улыбаясь, подала Иллариону туго запелёнатый, энергично протестующий свёрток, он, могучий казак, чьи руки привыкли сжимать ружьё и саблю, взял сына с неожиданной бережностью.

«Крепкий, – произнёс он, внимательно вглядываясь в сморщенное личико. – Здоровый. И взгляд у него… пытливый… учёным, что ли, будет».

«Учёным? – слабо улыбнулась Агафья, счастливая и уставшая, смотря на них с кровати. А почему учёным?»

«Потому что имя ему Николай, – твёрдо объявил Илларион. – В честь государя. Пусть умом и трудолюбием служит России. Не штыком, а головой. Леон у нас воин растёт, а Коля пусть будет мудрецом».

Так в их семье появился Коля. И прозвище «мудрец», данное отцом, пристало к нему с самых пелёнок. Если шестилетний Леон, серьёзный и сосредоточенный, пропадал в сарае с отцом, постигая азы столярного дела и пытаясь вырезать свою первую деревянную саблю, то едва начавший ползать Коля устремлялся в мастерскую деда. Он мог подолгу сидеть на полу, уставившись на то, как Семён Васильевич, несмотря на возраст, уверенной рукой растирает на стеклянной плите кусочки лазурита в драгоценную синеву. Его детский лепет, едва он начал говорить, состоял из бесконечных вопросов: «Деда, а это что? А почему синяя? А кто на доске будет? Зачем ему борода?»

Дом и впрямь наполнился разноголосицей детских звуков от громкого топота Леона, изображающего казака-пластуна, до тихого бормотания Коли, разглядывающего узоры на ковре в гостиной. Их жизнь обрела свой, выстраданный и драгоценный ритм. По утрам Илларион, надев добротный армейский полушубок, подаренный тестем, уходил на обход своих владений теперь он охранял не «объект» по приказу, а свой дом, свою семью, свою крепость. Агафья управлялась с детьми и хозяйством, а потом удалялась в свою светлую мастерскую, пахнущую льняным маслом, воском и сушёным чабрецом.

Слава о её искусстве в кружеве разнеслась по Москве. Скромная мастерская стала негласным салоном, куда съезжались знатные дамы из Москвы. Их привлекала не только феноменальная тонкость работы, но и странная, умиротворяющая атмосфера, царившая вокруг самой мастерицы. К Агафье ехали не только за кружевами, но и за утешением.

Однажды к ней записалась молодая княгиня, Елизавета Петровна, хрупкая, с большими испуганными глазами дикого зверька. Она заказала воротник для предстоящего бала, но всё время теребила в руках платок и вздрагивала от каждого стука в дверь.

«Вам нездоровится, ваше сиятельство? – мягко спросила Агафья, раскладывая перед ней образцы изящных, воздушных узоров.

«Ах, нет, благодарю… просто нервы, – пролепетала та, избегая встретиться взглядом. – Муж… он очень строг. Бал на следующей неделе, а я… я всё время будто на экзамене. Боюсь ошибиться, сказать не то, опозорить его…»

Агафья медленно положила свою тёплую руку поверх её холодных, изящных пальцев.

«Страх плохой советчик. Он сковывает душу хуже цепей. Помолитесь Пресвятой Богородице, попросите ей заступничества и спокойствия духа. Она утолит тревоги ваши. А муж ваш… он вас любит, вот и беспокоится, желает, чтобы вы были самой блистательной. Посмотрите на него не как на судью, а как на спутника своего, который идёт с вами рядом по жизни».

Княгиня посмотрела на неё с удивлением, и слёзы брызнули из её глаз – не истеричные, а тихие, облегчающие.

«Спасибо вам… я… я попробую».

Другой раз в мастерскую ворвалась, словно шквальный ветер, статная дама, жена известного фабриканта, Агриппина Семёновна. Она говорила громко и властно, заказывая кружево на весь будуар, но в её глазах, быстрых и беспокойных, Агафья увидела другую боль глухую, гложущую пустоту и одиночество.

«Муж день и ночь на своей фабрике, дети в пансионе в Швейцарии, – с вызовом говорила она, но Агафья чувствовала фальшь, прикрывающую отчаяние. – Одни стены глядят. Скука смертная. Вот хоть интерьер обновлю, порадую себя».

«От одиночества, стены не спасут, – тихо, но твёрдо сказала Агафья. – А дети ваши… они ведь ваша главная отрада и наследие. Напишите им письмо, от всей души, спросите, как их дела. Сходите в церковь, поставьте свечу за их здравие и помолитесь о них. Бог даст, и в вашей душе поселится мир и тихая радость, куда краше любого будуара».

Дама смотрела на неё, пытаясь найти в её словах насмешку или подобострастие, но найдя лишь искреннее, спокойное участие, сникла, её напускная энергичность куда-то испарилась.

«Вы… вы правы, Агафья Семёновна. Я, пожалуй, так и сделаю. Спасибо вам».

А как-то раз в мастерскую привезли совсем юную барышню, Ольгу, выданную замуж за престарелого, но влиятельного графа. Её сопровождала суровая компаньонка. Сама барышня была бледна и молчалива, как изваяние, а на её тонкой, белой руке у кисти проступал желтеющий синяк. Заказ делала компаньонка, а Ольга лишь сидела, повернувшись к окну, и смотрела в него мёртвыми, невидящими глазами.

Агафья, работая над небольшим завитком, тихо, почти беззвучно, запела старинную молитву о смирении, терпении и даровании силы. Потом, будто случайно, подошла к ней поближе, поправляя занавеску.

«Дитя моё, – сказала она так тихо, что не могла услышать компаньонка. – Крест твой тяжек, вижу я это. Но Господь по силам его даёт. Не озлобляй сердце своё, ибо горечь отравит тебя изнутри. Найди утешение в молитве. Она тихая гавань для израненной души. Попроси Богородицу укрепить тебя, дать сил нести свой жребий с достоинством. И помни за терпение и смирение воздастся сторицей в жизни вечной».

Девушка медленно, словно против своей воли, повернула голову и впервые подняла на Агафью глаза. В их глубине, среди отчаяния, блеснул слабый, но живой огонёк надежды. Она молча, почти незаметно, кивнула.

Вечерами за большим дубовым столом на просторной кухне собиралась вся семья. Частыми и желанными гостями были Мирон с Дашей и их подрастающими дочерями-близняшками, Аннушкой и Иришкой. Девочки, которым уже перевалило за десять, превратились в озорных, черноглазых хохотушек, чьи пышные каштановые кудри вечно выбивались из-под платочков.

«Дядя Илларион, а правда, что вы медведя голыми руками останавливали? – забрасывала его вопросами Аннушка, самая бойкая и говорливая.

– Врёшь, ему батя рассказывал, что шашкой! – перебивала сестра, Иришка, не менее шустрая.

– И не голыми руками, и не шашкой, – стараясь сохранить суровость, но не в силах сдержать улыбку в углах губ, отвечал Илларион. – Ловушкой, да метким выстрелом. А вы, девки, лучше за уроками своими следите».

«Не мешайте ужинать, – ворчал Мирон, но в глазах его светилась отеческая гордость и нежность. – Совсем от рук отбились».

За столом царила тёплая, шумная атмосфера. Илларион, сидя во главе был настоящим хозяином и отцом семейства. Наташа, уже почти взрослая девушка, помогала матери подавать на стол, её спокойное, доброе присутствие вносило в общую суматоху свою гармоничную ноту. Агафья молча наблюдала за этой картиной, и сердце её наполнялось тихим, глубоким, почти осязаемым счастьем. Она ловила на себе взгляд мужа через стол, и в его тёмных, обычно строгих глазах читала то же самое безмерную благодарность за этот мир, за этот общий дом, который они, вопреки всему, сумели построить.

Их любовь, пройдя через испытания страхом, недоверием и потерей, не угасла, а превратилась во что-то более прочное и глубокое. Это была любовь тихая и уверенная, похожая на течение полноводной реки после бурного весеннего паводка. Они были двумя столпами, на которых держалась вся их маленькая, но такая прочная вселенная.


## Глава 6: Заседание Совета Хранителей

1904 год, Особняк на Остоженке, Москва

Кабинет Графа Ростовского

Дым гаванских сигар стелился густыми клубами под лепным потолком. Не Волынский, а граф Николай Владимирович Ростовский восседал теперь в кресле за массивным столом. Рядом с ним, откинувшись на спинку стула, сидел генерал Мещерский, его мундир был расстегнут, выдавая мощную, медвежью грудь.

– Сергей Александрович стареет, – холодно констатировал Ростовский, разглядывая пепел на кончике сигары. – Его политика «тонкого садоводства» с нашей провидицей исчерпала себя. Он растил цветок, а мы нуждаемся в штыке.